Маргарита Ардо

Новая жизнь Нефертити

Пролог

«Самое место для мумий», — проворчал про себя Роберт Лембит и, подняв воротник пальто, вышел из машины в промозглый холод. В предрассветных сумерках толпились у дороги полицейские автомобили. Зевак не было, никого не тянуло в слякоть строительной площадки, окружённой тоскливыми жёлтыми лентами. Жандармы сосредоточенно ежились от ветра и мечтали о кофе.

Лембит показал им удостоверение и прошёл между двумя экскаваторами, застывшими рыжими пятнами в синеве мартовских сумерек на самой окраине Парижа. Болезненно бледный бедняга трясся под одеялом из фольги и отбивал рэп зубами о картонный стаканчик. «Тот самый сторож», — догадался Лембит и подошёл к снулому инспектору в небрежно запахнутой поверх униформы куртке.

Лембит поздоровался.

— Вы кто такой? — поморщился инспектор.

— Роберт Лембит, — буркнул он, снова ткнув документом в нос. — Звонили?

— Звонил, как не позвонить, если вы уже нам всю плешь проели с этими древностями! Обнаружили пару фигурок из пропавшей коллекции.

— Лично я не ел. Где экспонаты? Где мумия?

⁂

Обжигая ладони холодом алюминиевой лестницы, Лембит спустился вслед за инспектором в яму, в запах гнили и сырости. Сюда, в часть заброшенных катакомб часом раньше так не вовремя провалился охранник, споткнувшись о ковш экскаватора. В свете пары прожекторов стоял бетонный саркофаг без крышки, над ним суетились криминалисты.

По распоряжению инспектора блондинка с впалыми щеками протянула Лембиту упакованные в полиэтилен улики. Лембит надел перчатки, включил фонарик для верности и тщательно рассмотрел статуэтки. Затем кивнул вопросительно глядящему инспектору:

— Да, это они. Исида и Нефтида, статуэтки древнеегипетских богинь.

— Они что-то значат? — спросила блондинка.

— День и ночь, жизнь и смерть, — ответил Лембит. — Я хочу посмотреть на мумию. Возможно, тоже из украденных с территории Египта?

— Нет, — мотнул головой инспектор, — это свежачок.

— В каком смысле? — удивился Лембит.

— Смотрите сами, — посторонился инспектор.

Лембит приблизился к саркофагу и внутренне содрогнулся: в районе груди мумии коричневой коркой на пеленах запеклась кровь. Некачественно перебинтованная посеревшими от сырости бинтами мёртвая женская рука сжимала мобильный телефон с белым ушастым символом последней Олимпиады, странным русским зверем — Чебурашкой.

Глава 1

Полгода спустя

Не пропустят, точно не пропустят!

Пульс стучал в моих ушах. Перед глазами медленно редела очередь к окошечку таможни в сонном аэропорту Орли. За ним двери в Париж! Я стиснула ручку сумки и представила, как строгие люди в униформе разворачивают меня и отводят в сторону, захлопывая эти двери перед самым носом.

По спине прокатилась капля ледяного пота. Подумалось: «Как они отправят меня в Россию? Обратный билет только через две недели, причем невозвратный! Прокачусь задаром? Йуху!»

Позитивно мыслить не помогло. Это всё нервы — сложный выдался период, и слишком тяжело с самого начала давалась эта поездка: бюрократы тянули с визой, сто раз проверяли приглашение от Франсуа, начальник не хотел отпускать в отпуск, сломалась ручка на чемодане. Ну и деньги, как обычно, — мои мечты разбивались о них.

Видимо, надо или мечтать меньше, или тратить.

Я переступила с ноги на ногу, стараясь не смотреть на суровую мадам в форме в трёх метрах справа. Голова слегка закружилась, я не спала ни секунды во время ночного рейса. Попытки понять, что говорит стюардесса алжирских авиалиний, — тоже стресс. Видимо, я учила другой язык.

Или всё из-за ступора, который начался ещё в Москве в момент, когда дородная таможенница с лицом прапорщика и кокетливо завитыми золотыми локонами задала вопрос: «Где ваше приглашение?» Я похолодела. Приглашение от моего нового французского друга Франсуа покоилось дома, в папке между фотографиями и анкетой на получение визы. Если виза проставлена зелёным штампом на розовой странице загранпаспорта, зачем что-то ещё? Таможенница пожала плечом, пообещав проблемы, и пропустила в зал ожидания.

В моей голове забила барабанная дробь. До окошечка осталось всего два человека: долговязый студент с нечесаными вихрами и усталая дама в розовом платке, обмотанном вокруг шеи поверх блузки, один край касался широких бёдер, обтянутых летними брюками, и свисал ниже, как элегантный хвост. На голове художественная небрежность. А я наверняка выгляжу, словно мятая шарлатанка после задержки рейса и томления в Шереметьево.

Дама прошла к заветному окошку, я напряглась до предела.

Мне никогда ничего не давалось легко, но я упрямая. Золотая медаль в выпускном классе. Красный диплом историка. Год работы в школе. Одиночество. Казалось, парней в нашем городке выпускали на конвейере, и ум в настройках не предполагался, что доказывали скучные свидания с разговорами о футболе, машинах, рыбалке. Девчонки говорили мне: «Планку ставь пониже, принцев не бывает». Но я хочу настоящего! И на всю жизнь.

Хотя от одиночества уже крутит, как от гриппа. Год назад вслед за дедушкой умер от сердечного приступа мой скромный, интеллигентный папа, обычный инженер немного не от мира сего, любивший Низами, суфийских поэтов и сказки о Ходже Насреддине. В доме на окраине Аксая стало совсем невыносимо. Их смерть будто жирным шрифтом выделила факт: времени нам выделяется не так уж много.

Проплакав три месяца, я почувствовала жадность. К жизни! Мне уже двадцать три. Надо успеть! Почему кто-то живёт на Бали, в Париже, Лондоне, в Москве, а я — с муравьями, пожирающими рыхлые от времени ставни; с подвалом, который заливает весной; с соседями-алкоголиками на улице, где проезжими бывают только рытвины? Неужели судьба пропечатана в ДНК, как адрес в прописке? Нет! Мне только двадцать три!

Я уволилась из школы, нашла более оплачиваемую работу в мегаполисе, возле которого наш городок ютился сателлитом, как дворняжка на привязи. Записалась на языковые курсы, оформила загранпаспорт и начала откладывать на поездку. У меня появилась цель — увидеть мир. А работать ради этого не страшно, и учиться я люблю.

Расширять горизонт и получать языковую практику, общаясь с настоящим французом, оказалось не так легко, как говорили девочки в языковой школе, но я попробовала. Кажется, даже немного жалею об этом, потому что ничего хорошего из таких знакомств выйти не может, но… У других же получается! — возражала я себе и чувствовала душевное неудобство.

Передумать не получилось, внезапно приехал из далёкого села папин младший брат.

С важностью султана смуглый дядя Тимур обосновался в нашем доме, часть которого, как выяснилось, была оставлена ему в наследство дедушкой, и тихие, спокойные комнаты заполнились голосами четверых двоюродных братьев и трёх сестёр; тёти Раисы и тёти Сабины, запахами плова, тушёной баранины, чужими вещами, привычками и неловкостью.

Под навесом на газетах сушилась курага и чернослив, толпились у входа посторонние туфли, тапки со стоптанными задниками, раскоряченные мешки с пыльной утварью. На протянутых по двору верёвках прописались простыни, халаты, наволочки и тряпки. В сарае с беспардонностью захватчиков пыжились сетки с картошкой, коробки с яблоками, баклажанами, фасоль и перец; упаковки абрикос, персиков, слив и помидоров — дядя Тимур занялся бизнесом, развозя на купленном за три копейки старом Соболе по овощным ларькам товар. В ожившей летней кухне тётя Раиса варила на продажу кукурузу, а тётя Сабина лущила грецкие орехи.

Первые недели я радовалась: не одна. Меня кормили после работы кутабами с зеленью, рассыпчатым курабье или чак-чаком. Потом без лишней деликатности родственники заняли всё пространство, включая и моё личное. Тёти с методичностью бензопилы твердили о том, что девушку не красят джинсы, намекали о платке и скромности. Дядя объявил, что он старший в семье и отвечает за меня, а я позорю их, ибо воспитана не правильно мягким отцом и русской матерью. Пришлось отстаивать границы. Но конфликты я не люблю, так что чаще стала задерживаться на работе и учить язык с ещё большим остервенением.

За день до моего отъезда в Париж дядя Тимур известил меня о женихе из своих мест, как о факте решённом. Я подскочила в гневе, а тёти накрыли пир горой и полезли обниматься с поздравлениями, братья просто ели и баловались, и только кузина-подросток, откуда-то пронюхав про поездку, прошептала мне у двери в мою комнату: «Езжай, Дамира, езжай! Будет, где в Европе остановиться, если что. Я тоже поеду!»

Так что я чувствовала себя не Колумбом, отправляясь ночью в аэропорт, я бежала из Шоушенка со страхом неудачи и искристой надеждой на лучшее.

⁂

Увидев, как студент, счастливый обладатель штампа в паспорте, удаляется от окошечка навстречу Парижу, я сделала три шага вперёд и дрожащей рукой протянула загранпаспорт.

Сердце отбило чечётку, дыхание затаилось.

— Quel est le but de votre visite[1]? — подозрительно дружелюбно улыбнулась чернокожая девушка в тёмной форме.

— Туризм, — от ошеломления ответила я по-русски.

Та пропечатала штампом страницу в моём паспорте и вовсе не стала пожирать моё сердце, как страшное чудовище Аммат за ложь грешника в египетском Царстве Мёртвых… Я поспешно забрала паспорт, подхватила чемодан и бросилась бежать, не веря, что это случилось!

Меня пропустили в Париж! О, Боже!

Сегодня я встречусь с Франсуа и, надеюсь, в реале вспыхнет та химия, о которой все говорят, потому что без химии я ни на что не согласна.

На выходе в город я наткнулась на рекламный баннер, на котором над египетскими пирамидам и знаменитым бюстом Нефертити летел красивый авиалайнер. Хороший знак!

Я пошла прямо на него, а когда поравнялась с огромным изображением, африканец с дредами присвистнул и странно на меня посмотрел. Наверное, мы все для них на одно лицо…

Глава 2

Пять часов спустя я шагала по гулким коридорам Лувра, спасаясь бегством от напора иностранца, испорченного в колыбели моды и цивилизации. Вот и встретились… Как он мог мне такое предложить?! Или он предлагал и раньше, просто я не понимала нюансов языка? Кошмар!

Паркет разлетался перед глазами, сливаясь в одно смазанное пятно. Нет, я не плачу, я сильная, и ком в горле не при чём. Просто хотелось сказки, а не…

Скабрезный шёпот Франсуа повторялся гонгом в моих ушах, вызывая тошноту и перебивая мысли, шумящие громче зазывал на восточном базаре. Я содрогалась. Этот француз казался таким милым в переписке, а сейчас будто грязью облил. Как он посмел? И Моны Лизы не постеснялся…

Обогнув очередную толпу с гидом, я притормозила и перевела дух. Куда я бегу? «Подальше от Франсуа», — подсказал разум. Я уставилась на табличку над лаконичными фигурками в юбке и штанах. Закрыто. А здесь можно было бы спастись от взглядов и картин, от помпезного искусства и неприглядной реальности в простоте белой кабинки.

Я не привыкла проявлять эмоции на публике, достоинство — это красиво! Но его-то и попытались растоптать… Хотелось выдохнуть и расплакаться, разве это не полный дефолт: сделать рывок на последние деньги, чтобы всё изменить и не прогибаться под родственников, и получить взамен предложение о грязных игрищах в красной комнате, жирные губы и пошлые руки? Нет…

С дрожью внутри я подошла к служащей в сером платье и спросила на своём скудном французском, где найти другой туалет. Та протараторила, словно соревновалась с кем-то на скорость. В смеси иностранных звуков показалось, что меня посылают на девяносто первый этаж, в портал, где приземляются инопланетные корабли. Мда…

⁂

Я всё-таки его нашла. Заперлась, выплакалась, подправила глаза карандашом. Вышла, по-прежнему растерянная. Что теперь?

Кафель под ногами, как путь пешки по шахматной доске. Над головой невероятные потолки резной роскоши, вдох полной грудью музейного воска, раскрытая дверь, помнящая королей, Лувр. Я взглянула на вывеску: «Египетский зал», и сквозь тучу отчаяния пробился проблеск тепла. Египет — ещё одна моя несбывшаяся мечта. Сюда я просто обязана заглянуть, хоть что-то хорошее. Только ради этого стоило оказаться в Париже…

Отделанный красным деревом с позолотой зал встретил меня внушительной фигурой фараона из чёрного камня. Сердце замерло от того, что невероятная красота древности оказалась так близко. Медленно обходя витрины, я залипла взглядом на утонченной фигурке богини Исиды с выставленными перед глазами ладонями. К счастью, мне не нужен был французский на табличках, я сама могу рассказать о многом, я — историк по образованию. Я люблю всё это, но предала…

Взгляд наткнулся на миниатюрные алебастровые статуэтки Нефертити и Эхнатона. Снова волна тепла в груди — ностальгия. Всегда хотелось разгадать тайну этой пары реформаторов. Чего только не говорят о нём: еретик, гений, просветлённый пророк; она — его богиня. Как было на самом деле? Я бы хотела разобраться, но великого археолога из меня не получилось. Чтобы ездить на раскопки в край пирамид, учиться надо было в Москве и оплачивать поездки самой, а папа говорил: деньги — не главное.

Ладно, не будем о грустном, здесь и сейчас всё было пропитано Египтом. Потушенный разочарованиями интерес, как лис с носом по ветру, постепенно разбудил в душе забытое чувство студенческой жадности, когда хочется побольше впитать, узнать, присвоить, пусть это будет лишь унция воздуха, коснувшегося тысячелетних шедевров.

Я остановилась у головки юной царевны Меритатон[2]. В блике стеклянной витрины отразилось моё лицо. Как раз перед поездкой я перекрасила волосы в смоляной. В коротком льняном платье, в босоножках с тонкой перепонкой, с легко ложащимся на кожу загаром и подведёнными стрелками глазами я неплохо смотрелась среди статуй, вот только смартфон в руке выбивался из антуража. Я снова поймала на себе недоуменный взгляд двух пахнущих, как булочки, старушек.

Взглянула на телефон и обнаружила десять пропущенных от Франсуа. Вспыхнув, я стёрла контакт и, спрятав гаджет в сумочку, принялась рассматривать артефакты амарнского периода[3]. Какое невероятное богатство! Лучшее место, чтобы забыть о гадах.

Время проглотили яркие саркофаги, расписанные цитатами из Книги Мёртвых, — ни одного лишнего знака, изображения, хотя непосвященный скажет: затейливые картинки. А я их читаю… С трудом, если честно. Медленно расшифровывая забытые иероглифы, я затихла с мыслью о том, что древние специально так тщательно провожали мёртвых, чтобы потом мы, живые, узнавали с надгробных памятников настоящую историю.

При виде мумии, тщательно перебинтованной серыми тканями, стало не по себе. Я отвернулась и заметила фреску. Любопытство потянуло к выставленным под стеклом вырубленным археологами плитам из царской гробницы, — в неприметный и не вызывающий особого интереса уголок за резными колоннами и величественными статуями. Древний камень экранировал людской гул. Здесь было очень тихо.

Рука сама потянулась к цветным, рельефным письменам и крошечному анкху, который соколиноголовый бог подносил к губам усопшего фараона. Я наткнулась на стекло и отдёрнула пальцы, устыдившись собственного порыва. И услышала совсем рядом на родном русском:

— Так вы говорите, что египтяне использовали в основном струнные инструменты? Разве нельзя сделать такие же?

— Можно, но что вы предлагаете на них играть? Египтяне не писали нот. Предлагаете подобрать на систрах[4] «Подмосковные вечера»? — с усмешкой произнёс бархатный, отчего-то знакомый баритон почти за моей спиной и вдруг совсем другим тоном заметил: — Вы обратили внимание, как сидят каменные фараоны? А их лица? Скульпторы ваяли статуи, чтобы раскрасить жизнь фараонов в царстве мёртвых, но больше постарались для живых. Для нас…

— Интересная идея, — причмокнув, ответил собеседник. — А вы читали Книгу Мёртвых?

Баритон не ответил.

Захотелось увидеть, кто же произносил мои собственные мысли вслух. Двое мужчин стояли прямо за колонной: один полный, с потеющей шеей и кудрявыми, подернутыми проседью волосами ниже ушей, очки и смачные, жирные губы; второй — высокий, стройный и, подумалось, гибкий — так красиво сужался его торс, обтянутый чёрным трикотажем, от широких плеч к талии.

Очарованная голосом и силуэтом, я вытянула шею и немного склонилась. Ключ из моего кармана выпал на пол. Мужчины обернулись.

Вдох…

И я с размаху, будто в пропасть, полетела в его глаза. На мгновение тёмные, они оказались зелёными, цвета вечерней листвы тенистого сада. Слишком выразительные, будто подведённые ресницами нижнего века, они смотрели на меня пристально, с удивлением, как на упавшую с головы сфинкса кошку.

Во мне что-то проснулось. Тёплое. Где я видела это лицо, немного удлинённое, с чётко очерченными скулами, очень мужским подбородком, прямым носом, аккуратными линиями бровей, с чувственными губами, продуманной небритостью и такой стильной стрижкой? И вдруг я осознала, что смотрю на звезду нашего шоу-бизнеса Макса Финна.

О… Он интересуется Древним Египтом? Сто баллов в карму, несмотря на репертуар.

Всё это пронеслось в голове за мгновение. Я смутилась, подняла ключ и ретировалась, чувствуя плечами его взгляд.

Толстяк сказал что-то ещё. Финн не ответил. Смотрел мне вслед?

Захотелось обернуться, но я погнала себя дальше. Куда мне? В дамскую комнату? Это служебная? Тоже сойдёт. Я захлопнула за собой дверь, в груди стало тесно, как если бы я пробежала стометровку. Отчего я волнуюсь?! Из-за взгляда незнакомца? Глупости!

Однако сердце шумело, как заведённая после зимнего сезона карусель в первый день весны. В животе горячо, в ногах слабость, по щекам жар. Они подумали, что я подглядываю? Неловко вышло.

Я тут же себя оборвала: почему неловко? Я так протестую против серой жизни и одновременно боюсь просто посмотреть на мужчину, который понравился мне, а не родственникам? Глупость! Мрак! Подумаешь, звезда? А я ищу яркости. Я сильная. Цельная. И… красивая. Да, я это знаю.

Я толкнула дверь своего укрытия к подсветке застеклённых ниш, за сфинкса с лицом упитанного завхоза египетских палат.

Финн никуда не ушёл. Он стоял и смотрел в проход, будто ждал меня. Наши глаза встретились снова. Мои щёки залились жаром и, наверное, румянцем, но я не отвернулась.

«Очень красивый, — подумала я, на автомате продвигаясь вперёд, — и если бы не пел то, что поёт, я б сказала, аристократ».

Глядя на него, я подошла почти вплотную и проследовала дальше, не сворачивая с курса, как ледокол. Финн, будто забыв о спутнике, пошёл со мной рядом. Всего пару шагов из уголка за колоннами в большой зал. Толстяк поплёлся за певцом. Финн вдруг остановился и сказал мне, поднимая глаза к древнему своду над головой:

— Эта арка точно сделана для свиданий, вы не думаете?

— Возможно, — осипшим голосом ответила я.

— Точно. Завтра утром, — подмигнул Финн.

Моё сердце подскочило к горлу от изумления. Я в самом деле это слышу от того, кто не сходит с экранов и прыгает из шоу в шоу?

— Вряд ли египтяне ходили на свидания в нашем с вами понимании. Недавно снятый сериал про Тутанхамона — полная историческая туфта и невежество, — встрял толстяк. — Эх, друг мой, только не говорите, что вы бы повесили сюда омелу для поцелуев.

— Омела в пустыне не растёт… — вырвалось у меня.

— Именно! Зато там пропасть папирусов, если свернуть ближе к Нилу, — рассмеялся Финн и обласкал меня взглядом, от которого стало совсем жарко.

Мы оба сделали шаг вперёд под аркой. Возникло до странности знакомое чувство, как дежавю. Смятение от желания прикоснуться. И толпа. Она метнулась к нам, точнее, к нему, уйма стильных мужчин и женщин.

— Макс, где вы ходите? Мы вас потеряли! Скорее, у нас мало времени. Фотограф ждёт, это сумасшедший дом. Бешеный тайминг сегодня! — говорили все разом мгновенно выпавшему из контакта со мной Финну.

Какие-то девушки с придыханием произнесли его имя. Очередь выставленных вверх камер мобильных телефонов. Я отошла в сторону — вот и реальность. Но сердце продолжало неистово колотиться, словно я только что прикоснулась к чему-то настоящему. Странное всё-таки имя: Макс Финн.

⁂

Когда я вышла из египетского зала, ещё один представитель искажённой реальности, француз по имени Франсуа, рванул ко мне навстречу. Такой же милый на вид, как и на фото в Тиндере, с ямочками на щеках, в джинсах, красных кедах и с мятым рюкзаком. Даром, что извращенец.

— Эй, Дамира! Ты куда сбежала? Ищу тебя по всему Лувру! Пойдём ко мне?

Гневное чувство вернулось. Но сейчас я почувствовала себя сильной, словно Египетский зал вернул меня себе. И я просто сказала, как смогла, на английском:

— Больше ко мне не приближайся. Никогда. Рука у меня тяжёлая.

Франсуа опешил. Для меня он остался позади, как и его фразы в спину:

— Погоди, мы ещё встретимся!

«Нет», — мотнула я головой и направилась к выходу из Лувра.

Ничем не хотелось разбавлять впечатления после Египта. Я увидела то, что хотела!

Три ступеньки вниз, и вдруг рядом послышался мужской голос:

— Прошу прощения, мадемуазель, можно сделать вам предложение?

Деловой, солидный мужчина с проседью в каштановых волосах, в серой пиджачной паре обогнул меня и встал на лестнице, преградив дорогу.

— Предложение? — опешила я, только теперь понимая, что разговор мы ведем по-русски. Уже облегчение.

— Да. Вы модель?

— Нет.

— Не пугайтесь, я не маньяк и не проходимец. Ваш типаж идеально подходит для нашего проекта, — заявил пиджачный господин и протянул визитку.

На ней значилось:

«Дмитрий Макаров,

исполнительный продюсер

компания «СинемаДжоуль»»

Что ему от меня нужно? В голове мелькнула мысль о фильмах для взрослых… и омерзение.

— Вы ошиблись, — резче чем нужно ответила я. — Я не модель и не актриса, какая бы то ни было… Я историк.

— Историк? Прекрасно! Так даже лучше, — ответил господин Макаров и кивнул мне за плечо. — В Египетском зале я вас и заметил. Посмотрите на досуге в сети, что мы снимаем. Вот здесь указан сайт, инстаграм-аккаунт. Вы красивая девушка и типаж отличный. Для вас это возможность получить новый опыт и чистый заработок.

Складно звучало, но возможности на голову не падают, если они не кирпичи…

— Я не модель, — повторила я.

Он добавил:

— Мы снимаем клип для Макса Финна на тему Египта.

— Для Финна?

— Про Египет. Завтра в одиннадцать, — подтвердил тот. — Перед собеседованием позвоните.

Он сунул мне в руку визитку и ушёл без лишних слов. Я обернулась. В толпе замаячил Франсуа. Злой, как призрак Лувра.

Облизнув губы, я пустилась вниз по лестнице и на воздух. Поистине странный сегодня день. Не удивлюсь, если там, над облаками развернулся Парад планет, и Сириус, которому поклонялись египтяне, решил выйти из сумрака.

Глава 3

Я отправилась до отеля пешком. Прошагав площадь, по которой разъезжали когда-то на каретах принцы и короли, свернула с проспекта, в запале миновала пару старинных, жарких улиц, а затем вспомнила, что я сегодня ещё толком ничего не ела.

В одной из многочисленных кондитерских, узенькой, длинной, с выставленными пирожными — шапками малины на заварных прослойках песочных тарталеток; похожими на хлебные сайки белыми, розовыми, усыпанными шоколадной крошкой меренгами, разноцветными макаронками, эклерами и слоистыми мильфёй, — царило красочное сладкое изобилие, прекрасно подходящее для сумятицы мыслей и чувств.

Французская речь лилась вокруг, как шоколадные фонтаны, обмазывая интонациями, намёками и куртуазностью самых простых и непонятных фраз. Хотела бы я так говорить на языке для поцелуев…

Вместо этого в голове крутилось дурацкое «Мсьё, жё не манж па сис жур[5]» из «Двенадцати стульев», маминых любимых. Стоя за высоким круглым столиком и глядя на россыпь крошек безе — всё, что осталось от громадной меренги, я думала о Финне.

Он назначил мне свидание. Утром, в Лувре, в Египетском зале под аркой. Звучало весьма конкретно, разве что утро — понятие растяжимое: у кого-то оно начинается с соловьями, у кого-то в двенадцать — время трогательных потягушек, как в «Завтраке у Тиффани». А его менеджер, этот Дмитрий Макаров вдруг на то же утро назначает собеседование… Странно, или они не сговаривались?

Эго царапнуло то, что Финн допустил, будто я буду дежурить, как фанатка у подъезда. Впрочем, в его взгляде ничего подобного не читалось. От мыслей о глазах оттенка тенистой листвы по моим рукам пробежали мурашки. Я вытерла пальцы влажной салфеткой и пошла бродить по Парижу. Внезапно одна, внезапно свободна от необходимости улыбаться, искать натужно слова в архивах скудного вокабюляра и понимать, что несу заученную банальщину, не имея возможности выразить мысли.

Можно было просто молчать. Никуда не торопиться и при этом отчего-то… парить. Глазеть на вычурную лепку дворцов, на окна и балкончики, на пропитанные временем стены, красные маркизы кафе, горгульи соборов над облепившими ступени пёстрыми пятнышками футболок туристов всех цветов кожи. Можно было размахивать сумкой, гадать, выведет ли меня выбранная улица к Нотр-Даму. Заходить в магазинчики. Ловить взгляды. Чувствовать себя красивой. Мне это нравилось.

Хэй, Париж, а, может, всё не так плохо?

⁂

Фраза «отель в Париже» вызывает в воображении роскошь, изысканность, зеркала, мрамор, нарядные мундиры швейцаров с гвоздикой в петлице, но вряд ли — косую скрипучую лестницу с тёртой некогда красной ковровой дорожкой, винтом взбирающуюся под крышу, узкую комнату с высоким потолком и одним окном, выходящим на подворотни и голубей. Полки а ля стеллаж, утлый холодильник и встроенный умывальник прямо в стене у кровати, видимо, чтобы далеко не ходить. Один туалет, душ на шесть комнат и выпрошенный у консьержа чайник. Гордо, просто, сердито, но без клопов. Таков был мой номер в гостинице у метро Вольтер. Сама она выглядела так же обветшало и замызгано, как и оптовые магазины одежды, повергшие меня по приезду в шок. Хотелось воскликнуть: «А где же французский шик? Витрины? Бутики?!» На самом деле, всё было, но не здесь.

Воздух Парижа в этом квартале пропахся старым картоном, пылью, горячим камнем и плевками смуглокожих пешеходов, а вовсе не флёром романтики и духов. Но если утром я боялась обнаружить где-нибудь у сточного люка крысу, сейчас отчего-то всё смотрелось иначе… Прекрасные трущобы! Как говорят французы, romantique!

Финн сказал «утром»! И пусть это будет лучшее моё приключение, остальное не важно! С ним и поговорю о клипе, зачем мне продюсер? Я вдруг почувствовала силу и движение откуда-то из груди в мир, как вдохновение! Перегнулась через окно, пропела «Мир, принимай меня, я твоя!» в густые сумерки и рассмеялась, пугая голубей!

В теленовостях что-то говорили о мумиях, но я прослушала, лишь заметила краем глаза большой бетонный саркофаг, полицейских и обеспокоенные глаза репортёра. Затормозила на секунду, потом махнула рукой: всё равно ни бельмеса не понимаю! И бросилась перебирать платья, словно Золушка перед балом. Влезала с ногами на стул, чтобы хоть как-то увидеть себя в зеркальце над умывальником. Примеряла, кружилась, бегала к консьержу за утюгом, смеялась непонятным шуткам эбонитовых студентов с белыми зубами, потому что было радостно. Жизнь всё же меняется!

Он сказал «утром»!

⁂

Я — человек организованный. В девять открывается Лувр, в шесть я проснулась, метнулась в душ, пока никто не занял. В голове крутилась песенка Финна, которую я вчера прослушала раз двадцать и даже нашла в ней что-то приятное. А клип был хорош. И он в нём, хотя в жизни лучше! И взгляд… ни одна камера не способна его передать!

Я волновалась, даже когда мыла голову, торопилась, чувствуя тёплые приливы эмоций. А затем открыла защёлку, чтобы юркнуть из душа в свой номер, дёрнула ручку на себя. Дверь не поддалась. Я нахмурилась, дёрнула сильнее. Заклинило?

Подождала немного, крикнула «Help!», надеясь на горничную или чернокожих студентов. Прислушалась. Ничего. Будто все вымерли. Я затрясла ручку, готовая снести дверь с петель, затарабанила кулаками. Зеро. Чёртовы французы позапрошлого века строили на совесть. За узким зарешеченным окошком убегала вниз безликая серая стена. Собственно, это было не окошко скорее, а щель…

Я крикнула снова. Никто не ответил. Но даже закону подлости должен наступить предел. Спустя час кто-то попытался открыть дверь моего каземата с той стороны, сказал мне неизвестно что. Ушёл, вернулся с подмогой. Я готова была разбить кафель в мелкую крошку… Но французы арабской внешности, как я потом увидела, не торопились. Медленно, как мулы в гору, они делали всё, что могли, а могли не много.

Из отеля я вышла только в десять. В пятнадцать минут одиннадцатого ввалилась в вагон метро, в двадцать его прокляла, потому что метро в Париже сделано специально, чтобы сбивать с толку приезжих, или японская туристка, к которой я обратилась за помощью, решила надо мной подшутить, и я уехала в другую сторону.

В хвосте дикой очереди у входа в Лувр я была без пяти одиннадцать. В половину двенадцатого я вбежала в Египетский зал. Пронеслась мимо фараонов, обогнула колонны и сфинксов с лицами завхозов. Под аркой никого не было…

— Merde![6] — громко выдохнула я главное слово, которому выучилась у арабов, пытающихся вскрыть дверь. — Merde! Merde! Merde!

Статуи фараонов оскорблённо молчали. Вошедшие в зал школьники в жёлтых жилетах рассмеялись…

⁂

Прождав с полчаса и разглядев до мельчайших подробностей лицо фараона в чёрном камне, сложившего навечно руки на коленях, я ещё побродила по залу египетских древностей. Мужчины на меня оборачивались: босоножки, высокие каблуки, короткое платье и красная губная помада — думаю, это не то, что можно часто увидеть в музее. Впрочем, на меня здесь постоянно смотрят, уже начинаю привыкать к ощущению взгляда за спиной.

А он уже не придёт… — подсказал внутренний голос. И на собеседование я опоздала.

Разочарование расплылось по телу токсичной волной. Несчастье — результат неправильно выбранных решений.

Что теперь?

Вдох-выдох. История успокаивает. Вот эта мумия никуда не торопится четыре тысячи лет. Я нашла взглядом две статуэтки за стеклом, которые держались за руки, — самый непривычный жест для египетской скульптуры. Снова они — Эхнатон и Нефертити, правящая супружеская пара восемнадцатой династии, отчаянно смелая пара, которая шла впереди своего времени во всём: в искусстве, религии, отношениях, это впечатляет. Они не побоялись поставить весь Египет с ног на голову. Я люблю смелых, я сама такого ищу. Так чего же я боюсь?

Кусая губы от неловкости, я достала телефон и набрала телефон продюсера.

⁂

Полчаса спустя я стояла перед высоченными резными дверьми, выделяющимися охряным пятном в серой громадине старинного особняка. Назвала имя в домофон, и двери стали открываться со степенностью двух черепах. По моей спине пробежал холодок: не делаю ли я ужасную глупость? Выход не всегда там же, где вход… Но Финн, его глаза! Отчаянно хотелось его снова увидеть!

Внутренний двор был небольшим, неправильной формы. Я не успела толком осмотреть стены особняка, странными углами выступающие башенки, газон, подстриженный в угоду вкусам перфекциониста, несколько фешенебельных автомобилей, как за спиной послышался шум шагов. Обернулась.

Финн?! В джинсах и льняном пиджаке поверх футболки, спортивных туфлях из мягкой замши на босу ногу, он ощупал меня глазами, затягивая в тенистые омуты. Охряные ворота за ним захлопнулись. Щёлкнул замок, будто кто-то поставил точку.

— Ты меня всё-таки нашла! — сказал Финн негромко.

И либо от той самой бархатистой вибрации в голосе, либо от взгляда, такого пристального и изучающего, по моей спине прокатились мурашки. Я смутилась.

— Я не искала.

Краснея, подумала, что вру, и электричество, как рябь по воде, ещё сильней закружилось в моём теле. Сердце забилось так громко, что его стук должен было разноситься эхом по двору особняка. Финн смотрел на меня, не отрываясь, чуть с прищуром.

— Но ты здесь, — заметил он. — И это хорошо.

— Я на собеседование. Вы клип снимаете? — произнесла я, с трудом подавляя желание притронуться.

Широкая грудь Финна под белой футболкой вздымалась при каждом вздохе. Основание сильной шеи украшало мелкое деревянное ожерелье, больше похожее на чётки, какие носят буддисты, и пара цепочек. Одна с золотым египетским анкхом, вторая — со знаком Гора — выведенным тонкими золотыми пластинами глазом.

От соприкосновения взглядов моя голова закружилась, словно я выпила залпом бокал шампанского. Мигом ощутимые, невозможно настоящие пузырьки в теле и голове, холодные и горячие вперемешку, выбили здравые мысли из ума, я почувствовала слабость в ногах и предчувствие сладости во рту. Облизнула губы. Пространство между нами сокращалось.

— Пойдём. — Финн протянул мне руку раскрытой ладонью вверх.

Если б я умела читать по линиям, я б поняла сразу, кто передо мной. Но я не умела.

Кисть мужчины была обмотана деревянными и кожаными браслетами с серебром и латунными вставками. Стильно. Он весь был слишком стильный, всего в нём слишком…

Ошеломлённая внезапностью и магнетизмом между нами, я вложила свои пальцы в его. Те были горячими. Странное сочетание атласа кожи с твёрдостью и мозолями на подушечках. Рука в руке — полное соответствие. Глухо стукнуло сердце. Попалась! Я шагнула к центральному входу.

— Не туда. — Финн направил меня к боковой двери.

Мы вошли в прохладное чрево дома. Старинная лестница, простая ковка. Запах парфюма, дерева и воска. Лифт. Двери раскрылись. В моей груди и кончиках пальцев кружилась буря. Финн пропустил меня вперёд.

В узкой глянцевой кабинке мы оказались у разных углов, но пространство было заполнено нами, и воздуху не хватало места: он носился волнами и оседал на плечах, не попадая в лёгкие. Я замерла, считая секунды и чувствуя гипнотический взгляд Финна. Губы стали горячими. Кровь стучала в висках, пальцы хотели касания, в груди кружила, как зеркальный шар на вечеринке, восторженность.

— Ты меня выбрал? — спросила я в душной тишине.

— Или ты меня? — с полуулыбкой ответил он.

— Я про клип.

— Какой из? У меня их много.

— На который проводят кастинг. Ты тоже будешь на собеседовании?

Тихий звон. Дверцы лифта открылись.

— Собеседование подождёт. Идём.

Я опешила и замешкалась. В проёме лифта брезжил свет, я слышала, как мужчина дышит, ловила ноздрями и кожей его запах. Если не на собеседование, то куда он меня ведёт?

— Испугалась? Я думал, ты не против поговорить, — вместо ответа чарующим полушёпотом произнёс Финн, вызывая одним своим присутствием мятное расслабление в ногах.

Я растерянно кивнула, глядя на наше отражение в зеркальных дверях. Он шепнул мне в макушку:

— Ты очень красивая. — И повторно нажал на верхнюю кнопку.

Лифт, словно послушный привратник, вновь распахнул полированные двери. Я перешагнула черту из лакированной кабинки в светлый коридор. Финн за мной. Лифт закрылся и уехал вниз с тихим ходом — ещё один щелчок невидимых замков.

Каблуки утонули в толстом ворсе ковра. Окна в глубоких проёмах с полукруглыми верхушками, дубовые панели, обтянутый гобеленовыми обоями верх, картины в тяжёлых рамах, позолота. Тишина скрыла за стенами звуки Парижа.

Финн раскрыл высокую резную дверь, взглянул, словно дотронулся, и зашёл.

Ещё можно было развернуться и уйти. Но я громко вдохнула по-прежнему душный воздух. Это наваждение. Я вдруг осознала, что вот так внезапно и безумно, с одного взгляда в него влюблена, и потому всё моё существо устремилось следом.

Я шагнула в комнату, осторожно притворила дверь за собой, чувствуя смущение и радость. Последний щелчок. Комната в красных тонах с позолотой, краем взгляда я заметила статуэтку на тумбочке. Как из гробницы Тутанхамона.

Горячие ладони легли мне на плечи и жадно притянули к себе.

Глава 4

И всё-таки разум возобладал. Я отстранилась, снимая его руки с собственных плеч:

— Я не твоя поклонница.

Ветер изумления в тенистой зелени взгляда, улыбка, как пропуск в новый уровень проникновения за радужки. Финн наклонился надо мной. Я повернула голову и обнаружила на комоде стиля Людовика Четырнадцатого бюст Нефертити с инкрустированными глазами на искусно раскрашенном гипсе. Какой шикарный!

— Нравится? — Финн проследил за моим взглядом с хитрой улыбкой.

— Изумительная подделка!

— А если настоящая?

— Нет, — хмыкнула я. — Оригинал хранится в Берлинском музее.

— Точно знаешь?

— У настоящей левый глаз белый, как бельмо, а здесь присутствуют оба.

— Так живее. Но живая лучше. — И вдруг коснулся нежно моих губ.

Волна электричества и тёплой дрожи отозвалась в теле на прикосновение. «Настоящий…» — пропели мои губы в ответ, ощутив будто узнанную сладость. Его. Не чужого.

— Так лучше? — спросил он шепотом в мои губы.

Зачарованная, я посмотрела на него.

— Да, но я с незнакомцами не целуюсь.

— Но ты пришла…

— На кастинг. И на самом деле, я люблю рок и Баха.

Он хмыкнул. Уязвлён? Кажется, да.

— Как тебя зовут?

— Дамира. А как зовут тебя?

Финн удивился, и в его глазах золотыми искрами вспыхнуло любопытство.

— Ты не можешь меня не знать.

— Но…

— Не смотрела Мегахит? Песню года? Новый год на Первом? Нет? Ты — одна на миллион! Ладно, я Макс Финн.

— Возможно, где-то я тебя видела…

— Радует, Дамира. А знаешь, мне нравится твоё имя! Очень звучное.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Это приятно.

— Но вот теперь мы знакомы, не правда ли?

— Да…

Он подался вперёд, захватил мои губы с нежностью и напором, обрушился, как ураган, и оттолкнуть его не получилось. За моей спиной оказалось тёплое дерево стены. Его руки на моей талии, на шее, в волосах… Реальность вспенилась пузырьками в голову. В щель приоткрытых ресниц показалось, что за его плечами брезжит серебро воды и золото песков. Шаги за дверью совсем рядом. Остановились. Послышалось отрывистое, как азбука Морзе: тук-тук-тук.

Мы оторвались друг от друга. Я очнулась, понимая, что несусь без тормозов на сумасшедшем дрифте, а впереди, возможно, пропасть? Я же не знаю его! Финн отмахнулся от того, кто был за дверью, и погладил меня по щеке.

Шаги начали удаляться.

Удовлетворённый, Финн подмигнул. Я разглядела золото тиснения на обоях и гладь громадного зеркала на стене напротив, показалось, что оно прозрачное лишь с одной стороны, как в детективах. Неприятное ощущение, что на нас действительно смотрят, коснулось лопаток.

— Здесь есть кто-то ещё? — едва слышно спросила я.

— Нет.

Он обвил меня руками и заглянул в глаза.

— Только я и ты. Здорово, да?

Как же мне нравится его запах! Хотелось касаться, словно влюблённость — это потребность чувствовать кожей. Но нельзя же так сразу! Наверное нельзя… Но что это между нами, если не химия?

В ту же секунду с интервалом в мгновение зазвонили оба наших телефона. Финн с раздражением достал свой из кармана джинсов и отбил звонок. Мой продолжал настойчиво и громко бить по ушам Токкатой и фугой ре минор из обронённой на пол сумки.

— Это Бах, — сказал Финн и поднял сумочку с ковра.

— Я знаю.

Он без обиняков достал торчащий из кармашка мой мобильный. Тот прекратил звонить. И из-за двери рявкнул мужской голос, словно поджидал:

— Севка, через пять минут едем в студию! Пять минут! Понял? Или мы опоздаем на запись с этими хреновыми парижскими пробками!

Шаги удалились окончательно с генеральским акцентом подошв.

— Севка?

Мне стало неприятно, хоть поцелуй и не давал мне никаких прав. Но зачем мне псевдоним?

Я отшагнула к дверям и подхватила сумку.

— Ладно. Мне надо идти, — поспешно бросила я. — Отдай мне мобильный.

Тот сощурился. Набрал без обиняков с моего телефона номер, и его телефон в кармане отозвался самым обычным звонком.

— Теперь не потеряешься, — сказал Финн.

— Я могу поменять номер.

— Ты не станешь. — Он вернул мне гаджет.

Да, чёрт, он прав, не стану. Французскую симку мне подарил Франсуа, а на русскую успел позвонить дядя и за одну минуту выговора стереть со счёта все деньги, как корова языком. Я взялась за ручку двери.

— Приходи вечером, — сказал Финн.

— Я занята.

Попросит ещё раз? Хотелось поднять планку, повысить собственную значимость, иначе к чему это приведёт? Он звезда.

По краям от двери красовались стилизованные под Египет папирусы в рамках. Прекрасная возможность сменить тему.

— Почему здесь всё о фараонах? — спросила я, оборачиваясь. — И знак Гора на цепочке у тебя на шее? Любишь древний Египет?

— Возможно, я не Макс Финн? — с хитрой полуулыбкой ответил он.

— Ясно, что ты не Макс, а Сева. Всеволод, Евсей, Северин?

— Это не имя.

— Имя. — Я отметила бюст фараона в высоком царском головном уборе на тумбочке с противоположной стороны от Нефертити. — О, и Эхнатон здесь.

— А как же иначе? — усмехнулся Финн.

Странный.

Он снова поймал меня в ловушку своих рук и пристальных глаз.

— Себастьян, — вдруг сказал он. — Моё настоящее имя Себастьян Бах. Не кривись. На самом деле, я не шучу. Мама родила меня в восемнадцать, когда была поклонницей Скид Роу. Себастьян Бах — так звали фронтмена её любимой группы. Как понимаешь, это имя в шоу-бизнесе уже занято.

Я закусила губу смущённо. «Я ему сказала, что люблю Баха? Вот так оговорка по Фрейду…»

— Красивое.

Он улыбнулся, как с экрана, и подмигнул.

— Но ты зови меня Финн. Я привык, и вообще подумываю о том, чтобы официально поменять имя в документах. И приходи утром.

«А почему ты не придёшь ко мне? Это выше достоинства звезды?» — царапнуло колкостью на моём языке, но произнести он не дал. Взял мои щёки в ладони и заглянул в глаза, вызывая опять то чувство узнавания. Коснулся губами моих губ.

От нежного мазка, словно беличьей кистью по холсту, мысли унеслись. Глаза закрылись, сознание замкнуло. Не знаю, кто из нас пил дыхание другого сильнее, пока с истерической настойчивостью не зазвонил мой телефон. Я оторвалась от Финна и поднесла трубку к уху.

— Где вы, Дамира? — послышался недовольный голос продюсера.

Глядя в блестящие глаза мужчины, покорившего полмира, полупьяного, как и я, от поцелуя, я вдруг ещё более отчётливо ощутила, что хочу стать кем-то, чтобы не чувствовать внутри досаду невысказанности, чтобы забыть это социальное неравенство между нами, я хочу быть цельной. И ещё я поймала нечто похожее на зависть: какой бы музыкой он ни занимался, даже если она мне не нравится, он нашёл своё дело, а я бросила даже то, что нравилось. И закисла в болоте… Может, в самом деле попробовать съёмки? Сниматься с ним? Проводить время вместе. Я же хотела сказки!

— Простите, — выдохнула я в телефон. — Я уже здесь. Но, кажется, заблудилась.

— Вернитесь, откуда пришли, — терпеливо объяснил Макаров. — Вам нужен центральный вход. Горничная вас встретит и проводит в кабинет.

— Хорошо, спасибо!

Я отбила звонок, заливаясь краской и думая, что сошла с ума. Финн рассмеялся:

— А меня не сдала, молодец!

— А это был секрет?

— Нет, конечно же, но так даже лучше! — шепнул он мне и провёл руками по моей талии, по волосам и с выдохом отошёл, словно давая мне дорогу.

В молчании наши взгляды снова стали осязаемыми, а воздух плотным. Невозможно уйти.

— Я искал тебя в Лувре. Но нам обоим надо идти. Так я увижу тебя завтра?

— Если меня возьмут на роль?

— Даже если не возьмут…

— Да.

Он опять поцеловал меня. Быстро, жарко. И выдохнул в губы на прощанье:

— Ты звучишь, как музыка!

Глава 5

Несмотря на то, что я видела Лувр, я лишилась дара речи. Прежде всего потому, что на капителях колонн центрального входа я разглядела символическое изображения папируса — уменьшенную имитацию колонн в Карнаке и Луксоре. Надо же…

За стеклянными дверьми меня ожидал настоящий дворец: белый мрамор, светлый кафель с вкраплениями чёрного на полу овального холла, круглый столик на позолоченных ножках под впечатляющей брызгами хрусталя люстрой, а на нём — невероятных размеров ваза с лимонными гладиолусами с меня ростом. Трёхметровые зеркала в проёмах белых стен, отделанных позолотой, обтянутые синим атласом кресла с золотыми подлокотниками. Грандиозный камин с двумя грудастыми женщинами-сфинксами, крыльями удерживающими мраморную крышку, шестиметровые потолки с фресками.

Я с трудом сдержалась, чтобы не раскрыть при созерцании подобной роскоши рот. Впрочем, меня тут же поманила за собой вышколенная служанка среднего возраста, в сером платье с белым передником. Она была строгой и угловатой, словно её нарисовали самым простым, жёстким грифелем для контраста с амурчиками и золотыми завитушками на стенах.

Красная ковровая дорожка на высокой лестнице скрадывала звук шагов, а я, затаив дыхание, рассматривала перила, и чёрт меня возьми, если это не были изящно выкованные в золоте удлинённые страусиные перья, как на головном уборе Маат, Богини Истины.

Ещё несколько помпезных комнат, нанизанных друг на друга, как драгоценные камни в ожерелье, и мы оказались в громадной зале с массой шкафов из красного дерева, заполненных книгами, и впечатляющим размерами письменным столом с зелёной мраморной крышкой. Здесь было меньше позолоты, но хрустальная дворцовая люстра и зеркала компенсировали «недостаток» блеска.

— Ждите здесь, — сказала по-французски служанка.

И я осталась одна посреди зала, чувствуя себя лишним экспонатом. Казалось, кто-то что-то перепутал. Честное слово, съёмки клипа современной звезды не ассоциировались у меня с подобными интерьерами, тут подобало скорее Моцарта слушать, а не лёгкие попсовые песенки Финна. Тем не менее, и он сам был тут. Правда, в крыле попроще.

Время тянулось, в трёхметровые окна лил с улицы свет, играя на позолоте и паркетной мозаике на полу. Я переминалась на высоких каблуках и продолжала рассматривать обстановку. Старинная мебель, фрески на потолке. Я задрала голову.

По потолку разлетались от солнца в облаках упитанные гуси в золотых колье. Каждый в своём ромбе, ограниченном потемневшим от времени золотым орнаментом. Снова совпадение? В Древнем Египте гусь считался символом Бога.

Может быть этот особняк украшался страстным египтоманом? Я прикинула возможные даты, закусив губу: что ж, вполне могло совпасть строительство этого дома с наполеоновскими кампаниями в Африке. Тогда это могло быть даже модно…

Любопытство в груди разрослось до размеров пирамид. Я приблизилась к сфинксам у камина и, рассматривая их, попыталась сообразить, какую именно династию те копируют. Взглянула за стеклянную дверцу шкафчика справа и замерла. Да вы шутите!

Там хранились не книги, как на других полках, а цветной барельеф на куске плиты, явно вырубленной из стены. На нём рядом с высокими лотосами, папирусами и типичной для эпохи восемнадцатой династии охотой на уток на Ниле очень реалистично и почти без повреждений были изображены Нефертити и Эхнатон. Никогда прежде таких не видела… Боже! Эту чету ни с кем нельзя спутать, ведь именно в их период правления был дан зелёный свет реалистичности в искусстве.

Рассматривая изображение круглыми глазами, я успела забыть, для чего я здесь. Страсть к Египту вспыхнула с новой силой, в голове посыпались вопросы. Шаги по паркету вернули меня в реальность. Я обернулась.

В зал зашли Дмитрий Макаров, похожий на медведя в Эрмитаже, и представительная, высокая леди средних лет в элегантном платье цвета верблюжьей шерсти, со стильной короткой стрижкой на светлых волосах и едва уловимой, но так отчетливо видимой печатью принадлежности к высшему обществу. Она сказала ему что-то по-французски, он расцвёл.

— Здравствуйте, я Дамира Сабиева, — произнесла я на том же языке, боясь что сейчас моя самопрезентация и закончится.

— Мы заставили вас ждать? — со сдержанным интересом и мягким акцентом произнесла по-русски леди.

— Да.

— Но вы тоже опоздали?

— Да, простите, так вышло.

— Вам нравится мой особняк?

— Да, конечно, он великолепен!

— Вы историк?

— Да.

— И вас заинтересовал барельеф?

— Да.

— Будем вместе работать? — мягко спросила леди.

— Да, — вырвалось у меня неожиданно, но я тут же взяла себя в руки и, несмотря на все мои желания, совесть возобладала, так что я призналась: — Мадам… Господин Макаров пригласил меня, но если честно, я никогда не снималась профессионально. Я не модель и не актриса, и я сказала ему об этом, поэтому не хотелось бы льстить вас тщетной надеждой и отрывать ваше время. Думаю, вам нужен кто-то другой…

— Нет, — ответила она, будто поставила точку, и подошла ко мне с таким интересом в глазах, с каким, наверное, я рассматривала артефакт только что. — Incroyable[7]! — Она протянула мне узкую, холёную руку. — Я не представилась. Простите эту вольность. Катрин Беттарид, хозяйка этого дома, а также корпорации «Le Monde», продюсер Макса Финна.

Вот как?!

— Очень приятно, — робко пожала я протянутую руку, ощутив её холод и твёрдость и еле сдержавшись, чтобы не присесть в книксене.

Она придержала мою руку второй, словно закрепляя знакомство. И мне стало ещё более неловко.

— И я так же должна предупредить, что я всего на две недели во Франции, у меня короткая виза.

— Это не проблема, — пробасил Макаров. — Мы управимся, а заключительная часть съёмок будет происходить не в Европе.

Я не успела задать вопрос, как мадам Беттарид одарила меня новой мягкой улыбкой:

— Вам же нравится Египет?

— Да, очень, но…

— Вы хотели бы посетить Карнак или Луксор?

Я совершенно растерялась. Боже, хотела ли я увидеть это застывшее в камне чудо?!

— Оба, конечно.

— В Долине Царей вас больше привлекает гробница Тутанхамона или Храм Хатхор?

— Тут сложно выбирать… — пробормотала я, сбитая с толку.

— Ну значит, выбирать и не надо, — заявил Макаров и взял с письменного стола чёрную папку. — Вот договор, подпишем и дело с концом.

У меня пересохло во рту.

— А что я должна делать? — севшим голосом спросила я.

— Сниматься, конечно!

— Но я не умею… — в голову вернулась способность мыслить. — И каков сценарий? У вас есть сценарий?

— Да, разумеется, — произнесла мадам Беттарид. — Дмитри, пожалуйста.

Тот достал из папки отпечатанные листы и протянул мне, а она сказала:

— Прежде чем ознакомитесь и увидите, что в них всё пристойно и вам нечего бояться, взгляните в зеркало.

Я посмотрела.

— Кого вы видите, мадемуазель Сабиева? — продолжила мадам Беттарид.

— Себя, вас, но зачем?..

Она приподняла ладонь, останавливая меня, и позвала куда-то в сторону:

— Адель!

В зал вошла та же служанка с бюстом Нефертити в руках. Она чинно прошла к зеркалу перед нами, установила бюст на высокий постамент, развернула лицом к зеркалу. Мадам Беттарид подошла ещё ближе, поманила меня, попросила развернуться. Я подчинилась.

Моё лицо рядом с Нефертити было чем-то похоже.

— А теперь приподнимите, пожалуйста, волосы. И от ушей тоже, — сказала мадам Беттарид, и сама мне помогла в этом и повязала поверх волос над моим лбом золотую ленту. — А так?

Я оторопела. Нет, не может быть! Нефертити и я? Как такое возможно? Мурашки пробежали по моим рукам.

— Мы похожи? — тихо произнесла я.

— Более того, — вспыхнув глазами на мгновение, заявила мадам Беттарид. — Вы одно лицо! Только вы лучше, живее…

Я поперхнулась воздухом. Макаров поднёс мне воды, словно она была припасена где-то под стулом. Я прокашлялась и выпила всё, что было в стакане. Мадам Беттарид посмотрела участливо, коснулась моего запястья.

— Всё в порядке?

— Да, спасибо, но я никогда не думала, что есть сходство…

— Все мы знаем, что одни люди завистливы, другие невнимательны, а о себе судить труднее всего, не так ли? — улыбнулась светловолосая леди.

— Наверное…

— Осознаете ли вы, что такое сходство — большая редкость, уникальная, я бы сказала, и поэтому мы готовы работать с вами, несмотря на отсутствие профессионализма и опыта?

— Это очень любезно с вашей стороны, но если я не оправдаю доверия и у меня не получится?..

— Присаживайтесь! — Макаров отодвинул для меня зелёное кресло на золотых ножках.

Мадам Беттарид села рядом, вновь участливо коснулась моего запястья и заглянула в глаза. Её были серыми и прохладными, как лёд в марте.

— Сложности рабочего процесса я беру на себя. У нас большая корпорация, все, как одна семья, а я уже давно работаю с молодыми артистами и могу издалека разглядеть талант. Вы осознаете, что у вас он есть?

— Возможно, в чём-то…

— В том, что вы фотогеничны, Дмитри уже убедился. Он сделал несколько ваших фото в Лувре. Профессионалы с отличной аппаратурой смогут ещё больше. Вы слышали о корпорации «Le Monde»? С нами такие известные имена, как Барру, Мирен Пальмэр и Патрисия Даллас, не только Макс Финн. Если они доверяют нам, вы полагаете, что и вы сможете нам довериться?

— Наверное…

— Вот и прекрасно! У вас всего две недели во Франции…

— Даже на день меньше, — вставила я, краснея и чувствуя, что в голове у меня образовалась невнятная каша, словно мозг обложили ватой.

— Тем более! Стоит торопиться, уважаемая Дамира, не так ли? Тринадцать дней — это очень короткий срок, вы согласны? — спросила с понимающей улыбкой мадам Беттарид.

Я кивнула, как послушный ослик.

Макаров разложил передо мной какие-то бумаги на русском и на французском.

— Здесь и здесь нужно вписать ваше имя, а вот тут подписать, — сказал он. — Справитесь? Умеете на латинице писать своё имя?

— Да, конечно…

Мадам Беттарид посмотрела на стол и дружелюбно улыбнулась:

— Дамира, у вас есть ручка, не одолжите мне ручку? Я тоже подписала бы сразу.

Я полезла в сумку и выудила из кармашка свою гелевую.

— Такая подойдёт?

— О, прекрасно! Давайте сначала вы, потом я и Дмитри! Вы же не против подписать первой?

Я подписала, удивляясь, что такая дама, высокомерная на первый взгляд, оказалась, настолько любезной и милой. Дмитрий улыбался поменьше, но медведям сиять и не положено. Несколько росчерков, и документы были отштампованы печатью. Я моргнула, словно ко мне вернулось сознание.

— А прочитать можно?

— Да, конечно! Забирайте ваш экземпляр, и французский, и русский, а нам вот эти два. Благодарю. Читайте сколько угодно! И со сценарием обязательно ознакомьтесь!

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя себя несколько пьяной.

Она поднялась, я тоже. Мадам Беттарид, опять придерживая за запястье и заглядывая в глаза, поздравила меня со вступлением в коллектив.

— Не волнуйтесь, Дамира, скучно вам не будет. Начинаем завтра, вам в течение дня позвонит мой ассистент Арина Лавуазье и ознакомит с деталями. Моя команда живёт здесь же в гостевом крыле. Если у вас плохая гостиница, вы тоже можете перебраться, — сказала она.

Я сглотнула, чувствуя боль в виске и мотнула головой с ощущением, словно меня только что разбудили. В горле першило.

— Нет, благодарю, — сипло ответила я. — Это будет неудобно.

Отчего-то захотелось скорее отсюда, на воздух, прокашляться и вздохнуть полной грудью. Тут было очень душно, несмотря на раскрытые окна.

— Мне прийти сюда завтра? — спросила я, сжимая свернутый в трубочку контракт и ругая себя за то, что подписала, не прочитав нормально. — Во сколько?

— В десять утра. И не опаздывайте, — внезапно довольно сухо ответила мадам Беттарид. — Адель вас проводит.

Макаров сгрёб огромной лапой документы обратно в чёрную папку. В дверях появилась вышколенная серая мышь. Дефиле вслед за её юбкой на улицу, головокружение и глоток свежезагазованного воздуха за охряными воротами.

Я стояла с документами в руках, уткнувшись глазами в собственные накрашенные ногти на больших пальцах ног и отшлифованную брусчатку. Что это было? Или так всегда работают большие продюсеры? А что будет завтра? По крайней мере, точно будет Финн, и я рядом с ним… Это хорошо! А что ещё? Надо прочесть.

Я сглотнула и прямо посреди тротуара открыла сценарий. При названии «Эхнатон и Нефертити» почувствовала нарастающий ажиотаж и холодок в желудке, словно в игре в покер, когда заказываешь карты «в тёмную».

Глава 6

Сценарий оказался про любовь, с мистикой. Это был даже не сценарий, а синопсис, хотя диалогов в клипе быть и не может. Уже лучше. Увидев сумму гонорара в договоре, я почувствовала себя ещё более пьяной, зашла в первое попавшееся кафе и, впервые в жизни не глядя в меню, заказала кофе и круасан. Немного отдышалась, глотнув бодрящего кофе, вновь раскрыла договор, чтобы прочитать внимательно, но позвонила та самая Арина Лавуазье. Бойкая девушка с радужным голосом вывалила на меня кучу организационной информации и спросила, готова ли я отправиться на пробы прямо сейчас.

Продолжая недоуменно моргать на сумму в договоре, я промямлила «Да». А потом всё же прочитала контракт — толстый фолиант мелким шрифтом, с моей подписью на каждой странице. Ничего криминального там не было. Не понравилась только фраза, что французская версия преобладает над русской. Увы, моего уровня языка не хватит и для понимания одной десятой текста на языке Дюма и Азнавура. Я поморщилась. Подумать и взвесить не вышло, через пять минут к кафе подъехал серебристый фургон, и всё закрутилось.

⁂

Только поздним вечером я вернулась в гостиницу у метро Вольтер в состоянии вчерашней меренги на прилавке кондитерской — с остатками сценического макияжа; со взбитыми в пышную пену эмоциями и крошками мыслей. Попытки собрать себя в кучу проваливались из-за ощущения нереальности. Неужели это со мной происходит?! И, кажется, я уже не очень-то я…

На самом деле Дамира Сабиева не сидит по два часа в кресле гримёрной под властными кистями стилиста, который не говорит по-русски; не выходит под камеры в платье и украшениях любимой супруги царской. Не позирует томно, сурово, искушающе, как попросят; не убегает от брызг импровизированного фонтана и не смеётся по велению кудрявого толстяка — того самого, что разговаривал в Лувре с Финном. Вокруг меня кружились двое дюжих операторов с громадными камерами и видом викингов, пока полный господин, представившийся как мсье Фёдор, следил за мной в мониторы. Делал он это жадно, с хищной страстью и азартом, как камышовый кот из засады. От него было немного не по себе, впрочем, как и от всего происходящего.

Я уже успела устать, когда в студию приехала мадам Беттарид. Внезапно по-деловому скаредная на улыбки, она кивнула мне, будто с балкона Эйфелевой башни, и всё началось по новой: улыбки, позы, взгляды. Казалось, что у меня резиновое лицо… Моя новая начальница смотрела только в мониторы, переговаривалась с Макаровым и мсье Фёдором, который глядя на неё, становился похожим на потного, обрюзгшего Дон-Жуана.

«C'est bon. Parfait. Super!» — говорили они, и моего французского хватало понять, что дела идут весьма неплохо.

Я старалась, я же по натуре отличница… Вспомнился совет, прочитанный в инстаграме: «Фотографируясь, думайте о чём-то, а лучше о ком-то, чтобы взгляд был не пустой!» Я думала о Финне и оборачивалась на любого, вошедшего в современную студию. Местами она походила на завод по производству кино, местами — на модный лофт с кирпичной кладкой и высоченными окнами, затянутыми плотными римскими шторами. Я скользила затаённо взглядом по постерам поп-звезд, иногда вспоминая о том, что не люблю попсу.

⁂

Наконец, пробы закончились и, получив добро от профессионалов, я добралась до гостиницы. Поднялась по винтовой лестнице, цепляясь от усталости за перила и мечтая не полететь обратно, как пьяный гасконец. Поднесла ключ к двери в надежде расслабиться и сбросить чёртовы каблуки. Раздался звонок.

— Привет! — услышала я бархатный голос, от которого у меня приятной волной пробежали мурашки по спине.

— Привет! — произнесла я легко и независимо, будто только что не умирала от усталости.

— Решил послушать тебя снова. Зачем ждать до утра?

— Послушал? — улыбнулась я.

— Недостаточно. Прогуляемся?

— Лувр уже закрыт.

— К чёрту его. Я провёл достаточно времени сегодня в Египетском зале, чтобы не заглядывать туда ещё пару жизней.

— Смешно. То есть ты точно приходил?

— Если бы пришла, ты бы знала об этом.

— Утро — понятие растяжимое, — рассмеялась я, слыша странное журчание.

Казалось, рядом струится водопад.

— Поэтому к чертям утро! Я хочу видеть тебя сейчас! — Финн помолчал немного и добавил: — К тому же у меня есть что-то для тебя.

Его нетерпение ласкало моё женское самолюбие, и хотелось, чтобы он обнял меня здесь и сейчас, но, почувствовав странное, я взглянула себе под ноги и взвизгнула: я стояла в луже воды!

— Что случилось? — спросил Финн.

— Не знаю… Сейчас…

Я открыла дверь. На меня хлынула вода. К порожку подплыл розовый носок, оставленный у кровати на полу. Вода продолжала течь из крана над допотопной раковиной, переливаясь через край на пол. Подобно бегемоту в иле, мой чемодан с вещами грузно квасился на размокшем ковре. А мои туфли…

— О нет! — вскрикнула я и бросилась закрывать кран.

Твёрдой рукой крутанула вентиль до упора, метал издал сиплую отрыжку и перестал изображать хляби небесные. Мои пальцы задрожали. Сток был забит стопкой ватных дисков, выпавших из пакета на хлипкой полочке.

— Но как же… — вырвалось у меня. — Откуда потоп?! Я же вообще здесь утром водой не пользовалась!

— Адрес! — рявкнул Финн. — Где ты?

Я на автомате произнесла и тут же осеклась: звезду поп-сцены звать сюда? Запускать по лужам золотой микрофон «Мегахита» вместе с моим чемоданом?

— Буду, — ответил Финн и отключился.

И хорошо, потому что в следующую секунду начался невообразимый скандал. Южные женщины в просторных балахонах, мускулистые чернокожие парни, снулый очкарик, вытянувшийся над всеми, как лапша с ноутбуком; видавшая виды уборщица со связкой ключей, с синими стрелками, обведёнными вокруг блеклых глаз, все они кричали одновременно у двери. Вслед за животом, обтянутым цветастой рубахой, в комнату ввалился араб с ресепшена и тоже принялся размахивать руками. Я понимала основное: «Merde[8]».

Пытаясь оправдаться, выдавливала жалкие фразы на английском. Языковой коллапс наверняка закончился бы казнями египетскими, если бы внезапно толпу не растолкал Макс Финн.

Нахально и уверенно, как умеют только звёзды нашей сцены, он похлопал цветастого араба по плечу и что-то совершенно благостно произнёс на французском. Араб заморгал и воззрился на меня, как на экспонат на выставке. Другие тоже замолчали. Финн с улыбкой царя и любимца публики добавил что-то ещё. Теперь все присутствующие уставились на него, как африканские дети в мультике на льва Бонифация.

Финн шагнул ко мне в самый экватор лужи, не жалея своих замшевых туфель, подхватил под руку и сказал на ухо:

— Быстро собирай вещи, пока не поздно.

Я кивнула и со скоростью спутникового интернета побросала в отвратительно мокрый чемодан всё, что было выложено, вывешено, разложено и разбросано. Финн продолжал спокойно беседовать с публикой, постоянно повторяя про какой-то «трюк». Уборщицу это вдохновило, она принялась возить по полу шваброй. Финн засунул ей в карман купюру одной рукой, другой ловко подбирая со стула моё зарядное устройство.

Цветастый араб сказал что-то и посмотрел на Финна с таким вожделением, словно просил у того не больно отъесть руку. Финн рассмеялся, отсчитал ещё несколько Евро и забрал мой чемодан.

— Уходим, — с улыбкой капитана Америка шикнул он мне.

Я подхватила свою сумку, рюкзак и бюстгальтер, сушившийся на холодной батарее под окном, и мы бросились, скользя в мокрой обуви вниз по замысловатой лестнице. Скрип перил, как сиплые окрики старух, запах штукатурки и голоса с верхнего этажа вслед. Мы вырвались из гостиничного плена в жаркую парижскую ночь. Выдохнули громко оба, и Финн затащил меня в такси вместе с отсыревшими пожитками.

Захлопнул дверцу, выкрикнул что-то водителю. Авто тронулось, вывернуло с сутулого закоулка на площадь, поросшую вязами, и только тогда я произнесла вслух:

— Как хорошо, что ты оказался поблизости! Так быстро спас меня! Но куда же я теперь? Ночь. Всё мокрое, я ничего не соображаю!

В мыслях пролетело, что если сейчас раскошелиться на вторую гостиницу, придётся питаться одними жвачками, что прихватила из дома, и зубной пастой, потому что до красивой суммы гонорара ещё жить и жить.

— Как куда? Ко мне, — спокойно ухмыльнулся Финн. — В Бель Руже всем места хватит.

— Погоди, — опешила я, — в особняке мадам Беттарид?

— Там живу я и моя команда. Это удобно — все вместе, под рукой. Ты когда-нибудь жила во дворце?

Я закусила губу: неловко выходило, мадам Беттарид меня приглашала, я отказалась, а теперь, пожалуйста, принимайте! В груди собралось комом нехорошее предчувствие: что-то не сходилось в только что произошедшей сцене.

— Что у тебя с лицом? Не любишь, когда тебя спасают? — сощурился Финн.

Я взяла себя в руки и ответила ему улыбкой:

— Нет, что ты! Мне просто неловко вваливаться в дом к моему работодателю…

Финн положил мне руку на плечо:

— Да брось! Всё нормально. Катрин потрясающая! Так, как она, людей не видит никто! — Он наклонился и заговорщически произнёс, касаясь горячими губами раковины моего уха, отчего по телу пронеслись мурашки: — У Катрин есть дар. Она считывает прошлые жизни. Но это секрет!

Я изумлённо воззрилась на певца, а он аккуратно коснулся моей кисти — так же, как меня касалась мадам Беттарид при встрече, и шепнул:

— Вот так. И больше никаких тайн от неё не утаишь.

Вот это сюрприз!

— Но я не верю в прошлые жизни, — ответила я.

— Зря, — он смотрел на меня, как на глупую маленькую девочку.

Я перестала улыбаться:

— Я люблю факты, а не домыслы. Прошлые жизни никто доказать не может.

Финн посмотрел на меня с прищуром и игриво сказал:

— А как ты тогда объяснишь своё сходство сама знаешь с кем?

Я протестующе замотала головой:

— Совпадение! Просто совпадение! Как существует ограниченное количество сюжетов, так в мире тысячелетиями повторяются одни и те же типажи! Гены, расы, структуры ДНК.

— А я думаю, — с пугающей нежностью коснулся моей пряди и завел её за моё ухо Финн, — что ты даже характером бунтарки похожа на Нефертити. Та была революционеркой тоже.

— Хм… Разве у тебя есть доказательства?

— И упрямством, — рассмеялся Финн, ласково глядя на меня, — кто-то не учится на своих ошибках тысячелетиями.

— Ты не можешь так говорить, потому что фактов нет!

И вдруг я вспомнила то, что можно было считать фактом: упаковку с ватными дисками я не положила на полочку над раковиной. Утром я торопилась и, уронив, пристроила диски в косметичку за полтора метра до умывальника, на окно, возле которого красилась. Там свет лучше. Глядя на Финна и огни ночного Парижа за его спиной, я подумала: «А кто же тогда «уронил» диски в раковину и включил воду? И зачем?»

Во рту у меня пересохло, ум попытался заработать, хотя это было сложно.

«Всегда надо искать того, кому выгодно», — выдала память цитату из детектива. И по моей спине снова побежали мурашки щекотными бисеринами — он, одуряюще привлекательный, пахнущий так, что разум отключался, притягивал меня к себе и склонялся всё ниже. Его лицо было уже совсем близко.

— А для чего тебе нужно, чтобы я жила рядом? — вырвалось у меня.

— Чтобы целовать тебя, — выдохнул он и обхватил мои губы своими.

Глава 7

Как бы ни отключался мозг от поцелуя, я отстранилась и спросила:

— Что ты им сказал?

— Кому? — пьяными глазами взглянул на меня Финн.

— В гостинице?

Он усмехнулся.

— Что ты будущая звезда, а я звезда настоящая, и что наши фото они могут повесить в рамочку в холле и зарабатывать себе звёздочки, и что если они будут зайками, мне будет не лень в ответ на понимание написать пару строк об их гадюшнике у себя в Инстаграме. Я назвал обычный ценник на рекламное сообщение в моём аккаунте, и у них вылезли глаза.

— Зачем мы тогда сбегали?

— Чтобы они не успели оклематься от удивления и не догадались нас сфотать. Тогда пиши пропало: жадность наживы родилась раньше человека.

Я кивнула ему, подумав о своём дяде. Финн взял мои пальцы в свои и начал перебирать их, как струны гитары, от чего снова стало сложно думать. Ночная жара прорывалась в приоткрытые щели окон, мимо пролетали огни, подсвеченная призрачно зелёным колокольня, вывески магазинов.

— Как же ты приехал так быстро?

— Не поверишь: чистое везение. Мы работаем в студии на площади Бастилии, я б и пешком добежал минут за семь, но с навигатором и на колёсах быстрее.

От его голливудской улыбки у меня закружилась голова.

— Почему ты так смотришь? — спросил Финн.

— У тебя такие зубы… белые.

Он хохотнул.

— Думаешь, не настоящие?

Я залилась краской.

— Считай меня вампиром, — смеялся Финн. — Если хочешь, завтра покажу тебе, что такое профессиональная студия. Это улёт! Правда, времени много я не смогу тебе уделить, работа. Так хочешь?

Я кивнула, прикрывая улыбкой стыд за собственную недоверчивость, как вазой пятно на скатерти. Судить надо по делам, а он примчался на помощь. Но всё-таки напор Финна и то, как легко я ему сдавалась, противоречили чему-то в душе, словно чужая кошка, настойчиво царапающая двери с улицы. Морали, о которой говорил отец? Или были напоминанием о позоре, о котором так много твердили в последнее время родственники. На них мне плевать, а вот на отца… Даже пусть его нет в живых, для меня это не так.

— Что? — спросил Финн.

Я потупилась, затем подняла глаза и сказала:

— Мой папа говорил: «У нас должно хватить сил на один подлинно правильный поступок, то есть на то, чтобы сказать себе: я не должен этого делать. Или не должна». Поэтому я и говорю…

Финн изумлённо склонил голову.

— Ты о чём? Стоп! О сексе?

— Да. Мы не должны.

— Хм, тебе настолько не нравится, как я пою?

Я растерялась, он расхохотался и похлопал меня по руке:

— Велю постелить тебе в ванной.

Я моргнула, а он добавил, смеясь уже тише:

— Боже, Дамира, нельзя же быть настолько доверчивой!

Это я-то? Кхм… Я тоже позволила себе улыбнуться, а потом и засмеяться на следующую шутку — воздух в такси между нами завибрировал звонко и дрожал, как будто под нашими сиденьями горел костёр. Я положила руку на сиденье. Он тоже. Между нашими мизинцами оставалась дюжина сантиметров, а я его чувствовала. Разве это возможно?

Мы проехали остаток пути, поглядывая друг на друга, и в этой простоте было больше эмоций, чем во всех поцелуях, что случались со мной раньше. Финн что-то писал в телефоне, а я подглядывала за ним. Почему мне кажется, что я знала его всегда?

Конечно, услышала я о Максе Финне лет пять назад, его песни мне казались дурацкими, а сам он — самовлюблённым, пустым, а сейчас… — я взглянула на него, вновь испытав волну стыда. — Так хочется прикоснуться!

Я вздохнула. Получается ли что-то из таких неравных связей? Может, для него это интрижка, развлечение на одну-пару ночей? Ну, вот и узнаем.

— Все нормально, Катрин не против, — сказал Финн.

Мы свернули с широкой улицы в более тёмный проулок с высокими зданиями и одинокими фонарями. Пара фигур брела по узкому тротуару. Здесь веяло ещё живым средневековьем от собора на углу, тамплиерами — от гербов у входа в каменное здание, временами мушкетеров, интриг и историей мадам Буанасье от освещенной ярким пятном на противоположной стороне улице стены, поросшей плющом.

Машина остановилась, я узнала охряные ворота в арке дома, которые начали медленно открываться. Выходит, он вёз меня на авось?

— А ты авантюрист, — заметила я, рассматривая тени на его красивом лице.

— Иначе как бы парень из Твери, собирающий бутылки, чтобы купить гитару, оказался здесь? — блеснул глазами Финн.

— Ты собирал бутылки?!

— Я всегда получаю то, что хочу, — подмигнул он. — Нахожу способы. Даже такие, мне не влом.

— Всегда?

— Всегда. Моя наставница в «Факторе звёзд», в котором я, кстати, выиграл, называла меня Демоном Обаяния.

— Звучит опасно…

— Ты меня боишься? — снова придвинулся он, и мурашки волной пролетели по коже.

Я отрицательно мотнула головой.

— Ты тоже авантюристка, — добавил Финн, разглядывая мои глаза, словно пытаясь прочитать за ними мои мысли.

— Я?!

— И это восхитительно! Хоть ты и рискуешь, Дамира…

Автомобиль въехал во двор, водитель заглушил двигатель и открыл передо мной дверь. Крепкий и похожий на телохранителя темнокожий парень был в костюме, рубашке и с галстуком. И только теперь до меня дошло, что это было не такси.

Финн подал мне руку и не отпустил.

⁂

Мадам Беттарид встретила нас в белом мраморном холле, скрестив руки, с наспех надетым радушием на лице, — никто не любит непрошеных гостей. Её домашний брючный костюм мало чем отличался от выходного, разве что мягкостью светлых тканей, идеально струящихся по фигуре. И да, среди позолоты и зеркал уместнее смотрелись бы бальные платья.

Я вновь ощутила неловкость и уткнулась взглядом в её замысловатый перстень, похожий на переплетённого золотом скарабея из пронзительно лазурной бирюзы.

— Благодарю вас, мадам Беттарид, за гостеприимство! Извините, что так вышло. Форс-мажор в гостинице, — поспешно заговорила я. — Финн пригласил, но это на одну ночь, завтра я обязательно найду другую.

— Не люблю суеты, не стоит. Я вас сама приглашала. — Она свысока улыбнулась мне. — Так даже лучше. У вас, Дамира, не будет возможности опаздывать, а у нас — проблем искать вас.

— Я не буду опаздывать…

— Eh bien, — перебила она, — завтрак в семь. Разминка и репетиция в восемь на мансардном этаже в левом крыле. Будете учиться двигаться. Адель проводит вас в гостевую комнату и всё покажет. Запоминайте дорогу.

Она отвернулась и грациозно коснувшись мраморного поручня перил, поплыла вверх по дворцовой лестнице. Вдруг остановилась и, слегка повернув голову, добавила:

— Дамира, имейте в виду: каждое опоздание — штраф. Я люблю дисциплину. Здесь не благотворительное общество. И Макс, отцепись, en effet, от девушки, она умеет ходить сама. А ты мне нужен. Сейчас!

Глава 8

Серый солдат в переднике по имени Адель ознакомила меня с левым крылом для гостей, показала столовую, репетиционный зал в мансарде, выдала ключ от комнаты, и я осталась одна в роскошных апартаментах. Здесь было на порядок проще, чем в центральных залах, и тем не менее, такие гобелены в тяжёлых рамах, зеркало над камином с самыми настоящими коваными канделябрами по бокам, кровать под голубым балдахином, подвязанным белой шёлковой веревкой с кистями и мозаичный паркет я видела только в кино. За приоткрытой дверью поблескивала белоснежная ванна на массивных золотых лапах, световые пятна от гроздей хрусталя на люстре падали бликами радуги на бежевый персидский ковёр с голубым и желтым орнаментом. А я ощущала себя ужасно дёшево. Доставленный водителем чемодан с мокрыми вещами выглядел так же раздавлено, как и моё самоуважение.

Финн выпустил мою руку под взглядом горгоны со стильной стрижкой. И, косо улыбнувшись, пошёл за ней. «Всё не так!» — переворачивался ком в душе, потому что в сказках возлюбленные так не поступают. Впрочем, кто сказал, что он влюбился? Очень хотелось уйти. Но куда?

Терзаясь разочарованием и мало логичной, но отчаянной мстительностью я развесила по стульям в стиле барокко, золоченым подлокотникам кресел и по всему прочему, что подвернулось, свои влажные вещи, превратив аристократическую спальню в балаган. Носок на канделябре? Там ему и место! Зато к утру высохнет. Бюстгальтер на ручке изящного бюро из красного дерева? Я бы закинула его и на люстру, если б добросила.

Приживалкой не буду — решила я и, избавившись от туфель, включила планшет, чтобы заняться поиском самого копеечного хостела. На третьей странице с вариантами супер-экономичного жилья, которое было мне не особо по карману, в который раз посетила мысль, что я зря на всё это подвизалась. Ну какая из меня актриса?

В дверь постучали. Я выкрикнула, что нельзя. Тщетно. Со злой волной в душе я оглянулась, надеясь, что это мадам Беттарид явилась засвидетельствовать цыганщину лично, но увидела Финна. Тот вытаращился на вещи и хмыкнул:

— Оригинально. Однако же быстро ты освоилась.

— Я сплю, — заявила я сухо.

— Сидя, как боевая лошадь?

— Лошади стоят.

— Ну, ты и в этом оригинальна… — Он вошёл и прикрыл за собой дверь.

Я встала с кушетки.

— Я не разрешала тебе войти.

— Но я вошёл. И это я тебя сюда привёз, помнишь?

Снова блеск в глазах и нахальная усмешка. Его поза, уверенная и расслабленная, словно ему всё на свете дозволено, вывела меня из себя. Подозрение о специально подстроенном затоплении в моей гостинице снова полыхнуло в голове, и я сказала:

— Завтра я съеду.

— Однако ты норовистая. Не боишься потерять работодателя?

— С удовольствием. Не люблю манипуляторов.

Финн посмотрел на меня и засунул руки в карманы.

— Ясно. Интересно, и больших высот ты добилась в своей карьере до сегодняшнего дня?

— Работа в России у меня есть. И дом, — некстати вспомнились родственные завоеватели, я кашлянула. — У меня всё есть.

Финн помолчал немного и добавил:

— Что ж, поздравляю. Так и скажу Катрин, что она зря влюбилась в твои пробы. Талант — фигня без желания и усилий. Не всем самородкам нужно, чтобы их раскопали, спасали, шлифовали. В общем, забудь. Удачи в поисках!

Он посмотрел на меня потемневшим взглядом и направился из комнаты. Сердце сжалось.

— Макс! — вырвалось у меня.

Он остановился.

— Что?

— Она правда считает меня талантом?

— Я тоже.

— Но ведь ты, а я никогда…

— Я видел твои пробы, Катрин только что мне их показывала. Хвалила.

Я почувствовала себя идиоткой, покраснела и пожала плечом.

— Правда? Но я же не умею, я просто расслабилась и думала, что меня выгонят к вечеру за несоответствие.

— Не выгнали. Пригласили пожить в дом к продюсеру, может без расшаркиваний, однако приняли в команду, а ты решила выгнаться сама?

— Нет, — замялась я, — прости. Столько совпадений, всё очень быстро и странно.

— Что странно?

— Всё, что происходит. Кажется, я была не готова. — Я стянула носок с канделябра, не зная, куда его приткнуть.

— Жизнь — вообще странная штука, сложно поддающаяся объяснениям, не замечала? Знаешь, когда я приехал на кастинг из Твери и был три тысячи трёхсот сорок пятым, я так легко не сдался. Мне было семнадцать, в кармане пара штук, и одни кроссовки с джинсами на все времена. Но я спел и сказал: «Возьмите меня, вы не пожалеете».

— И они?

— Посмотрели внимательнее и взяли.

— Сам не жалеешь об этом?

— Ты серьёзно? Нет, конечно. Я пахал, пашу и буду пахать, чтобы добиться того, чего хочу. Моя работа — это мой кайф.

— Но ты уже выиграл международный конкурс.

— Это только первый прыжок с трамплина. Приземлиться я планирую в Голливуде и с Грэмми в руках.

— Ого…

— А Катрин Беттарид — вторая, кто поверил в меня после учителя по аккордеону в музыкальной школе. Она ни капли не ангел, местами стерва и тиран, но она гений продюсирования. Она слышит музыку, видит людей, ловит тренды и не успокаивается на этом. Ей нужно больше! Значит, болота не будет! К тому же Катрин независима, умна и до неприличия богата. Мне повезло, что её занесло на родину предков именно на тот самый конкурс. Совпадение? Судьба? Какая на хрен разница? Я решил не выбрасывать свой шанс, как мусор, а ты… Уговаривать не буду.

Он стоял у двери с явным разочарованием на лице, не выпуская из пальцев вычурную ручку двери. Ощущение, что сейчас он выйдет, и я не увижу его больше и не почувствую, вдруг окрасилось страхом, гордость отступила на второй план.

— Жаль, — выдохнула я, замирая, — что не будешь. Всегда хотелось, чтобы меня поуговаривали.

Он усмехнулся.

— Выбирай сама.

— Ты зашёл, чтобы… — я запнулась, подбирая верное слово. В голове крутилась всякая глупость.

— Пригласить тебя поужинать и прогуляться. Но, видимо, зря.

— Я очень хочу есть, — призналась я, вспоминая невкусное печенье и кофе часа два назад.

— Я тоже ещё не обедал.

— Тогда идём?

⁂

Ночной Париж создан, чтобы примирять и ставить всё на свои места. Мы брели в направлении Лувра, внезапно восставшего перед нами светящимся чудом света и также быстро пропавшего, когда мы пересекли площадь и направились от Шателе к Риволи. Группки парней, громкие споры; молодёжь прямо на асфальте перед гротескной громадиной центра Жоржа Помпиду, ночные павильоны со всякой всячиной, фонтаны, переходы, похожие на крыло динозавра.

Огоньки окон, запахи кофе и китайских специй из забегаловок с прилавками с горками отчаянно зажаренных креветок на шпажках, куриных крылышек в соевом соусе и всех видов риса; звуки сирен и гул машин, обрывки музыки из-под ярких пятен кафе, забитых под завязку. Ловко шныряющие официанты между круглыми столиками; посетители, занявшие все стулья лицом к улице и вызывающие зависть моего прилипшего к спине желудка.

Наконец, нашли себе место и мы. Заказали что-то незатейливое. Финн отошёл очень быстро и начал шутить так, словно никакой размолвки между нами не было, и это чувство — что мне легко с ним и хорошо, и что я знаю его тысячу лет, закрепилось в душе прочным якорем. Он так заразительно улыбался! Я совершенно растаяла, решив, что буду ему верить. В конце концов, это приятно…

⁂

— Сколько тебе лет? — спросил Финн, игриво крутя в пальцах вилку.

Огоньки иллюминаций на столбиках уличного кафе отражались в его глазах, как новогодний праздник.

— Двадцать три, а тебе?

— Двадцать шесть, я старше. И кем ты работала в своей прошлой жизни?

— Я и в прошлой, и в настоящей жизни историк, — соврала я, вдруг не желая говорить такое социально не значимое «секретарша». — Просто в отпуске.

— Оу! Неужели сидишь над бумагами в пыльной библиотеке в старинных чёрных нарукавниках и в сексуально сдвинутых на нос очках выискиваешь никем не найденный исторический факт?

— Почти.

Я рассмеялась, а Финн продолжил рассыпаться лукавым фейерверком улыбок и искорок:

— Я угадал, я молодец! Так и представляю, как ты гонишься за фактом с лупой по огромной старинной книжке, а эти коварные мелкие буковки убегают от тебя, крича: — Финн презабавнейше сымитировал писклявый голос мультяшек: — «О нет, Боже! Она нашла нас! Спасайся, иначе она получит Нобелевскую премию!»

От смеха у меня выступили слёзы, и я, тщетно пытаясь быть строгой, заявила:

— А вдруг я не книжная крыса, а русская Лара-расхитительница гробниц?

Финн смерил меня взглядом. Заглянул под стол, осмотрел с обеих сторон. И мотнул головой:

— Неа. Во-первых, не русская. Во-вторых, все мумии восстанут при виде такой короткой и соблазнительной юбочки, и тогда уже придётся убегать тебе: «А-а-а! Не ловите меня! Я историк, а вы артефакты, это я за вами охочусь! Ой, помогите, они тянут меня в склеп!»

Я подыграла ему, изобразив внезапную радость:

— Вау! Как я люблю склепы! Да это же сокровища инков! А что в следующей гробнице?! Жезл фараонов? Йухуу, только его я и искала!

Недружелюбный официант пялился на нас, а мы хохотали, как школьники. Финн вдруг взял меня за руку, посмотрел мягко и обволакивающе:

— А ты забавная.

— Я? Да. А почему ты решил, что я не русская? — тут же притихла я, ощущая тепло его руки, в которой моей стало очень хорошо.

— Имя. Внешность. Очень необычная. Ты будто не из этого времени и мира. Переоделась, чтобы никто не заподозрил. Загадочная… — почти с придыханием сказал он.

Наши взгляды коснулись друг друга через крошечный круглый столик, заставленный тесно тарелками, бокалами, приборами, и мне показалось, что я знаю этого мужчину всю жизнь. Рядом раскупоривались горлышки бутылок, переливались в бокалы вина, пенилось пиво и журчал лимонад. Кристальный звон стекла, оброненная вилка, запах кофе с соседнего столика, французская речь, шум не смолкающей улицы, всё это струилось вокруг, словно мы сидели в эпицентре водопада. Жизнь текла прямо на нас, расступалась потоками и сходилась снова за нашим столиком, чтобы бурлить, грохотать, уносить моменты в пропасть ночи с каждым движением. А мы никуда не уплывали, столик был нашим якорем, а Финн — моим. Он держал меня за руку, перебирая пальцы и осторожно исследуя их. Хорошо…

— Может быть, просто Париж? — спросила я.

Финн улыбнулся.

— Париж — это здорово. Здесь я могу свободно ходить по улицам, сидеть в кафе, едва не толкаясь локтем о локоть соседа, и почти никто не тычет пальцем, не кидается к камере, кроме русских туристов и девчонок-подростков. Клёво!

— Не узнаёт? Но ты же победил в конкурсе!

— Но я ещё не Майкл Джексон, — усмехнулся Финн, — и даже не Фредди Меркьюри. Моя популярность здесь пока никого не волнует, французы вообще заводятся медленно, тем более на чужаков. Им хорошо самими с собой, в собственном мире с сырами, лягушками и вином. Попробуй их только выдернуть оттуда, объявят забастовку, наденут жёлтые жилеты и выйдут на митинги.

— А ты хочешь их выдернуть?

— Должен. Всколыхнуть всю эту старую, цивилизованную Европу, перетрясти камни и труху.

— Может, пусть стоит? — ухмыльнулась я.

— Нет уж! Если я что-то делаю, то не останусь номером три тысячи трёхсот сорок пятым. Первая десятка и первые позиции в хит-парадах — вот что мне подходит. На меньшее не согласен.

— Амбиции, ха? Зачем так много?

— Парень из ниоткуда не может позволить себе меньшего.

— Но ты давно не из ниоткуда. В России ты звезда.

— Для них всех, — Финн кивком указал на людей рядом, — Россия — непонятный край географии с медведями, водкой и ядерными боеголовками, почти как окраина Твери для Рублёвки, а я для них чужой и опасный, как тверской хулиган с битой на Красной площади.

— Но ты совсем не агрессивный. И это не Красная площадь, это Париж, — сказала я и с внезапной гордостью напомнила, что Франция по территории не особенно превышает всего лишь Ростовскую область, а Россия занимает девятую часть земной суши.

— Это европейцев скорее пугает. Впрочем, моя цель — не Париж, а голливудская Аллея звёзд, — заметил Финн. — И, поверь мне, только тогда, когда там я стану номером один, я смогу показать им кулак и заставить уважать себя, а заодно и мою страну.

— Думаешь, это реально?

— Очень. Стал же австрийский Шварцнеггер супергероем Штатов и губернатором Калифорнии? Падала в обморок Америка перед Битлз?

— Было такое, — согласилась я. — Но как же свобода? Если ты добьешься мировой славы, ты ни в Париже, ни в Нью-Йорке не сможешь прогуляться просто так, зайти в кафе и купить себе хлеба в супермаркете.

— Хлеб вреден, — рассмеялся Финн. — Уверен, я что-нибудь придумаю.

— Ты всегда добиваешься того, что хочешь? — вспомнила я.

— Всегда. — Финн просиял так, словно снимался на мем Тони Старка в лучах славы, а затем снова потянулся ко мне всем своим существом. — Но обо мне не интересно, сейчас ты лучше расскажи о себе. Где ты живёшь? Кто твои родители? Что любишь? Чем увлекаешься?

— Как много вопросов! — зарделась я, на самом деле было приятно, что ему интересно.

— Я жадный. Хочу знать о тебе всё!

— Ну, моя мама была русской, папа… из Бухары.

— Постой, это та что в Узбекистане?

— Да, красивый, древний город, которому около трёх тысяч лет — немногим младше столицы Эхнатона и Нефертити. Бухара сохранила весь свой исторический колорит, структура города за две с половиной тысячи лет не изменилась, хотя сменялись государства, правящие династии Ахменидов, Саманидов, Шейбанидов, Аштарханидов, Мангытов. В нынешнем культурном слое, а это редкий для живого города простор — целых двадцать метров, археологи и сегодня находят ювелирные изделия и предметы возрастом свыше пяти тысяч лет до нашей эры. Вот так.

— Вау! Получается, ты просто не могла не стать историком?

Я улыбнулась, довольная, что произвела на него впечатление.

— Я была там всего раз пять, мы жили в Аксае, это под Ростовом. Но да, папа много о Бухаре рассказывал, возможно, поэтому я и полюбила историю.

— А почему ты просто не сказала, что наполовину русская, наполовину узбечка?

Я закусила губу.

— Из-за гастербайтеров?

— Знаешь, за последние годы слово «узбек» для некоторых стало нарицательным, — нахмурилась я, — а я хочу подчеркнуть, что это народ с глубокой историей и культурой. Все цивилизации переживают период упадка и взлёта, но я не хочу, чтобы на меня навешивали ярлыки до того, как я успею сказать что-нибудь ещё.

— Эй, ты что, обиделась? — удивился Финн и погладил меня по руке. — Перестань! Я вовсе не имел это в виду. Единственный ярлык, которого тебе с себя не отцепить, — это умопомрачительная красавица!

Улыбка сама расползлась по моему лицу, как бы я ни старалась оставаться серьёзной. Финн не успокаивался:

— К тому же красавица с интеллектом, а это уже мимо шаблона!

— Спасибо! Не знала, что звёзды умеют мотивировать…

— За это нас и любят, — подмигнул Финн. — И конкретно меня. Я пою со сцены про любовь, и каждая девчонка считает, что она у неё уже есть. А поверить во что-то хорошее — первый шаг к тому, чтобы его получить.

— Каждая? — хмыкнула я.

— Ну… кроме таких расхитительниц гробниц, как ты. Пока. Ладно, а мама и папа не побоялись отпустить тебя одну так далеко?

Я опустила глаза, радость померкла.

— Они умерли.

Финн замолчал, коснулся моего предплечья сочувственно:

— Прости, я не знал. Давно?

— Мама пять лет назад. Папа — в прошлом году. Сердечный приступ, — я шморгнула носом и посмотрела на него.

В лице Финна сейчас не было ничего наносного, и я ещё больше прониклась к нему.

— Мне правда очень жаль, малышка.

— Я не малышка, я Дамира, — заставила себя улыбнуться я.

— Это очень серьёзное имя, — признался Финн, — звучит, как звон клинка в воздухе. По крайней мере, я так слышу. Что оно означает?

— «Крепкая», «железная». Ты угадал.

— Ты такой не кажешься.

— Зато я никогда не болею. А твои родители живы?

— Представь себе, да. Но вижу их не каждый год. Они в Твери, я мотаюсь по свету. Работы валом, в последний раз встретились на передаче «Поговорим» на первом, посидели в ресторане, а потом я сразу в самолёт и на гастроли.

— И не скучаешь?

— По маме очень, — его глаза на долю мгновения стали тусклыми, а потом опять привычно засияли игривыми чёртиками, словно он отбросил всё, что не радует. — Но сегодня моя прерогатива задавать вопросы: итак, продолжим. Что ты делаешь в Париже?

— Отдыхаю. Точнее отдыхала до того момента, как подвизалась в эту авантюру с клипом.

— Разве ты не рада?

Я потупилась и пожала плечом.

— Не уверена, что у меня получится.

— Зря. Если Катрин Беттарид говорит, получится на сто процентов.

— Ты так ей веришь? — поразилась я.

Финн развёл руками.

— Ну, знаешь ли, дорогая, всегда верил, а теперь верю ещё больше. Ведь это она сказала мне пару дней назад, что в Лувре я встречу тебя!

Глава 9

День следующий взял меня в оборот с первых лучей.

— Мадемуазель Дамира, доброе утро! — И нетерпеливый стук в дверь.

Нет, я не проспала, но и завтракать не ходила. Для меня важней лишний час сна, чем кофе с круассанами, а мы с Финном вернулись лишь во втором часу ночи.

— Я уже иду! — крикнула я, натягивая футболку и поправляя волосы, затянутые в хвост.

За дверью меня ждала маленькая пухленькая девушка с кудрявыми каштановыми волосами и любопытным носом — Арина Лавуазье, ассистент мадам Беттарид. Глядя на меня снизу вверх, она выпалила на одном дыхании без пауз и запятых:

— Вас не было за завтраком я волновалась вы как выспались готовы идти за мной идёмте тогда, а то опоздаем?!

— Идёмте, — оторопела я от подобной скороговорки и, поправив штанину леггинсов, которые каким-то чудом сунула перед выездом в чемодан, вышла из комнаты.

— Удивительно, что вы говорите совсем без акцента, — проговорила я, пытаясь угнаться за проворным колобком.

— Ничего удивительного, я русская, но была замужем за французом, уже развелась, всё сложно, как в статусе в вк. А Катрин любит работать с билингвами…

— Билингвами? — переспросила я, стараясь не отстать от существа в пружинящих локонах. Какая кудрявая макушка! И щёчки милые! С неё можно было бы писать ангела для рождественской ретро-открытки… Хотя нет — она бы с неё убежала, и под ёлкой бы никого не осталось.

— Ну да, тех, кто говорит на двух-трёх языках, чтобы не заморачиваться с переводчиками. У Макарова их четыре, он вообще полиглот и крутой юрист, не говоря о других двух высших, а у меня только пара, а вы как?

— Английский более-менее. Французский с табличками.

— То есть?

— Хуже, чем со словарём.

Она рассмеялась звонко и чудесно, как может смеяться только хороший человек, но не сбавила шагу. Зелёная ковровая дорожка, казалось, летела под нашими ногами, как самодвижущийся траволатор в аэропорту. Жаль, что я не чемодан.

Мы мигом преодолели длинный коридор и свернули на лестницу. Явно служебную, с каменными узкими ступенями и экономными окошками в пролётах, выходящими на слепую стену без глазниц. Здесь владельцы не стали отделывать панели дубом, но мне это понравилось — кирпичная кладка и казённый вид ступеней напомнили путь к курилке под крышей в моём университете. Возможно, ещё один хороший знак?

На последнем этаже под крышей нас ждал короткий коридор, а из приоткрытой двери зала доносились обрывки музыки, словно кто-то подыскивал нужный трек. Арина влетела первой, я за ней. Мы оказались перед группой молодых парней и девушек в разноцветных тренировочных трико и футболках.

Громадные окна отражали зеркало под потолок на противоположной стене. Слепящие брызги солнечного утра, шальные порывы воздуха с запахом подступающей осени рвались на паркет сквозь открытые форточки.

Арина возвестила, как глашатай с крепостной стены:

— Дамы и господа, бойз энд гёлз, а вот и наша Нефертити!

Все уставились на меня, и забытое чувство новичка в старшем классе окатило холодком и волнением.

— Привет! Я Дамира! Salut! — сказала я, и мои слова разлетелись эхом под высокими потолками мансардного этажа.

С цоканьем каблуков и мягкой поступью кроссовок меня обступили статные красотки и красавцы из подтанцовки Финна. Имена посыпались со всех сторон: Лола — смуглая по-цыгански брюнетка, Джесс — белесая блондинка с крепким стержнем и осанкой, Энди — стройный и рыжий, с рельефным торсом под свободной майкой, лысый и гибкий Димас, волоокий мулат Тут.

— Тут? — удивилась я, радуясь, что все из группы говорят по-русски, несмотря на разный цвет кожи.

— Сокращённо от Тутанхамона, — задорно улыбнулся мне парень лет девятнадцати. — Если назовёшь меня по паспорту Ромой, моя мумия откусит тебе руку.

— А я и думаю, куда пропала Нэтали? Она вечно тыкала тебя своим «Ромео»! — засмеялась Лола.

— Ты когда-нибудь танцевала? — спросил Димас.

— Так для себя, но в общем нет.

— Знаешь, что такое джаз-фанк?

— Джаз-фанк — не знаю, но джаз люблю.

Упс, я сморозила глупость, судя по громкому смеху.

— Ничего, разберёшься! Ты с Востока? Ручаюсь, что хоть немного, но азиатка, врубишь что-нибудь своё? — подмигнул мне Энди.

— Не так сразу, не нападай, Энди! — одёрнула весьма по-командирски на первый взгляд сказочно-безобидная Арина. — Катрин сказала: дайте Дамире освоиться.

Но ребята смотрели, и я преодолела смущение, не желая падать в грязь лицом:

— Да ладно, я покажу. Без музыки?

Танцоры расступились. Лола ткнула в ноутбук, и из громадных колонок полилась незнакомая песня. Впрочем, ритма мне было достаточно. Я вышла в центр, подняла медленно руки, повела одним бедром, другим. И выдала всё, чему научилась на танцах живота в кружке в школе, добавив движения, которые в Бухаре чуть ли не каждая вторая девушка танцует на праздниках. Тело ошалело от резкой необходимости шевелиться рано утром, но послушалось. Мелкая вибрация по животу под звук металлических тарелочек в бубне из динамика, изгиб спины до максимума, сделала волну плечами, а затем выпрямилась и пошла кружиться, высоко поднимая то одну руку в арабеске, то другую.

Остановилась в изгибе и увидела натыканные по углам камеры. Да тут, как в «Доме 2»! Надеюсь, они не включены, а мои танцы были не очень смешны для профессионалов…

Но танцоры захлопали и Арина тоже. Лёд был расколот, началась новая жизнь.

Гуттаперчивый Димас постоянно находился в движении, словно не мог прожить ни секунды без намёка на танцевальное па. Он, кстати, отвечал за хореографию.

— Разминку повторяй за нами, детка. Потом хоряга, она не сложная. Ты не дерево, сообразишь. Раз-два-три. Шаг по паркету вперёд. Сбиваешься? Твоя проблема. Слушай ритм. Рука об руку, как удар и захват, прыжок и приземление, крутани попой. А теперь изобрази движением злость. Страсть. Радость. Танцуй-танцуй-танцуй! До семи потов.

Ребята танцевали запойно, как лучшие из Тодеса, а я на их фоне напоминала то синий чулок, то пьяную подружку в клубе, которая решила, что всё можно. В общем, смехота, а им почему-то нравилось.

— Да, детка, да! Давай сюда всю свою грязь! — радовался Димас.

К моему удивлению, через час выяснилось, что у всех тут были вторые египетские имена, как у Ромы-Тутанхамона. Энди называли Гором, Джесс — Исидой, Лолу — Бастет, а Димас слегка по-гейски надувал губы: «Я — Осирис, детка!» Народ вживался в роли.

И вот из колонок зазвучал голос Финна, бархатистый и переливчатый, у меня побежали мурашки по спине и вспомнились его поцелуи. Всё тело завибрировало, каждой клеткой напоминая, как мы, шепчась и крадучись, вернулись вчера в особняк. Мы не разошлись по комнатам, а с лифта перебежали, как воры, на другую узкую лесенку и вверх. Рука об руку пробрались через пыльный, в свете мобильников похожий на декорации к фильму ужасов чердак, а потом Финн толкнул дверцу, и мы оказались на крыше!

Огни ночного Парижа переливались золотом и серебром в почти фиолетовой августовской ночи. Рядом высился тёмной громадой оббитый металлическими пластинами купол, вдаль уходили крыши соседних зданий и, казалось, по ним можно, как в песенке, убежать к самой Эйфелевой башне, уже потушившей огни на ночь. Но хотелось только держать его за руку, ощущать его тепло. Чёрная дыра ночи кружилась над нами, а мы кружились в ней, целуясь до умопомрачения и забывая себя. Я видела, что Финн хотел большего, я сама хотела, но мне нравилось осознавать, что он отнесся с уважением к моим словам «Не сейчас».

Всё равно страсти в слиянии наших губ было больше, чем в том скучном сексе, который у меня был не с ним и будто не в этой жизни. Да и к черту всё, что было! Тут, на крыше, мы точно одни, сердце пело, а тело плескалось в прохладных воздушных потоках ночного Парижа, таких контрастных с его объятиями, силой и нежностью.

Я ощутила воспоминания так живо, будто Финн только что держал меня в своих руках.

Его голос, как мне нравится его голос, а песня, ну и какая разница, что он поёт? Главное он!

Димас сказал:

— Так, отрабатываем с самого начала. Все становимся по местам, Лола — замени Нэтали, ты, Дамира, повторяй за ней. Там, сзади.

— А сам Финн на репетиции не ходит? — поинтересовалась я.

— Макс и Нэтали уехали на запись на телевидение, — вдруг послышался грудной голос из дверей.

«Что ещё за Нэтали?» — недовольно мелькнуло в моей голове, и я с удивлением увидела в дверях Катрин Беттарид. Она кивнула мне:

— Идёмте, Дамира, ваша репетиция закончилась. Нам нужно поговорить.

И посмотрела так, словно поставила росчерк на заявлении «уволить». Моё сердце застучало…

⁂

— Арин сказала, вы хорошо справляетесь, — натянуто проговорила хозяйка особняка.

— Благодарю, — сказала я, чувствуя запах пота и вновь испытывая необъяснимое желание сбежать. — Мне нужно переодеться.

— Я не задержу вас надолго.

Мадам Беттарид поманила меня за собой и пошла, не оглядываясь, переполненная королевской многозначительностью. Затейливые лестницы и коридоры привели нас в другое крыло, будто в зачарованные лабиринты Хоггвардса с поскрипывающими ступенями, запахом морёного дуба, потемневшими от времени картинами, где с таким выражением лица мадам Беттарид вполне могла бы играть Воландеморта, если бы тот был женщиной, а не лишившимся носа лысым духом. Некстати всплыли в памяти безносые мумии в интернете, а следом и вчерашняя новость про саркофаги. Я поёжилась.

Куда она меня ведёт? Зачем? Мне стало не по себе.

Наш путь завершился зимним садом под круглым стеклянным куполом в самом центре здания. Это его подсветку я видела ночью на крыше? Сейчас всё было залито утренним солнцем. От повышенной влажности и экзотических запахов стало трудно дышать. Зато в жаре тропиков прекрасно чувствовали себя жирные пальмы, причудливые хищные лианы, похожие на китайские фонарики абутилоны, яркие фуксии и плавающие в небольшом водоёмы голубые лотосы, — ошеломительная феерия красок в тишине густого воздуха. За стеклом далее виднелся сад суккулентов и кактусов.

— Растения — моя вторая страсть, — повернулась ко мне мадам Беттарид, одарив сливочно-мягким дружелюбием, как вчера на собеседовании. — Люблю здесь отдыхать. Смотрите, Дамира: мандарины созрели.

Этим внезапным переключением она вновь выбила почву из-под моих ног, но будто не заметила этого. Поманила за плотную стену раскидистых, высотой в мой рост папирусов, окаймляющих искусственный водоём, как на фресках храмов Древнего Египта. В дальнем углу под самым солнцем у аккуратного деревца, усыпанного весёлыми оранжевыми пятнышками плодов, она остановилась.

— Хотите попробовать? Это сладкий сорт, а вы не завтракали.

Мадам Беттарид сорвала мандарин покрупнее и протянула мне. Пришлось взять. Я заметила справа за перегородкой деревянные стеллажи с россыпями склоняющихся к полу пучков алых ягод.

— Клубника?!

— О да, моя слабость. — Она направилась туда. — Хотите? Не бойтесь, тут всё чистое. Я, знаете ли, тоже люблю полакомиться прямо с грядки. Прежде чем сорвёте, посмотрите, какие красавицы…

Аромат урожая был настолько насыщенным, что я не удержалась, поднесла к носу крупную ягоду, вдохнув знакомый запах начала лета.

— Пробуйте. Пробуйте! — настойчиво пригласила мадам Беттарид, так радушно улыбаясь, что стало неловко отказываться.

Клубничный вкус во рту, сладкая мякоть и непонимание: а так бывает? Одной моей тётушке психотерапевт посоветовал не сдерживать эмоции, и та принялась облаивать всех свирепее трёхголового Цербера, в перерывах угощая кизиловым вареньем и подсовывая денежку в тот самый момент, когда ты решила её ненавидеть до конца дней.

Но мадам Беттарид совсем не была похожа на климактерическую истеричку. Слишком молодая для этого и уверенная в себе, она, кажется, просто переключала кнопки настроений. Из прихоти или с умыслом? Я уже ничего не понимаю.

— Вкусно же, да? — спросила она и тоже сорвала ягоду и улыбнулась.

— Да, — ответила я настороженно.

— Я рада! Угощайтесь ещё. Растения восстанавливают, не так ли?

Я кивнула.

— Вы производите впечатление человека, которому, как и мне, бывает необходимо побыть в уединении, я угадала? — продолжила мадам Беттарид голосом гипнотерапевта. — Я скажу садовнику, что разрешила вам приходить сюда в любой момент, когда понадобится.

— Спасибо.

Аккуратно надкусив алую ягоду, мадам Беттарид сказала между делом:

— Сегодня вас ждут канцелярские дела с французскими чиновниками — нужно заполнить пару документов, примерка, работа с гримёром, стилистом и съёмки. Потребуется много сил, так что я советую вам спуститься в столовую и позавтракать.

— Вы сказали вчера о дисциплине, я подчинилась. Просто выбрала сон, для меня он тоже важен.

Она улыбнулась и чуть склонила голову с виноватым видом.

— Вчера я была немного резка. Вы должно быть, понимаете, что после отказа на моё приглашение застали меня врасплох?..

Я покраснела.

— Простите, Финн уговорил меня, пытался спасти ситуацию. Но если вам неудобно, скажите, я подберу себе жильё.

— Не стоит. В Бель Руж можно ходить месяцами и не встречаться, соответственно вы никого не обремените. Так задумал ещё мой предок, построивший особняк. Кстати, род Беттарид — один из очень старинных и уважаемых. Мне повезло с родителями, сейчас я только поддерживаю то, что создано раньше. Кроме зимнего сада — это моё детище. Вам нравится?

— Очень впечатляет. А что за документы?

— Так, пустяковые формальности, Арин вам поможет с переводом. И ещё: вечером у меня гости, вы тоже приглашены.

Это меня несказанно поразило.

— Благодарю, а я должна…

— О платье не волнуйтесь. Костюмер вам пришлёт подходящее, это просто вечеринка для своих. — Мадам Беттарид одарила новой улыбкой. — Вы в любом случае очаровательны, даже не переживайте! И, пожалуйста, пользуйтесь всем, что вам нужно. Если что-то потребуется, просите Арин или Адель, они вам помогут.

И я расслабилась. Мало ли что было вчера, у кого не бывает дурного настроения? Я тоже не с восторгом встречала нагрянувших родственников, несмотря на то, что папа учил меня принимать всё, что приходит.

— Мы договорились? — спросила мадам Беттарид.

— Да, спасибо огромное! И если это не будет наглостью, у вас в кабинете я заметила вчера интересные книги, можно ли полистать одну из них?

— Пожалуйста, буду только рада. Там, правда, практически ничего на русском. Вы почитали договор и сценарий?

— Да. Там не указано окончание проекта. Скажите, на сколько дней запланированы съёмки?

— Всё будет очень-очень быстро, не волнуйтесь. Рада, что мы нашли общий язык.

Она коснулась моего запястья, в глаза мне снова бросился стилизованный под Египет перстень. Но я вспомнила слова Финна о «даре» мадам Беттарид и поспешила убрать руку. Та словно не заметила.

— Теперь переодевайтесь и идите завтракать. Никаких возражений, я настаиваю: Нефертити не должна выглядеть истощённой. Красоту надо беречь, вы ведь царица!

Её слова задели какие-то новые струны в моей душе, я распрямила плечи и почувствовала себя выше. На пару миллиметров, но это было приятно. Недавнее напряжение схлынуло, и я улыбнулась.

Мадам Беттарид пропустила меня вперёд и на выходе из сада хмыкнула по-свойски:

— Я только удивилась, почему вы не сказали сразу, что вы фанатка Макса Финна?

— Я не фанатка…

— Да пóлно! Все заметили. У вас даже голос меняется, когда вы произносите его имя.

Я смутилась, она подмигнула мне понимающе:

— Сотни тысяч девочек готовы на всё ради его поцелуя. Нэтали, его партнёрша, закрывает на это глаза: знает, что Макса не исправить! Женское обожание ему нужно, как допинг, он без него просто не может. Так что вам обоим повезло: вы снимаетесь с кумиром, у него на время съёмок есть разрядка…

Воздух внезапно встал комом в моей груди. С улицы послышались сирены.

— Не буду вас задерживать, Дамира, хорошего дня!

⁂

Завтрак был чудесен, но в горло не лез. В голове крутилось занозой «разрядка на время съёмок» — то есть так это выглядит? Подстилка для звезды?

Позор, о котором так много говорили мои узбекские родственники, вдруг перестал быть словом и полез по телу, проникая в клетки, как вирус, вызывая оторопь и озноб.

Мы сели в фургон, Арина защебетала что-то о распорядке дня.

— Медицинский осмотр? — вдруг замедленно дошло до моего внимания, и я напряглась ещё больше. — Зачем?

— Стандартная процедура. — Дмитрий Макаров с видом безразличным и формальным протянул мне бумагу с крупным заголовком «Условия доступа к трудовой деятельности во Франции». Он ткнул пальцем с широким, аккуратно остриженным ногтем в абзац: «В течение 3 месяцев со дня получения разрешения на работу работник обязан пройти медицинское обследование. В противном случае разрешение на работу аннулируется»

— То есть контракт можно аннулировать… — с пересыхающим горлом и губами спросила я, снова борясь с желанием сбежать.

— Нет, контракт нельзя. Вы же читали его: до конца съёмок аннулировать договор может только наниматель — компания «СинемаДжоуль». Или при форс-мажорных обстоятельствах. Но если вы будете работать без разрешения, французские власти оштрафуют вас на пятнадцать тысяч евро. В условиях это прописано, смотрите.

Я ахнула.

— Это больше, чем я заработаю на клипе…

— Да вы не волнуйтесь, Дамира, — встряла задорно Арина. — Все манекенщики, артисты оформляют такие разрешения, медицинское освидетельствование — его обязательная часть. Согласна, дурацкая. Но мы уже сто раз это проходили, знаем, плавали, так что никаких подводных камней не будет.

Чувство, что всё неправильно, закрутило меня, как грипп, но с корабля уже не выпрыгнуть, машина завелась и поехала. Я уставилась в окно, пытаясь разобраться в ощущениях. С одной стороны, мне действительно повезло: я в Париже, неожиданно получила возможность заработать огромную для себя сумму, сняться в клипе популярного певца; пользуюсь его вниманием и живу во дворце. С другой, сомнения, как капли дёгтя, разъедали душу. Может быть, я действительно преувеличиваю?

Впрочем, перестраховываться поздно — я всё подписала и безнадёжно влюбилась.

⁂

Здорова. Здорова. Здорова, — ставили печати французские специалисты. Вокруг было по-европейски аккуратно и серо, а я напоминала себе машину, которую пригнали на техобслуживание. Затем наступила очередь бюрократов, и снова взгляды, вопросы, росписи, краткие замечания Макарова. Почему-то возникло неприятное ощущение, что я продаюсь. Видимо, яд мадам Беттарид сложно рассасывается.

Хорошо, что милейшая Арина постоянно приходила на помощь, болтала весело и без умолку, как заведённый щекастый пупсик. Она будто заранее хотела услужить, делала всё, чтобы людям рядом было комфортней, и тем разбавляла неприятные ощущения, как чай с малиной горькое лекарство.

Мы вернулись в Бель Руж к обеду. Финн по-прежнему отсутствовал, а у меня неожиданно высвободился целый час. На мой счёт опустилась увесистая сумма — аванс за съёмки. Ещё одна сладкая пилюля, чтобы сгладить ощущение от горькой. Воспользуюсь, черт побери!

Я предупредила Арину, что отойду ненадолго — в магазинчик поблизости. Она предложила составить мне компанию, я отказалась. Люблю уединение — в этом мадам Беттарид не ошиблась.

Высокие охряные створки ворот закрылись, внушительный особняк с гербом на стене, украшенном виньетками и какими-то инструментами, остался за моей спиной, и я опять удивилась мысли, что здесь живу. Пройдя по мостовой, я свернула на безлюдную улочку, застроенную старинными зданиями, каждое из которых можно было рассматривать бесконечно долго. Прошла пару метров, и вдруг за спиной послышались шаги.

Мужской голос произнес:

— Мадемуазель?

Я обернулась и увидела высокого, крепкого мужчину лет тридцати пяти. Короткие русые волосы, черты правильные, но примятые, как после бессонницы или скандала с женой. Рыжеватая щетина, сомкнутые жёсткие губы. Стальной взгляд исподлобья был настолько казённым, что на ум сразу пришел детектив из норвежского сериала, а с ним и отчётливое предчувствие неприятностей.

— Я не говорю по-французски, — ответила я поспешно, желая уйти.

Крепкая фигура перегородила дорогу. Широченные плечи, как шлагбаум на КПП перед секретной зоной.

— А на каком языке вам удобно: английский, русский, мадемуазель Сабиева? — сказал он на ломаном русском с прибалтийским акцентом.

— Откуда вы меня знаете? — ахнула я.

Он достал из кармана пиджака корочку и сунул мне под нос.

— Роберт Лембит. Интерпол. У вас есть проблема. У нас есть разговор.

Глава 10

В кафе за углом пустовали столики, кроме одного у стены, облюбованного пожилыми мужчинами. Там глухо звенели кружки с мутным жёлтым пивом. Официант не бросился к нам с меню, а застыл, словно вошедший сотрудник Интерпола пришпилил его к месту за стойкой взглядом, как муху дротиком.

— Садитесь, — сказал Лембит.

Я опустилась на стул, словно и меня пригвоздили.

Что может быть от меня нужно Интерполу?! Наверное, лучше дать ему высказаться первым, чтобы лишнее слово не сыграло против неизвестно в чём. Роберт Лембит рассматривал меня, словно инквизитор пойманную на колдовстве, и прикидывал: дыба или костёр. Под этим взглядом хотелось втянуть голову в плечи, но я наоборот выпрямилась и расправила их.

— В чём дело? — не выдержав паузы, спросила я и поджала губы. — Вы сказали о какой-то проблеме, думаю, вы ошибаетесь.

— Не ошибаюсь. Вы занимаетесь незаконной деятельностью на территории Евросоюза и подлежите экстрадиции.

— Я? — у меня холодок пробежал по спине. — И чем, по-вашему, я занимаюсь?

— Проституцией.

Я вскочила в возмущении, схватив сумку холодными пальцами.

— Да как вы смеете?! Чтобы я?.. Я никогда! Вы… вы…

— Я проституцией не занимаюсь, — усмехнулся Лембит. — А вы, мадам, приехали, чтобы встретиться с неким Франсуа Клавье. Потом переключились на более крупную рыбу. Удачно, как я посмотрю. Садитесь.

— Не сяду! Какой нонсенс! Бред! — выпалила я, злая, как фурия. — Я в клипе снимаюсь, у меня есть контракт и разрешение на временную работу, как для манекенщиц и артистов, всё оформлено!

— Фальшивое.

— Настоящее! И больше я не буду разговаривать с вами, обращайтесь к юристу компании «СинемаДжоуль» или к продюсеру Макса Финна, госпоже Беттарид! Разговор окончен.

Я рванула из-за стола. Он вскочил и мгновенно поймал меня за предплечье — то оказалось в его пальцах, как в клещах. Я попыталась вырваться, официант сделал смутное движение в нашу сторону, Лембит ткнул в сторону стойки корочку и рявкнул:

— Интерпол. — И мне: — Не окончен. Всё только начинается.

Наши глаза оказались близко: его, холодные до скрипа, и мои, полные ярости и испуга. Я выпалила:

— Вы нарушаете мои права! Я ни в чём не виновата!

— Все в чём-то виноваты, мадемуазель. В ваших интересах говорить тут, со мной. В бюро будет хуже.

Он мотнул головой, указывая на стул, и взглядом практически вдавил меня в него. В моей голове промелькнули подписанные сегодня документы, скучные французы, не понятно о чём говорящие, коридоры, кабинеты, доктора, намёки мадам Беттарид. А что если меня обманули и поэтому явился этот солдафон?

По рукам пробежали мурашки, в животе свернулся заиндевелый тяжёлый шар. Надо отправить мой договор на проверку учительнице французского с курса, пусть почитает. Хотя, судя по тому, что говорил Макаров, уже поздно — я не имею права сама аннулировать контракт, только они. Ледяная изморозь из живота сковала бёдра и полезла ниже, по ногам.

Замерзая в тридцать пять градусов по Цельсию, я прижала к себе сумку.

— Я не проститутка, — через силу выдавила я.

Хотелось ударить мужчину напротив чем угодно. Жаль, в любой стране бить законников чревато.

— Возможно, — чуть расслабился Лембит и откинулся на спинку стула.

Какая отвратительная хамская рожа! Хоть и правильная…

— Но закон вы нарушили, — добавил он. — Съёмки были вчера. Разрешение на работу начали оформлять сегодня. Так что можете выбрать — штраф и домой, а перед этим вонючая муниципальная клетка для незаконных иммигрантов. Или всё же…

— Или? — хмуро огрызнулась я, перестав бояться, потому что когда меня припирают к стенке со всех сторон, накрывает одно желание — устроить кровавый мятеж. Но папа учил меня сдерживаться, даже когда эмоции бурлят через край. К двадцати годам начало получаться. Возможно, зря.

Лембит стряхнул со стола невидимую крошку на пол и вновь посмотрел на меня глазами-буравчиками.

— Или вы поможете нам. А мы закроем глаза на ваши махинации. В частности на то, что с туристической визой вы вообще не имеете права работать. Только на монументы смотреть.

Я сглотнула вязкую слюну, сердясь на себя за легкомысленность.

— Я не знала.

— А ваш хвалёный юрист наверняка знал. Или он не юрист, не важно. Незнание от тюрьмы не освобождает.

Злой какой!

Я сузила глаза, опять чувствуя подвох, и начала рассматривать детектива внимательно. Чист, но не глажен. И не брит. Значит, одинок или не любим. Кто его полюбит, такого?

Глаза красноватые, круги под ними, — сегодня точно не спал. Люди не спят, когда есть проблемы и в голове крутятся нерешённые мысли. Ну, или злодеев ловил. Но главное — за мной не приехала полицейская машина и не отвезла в кутузку сразу!

Выходит, Лембит сам в затруднении, раз обращается к совершенно случайной персоне. Но это значит, что лично мои дела его не очень-то интересуют…

Стало легче. Я выпрямилась и закинула ногу за ногу. Ещё неизвестно, кто кому больше нужен.

— Я вас слушаю.

— Почему вы решили сниматься? Вы не актриса.

— Потому что я красива и похожа на Нефертити.

Он взглянул на меня, едва заметно ухмыльнулся и не возразил. Можно принять это за комплимент.

— Что вас связывает с Катрин Беттарид?

— Она мой работодатель и продюсер российского певца Макса Финна, который победил в европейском Мегахите. Для него клип и снимается.

— У вас с ним отношения?

— Это вас не касается.

— Зубки показываете?

— Нет, просто я не собираюсь с первым встречным обсуждать эти вопросы.

— С детективом, — поправил Лембит.

— Что вам конкретно от меня нужно? — спросила я в лоб, с трудом сдерживая гнев и пытаясь хоть как-то забрать преимущество в свои руки. — У меня всего полчаса, уже меньше. А потом с вами будет разговаривать адвокат компании-нанимателя. А они будут меня защищать, имейте в виду! Потому что я не просто красива и похожа на Нефертити — я идеальная Нефертити для клипа. Не верите? Посмотрите на фрески. На бюсты, где она молода. Или в Лувр по работе вас не пускают?

— Дерзить не надо. Почему клип про Нефертити?

— Не знаю. Подражают Майклу Джексону? Хотя, кажется, в этом доме болезнь такая — Древний Египет. Куда ни глянь, копии бюстов, фараонов, анкхов и скарабеев, разговоры о том же… даже у танцоров. Может, все поголовно входят в роль? Я не знаю.

— Почему вы думаете, что там копии?

Я воззрилась на него с ехидством:

— Потому что оригиналы находятся в музеях.

— Не все.

— Эти точно. Я писала диплом по Египту и могу вам с уверенностью сказать, что большая часть исторических ценностей и сокровищ, в частности из гробницы Тутанхамона, копии которых я видела в особняке Беттарид, хранятся в Каирском музее. Есть ещё что-то в Лувре, что-то в Берлине.

— Хм, даже удачно, что вы разбираетесь, — Лембит подался корпусом вперёд. — Но странно, что вы не в курсе: не так давно Каирский музей был разграблен мародёрами. Наибольший урон был нанесён залу восемнадцатой династии. Большую часть похищенного вернули сразу, но не всё. Во время беспорядков по всему Египту проходили массовые грабежи исторических ценностей. Сокровищ похищено на баснословные деньги, но на чёрном рынке самые ценные артефакты так и не появились. Заокеанским любителям контрабандных реликвий не было предложено ни одного приличного лота. Поэтому мы ведём пристальное наблюдение за всеми коллекционерами египетских древностей в Европе. В том числе за Катрин Беттарид. Нам нужен инсайдер в её доме.

— Вы хотите, чтобы я шпионила? — расширила я глаза. — Но я там никто!

— И прекрасно. Остальные слишком преданны.

— Я не буду шпионить!

— Напомню альтернативу: тюрьма перед экстрадицией, грязь, вонь, болезни с Ближнего востока, — Лембит говорил с прищуром и убийственным спокойствием, словно в нём вообще не было никаких чувств. — Плюс запрет на въезд в страны Европы. В лучшем случае, лет на пять.

В мой желудок провалился ещё один морозный ком — вот и попутешествовала, вкусила новой жизни!

Лембит протянул мне визитку и так же ровно добавил:

— Мне нужно знать всё, что касается Египта: кто, что, как и когда.

— Не думаю, что кто-то будет мне представляться, — пробурчала я.

— Есть камера в телефоне. Диктофон там же. С остальным я сам разберусь. К вам скоро привыкнут. Приложите усилия. — Лембит посмотрел на меня с оценивающим прищуром: — Красивой девушке это просто. Достаточно больше улыбаться и хотеть, чтобы её любили. Вы же умеете улыбаться?

Я вскинула на него глаза, вспыхнув от догадки:

— Это вы устроили потоп в гостинице?

— Потоп? — впервые в лице прибалта мелькнула эмоция — намёк на удивление.

— Наводнение. Форс-мажор. Раковину забили ватой, — напомнила я, решив что Лембит не понял русское слово.

— Нет.

И не поймёшь, лжёт или говорит правду. Чёртова машина, а не человек!

Лембит взял свою же визитку с поверхности стола и что-то на ней написал:

— Зайдёте по ссылке, посмотрите на каталог украденных ценностей. Присмотритесь и сравните, что есть в доме Беттарид. Будет хорошо, если сфотографируете с разных сторон. Это мировое достояние.

— Я не дала согласия.

— Вы производите впечатление умной. Значит, дадите. Телефон, — кивнул Лембит в сторону моей сумки, и только тут я сообразила, что это не муха зудит где-то рядом, а мой Алкатель распирает вибрацией в кармашке сумки.

«Финн» — было написано на экране, я закрыла его ладонью — даже взгляд мятого интерполовца не должен касаться моих чувств.

— Жду звонка. Или любой вид связи, — сказал Лембит и встал. — A bientôt[9]!

Он направился к выходу из кафе, не дожидаясь ответа. Телефон замолчал, а в моей голове продолжало дребезжать.

Да, прежде чем открывать с пинка дверь в новую жизнь, стоит посоветоваться с юристом, выучить законы, матчасть, язык и поумнеть. Иначе яркой, красивой жизнью можно и захлебнуться.

⁂

Пожилые французы за угловым столиком пожирали меня глазами. В распахнутой на улицу двери мне мерещился силуэт Лембита, хотя его там точно не было. А Финн продолжал названивать. Паника в моей голове смешалась с пеной услышанных слов, и все эти «проституция», «разрядка для съёмок», «экстрадиция», «тюрьма» превратились в гнев быстрее, чем я провела по экрану пальцем.

— Что ты ещё от меня хочешь?! — вскинулась я на Финна, словно он был во всем виноват.

Весёлое красивое лицо по ту сторону экрана мгновенно помрачнело.

— Хотел тебя увидеть. Похоже не вовремя. Извини, если оторвал от чего-то архиважного.

Мне тут же стало стыдно.

— Прости… День не задался… — пробормотала я, но уже не ему, а списку с сообщениями — Финн отбил звонок и исчез из сети.

О нет! Чёрт! Чёрт!

Я холодеющими пальцами набрала в мессенджере:

«Макс, прости, что сорвалась. Я не хотела! Просто проблемы, но я не должна была…»

Увы, он не читал. И не отвечал. Дыхание сорвалось от отчаяния, внутри всё задрожало, но расплакаться себе я не позволила. Хватит эмоций наружу.

Я вышла на улицу, ещё ловя бесплатный вай-фай, и в тени раскидистого платана набрала Финна. Там я слушала долгие гудки, пока они не прекратились сами.

«Абонент не отвечает. Перезвонить снова?»

Я попробовала раз пять подряд. Сглотнула комок вязких слёз и пошла обратно по улице, окаймлённой старинными особняками. Фоном проплывали колонны, ажурная лепка, винтажные решетки, будто взятые из декораций к «Трём мушкетёрам», а я их не замечала. Как же грубость заразна! А гнев подобен взрыву бытового газа — поднесёшь спичку, и уже не вернуть ничего назад. Моё сердце замерло. Перед глазами встало обиженное лицо Финна. Господи, хоть бы он понял меня! Я ему всё расскажу!

Гулять расхотелось. Я вернулась в Бель Руж, проникла мышкой в свою комнату, похожую на опочивальню фаворитки короля, сплошь барокко и антиквариат в лазурном, белом и золотом. Сбросила тенниски, сумку на тумбочку и завалилась на кровать.

Контакт Макс Финн с лучезарной улыбкой был не в сети. Извиниться и поговорить снова не получилось. Голова пошла кругом.

Роберт Лембит с шантажом и контрабандой ценностей, мадам Беттарид с её утонченным жалом. Если бы ангелы умели стареть, обрели респектабельность, продав крылья и стали циничными, они выглядели бы именно так, как она… Макаров грубый и скользкий, как уж. Арина? Пожалуй, она лучше всех остальных, в ней нет подлости. Надо будет попробовать поговорить с ней, пока я не наломала ещё дров. И Финн! Прежде всего надо помириться с ним! И научиться, наконец, контролировать свой гнев!

Я встала с атласного покрывала, скользнула взглядом по визитке, выпавшей вместе с кошельком и расчёской на полированную поверхность, и пошла в ванну. Там наполнила полные горсти ледяной водой, ополоснула лицо, сдерживаясь, чтобы не сунуть голову целиком под струю.

Щеки и лоб перестали гореть. Я подняла глаза и замерла в изумлении. В нише стояла золотая статуэтка богини Маат в виде женщины с руками-крыльями, крошечные глаза инкрустированы синим и подведены, как положено.

Какая красивая! А вчера я её не заметила. Я приблизила лицо к вещице. Перо страуса, воткнутое в тщательно изображенные мастером волосы, казалось невесомым, как и должно.

Согласно египетской Книге мертвых, это самое перо в загробной жизни кладут на одну чашу весов, а на другую — сердце человека. И если сердце перевесит пёрышко, его уничтожит Пожиратель, жуткое чудовище из подземного царства.

Мне бы лучше не умирать сейчас, — подумалось не к месту. Несмотря на затихшие мысли, моё сердце оставалось тяжёлым, как камень. Сожрут и не подавятся…

Посмотрев на своё растерянное отражение, я вытерла потёкшую тушь и скосила глаза на статуэтку. Не очень понятно, что забыла Маат, «царица земли и властительница загробного мира» на мраморной полке ванной? Ещё один намёк на несуществующее от мадам Беттарид или просто с аксессуарами хорошо сочетается?

Богиня на постаменте из чёрного гранита умещалась на моей ладони и была увесистой, словно отлита из чистого золота. Я усмехнулась себе под нос: вряд ли в комнату для гостей ставили бы такие ценности.

Но что же мне делать?

⁂

Благодаря ледяной воде и Маат я слегка успокоилась и включила разум. Сфотографировала свою копию договора и отправила учительнице французского вместе с русской версией для проверки. Вызвала её на видеосвязь, устроившись в неудобном, но красивом кресле у окна.

— Прости, милая, я занята сейчас! Никак не могу! — поспешно ответила веснушчатая, как грибной дождик под солнцем, Ниночка. — Ой, что ты делаешь во дворце?!

— Живу.

— Ничего себе! Дорогая, ты там что-то накидала мне? — было видно, что Ниночка куда-то бежит на всех парах, над её головой мелькали ветви деревьев, осколки неба с хлопьями облаков.

— Договор, — ответила я второпях, подстраиваясь под её темп. — На двух языках. Мне тут предложили работу… и очень нужно проверить. Написано, что копия французская преобладает над русской, но меня заверили, что они идентичны. Посмотри внимательно, пожалуйста! Я заплачу, сколько надо.

— Окей, почитаю твой договор обязательно. Подожди немного, разберёмся! Ой, всё, я прибежала! Целую!

Небо в осколках схлопнулось. Впрочем, за открытым окном раскинулось над крышами Парижа такое же. Я вздохнула и вспомнила, как говорил мне папа: «В жизни человека случается так, что всё вокруг даёт ответ на его вопрос, только замечай детали».

Если папины слова верны, то ответ Ниночки можно трактовать однозначно: во всём я разберусь, нужно только не бежать с криками и требованиями, а подождать. Как утверждает французская грамматика, в вопросе всегда есть ответ. Конечно, то было о временах, но может быть и не только…

Сердце сжалось: только бы Финн простил! Я очень-очень хочу быть с ним, и тем уязвима!

Глава 11

— Сейчас едем в студию, — бойко известила меня Арина, когда мы снова загрузились в серебристый фургон. — Будешь преображаться в Нефертити. Уже и костюм готов, мне так не терпится увидеть тебя в образе!

— А потом съёмки? — спросила я, устраиваясь в кресле.

— Да, поедем за город. Катрин выбрала потрясающий антураж!

— Мадам Беттарид?

— Ага, она тоже будет на площадке.

— А Финн?

— Ну естественно, он же будет петь!

Я кивнула и посмотрела в окно, волнуясь.

— Хорошо…

Минутная пауза, и я решилась.

— Скажи, Арина, а разве можно работать во Франции, если у меня только туристическая виза? Проблем не будет?

— Ты же официально на российскую компанию работаешь! Какие проблемы? — удивилась Арина.

— Ну… я случайно прочитала в интернете, что могут быть штрафы и депортация…

Она беззаботно рассмеялась.

— Боже, да какая депортация? Не читай всяких страшилок! Ты же видела свой договор? Там чёрным по белом напечатано: юридическое лицо «СинемаДжоуль», адрес: Россия, Москва, улица Королева. И деньги ты в рублях получила, ведь так?

— Так.

— Соответственно, налоги ты будешь платить в России, и к Франции никаким боком, так что ты ничего не нарушаешь.

— Правда? — из груди вырвался вздох облегчения.

— Конечно!

— А зачем тогда мы ходили оформлять разрешение во все эти инстанции?

— Потому что не исключено, что тебя пригласят на телевидение или на ещё какое-нибудь шоу, вот тогда уже будет другая песня. Там дело гонорарное, и мы перестраховываемся. И подали как раз на новую визу и переоформляем.

— Меня позовут на телевидение?!

— Вместе с Финном, конечно! Просто у тебя уникальная внешность, Дамирочка, и Катрин хочет её использовать для раскрутки нового клипа и вообще альбома Севки.

— Я думала, речь только о клипе…

— В договоре написано «проект», а это значит и сам клип, и всё, что с ним связано. Пока Финн на гребне, надо использовать все фишки, а удивление — тот самый крючок, на который ловятся люди. В наше время внимание разлетается мгновенно, в Инстаграме — сто тысяч картинок и лайков за секунду. Надо удивлять. Живая Нефертити — это круто! Причём рядом с набирающей популярность звездой.

— Я не уверена, что будет эффект. Конечно, схожесть есть, но за все мои двадцать три года никто даже не намекал…

— Невнимательные. Ты просто себя со стороны не видела!

— Да? Ладно… Кстати, а почему большинство называют Финна Максом, а некоторые Севкой?

— Севкой — только свои. Я его знаю с семнадцати лет, когда его вышвырнули из общежития при Гнесинке, — уж не знаю, за какие грехи, — но он позвонил Катрин посреди ночи. Представь, мороз, Москва, идти некуда, только на вокзале ночевать…

— А она уже была его продюсером?

— Да, выбрала его в шоу талантов. Так вот, Катрин была чёрт знает где, где-то в горах Колумбии, и перезвонила моей маме — у нас были ключи от студии на Ордынке, — сказала, чтобы мы приютили Севку. Он явился в два часа ночи, замерзший, голодный, худой и наглый. Ну как он обычно. Гитара и одни джинсы, ни фига у парня не было. Мы с мамой его накормили, пустили в студию, так он там ещё полтора года прожил.

— В студии?

— Ага. Дикий трудоголик. Ему ничего, кроме музыки и всего с этим связанного, не надо.

— Говорят, ещё девушки… — в душе у меня всё перевернулось от виртуальной ревности.

Арина хохотнула и махнула рукой.

— Нет, он бабник, конечно. Какой звезде не нужны поклонницы? Но ты не волнуйся, в личном кругу Севка вполне нормальный.

Она вдруг замолчала и со странной хитринкой посмотрела в окно, а я округлила глаза от догадки.

— Постой, вы с ним тоже… были в отношениях?

Арина смущённо хихикнула.

— Ой, ну какие это отношения в семнадцать лет? Так позаигрывали немного, поцеловались пару раз и всё. Дружить с ним лучше.

Мда…

— И Нэтали тоже с ним встречается?

— Танцовщица?

— Да, его партнёрша.

— Не думаю. С другой стороны, почему нет? Она у него в серии юмористических клипов снималась про любовь-ненависть. Вот уж погонял её режиссёр: и с крыши падала, и по кастрюлям убегала, по столам в ресторане, и из огня выскакивала сразу под брандспойт.

— И постельные сцены?..

— А как же без них?

В моей голове перемкнуло, Арина продолжала весело:

— Она привыкла быть главной фигурой в его клипах и на концертах, но сама понимаешь, на Нефертити яркая блондинка с чисто русским курносым носом не тянет.

— Наверное, она не рада этому.

— Да какая разница, кто на что злится? Многие бы тут хотели на Финна поставить печать «Моё» и прикарманить, но он свободная птица, существо творческое.

— И мадам Беттарид?

— Катрин? Это отдельная история! В некотором смысле она ему мать заменила.

— Но у него же есть мама! Макс, точнее Сева, о ней очень тепло отзывался. Об отце правда промолчал…

— Там всё сложно. Отец у него пил и дрался со всеми подряд на улице. И опять пил. Мама Финна до сих пор с ним живёт, а Севка так жить не хочет. Он очень изменился! Когда я только познакомилась с ним, Севка был деревня-деревней — ни понятия об этикете, ни умения себя вести, ни культуры особой, эдакий рубаха-парень с голосиной в четыре октавы, убивающей наповал харизмой и наглостью завоевателя.

— Интересно…

— Конечно, интересно. Теперь все думают, что он золотой мальчик-мажор, у которого всё на блюдечке с детства, а он просто умеет вкладывать и хочет получить всё, что может. А может он многое. Учил языки, раз Катрин сказала, — она для него нерушимый авторитет, с её подачи учился танцевать, одеваться; стопками читал книги, произношение выправлял. Как ни зайдёшь в студию, он занимается. Или тем, или другим. Ещё и на актерский поступил.

— Он молодец, — вздохнула я, думая, что это я по сравнению с Финном — золотая девочка.

Мне повезло, меня очень любили родители. Папа разговаривал со мной подолгу и рассказывал интересное — целые экскурсы в историю, философию, религии. Мама… Мама была просто мама, добрая и любящая. С ней хорошо было ходить по магазинам, болтать по дружески. Я даже была избалованной, как сейчас понимаю, хоть мы и жили очень не богато. Папа говорил, что деньги не главное, и мама могла приготовить блюдо-пальчики-оближешь буквально из топора, но в доме было как-то ладно. Жаль, мама заболела, и после её ухода папа стал таять-грустить и уже не был тем, каким раньше. И я мучительно пыталась что-то исправить, как будто сама виновата в том, что радость исчезла. А потом осталась одна…

Я снова ощутила чувство острой несправедливости от того, что у меня так рано забрали родителей.

— Ты чего загрустила? — вырвала меня из воспоминаний Арина.

— Да так, о своём.

— Не переживай, ко всему привыкнешь. Просто что-то новое делать всегда трудно. Катрин тебя направит, она потрясающая!

— Видит прошлые жизни?

— О-о, ты знаешь? Ну да. И знает столько всего, о-ля-ля! — Арина очень по-французски махнула рукой, будто подчеркивая свои слова. — Вся её библиотека — не просто книги, это её собственная глубина, Катрин очень мудрая, хоть иногда и сложная. Она любит людей проверять.

— На что?

— Ну, скажем так, психологически: слабый человек или сильный? Преданный или способен предать? Вокруг неё нет плебеев, ты сама увидишь.

— Хочешь сказать, что если она говорит неприятные вещи, это чтобы проверить? — вырвалось у меня.

— Конечно! Она считает: лучше узнать реакции человека в обычных условиях, чтобы потом в трудных не удивляться.

— А что за трудные условия?

Арина закусила губу, словно сболтнула лишнего. Я склонила голову, продолжая пристально смотреть на неё и давая понять, что жду ответа.

— Разные бывают… условия… Одни шоу и концерты чего стоят. И съёмки… ну и… — каким-то иным тоном сказала Арина, но тут будто собралась и с лучезарной улыбкой добавила: — Её корпорация ведь не одна компания, это целая машина. Много людей, самых разных, поэтому она должна знать, с кем работает, и что от кого ждать.

— Угу, — я кивнула, сделав вид, что ничего не заподозрила.

А она мне казалась искренней… Раньше я никогда не встречала такое скопление лгущих людей! Или мне везло, или просто люди с двойным дном водятся там, где больше денег.

Ситуация стала понятней, но не радостней. Осталось получить подтверждение от Ниночки, что с французским контрактом всё в норме, тогда можно будет с сделать вывод, что мсьё Роберт Лембит занимается шантажом. Возможно он вообще не сотрудник Интерпола и просто решил выведать детали про Бель Руж в целях ограбления.

Рассказать об этом Катрин? Нет, лучше Финну! Не стану его ревновать. Надеюсь, он не будет сердиться… Я на него накричала, и виновата. Мысль о том, что я увижу его красивое лицо и тенистые глаза, грела, осыпаясь по краям лёгкой изморозью волнения. Я выдохнула и велела себе расслабиться. Не каждый день в жизни Франция за окном и старинный вокзал Сен-Лазар с замысловатым монументом в виде налепленных друг на друга циферблатов!

⁂

В студии я попала в руки настоящих волшебников, которые приготовили мне всё блаженство СПА. Казалось, заботливые массажистки, косметологи и прочие мастера красоты готовят меня не к съёмкам, а к венцу. Ну, или к свиданию всей моей жизни… А вдруг так и будет? Сердце замирало, я уже скучала по Финну!

Арина пила кофе, болтала с сотрудниками центра на французском и иногда вспоминала обо мне.

— Всё хорошо?

— Даже очень, — бормотала я расслабленно после очередной косметической процедуры, — не понимаю, зачем только…

— Ну, Нефертити же царица, ей положено. К тому же, ты была напряженной, словно только что проехала в московском метро в час пик.

А когда я в белом нежном халате и тапочках сдалась гримёрам, наступило время преображения. Моё кресло отвернули от зеркала. Я чувствовала заботливые пальцы и касания мягких кисточек, карандашей, запахи косметических средств, парфюма, глины, воска. К моим губам, бровям, векам люди вокруг относились, как археологи к ценнейшей находке — с осторожностью и умелым благоговением… Интрига нарастала, однако на все мои попытки взглянуть, французы мотали головами:

— Но, но, но…

Мои волосы подняли наверх и закололи, чтобы не мешались. По ощущению ни один волосок не остался свободным. Боже, похоже, мои волосы скрепляют липкой лентой!

Из мочек ушей вынули серьги. Что-то большое и весомое надели на голову, я представила синий с золотом парик Нефертити, который все принимают за корону, и отчего-то взволновалась. Меня попросили встать. Халат упал на пол и одеяние из тончайшей гофрированной белой ткани надели мне на голое тело.

Я смутилась, но никому не было до этого дела. Шею украсило широкое ожерелье-воротник, кожи коснулись пластины золота и нити разноцветного бисера. У ног поставили стилизованные сандалии, я вступила в них, чувствуя при каждом движении кожей, бёдрами, грудью мягкое прикосновение качественно выделанного льна. Ни одно из моих платьев до сих пор настолько не пробуждало чувственность…

— Mais voilà! — сказала одна из умелиц.

Все ахнули, Арина даже подпрыгнула, устроив фонтан кудряшек по плечам.

— Можно посмотреть? — с гулко бьющимся сердцем спросила я.

— Можно, можно! — активно закивала Арина.

Лили, стройная француженка в джинсах жестом приглашающе показала за мою спину. Я развернулась, боясь что-нибудь нарушить в костюме, и от увиденного отшатнулась. В большом зеркале, обвешанном по периметру фотографиями бюста древнеегипетской царицы отражалась она сама! Нефертити! Оживший бюст! Только в полный рост!

Нефертити моргнула.

Восхищённые, поражённые, изумлённые восклицания сыпались со всех сторон. И не важно, что я не понимала слов. Подошли даже те, кто в процессе был не задействован.

Я раскрыла рот от того, что в груди сдавило, Нефертити в зеркале тоже.

— Я не думала, что настолько… — выдохнула я.

— А Катрин увидела, — причмокнула языком Арина.

— Я будто бы старше…

— Да, немного тебе добавили зрелости наши гримёры, чтобы не было совсем отличий от бюста.

— О-о-ох, — только и оставалось сказать мне.

Все достали мобильники и начали фотографировать. Арина замахала руками и закричала по-французски что-то весьма категоричное.

⁂

Мы отправились на съёмки куда-то за город, при этом все вокруг носились со мной, как с тухлым яйцом, боясь нарушить волшебство эффекта. Завязанный сзади красной лентой синий парик из мелко-мелко переплетенных косичек, похожий на головной убор в виде расширяющегося кверху цилиндра, давил на голову, теплый металл короны касался висков и ушей. Я пребывала в состоянии шока, нечто странное, смутное зародилось в душе и закрутило её. Волнение, мысли, образы, до дрожи в пальцах. А что скажет Финн?

Ждать с ним встречи было совсем трудно. Поговорить, обнять и растаять в нежности примирительного поцелуя — больше мне ничего не было нужно! И пусть скорее закончится этот ужасно долгий день!

Однако при виде заброшенной готической церкви в часе езды от Парижа моё сердце ёкнуло. Серые шпили в разбуянившейся зелени выглядели, как портал в другое время. Мой чёрный шелковый плащ с внушительным капюшоном-клобуком скрывал наряд и лицо, но от шуршания струящихся складок ещё больше веяло ритуалом и оторопью. Мышцы бёдер сжались, как у кошки перед прыжком, в готовности бежать с места и в обратную сторону.

Глава 12

Пустота мощёной улицы, пятна солнца на отшлифованной временем брусчатке. Я взглянула на вход в церковь в каменных стенах, изъеденных веками. Заполненные витражами тёмные зеницы окон в верхней части здания слепо таращились на улицу старинного городка. Ниже узкие оконца косились из-за ажурных решёток на мощный фундамент, покрытый потёками, словно камень рыдал от горя в одну из средневековых войн.

Я окинула взглядом лаконичные лепные украшения, не понимая, что может быть общего у Нефертити и готики. Здесь было тихо, совсем не как в Париже. Звуки машин с автострады звучали далеко и нелепо. Из другого фургона высадилась съёмочная группа, похожая на захватчиков перед крепостью. Уже знакомые мне по пробам бородатые парни весьма хипстерского вида бойко расчехляли камеры и оборудование, как бронебойные пушки. Как ни странно, от их присутствия стало спокойнее. Арина подмигнула мне:

— А ты спрашивала, почему не обойтись обычным зелёным экраном, как все делают? Почувствуй атмосферу! Это же самый смак! Разве не круто?

— Круто, — ответила я. — Я думала, в храмах не разрешается снимать клипы.

— Эта церковь заброшенная, — легко ответила Арина. — Зато после съёмок её смогут восстановить и открыть на пожертвования Катрин, всё оговорено с муниципалитетом. О, а вот и она!

Я обернулась. Мадам Беттарид в очередном светлом костюме выходила из роскошного авто, поблескивающего на солнце дьявольской чернотой. Хозяйка праздника направилась к нам. Отбросила с моей головы широкий капюшон и оценивающе кивнула:

— Ну, как я и думала! Вы великолепны, Дамира! У вас дивная шея!

— Спасибо.

Она продолжила меня рассматривать долгим взглядом, как мумию в стеклянном футляре, а затем сказала:

— Что ж, Бог наградил вас исключительной внешностью, Дамира, поздравляю! Пора поблагодарить его за это! — и жестом указала на церковь.

— Вы предлагаете помолиться? — удивилась я.

— А что ещё делают в храмах? — одарила меня лукавой улыбкой мадам Беттарид и поманила за собой.

«Некоторые улыбки дёшево стоят, но дорого обходятся», — подумала я и не ответила ей тем же.

Съёмочная группа совершала странные телодвижения по обе стороны от церковной башни, что-то живо обсуждая и настраивая подъёмники. В последний момент перед тем, как войти в заброшенное здание, за тяжёлой, едва поддавшейся дверью, я обернулась, чувствуя неподвластный мне страх. Весёлая Арина помахала рукой, будто отправляла нас на Колесо Обозрения.

Я параноик.

Оббитая деревом высокая дверь гулко закрылась. Моего тела даже сквозь платье и шёлковый плащ коснулась средневековая прохлада и глубокая тишина, присущая только старым зданиям с внушительными стенами. Никто из киношников за нами не пошёл, их суета, шумная речь, лязг, клацание оборудования, организационная суета, а также Арина в кудряшках, звуки жизни остались в другом мире… Здесь, в узком предбаннике, привычном для католических храмов, остались только мы с мадам Беттарид. С ней было не уютно. Я протянула руку, чтобы скорее толкнуть следующую дверь.

— Подождите, Дамира, — вполголоса сказала мадам Беттарид.

Я обернулась.

— Какие у вас тонкие запястья! Наденьте это.

На ладони мадам Беттарид лежали причудливые украшения, и моё сердце снова дрогнуло — нельзя было не узнать растиражированные на изображениях в Интернете сокровища из гробницы Тутанхамона — массивные золотые браслеты с гигантскими синими скарабеями, сидящими сверху. У них были настолько тщательно вылиты ювелиром золотые лапки, усики и даже перепонки крыльев, что казалось, жуки могут пошевелиться и улететь. Я поразилась, что вижу так близко ту самую искусную окантовку по краям с чёрными, синими, зелёными и оранжевыми полудрагоценными камнями, перемежающимися с золотыми пластинами. Три крупных сердолика в виде бутонов по краям, выступали контрастно на синей керамике; распускались чеканные цветы.

— Настоящие?! — ахнула я, замирая.

— Тшш… Разве это возможно? — Холёный палец к губам и улыбка политика в ответ. — Надевайте. И кольца тоже.

«Каирский музей, Египет», — мелькнула в голове надпись. Я сглотнула, вспомнив, что в гробнице Тутанхамона такие браслеты были детскими, хотя я и умные часы купила для подростков — обычные с меня спадали. Я перевела взгляд и только сейчас заметила другие аксессуары из серебра и золота.

Браслеты отяжелили запястья, руки в антикварных кольцах показались не моими. Но как было красиво! А ещё я испытала то знакомое ощущение от древних вещей, какое случалось со мной на раскопках в университете, словно берёшь не просто предмет, а нечто, впитавшее в себя жизнь других людей, эмоции, забытые под землёй на тысячелетия. У меня перехватило дух, и в голове мелькнула шальная мысль, что Роберт Лембит врал не обо всём.

Мадам Беттарид опять не позволила мне войти.

— Не торопитесь, привыкайте к украшениям. Попробуйте почувствовать, что они ваши.

— Ощущение, что мы не к съёмкам готовимся, а к ритуалу, — вырвалось у меня.

— Ну что вы! Просто я люблю точность, — мягко шепнула мадам Беттарид, посмотрела на часы и добавила: — Ещё не всё готово.

Затем погладила пальцем скарабея на моём браслете с ностальгирующей нежностью.

— Скарабеи прекрасны — символ новой жизни, возрождения и упорного труда. А вы любите символизм Египта? — проговорила она так, что пришлось вслушиваться.

— Я бы не назвала это любовью, но, безусловно, вызывает интерес. И скарабей скорее означает утреннее Солнце, он несёт на себе символ Ра, — заметила я.

— … которое восстаёт после ночи, то есть после смерти, — с упоением добавила мадам Беттарид. — Как при реинкарнациях.

— Почему вы выбрали Египет? — не удержалась я от вопроса.

— А вы почему? — хитро прищурилась та.

— Я о клипе…

— А я нет, — улыбнулась мадам Беттарид со всезнающим взглядом. — Почему Египет в дипломе? Ни Греция, ни цивилизация инков, ни новая история, ни революции, будь они не ладны, почему Египет?

— Просто было интересно.

— В самом деле «просто»?

И я задумалась. Наверное, нет; не просто, ведь всему на свете есть причина. Мне снились пески пустыни, пальмы и пирамиды ещё до школы после одной передачи про путешествия. Потом я боялась крокодилов, кстати, но рисовала — украшенных ожерельями и бисером. На полях моих тетрадок то и дело появлялись цветы, похожие на голубые лотосы Нила. Подростком я могла пропадать часами, рассматривая энциклопедию или ролики в Ютубе на тему Древнего Египта, я была им очарована. Чтобы больше понимать, я стала налегать на английский. Наводила стрелки вокруг глаз, которые мама потом долго стирала.

Я поступала на исторический с таким рвением, словно это был билет к новой жизни, к разгадкам тайн, от которых захватывает дух, к мистике, неизбежно связанной с мифами и притчами древних. Я испытывала нечто похожее на алчную лихорадку, когда рассматривала в Интернете лица фараонов — кровь приливала к вискам и стучала, как бешеная, бодрило больше, чем три чашки кофе залпом.

Более того, уже зная историю Эхнатона, этого знаменитого фараона-еретика и прочих действующих лиц, я отгадывала портреты дочерей царевен, юного Тутанхамона, советника Эйе, военачальника Хоремхеба с первого раза, и от этого меня охватывало волнение, ажиотаж, необъяснимая внутренняя суета, словно то, что требовалось разгадать, таилось в этих лицах. Но я не разгадала. Ничего удивительного не произошло.

При бюджете моей семьи ни поехать в Эрмитаж, когда привозили коллекцию артефактов, ни попасть в Каирский музей в период студенчества не вышло. Да и толку? Хотелось раскопать что-то особенное, своё! Самой!

Я выросла и стала реалисткой. Разочаровалась в науке — романтики не случилось, а от бесконечного цитирования и пересказа других ученых накатывала апатия. Поэтому в магистратуру при Центре египтологии в Москве, откуда единицы лучших за собственные средства получают шанс попасть в настоящую археологическую экспедицию в Гизе, даже не подумала поступать. Жизнь наступала по-своему и требовала иного: умерла мама, старенькому дедушке и папе нужна была хозяйка в доме. Они без женского внимания были, как дети, — лекарства, еда, постирать-погладить, навести порядок, сказать, что купить. Мужчины без женщин неприкаянные, даже если не жалуются.

Но папа говорил: «Не надо желать слишком сильно; желание сбудется, когда ты про него забудешь». И вот я во Франции, окруженная тайнами по уши, живая копия бюста Нефертити, обвешанная копиями (ли) артефактов, от которых не по себе… Скажете, шутка? Просто интерес к Египту? Хм…

Я взглянула на тяжёлые браслеты на своих руках и не знала, что ответить.

— Может быть, ты скучала по этому? — тихо и вкрадчиво проговорила мадам Беттарид.

Меня стала раздражать эта игра в кошки-мышки, и я ответила:

— Может быть.

Она взглянула на часы, что-то настрочила в мессенджере, и вдруг подмигнула мне:

— Ты скоро поймешь. Главное, помни, что ты Нефертити! А Эхнатон не так уж хорош, ты ведь знаешь это. Но ты почувствуешь, что правильно…

— Что почувствую? Вы имеете в виду Финна?

— Много вопросов. Надевай капюшон и опусти его на глаза. И чувствуй!

Она толкнула дверь в полутьму. В тот же момент храмовую тишину нарушил громкий вибрирующий аккорд на басах, словно мы вошли в триллер. Я сглотнула от неожиданности. Мадам Беттарид поманила меня пальцем к себе из света в густую тень. Сердце гулко стукнуло.

⁂

Узкое помещение церкви под высокими готическими сводами было погружено в полутьму. Отсутствие традиционных длинных скамей открывало больше пространства; вытоптанный веками кафель был запорошен у стен чем-то, похожим на труху. Видимо, от неё пахло гнилью. Панели из тёмного дерева с замысловатой резьбой, которую дорисовывало воображение, покрывали стены, переходя в более светлый камень; просматривались по бокам двухъярусные пюпитры или маленькие вырезанные в дереве скамейки. Колонны и резные ворота контурами прорисовывались в глубине. В редких лучах света, будто незаконно проникших сюда, поблескивала позолота на ажурной ковке, отделяющей углубления в боковые крылья зала. Угадывались статуи ангелов и святых на постаментах, одна — привязана верёвкой к колонне, как пленница к пиратской мачте.

Низкий текущий гул из невидимых динамиков продолжал распространяться по залу объёмно и жутковато. Но почему так темно, ведь есть же окна?!

И вдруг красивый, густой мужской голос запел протяжно, как молитву, всего лишь одну строку — Kyrie eleison. Пучок света упал туда, где угадывался алтарь. Я увидела мужскую фигуру, которая стояла лицом к нему, раскинув широко руки. Тоже в чёрном шёлковом плаще. Как я.

Сердце дрогнуло.

Выпевая каждую гласную, мужчина медленно повернулся к залу. Это был Финн! Но его голос! Он же совсем другой! Ни капли слащавости, потрясающая глубина и объём! Неожиданно!

Подняв одухотворённое лицо к куполу, Финн пел эти два слова, повторяя их снова и снова. Пространство церкви наполнялось каждым слогом, как предгрозовым воздухом, словно тот имел особенный смысл.

Мурашки пробежали по моей коже. Захотелось увидеть Финна поближе, я подалась вперёд. На плечо опустилась тяжёлая рука.

— Не сейчас. Семь минут.

Я вздрогнула — я успела забыть о своей спутнице.

Свет от алтаря, превращенного в сцену, распространялся по залу, будто туман, которому ничего не стоило переползти через низкую кованую ограду и направиться дальше, завоевывая метры. В нишах обнаружилась аппаратура и операторы. Ещё двое с камерами стояли почти рядом с нами, они прицелились из темноты на Финна, как снайперы. А он пел молитвенно и чисто.

Настоящий!

Моё сердце зашлось. Финн меня не видел. Голос, усиленный динамиками и эхом пустого храма, окутывал и проникал под кожу, поднимая из глубины затаённую скорбь. Словно мы поссорились не сегодня, а века назад.

Я невольно закрыла глаза, чувствуя, как от вибраций плывущих аккордов и голоса того, кого люблю, моё тело начало невольно покачиваться и загудело, как электрический ток по проводам.

Молитва, как мантра, — Kyrie eleison, — струилась, завораживала, переливалась, что-то меняя во мне. Показалось, что слова должны быть иными, а переполненному чувствами сердцу в груди стало тесно. Ревность, сомнения, дрожь, страх, нежность, любовь вспыхивали во мне поочередно, с перегрузкой. До боли в висках.

Но любви было больше. И сложно было выдержать! Ощущение света из груди вырвалось наружу, как круги по воде. Я открыла глаза.

— Иди к нему! — скомандовали слева. — Прямо по центру. Не быстро. Через десять шагов сними капюшон, ещё через три расстегни пуговицу плаща.

— А дальше? — спросила будто бы не я, а мои губы на автомате.

— Как почувствуешь.

Мне было всё равно. Хотелось к нему — источнику моей вибрации, мурашек и энергии! Кем бы он ни был и как бы его ни звали! Только к нему, и будь что будет!

Я пошла к алтарю, как было велено, точнее, тело пошло, а я… парила. Какая-то часть меня считала: один шаг, два, три…

Кажется, он увидел меня! Да, сегодня он был обижен и, на мой взгляд, чересчур. Но почему-то сейчас это было неважно.

Десятый шаг.

Браслеты на запястьях жали, как кандалы. Я скинула капюшон. Свет упал на меня. Им словно играл кто-то, хотя мы же не в сказке, тут светооператоры…

Финн широко раскрыл глаза. Ошеломлённо, словно не видел вечность. И ринулся ко мне, прекратив петь. С его плеч упал чёрный плащ, Финн оказался в футболке и джинсах. Откуда-то вступил невидимый мужской хор, повторяющий ту же строку под ту же вибрацию на нескольких аккордах оргáна.

От ощущения мистерии по моей коже пробегал холодок. От того, что Финн бросился ко мне — тепло. Холод и жар смешались во мне, закрутились жгутами, как две змеи на кадуцее. Мраморные лики святых безразлично смотрели на нас.

Три шага. Я расстегнула плащ. Он упал к моим ногам в тот момент, когда Финн с лицом, узнавшим в толпе ту, кого потерял сто тысяч лет назад, обхватил мои плечи.

— Ты! — горели его глаза. — Ты! Ты! Моя Нефертити! Ты! Я люблю тебя!

Во все окна разом, как взрывом, ворвался свет, солнечный, разноцветный слоистыми пятнышками от внезапно прозревших витражей. Красные, жёлтые, синие лучи мешались в его волосах, запутывались в гофрированных складках моего платья. А на затянувшихся паутиной паникадилах, свисающих с потолка на металлических цепях в одно мгновение зажглись свечи. Магия! Он любит?!

От волнения дышать стало невозможно, но зелёные глаза в пушистых ресницах, слегка безумные, искрились любовью и нежностью.

Финн повторил как-то особенно, даже гордо:

— Я люблю тебя! Ты — моя Нефертити!

— И я тоже, — выдохнула, наконец, я. — Я люблю тебя!

Его лицо стало светлее. Финн подхватил меня на руки, закружил радостно. Только б не слетел этот парик с головы!

Счастливый, Финн опустил меня на древний кафель. И поцеловал. Я обхватила руками его стриженный затылок, шею, плечи. Мы не виделись с ночи, мы не виделись тысячелетия.

Кажется, нас снимали… Кажется музыка изменилась… Кажется, это был просто клип… Кажется…

Глава 13

«Стоп. Снято!» Музыка встала колом и исчезла. А хотелось, чтобы продолжала струиться — под кожу и в кровь. Беспардонный свет прожекторов превратил таинственную церковь в обычную съёмочную площадку, ткнул носом в неприглядные трещины в стенах, пыль и паутину, выявил засаду киношников с оборудованием, восторженную Арину, мадам Беттарид, Макарова. Они всё это видели?

Хотя какая разница? Для меня ничего не закончилось. Финн обнимал мои плечи так же нежно. Я люблю его — и это факт!

— Люблю тебя, — шепнул он мне на ухо снова.

Моё сердце пело. Разве хоть что-нибудь ещё важно?

Мадам Беттарид с удовлетворённым видом поплыла к нам, хлопая в ладоши. Остальные эхом вторили ей. Чему они аплодируют? Нашему поцелую? Но ведь ничего не могло быть естественнее в этот момент! Это не было игрой!

— Молодцы, ребята! — приблизилась мадам Беттарид и всем вокруг благосклонно махнула: — C'était superbe! Merci à tous![10]

Видимо, так просто принято, — догадалась я и снова вернулась всем вниманием к Финну. Господи, какой он красивый! Каждая чёрточка будто выточена. Улыбка в уголках губ. Сияющие глаза. Чёткая линия скул и волевой подбородок. Сильная шея. Выемка у её основания. Цепочка, спускающаяся под футболку по ключицам. Широкие плечи и атлетическая грудь, рельеф которой так хорошо угадывался под белым трикотажем. Я вдруг поняла, что мне мало, что я хочу видеть больше. Его всего. Словно поцелуй и признание были таким откровением, после которых не страшно…

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. В лучистых радужках Финна читалось то же самое. Как и тогда, в Лувре! Я будто поймала его мысли, и они мурашками продолжили путь по моему телу.

Зачем все эти люди? Они мешают. Жаль, нельзя было сказать это вслух!

Однако Финн произнёс целую тираду по-французски и, не обращая внимание на ответы и на жест несогласия Катрин, взял меня за руку и увлёк за собой. Моё сердце билось, тело переполнялось предчувствиями, но больше не мрачными, наоборот!

Мы вышли на свет и сощурились. Вибрация затихшей музыки ещё била по венам, как головокружительное послевкусие после терпкого вина. Как зачарованная, я шла за Финном и закрывалась рукой от солнца, будто не несколько минут, а столетия провела в подземелье.

С присущей ему уверенностью Финн оккупировал одну из чёрных представительских машин, кинул пару фраз темнокожему водителю.

— Куда мы?

— Подальше!

Он помог мне сесть. И автомобиль тронулся.

— Наконец, без чужих глаз! — выдохнул Финн и вновь припал к моим губам.

Моё «да» исчезло в его дыхании, оно переливалось волнами бесконечности, пока мы не оторвались друг от друга, совершенно пьяные и шальные. Финн громко вдохнул и откинулся на спинку, я тоже. Счастьем, казалось, можно было захлебнуться.

Наши мизинцы касались друг друга на кожаном сиденье, и этого хватало, чтобы мимолётное электричество, которое носилось в воздухе, искрило алчным нетерпением большего.

— Где мы? — спросила я.

— Санс.

— Какой милый дом, пряничный, — сказала я просто так, глядя на угловое здание на старой площади с грузной крышей и шоколадными балками, с такого же цвета крестами на выбеленных стенах, словно кто-то играл в крестики-нолики на весь дом.

— Бургундия… вроде типично…

Любые слова звучали излишне, в моей голове продолжало вибрировать Kyrie eleison. И волшебство! Пальцы переплелись, Финн снова меня поцеловал. Я не успела заметить, как мы оказались у двухэтажного бело-кремового особняка, высившегося на фоне деревенских пасторалей. За послушно открывшимися воротами нас встретили аккуратные дорожки сада. Стриженная трава, яркие всполохи цветника, тонкие деревца у фасада, как породистые жеребята, привязанные к опорам, чтобы не убежали. Вблизи дом с деревянными рамами окон, ставнями с прорезями голубых жалюзи, изумрудное пятно плюща на северной стене и алые пеларгонии в горшках под окнами. Буржуазная пастораль. На задворках моего сознания всплыла «Госпожа Бовари»[11].

Финн отдал распоряжения водителю. Тот послушно кивнул и, заглушив двигатель, ушёл в дом. По дороге увлёк за собой мсьё, выходящего навстречу, почтенного, как мажордом. За кустами жасмина скользнул силуэт садовника с синим шлангом в руках и исчез. Все повиновались нашему стремлению быть наедине. Финн открыл дверцу автомобиля:

— Прошу, моя царица!

— Это гостиница?

— Нет. Один из домов Катрин. Здесь никого нет и не будет…

— Хорошо, — выдохнула я.

Кто угодно был бы лишним.

Я вышла из машины, расправила длинный подол. Финн коснулся ладонью моей щеки. Заглянул в глаза.

— Поразительно! Совсем такая же. Только…

— Что только? — удивилась я, будто ныряя в глаза цвета тенистой зелени и понимая, что мне там хорошо.

— Нет высокомерия.

— А разве должно быть?

Он провёл меня внутрь дома, вверх по широкой, старинной лестнице, за двери, в комнату, будто предназначенную для вечерней игры в покер с важными буржуа. Финн повернулся к идеально чистому зеркалу на одной из стен, вновь отразившему не меня — Нефертити.

— Смотри сама!

Здесь, в щедро залитом светом помещении с двумя зеркальными стенами друг напротив друга, создающими странный эффект тоннеля, всё выглядело иначе. Оказалось, белый эфир плиссированной ткани слишком плохо скрывал полукружия грудей, выглядывающих из-под края широкого египетского воротника, пупок и бёдра. Я ахнула и закрылась, чувствуя прилив смущения. Меня все видели такую?! Боже…

— Не надо стесняться, — сказал Финн, мягко убирая мои руки. — Ты соблазн во плоти, в этом твоя суть!

— Разве? — опешила я.

Фоном в голове пролетела мысль, что я тороплюсь, что надо иначе, что подумают те, кто остался на съёмках… А впрочем, они уже думают это. Мистерия продолжалась, и мне, словно пьяной, всё казалось сейчас неважным. Он сказал, что любит! Это превратило в пыль намёки мадам Беттарид, слова Арины. Важно было то, что сейчас! А сейчас глаза самого красивого на свете мужчины сияли так, что я позволила себе почувствовать кожей касание его взгляда, как нечто материальное.

— Божественна! — с придыханием произнёс он.

Взвились светлые шторы на окнах, зеркала в зеркалах повторили происходящее, как эхо. Я потянулась к конструкции на голове, чтобы снять, но Финн запротестовал:

— Нет, прошу! Я хочу видеть тебя такой! Оставь.

Я подчинилась. Он стоял завораживающе близко, по моим ногам разливалась тёплая нега и блаженство.

— Люблю тебя! — повторил он.

Взглянул на приоткрытую дверь. Отошёл, чтобы закрыть её. И всё моё я потянулось за ним, словно от поцелуев и взглядов наши энергии переплелись раньше, чем тела.

Финн вернулся, нежно коснулся губами губ, взглянул в глаза без слов. А затем вдруг медленно опустился на колени передо мной. Снял по одному с моих ступней золотые сандалии. Приподнял мне ногу, лаская, как клавиши, перебрал пальцы на ногах. Дрожь волнами вверх пронеслась по моему телу. Я взялась рукой за спинку кресла, развёрнутого в другую сторону.

— Что ты делаешь? — прошептала я.

Он поцеловал ступню.

— Восхищаюсь…

Моё сердце забилось взволнованно. Воздух разлился вокруг нас, как тёплое масло. Я коснулась пальцами его волос. Руки Финна проникли под полупрозрачный подол моего платья. С нежной лаской его пальцы осторожно поднялись вверх по голеням, к бёдрам и выше…

— Финн, нет…

— Не бойся, моя хорошая.

И он начал прокладывать дорожки чувственных поцелуев от колена по внутренним сторонам моих бёдер, удерживая от попыток отступления. Я всхлипнула, потеряв слова в волнах испуга и блаженства, потому что он припал губами к самому чувствительному месту и заставил меня задрожать. Стон. Голова закружилась.

— Не надо, мы торопимся…

— Нет, всё вовремя, — тихо ответил он, взглянув снизу вверх хмельными глазами. И лишил меня воли и логики своими губами и руками.

Затем встал, вернул с пылким напором мой собственный вкус. И заставил забыть обо всём — ртом и пальцами изучая моё тело, раскрывая, трогая, лаская. Я вздрагивала то и дело, и воздух над нами дрожал, словно над костром. И мистерия продолжалась. В этот огонь хотелось броситься, даже если выжить не удастся…

Финн стянул футболку, скинул джинсы. Безупречное тело: ни грамма лишнего, ни одной диспропорции. Так прекрасен, что я отшагнула, упёрлась спиной в кресло. Он обнаженный, и я, как иллюстрация из истории Древнего мира отразились в дорожке зеркал на стене. В голове мимолётной тенью мелькнуло ощущение дежавю.

Финн прижал меня к себе и посадил на руки. Сходя с ума от его жара и запаха, я обвила его талию ногами, а руками — шею. Основание моего тела горело и пульсировало.

Он пронёс меня до массивного овального стола и положил на него. Провёл рукой по груди, по животу, вызывая волны мурашек. Наклонился, поцеловал, совсем пьяный от страсти. Горячий. А затем резко выпрямился, приподнял платье и раздвинул мои ноги. Мгновение боли, а затем тело приняло его, словно ключ, который открывал во мне ощущения. Я широко раскрыла глаза, а затем зажмурилась, прислушиваюсь к тому, что чувствую. К нему.

— Люблю тебя, моя Нефертити, — шептал Финн, медленно раскачивая моё тело и подчиняя своему. Прошёлся губами по моей шее, мазнул по виску. Развёл мои руки и овладел мной напористо, заставляя чувствовать лопатками поверхность стола. Огонь скручивался жгутами в моём животе, рвался наружу, стремясь пробить контуры и заставить меня исчезнуть в этом мужчине хотя бы на мгновение! Ведь мы любим, — я чувствую! Я люблю!

Жадность к чему-то большему сталкивалась со страхом выглядеть пошлой, разочаровать его. И я закусила губу, сжав руки в кулаки, потому что скоро волнение взвилось по позвоночнику и стянулось к низу живота, как нечто дикое, невыносимое.

— Остановись. Перестань… — тихо простонала я.

— Боже, какая ты ещё девочка! Глупышка, — удивился Финн приказал: — Кричи! Никто не услышит. Кричи!

Его ладонь легла мне на лоно и сдерживаться было не возможно, я себя отпустила. Изогнулась в мужских руках, как продолжение его тела, и закричала. И с этим криком в буржуазный дом выплеснулось всё, что так долго сдерживалось во мне: стыд, страх позора, страх чувствовать и быть собой, страх хотеть и получать, и самая тайная, огромная, из глубины клеток боль: я не хочу быть одна!! На грани слёз!

Волны дрожи пронеслись по моему телу, напряжение достигло пика, и я поплыла в безмыслии и пустоте, словно меня и не было. Кажется, Финн продолжил двигаться, не выпуская меня, совершенно растекшуюся по столу, из рук. Кажется, он крутил моё тело, настраивая под себя, как сдавшуюся скрипку. Я была его, полностью. До последней клетки.

Вдруг его лицо исказилось, в нём промелькнула агрессивность зверя, судорога, и наступило расслабление. Финн лёг на меня, прижав всем телом. Он дышал мне в ухо горячим воздухом, словно дракон, притиснув к себе всем чем можно, словно боялся, что я выпорхну и улечу в окно. И я лежала, постепенно приходя в себя и слушая его дыхание и сердце. Я с ним одно. Почти одно… Как жалко, что не до конца…

Финн приподнялся на сильных руках. Блаженный, уставший. И, глядя мне в глаза, с глухим удовлетворением сказал:

— Теперь ты никуда не уйдёшь.

Это было так неожиданно, что я очнулась.

— Я и не собиралась!

Он погладил мою щеку, поцеловал меня в нос и рассмеялся:

— Лгунишка.

Затем встал и подал мне руку.

— Прекрасная лгунишка…

— Почему ты так говоришь? — удивилась я, опираясь на его крепкую ладонь, села. Тело ещё дрожало, зыбкое, будто после морского шторма. — Я же люблю тебя!

— И я… — хрипло сказал Финн и, возвышаясь рядом, взглянул вопросительно, как если бы хотел убедиться.

Я была искренней. Он придвинулся и поцеловал со всей страстью так, что в моём животе всё снова свернулось жгутом, а ноги стали ватными. Но Финн отстранился, гибкий, сильный и вдруг другой. Поднял с персидского ковра штаны.

— Разве ты не спрашивала всех подряд, как разорвать контракт? — спросил он куда-то в зеркальный тоннель.

Я моргнула: как удивительно закончилась сказка. Или ещё не закончилась?

— Я ведь не из-за тебя…

Он начал натягивать джинсы. Обернулся. Вернулся ко мне, коснулся пальцем моих губ, подбородка. В его глазах читался новый вопрос.

— Мне сказали, что ты уехала. Психанула на Катрин и уехала. Сказали, что на съёмки приедет дублёрша — та, которую подобрали до тебя. А ты вернулась…

— Но я не уезжала… — опешила я. — Кто сказал? Я звонила тебе, а ты не брал трубку.

— Я снимался.

— Но не перезвонил.

— Потом у меня было три интервью подряд.

Он взял мою руку, увенчанную кольцами и старинными браслетами, посмотрел на линии ладони.

— В дороге? — спросила я.

— По Скайпу. Прямо в машине, пока ехали из студии в Санс. Мне не дают даже выдохнуть сейчас спокойно. И это хорошо. Я этого ждал. Но мне сказали, что ты уехала, и… Я думал, меня разорвёт к чертям…

Финн обвил мою талию сильными руками, в его глазах играло нечто похожее на торжество.

— Ты осталась, — повторил он. — И больше я тебя не отпущу.

— Как странно, я не уезжала… — пробормотала я. — Прости… Ты не обиделся на то, что я накричала?

Он помрачнел.

— Я никому не позволяю на себя кричать.

— Прости…

— Уже простил.

— Правда?

Финн посмотрел на меня долго и нежно, затем сказал:

— Правда. Но больше не делай так. Потерять тебя снова невозможно.

— Снова?

— Как Эхнатон Нефертити…

— Но мы — не они! Зачем ты повторяешь это всё время?

Он погладил меня по щеке, повернул моё лицо к зеркальной стене и снисходительно усмехнулся:

— А они не мы? Но ты кого в отражении видишь?

— Тебя. И себя.

— Упрямая.

— Как королевский осёл, — хмыкнула я и примирительно погладила его по плечу. — Не сердись, просто я люблю факты. И не верю в реинкарнации.

Финн посмотрел куда-то вдаль за окно, затем резко подался ко мне с сомнением в глазах:

— Но я думал… Неужели ты ничего не почувствовала?! Совсем ничего?! Когда я пел Гимн Атону?!

— Я думала, это что-то католическое…

Кажется, он расстроился.

— Нет, эту мелодию грегорианцы привезли из Египта и сделали своей, — ответил Финн. — Точнее, им привезли, чтобы сохранить. Французские историки-музыковеды доказали, что опевание гласных и построение тактов в Kyrie eleison не типично для всех прочих грегорианских молитв и духовных песнопений. Но как звучали египетские слова, никто не знает. Я бы спел иначе…

— Это тебе Катрин сказала? — спросила я робко.

Лицо Финна исказилось, словно я оскорбила его. Все гении такие? То, что петь он может гениально я почувствовала там, в храме. Как никогда. Вибрации его пения что-то переключили во мне, заставили видеть и чувствовать иначе, забыть весь ужасный сегодняшний день.

— Я и без неё умею читать. А ещё без всяких доказательств чувствую, — Финн положил руку себе на грудь. — Здесь все вибрации отдаются ответом — это Оно! Не веришь мне?

— Верю.

— Это тот самый гимн, — я знаю. Потому что настоящее остаётся! Ты же слышала про то, что «рукописи не горят»? — глаза Финна сверкнули.

— Да…

— Это только истинных произведений касается. Так вот слова и не сгорели. Один из псалмов царя Соломона практически полностью совпадает со словами, которыми воспевали Бога в наши с тобой времена.

— Я что-то слышала…

— Именно! Думаешь, музыка меньше слов?

— Нет.

— И правильно! — обрадовался он. — Мало кто понимает, но я знал, что ты поймёшь! Потому что слишком долго ждал тебя…

Это прозвучало так искренне, что я призналась:

— Ты был совсем другой там, в церкви. Мне показалось, будто знаю тебя вечность. И я бы хотела, чтобы ты всегда пел так.

— Моя Нефертити!

Финн опустил меня на пол и прижал к себе так пылко, словно по-прежнему боялся, что испарюсь. А я скользнула взглядом за его плечо и по столу, на котором пару минут назад лежала, распластанная и растворённая. Замысловатый орнамент на окантовке столешницы из красного дерева, похожий на пиктограммы или магические символы, залитые чёрным лаком, бросился мне в глаза.

— Что это, Финн? — испугалась я.

Он обернулся и равнодушно пожал плечом.

— Да кто его знает? Катрин привезла эту громадину из какой-то поездки. То ли из Судана, то ли из Индии, я не помню…

Моё сердце ёкнуло и почему-то болезненно сжалось.

Глава 14

Пентаграмма… Что он сделал со мной?! Что это? Это алтарь? Я почувствовала себя преданной.

— Зачем? — прошептала я. На глазах проступили слёзы.

Финн изобразил недоумение.

— Какая разница? Стол-не стол… Я хотел тебя. И хочу ещё.

— Нет! — Я оттолкнула его и вылетела из комнаты.

— Что случилось? Чего ты испугалась? — спросил он, догнав меня на лестнице.

— Я не могу! Не хочу! — вскрикнула я, и едкие слёзы обиды брызнули из глаз.

Теперь спину жгло, будто я несколько минут назад лежала не на столешнице из красного дерева, а на раскалённой сковородке. Тело горело от предательских касаний и поцелуев, словно они впечатывались под кожу.

Финн попробовал обнять меня, я резко высвободилась.

— Ну что ты, малышка?

— Дамира, — перестала плакать я. — Я Дамира! Ты же мог отвести меня куда угодно, почему не в спальню? Почему сюда?

— Что за допрос? — обиделся он. — Тут зеркало. Хотел показать тебя и видеть. В чём ты меня подозреваешь? Что я такого сделал?!

— Всё! — выдохнула я и бросилась к машине.

«Эхнатон не так хорош», — всплыли в голове слова мадам Беттарид. Финн намеренно вёз меня сюда, вёл в эту комнату с зеркалами и магическими знаками. Захотелось его ударить.

Я села в машину, никого не дожидаясь. Закрыла руками просвечивающую сквозь ткань грудь. Я пахла им. Но теперь мне было плохо, словно он взял меня силой.

Ужасно, что у меня нет с собой сумки, нормальной одежды, даже мобильного телефона. И я не знаю тут ничего. Дурацкое положение! Никогда хуже не было…

Из дома вышел чернокожий водитель, что-то дожевывая на ходу. Финн за ним. Он распахнул дверцу и сел рядом. Я отодвинулась. Обхватила себя ещё крепче. Он попытался улыбнуться, будто всё в порядке.

— Дамира, я понял! Дело в твоём имени. Звуки, они, знаешь ли, имеют значение — поверь мне как музыканту. В твоём имени все согласные звонкие — дзынь, и голова с плеч. Конечно, ты хочешь сражаться, прекрасный мой клинок! Тонкий, восточный, звенящий!

— Я хочу любить, — тихо возразила я.

— Так люби.

— Это сложно.

— Почему? — с искренним сожалением спросил он.

— Потому что вокруг сплошное… — я не могла подобрать слов от возмущения, — враньё!

Финн нахмурился.

— Интересно, в чём же оно? Если ты про дурацкий стол, не ищи страшилок там, где их нет. Катрин тащит со всего мира всё, что ей нравится: от дверей до безделушек. В любом её доме ты можешь наступить на плитку на полу, которая лежала в чёрт-знает-каком храме тысячу лет назад. И что теперь? По ней ходят все, даже уборщицы и курьеры. Думаешь, у них после копыта отрастут?

Не верю! Не могу верить! Эта проклятая Катрин мерещилась рядом, словно продолжала ставить спектакль в театре кукол. Вспомнился Роберт Лембит, и я взглянула на браслеты. С чем ещё она играет?

— Что Катрин сказала тебе перед уходом? — буркнула, наконец, я.

— Что на вечеринке мы должны присутствовать. До девяти у нас была ещё куча времени… — с досадой сказал он.

— Для чего? — резко повернулась к нему я.

— Чтоб околдовать тебя, наверное! Или для чего ты думаешь?

Я поджала губы и отвернулась от него. Парик и корона, как тыква на голове, выводили из себя. Я начала стягивать громадину, она не поддавалась. От злости хотелось снова плакать, но я упрямо продолжала дёргать конструкцию вверх, чтоб избавиться хоть от неё. Мужские руки легли на мои.

— Правда упрямая. Успокойся. Помогу.

Он поддел заколку и легко избавил меня от этого дома на голове. Я дёрнула липкую ленту с волосах, втянула воздух через зубы от боли, но дёрнула снова. Несколько шпилек долой, и голова моя освободилась. Финн расправил мои волосы. Как заботливо! Предатель!

И мы поехали дальше молча, глядя на французские поля, мало чем отличающиеся от наших, разве что надёжной оградой платной дороги.

«Эхнатон не так хорош» — продолжало звенеть в моей голове. И я вспоминала всё, что знала об этом персонаже. Давно мёртвом, но… Я повернулась к Финну. Он сидел, хмурый, уткнувшись в телефон.

— Это было не честно, — отчеканила я.

Финн поднял голову, в зелёных глазах горела обида.

— Не знаю, что ты себе напридумывала.

— А ты считал, что я буду счастлива… делать это… там? — Я взглянула на водителя и прикусила губу — кто знает, на каких языках тот говорит.

— Я не буду оправдываться, я ничего не замышлял.

— А она?

— Кто она? — фыркнул Финн.

— Катрин. Она очень хороший режиссёр.

— И продюсер, — ответил Финн. — А ты…

Я усмехнулась.

— Хочешь сказать, я никто?

— Я не говорил…

Он не закончил, мне стало больно.

— Ты не предохранялся, — сказала я отчуждённым тоном. — Мне нужны противозачаточные. И моя сумка. Позвони Арине, спроси, где она.

Финн не ответил. Набрал что-то в телефоне, затем буркнул:

— Они в Париже. Мы тоже едем туда.

И снова зависла тишина. Пять минут, десять, пятнадцать, и вдруг он заговорил:

— Ты снилась мне. Давно. Ещё когда мне было семнадцать, и в одну ночь мне надо было решить: ехать в Москву или оставаться. Отец сказал, что выгонит из дома, если попрусь, что поют только геи, он такого сына не хочет и обратно с конкурса не примет. Я и так хотел уехать вопреки ему, злой, уставший после скандала, прилёг на часок, но во сне увидел тебя. С короной этой, Эйфелеву башню. Ты стояла там с моей гитарой. Махнула рукой, будто позвала. И это было такое чувство… Я проснулся и удрал из дома, пока все спали, уехал ночным поездом. Я знал, куда мне надо и зачем. А когда встретил тебя в Лувре, так обалдел, что не сразу понял, а потом щелчок, и всё сложилось — ты — это она. Она — это ты. Все эти истории — правда, нумерологи, астрологи, Катрин, всё правда — ты есть, и я тебя встретил. А ты говоришь, не честно. Не честно что?

Он посмотрел на меня взглядом обиженного мальчишки и, кажется, не обманывал.

От неловкости я прикусила губу, сердце в груди немного распустилось. Со вторым вздохом раскрылось сильнее, и захотелось плакать. Слезы сами скатились из глаз.

— Я испугалась, — призналась я.

— Но повода не было, — глухо сказал Финн.

— Правда?

— Да.

Он вытер мои слёзы. Посмотрел с болезненной надеждой и протянул мне раскрытую ладонь. Моё сердце перевернулось от боли, но я всё же опустила в неё пальцы.

— Ледяная, — ахнул Финн и накрыл другой рукой. — Ты замёрзла? Сейчас вырубим кондиционер.

Он что-то крикнул вперед по-французски.

— Я волнуюсь, — вздохнула я.

— Не надо.

— Ладно.

— Давай вторую. Хотя…

Финн придвинулся и обнял меня, окутав собой, как горячим облаком.

— Нефертити, а такая глупенькая, — тихо рассмеялся он.

Я поморщилась.

— Давай не будем, а?

— Почему?

— Потому что я не хотела бы, чтобы ты был Эхнатоном.

— Великим фараоном?

— Эхнатон был капризным, мстительным, деспотичным, злым и… не верным.

— Вот как?

— Эхнатон — это скорей история болезни, а не повод гордиться.

— Ты так это видишь? — поразился Финн. — По мне, так он крутой реформатор, который перекроил Египет на свой лад. Круче Петра Первого. Он заставил всех верить в одного Бога, послал к чертям жадных жрецов, построил свою столицу.

— И сделал Богом себя. Знаешь, сколько статуй с ликом Эхнатона было в его храме Солнца в Ахетатоне? Там все статуи были с его лицом! Знаешь, что он начал казнить за поклонение старым богам? А людям полагалось молиться на него и Нефертити? Да, они так и стояли в «красном углу» каждого дома.

— Он просто гнул свою линию. И при нём процветало искусство — реальное искусство, а не каноническое, вот что важно. Он был сильным царём.

— А ты знаешь, что он обрушил к чертям экономику и испортил дипломатические отношения с соседями?

— Обалдеть, насколько ты по-своему на всё смотришь!

— …как и целая плеяда историков. Но больше всего в этом мне нравится, — вздохнула я, — что ты говоришь «он», а не «я».

Финн хмыкнул.

— Имеешь в виду, что я не совсем съехал с катушек?

— У всех своя норма, — вздохнула я. — Кто вас, гениев, знает?

— Ты считаешь меня гением? — просиял Финн.

— Но я не твоя фанатка! — грозно сдвинула брови я. — Имей в виду!

И он счастливо рассмеялся.

⁂

В Бель Руже мы проникли тайком от всех в мою комнату и заперлись, шепча, как воры. Моя сумка лежала на тумбочке, вещи, оставленные у гримёров, — на стуле. Арина позаботилась. Финн и не собирался оставлять меня одну, и большая кровать ждала нас, как новобрачных. Я, наконец, избавилась от фараонских одеяний — Финн помог снять ожерелье и тунику, избавил от тяжёлых украшений, и, голую, к счастью, больше не Нефертити, погрузил в пену белых простыней. Можно было быть собой в обычной, почти гостиничной спальне.

— Красивая, — прошептал он, нависнув надо мной, сам прекрасный, как античный герой.

— И ты, — ответила я и потянулась к нему.

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо, ни о чём не беспокойся!

— Ладно…

— Иди ко мне.

Он целовал меня долго и трепетно. Чувствовать жар его атласной кожи, упругость мышц, приятную силу бёдер теперь ничего не мешало. Волшебство поцелуев, касаний. Его ладони наполнялись тяжестью моей груди, гладили живот, опускались ниже. Мои изучали его в ответ. Без запретов.

Финн был жаден, нежен, силён. Мы меняли позы и любили, пили друг друга. Я немного неуклюже, восхищая его своей неопытностью и боясь разочаровать, он уверенно и неутомимо. И лёгкий страх, временами просачивающийся вместе со сквозняком и странными мыслями о магических символах, Катрин и Эхнатоне, делал ощущения острее.

Но я хотела быть с этим мужчиной. Любить. И не думать о знаках, ведь иногда значимое ничего не значит.

⁂

Это было верное решение. Всё изменилось внутри и снаружи, жизнь снова заиграла красками, и я почувствовала себя живой. «Ты моя женщина», — повторял Финн многократно, закрепляя поцелуями. И я поверила.

С наступлением сумерек нам пришлось прерваться. «Будет премьера песни для своих» — сказал Финн и ушёл в душ. Я задержалась взглядом на тяжёлых браслетах и кольцах, лежащих на тумбочке у кровати. Надо было их отдать из рук в руки самой владелице, не дай Бог потерять! Но пока взяла один из них, покрутила и потянулась за телефоном. Отчего-то захотелось сравнить их с теми, что множились в интернете.

И я устроила украшениям фотосессию — всё-таки они были невозможно красивы, несмотря на выпавшую бисерину из бирюзы на окантовке, на пару царапин на панцире синего скарабея и одну — на сердолике.

Кольца тоже были потрясающие: с «глазом Гора», выделяющимся золотом на крашеной чёрной эмали; с миниатюрным скарабеем и сфинксами. Как удивительно соблюдена египетская стилистика! Подушечкой пальца я надавила на золотую печатку и почувствовала отшлифованные выемки — тонкая работа!

«Целое состояние, если настоящие», — подумалось мне, но сфотографировать я их не успела. Финн зашумел в ванной, и мне стало неудобно, словно я шпионю, хотя и не собиралась. Я спрятала телефон, сгребла драгоценности в сумку. Потом передумала и надела их на себя — сниму и вручу Катрин. И плевать на интерполовца! Тем более, что он явно фальшивый.

Рассказать Финну про Лембита не удалось. Ничего, у нас есть ещё завтра и много прекрасных дней впереди…

Глава 15

Едва Финн ушёл к себе переодеваться, в комнату влетела Арина.

— Платье для вечера! — шлёпнула она на кресло длинный футляр и подмигнула. — Катрин позаботилась о тебе, можешь не благодарить! На вечеринке будут важные лица: пресса, фэшн, инвесторы. Они должны тебя захотеть!

— Что?! — у меня округлились глаза.

Арина прыснула.

— Да не в том смысле! Как картинку! Чтобы вложить деньги!

— Она сказала, что будет просто вечеринка для своих…

— Конечно, для своих. Никого левых не будет, только нужные люди! — рассмеялась Арина. — Тебе помочь одеться?

— Спасибо, я справлюсь.

— И Лили будет через минутку, грим подправить.

Платье было изумительным — нежная белая ткань, довольно открытое декольте, соединённое парой тонких серебряных перепонок: одна по ключицам, вторая — на уровне груди; облегающий силуэт. Я надела их, застегнула перепонку на щиколотке, высокий каблук оказался на редкость удобным. Глянув в зеркало, я себе определенно понравилась — в таком платье было бы не стыдно оказаться рядом с Наоми Кэмпбелл, Ларой Стоун или Ириной Шейк. Распустив волосы по плечам, я стала похожа на девушку Бонда и вдруг почувствовала благодарность мадам Беттарид. Стоило отметить её великолепный вкус и щедрость — вещи явно были очень дорогими и не шли ни в какое сравнение с моими платьями из сетевых магазинов. Финн снова ахнет!

В самом деле, не стоит искать плохого в хорошем? — улыбнулась я себе кокетливо.

Заглянула Лили, усадила меня в кресло и занялась моим лицом. Эдак я скоро привыкну… Когда она ушла, превратив меня в осовремененную Нефертити, убрав волосы назад и спрятав под золотую ленту, в телефон упало сообщение. От Ниночки.

«Я, наконец, освободилась, берусь за твой договор, excuse-moi, ma cherie, что так долго!»

«Всё хорошо! Спасибо!» — быстро ответила я ей, ловя себя на мысли, что Россия, Аксай, курсы французского, секретарское кресло и дядя Тимур с семейством остались где-то далеко-далеко, в другой жизни. А я стояла перед зеркалом по-дворцовому роскошной комнаты, одета, как топ-модель, на моей карточке обосновалась круглая сумма, а полчаса назад мне говорил о любви поп-идол тысяч девушек… Приятное чувство гордости.

И в чём, собственно, я должна винить мадам Беттарид? В этом?! Было бы странно. Возможно, мадам Беттарид действительно хороший продюсер, и тот стол ничего не значил. Я хочу верить Финну! Без доверия любовь невозможна!

Подумалось, что мадам Беттарид прекрасно срежиссировала наше примирение с Финном. У нас просто не было шанса дуться после того шедеврального пения в заброшенной церкви! Кажется, мадам Беттарид не злоумышленница, а скорее фея-крестная с лёгкой толикой яда. Возможно, у фей тоже бывает климакс? Что ж такого? Недаром же ею все восхищаются.

Я спустилась вниз и поразилась: в парадную гостиную, откуда звучала музыка, направлялись вместе с другими гостями кумиры моего детства — Мирен Пальмэр и Патрисия Даллас, в бёдрах сжалось, как в детстве от предвкушения подарков и праздника. Это же выдающиеся французские звёзды! Самые-самые! Хотелось протереть глаза, но, боюсь, мои «египетские» стрелки этого не выдержат!

О, Боже, а это Барру? — заметила я у входа харизматичного канадца с пронзительно-голубыми глазами и коротким ёжиком, почти не скрывающим правильную форму черепа. На концерт Барру у меня не хватило денег, когда он приезжал с гастролями в Ростов! А теперь я буду с ним на одной вечеринке? О-о-о!

Мадам Беттарид вышла рокеру навстречу, обменялась с ним поцелуями возле щёк. У меня пробежали мурашки по спине от ощущения нереальности, но я набралась смелости и направилась в зал. По дороге отметила толстяка из Лувра, Макарова и помимо звёзд сцены несколько лиц из интернета и телевизора: политики или воротилы шоу-бизнеса? Однозначно кто-то из новостей. Вау! А та точно модель, как же её зовут?

Долго рассматривать и теряться среди прекрасно одетых людей мне не удалось, кто-то подхватил меня под локоть, я обернулась.

— Ромео!

— Зови меня Тут, — подмигнул танцор, ямочки заиграли на его шоколадных щеках.

— А можно я буду называть тебя Здесь? — хмыкнула я.

— Ты мне нравишься! — ответил он.

— Она нравится не только тебе, — послышался любимый голос позади нас. — И вообще не лезь вперёд начальства, а то тебе даже проклятие мумий не поможет!

— Да, папочка… — притворно испугался мулат. — Но Дамира мне почти мама…

— Прокляну, — заявил Финн, экспроприировал меня и повернул к себе.

Весь в белом, великолепный, сияющий. Я уставилась на идеальную имитацию древнего пектораля на его груди. Подобную нагрудную подвеску с изображением лунной ладьи из электрума нашли в гробнице Тутанхамона. Так и хотелось спросить: она настоящая? Но слишком много было людей вокруг.

— Прекрасна! — сказал Финн и развёл мои руки в стороны, чтобы разглядеть получше. — Ты прекрасна, малышка! Следи внимательно за сценой!

«Дамира», — напомнила я мысленно, а он коснулся губами моего виска и, выпустив мою руку, пробежал сквозь толпу до небольших круглых подмостков, золотым пятном возвышающихся над благородным паркетом. Сбросил пиджак в руки неопознанной сногсшибательной блондинки и подхватил из рук чернявого паренька микрофон.

Лёгкие биты, завёлся хип-хоп — весёленькая музыка, чуждая дворцовому интерьеру, но мгновенно вписавшаяся в него, как фривольные завитушки барокко на шёлковых платках Версаче. А я затосковала по Kyrie eleison. Познав вкус настоящего, «химией» восхищаться сложно. На люстрах и стенах заискрились огни, как в клубе, мощность звука прибавилась. Всё внимание обратилось к Финну.

Ромео снова подхватил меня под руку.

— Рискуешь? — спросила я.

— Охраняю.

«You're so pretty now! You're amazing, babe!» — пел всем и будто мне одной Финн.

Я узнала песенку, победившую в шоу Мегахит Европы. Люди в зале начали пританцовывать, Финн зажигал на сцене, гибкий и совершенно органичный. Он получал такое явное удовольствие от выступления, что и я им заразилась. Перестала думать о дневном шедевре и невольно начала вместе во всеми двигаться в такт музыке.

С двух лестниц к круглой сцене спустились танцовщики в откровенных одеждах и присоединились к Финну. Ромео, возомнивший себя Тутанхамоном, тоже меня покинул, чтобы запрыгнуть на бутафорский обломок колонны за сценой, увитый светодиодными лампочками. Ритм, задор, энергетика — шоу началось.

Аплодисменты, шампанское гостям. Затем мадам Беттарид взяла микрофон в руки и произнесла по-французски приветственную речь, срывая дружные хлопки в ответ. Финн снова вернулся на сцену … с Мирен Пальмэр! Готической принцессой моей подростковой депрессии!

Я чуть не проглотила язык от изумления. Уже знакомый мне оператор хипстерского вида засуетился рядом. Второй, похожий на древнего галла с дредами и в белых джинсах, тоже. Несколько переливающихся перламутром, как жемчужины, трелей; включились басы, и музыка покатилась на нас из динамиков, как нарастающее цунами.

«Life is a miracle

that you will

keep discovering till

the very end, the end comes…[12]»

Финн запел, Мирен подхватила. Они смотрели друг на друга влюблёнными глазами так, словно только что целовались в соседней комнате.

«I'm your conqueror[13]» — касался нежно её плеча Финн, и она расцветала в ответ:

«Je suis ta conquérante»[14].

Приближалась. Глаза в глаза, щека к щеке. Ласка рукой по волосам, ощущение, что я вижу что-то интимное. Внутри меня свернулся неприятный ком.

Это всего лишь сцена… — сказала я себе.

Но музыка, идеальные голоса, как валторны в горах, продолжали накатывать в душу, задевая самые неизвестные мне струны. Затаив дыхание, я обошла вокруг сцены, приблизилась, глядя на раскачивающихся под музыку певцов. Глаза Финна, не отрывающиеся от Мирен, сияли таким же восхищением, с каким он смотрел на меня только что. И касался меня, и владел мной. Между ними точно горела искра! Мигом вспомнилась древняя история, о том, что Эхнатон променял любимую Нефертити на других… И стало больно.

— Ты удивлена, да? — спросили у меня.

Мадам Беттарид стояла рядом.

— Заметила, как невероятно, просто чудо… — продолжила она.

— Что? — моргнула я.

— Чудо, как тебе идёт это платье! От кутюр. Ральф сказал, что гарантирует… Я боялась ошибиться, но, к счастью, мы угадали.

— Д-да, — заставила я себя взять в руки и пропустила мимо ушей имя известного модельера, — очень красивое платье! Я хотела поблагодарить вас и отдать украшения.

— Потом отдашь. Не правда ли, Финн великолепно вживается в роль? — произнесла мадам Беттарид, вновь взглянув на своего подопечного. — Не смотри на разницу в возрасте, дуэт с Мирен добавит ему очков среди её армии поклонников и сердца французов растопит, уж слишком они не любят русских. Удачно, что в нём есть немецкая кровь!

Финн в этот момент целовал тонкую руку французской певицы и смотрел в её глаза так, что в моей душе всё опять перевернулось.

— Он играет? — опомнилась я, облизывая пересохшие губы.

— Прекрасный актёр, не только певец, — кивнула мадам Беттарид. — Талантливый человек талантлив во всём.

Мне стало чуть легче, но она добавила:

— Финн каждый раз удивляет своей способностью влюбиться в того, в кого нужно! Правда, иногда забывает, где роль, а где жизнь. Издержки профессии.

«В того, в кого нужно?! По заказу?! Как забывает? А я что… кто? Она опять хочет меня уколоть?»

— Они впервые поют с Мирен? — спросила я.

— Нет, они давно знакомы. Мирен просто без ума от моего мальчика! Да, кажется, это видно.

В моей груди сверкнул воображаемый кинжал. Я ревную? Нет, я не ревную… Но так нельзя…

— Вы правда считаете, что он был Эхнатоном в прошлой жизни, а я Нефертити? — выпалила я, чувствуя напряжение каждой клеточкой.

— Разве для тебя это имеет значение? — повела бровью мадам Беттарид.

— Но ведь это вы ему сказали о реинкарнации, не так ли?

— Полагаю, это личное. Хотя если он тебе сказал…

— Сказал. Как это можно увидеть? Прошлые жизни! Как узнать?! — спросила я, волнуясь и понимая, что звучит это абсурдно. Верить другим рассказам про себя я не готова, но если кто-то может увидеть прошлые жизни по-настоящему, почему я не могу?

— Хочешь знать всё сама? — уточнила мадам Беттарид.

— Да! Я хочу увидеть, выяснить на самом деле! Как это возможно? — проговорила я, перекрикивая музыку.

— Если есть намерение, возможна и реализация, — сказала мадам.

Она протянула мне бокал с шампанским прямо под нос. Я взяла. Она приложила палец к губам, коснулась моего запястья и с таинственной улыбкой ушла к гостям. Я глотнула игристого напитка.

Как я устала ничего не понимать!

«I'm your conqueror[15]» — любовно и торжественно пел Финн.

«Je suis ta conquérante» — со страстью отвечала ему Мирен.

«А Эхнатон не так хорош»… — отозвалось в моей груди, и я выпила залпом шампанского из тонкого бокала. Странный у него вкус…

⁂

Туман навалился на меня внезапно и сразу и сузил до размера овчинки всё, что происходило вокруг: выступления Финна, танцоров, толстого Фёдора со взглядом из засады, общее движение танца, вдруг показавшегося ритуальным, официантов с подносами. Из динамиков электронные ударные проносились вокруг меня, как раскаты грома, впивались в сердце и мчались прочь. Ритм музыки становился мучительным, блеск разноцветных огней невыносимым. Звучали голоса, имена, лица. Меня будто передавали из рук в руки, или так на самом деле и было. Комплименты, взгляды, французская, русская и английская речь мешались в шампанском в бокале, отовсюду доносилось эхом «Нефертити», «двойник».

Знаменитый бюст из Берлинского музея на большом экране показали во всех ракурсах. Он обрёл 3-D объём и превратился в меня. Я оказалась на сцене. Вау-восторги, рука Финна на моих плечах и торжествующая надо всеми улыбка мадам Беттарид.

Затем свет погас, и на большом экране — там, где висела картина, ожила заброшенная церковь и съёмки сегодняшнего дня. Голоса и звуки стали невыносимыми, во рту разлилась горечь. Отснятый отрывок продолжался, и вибрация звука была настолько нестерпимой, что хотелось от неё закрыться.

Взгляд выловил танцоров, внезапно переодетых в египтян, Ромео в образе Тутанхамона. Я моргнула, блики расплывались в цветном тумане. Голова закружилась сильнее. Меня, наконец, отпустили со сцены, кто-то поддержал под локоть. А Финн остался с новой песней, и внимание гостей переключилось на него.

Со мной что-то творилось. Воспользовавшись шансом, я направилась к выходу и, скрываясь от позора и шанса упасть у всех на виду, почти на ощупь пошла к себе. Сознание всё больше проваливалось в темноту. Обрывками кадров мелькали коридор, официанты, серая Адель, мужские фигуры у окна, ковровая дорожка, статуэтка Исиды, паркет, камни, факела на каменных стенах и отсветы огня. Откуда здесь факела?!

Громкая музыка из зала продолжала настигать, как враг. Дыхание перехватывало, каблук подвернулся. Чьи-то руки поймали меня. Вернули вертикальное положение, помогли пройти. Лифт, снова коридор. Рядом тень. Я прислонилась плечом к стене, боясь упасть. Дверцы открылись, я выпала в темноту. Чужие пальцы мазнули чем-то между бровей. Запахло резко экзотическими маслами, и я провалилась во мрак.

⁂

В муторной, вязкой тишине я осознала себя снова. Первым почувствовала жжение во лбу, запах масел и специй. Ощутила движение, словно меня ритмично вдавливали во что-то мягкое. Чья-то горячая кожа. Я распахнула глаза. В темноте, будто подсвеченной парой свечей, надо мной двигался мужчина, опираясь на сильные руки. Обнажённый мужской торс, контуры рельефа мышц, упрямый подбородок, сильная шея. Я вскрикнула и отдёрнулась от него. Мужчина придержал меня и приблизил лицо — это был Финн! В глазах его плескался огонь и интерес.

— Что ты делаешь… — хотела сказать я, но голос провалился в пустоту.

Я зажмурилась от ощущения нереальности. Нестерпимо жгло межбровье. Горячий ветер коснулся кожи, я снова провалилась в миры подсознания, а когда раскрыла глаза, надо мной нависал мужчина с удлинённым лицом, высокими скулами, крепким подбородком, чувственными губами, миндалевидными глазами и выбритым блестящим черепом… О, нет!

Я попыталась оттолкнуть его, не вышло. Чужие и одновременно знакомые черты показались неживыми. Моё тело продолжало раскачиваться в не мной заданном ритме. Всё пропало в густой тени.

Я закричала от ужаса. Тяжёлое мужское тело придавило меня собой.

— Тшш.

Мужские ладони накрыли мои предплечья, распиная на простынях, и не позволяя вырваться. Казалось, у него много рук. А затем моих глаз снова коснулся свет, и лицо мужчины преобразилось. Это опять был Финн! В моей груди что-то скрутилось, словно боль была живым существом, я ощутила её пульсацию.

Финн приподнялся. Живот к животу, тяжесть в бёдрах, разведённые в стороны ноги. И вдруг отпустил руки, соскользнул с кровати во мрак. И исчез. Остался запах близости и наших тел. Я сошла с ума?!

Моё сердце провалилось, лоб покрылся холодной испариной. В полном бессилии я не могла пошевелиться. Вокруг всё плыло, и только меж бровей горело, словно кожу прожигал раскалённый уголь.

Я растерянно обвела глазами вокруг себя и в ночи, разбавленной отблесками фонарей из окна, узнала свою комнату. Затем рассмотрела очертания браслета на своей руке — всё того же, со скарабеем. Зацепилась за него взглядом и вдруг поняла, что царапин на спинке скарабея нет, а все бисерины на месте. Иллюзия?

Мгновение мрака, и всё изменилось.

Я перегибаюсь с каменного балкона, скольжу взглядом по браслету со скарабеем, но не обращаю на него внимание. Передо мной город в лучах заходящего солнца, лёгкая дымка зноя: все оттенки белого, жёлтого, оранжевого, почти красного. Зелёные вкрапления пальм и кустов, дорога, квадратные здания, люди в светлых одеждах перед грандиозным строением правильных геометрических форм. Солнечный диск плавится в рыжеватом мареве над широкой рекой. Ощущается тепло камня под моими ладонями, дуновение ветра, касания тонкого льна к коленям и бёдрам, груди, лону. Я волнуюсь. Откуда-то нарастают удары барабанов и гул толпы, пахнет маслами, капля растопленного жарой благовония стекает с моего парика на спину.

Высокий мужчина стоит рядом. Торс обнажён, смуглая кожа, пектораль из пяти видов золота, лазурита и электрума сверкает на его груди и запястьях, на бёдрах — белая гофрированная ткань, закреплённая сложно переплетённым золотым поясом. Мужчина поворачивается ко мне — то же продолговатое лицо и миндалевидные глаза. Всмотревшись в чёрные бусины зрачков, я узнаю его так же, как Финна в Лувре — одного взгляда достаточно. Это он! Они — одно!

Волна ледяной дрожи. Взмах ресниц. Новый кадр. Повозка с большими колёсами, из-под которых вылетает белая пыль, серые и красноватые горы на горизонте в рваном солнечном тумане. А рядом шевелят ветками пальмы, как опахала страусиными перьями, ими играет ветер с пустыни, пахнет песком и солью. И парфюмированным маслом.

Я подношу руку к лицу и вижу массивный браслет со скарабеем. Опять новый. В пруду, окаймлённом отшлифованными до зеркального блеска плитами плавают синие лотосы. Я боюсь воды, потому что няня рассказала мне про Себека, огромного крокодилоголового бога, который крадёт красивых женщин и уносит в своё логово. Кажется, вот-вот голова крокодила вынырнет из-под тёмной глади пруда. Но я не убегаю, я должна хранить достоинство у всех на виду.

Я просыпаюсь от жажды и кидаюсь к чаше с водой, выпиваю залпом и понимаю, что держу в руках кубок из слоновой кости, украшенной золотом. В проёме прямоугольного окна занимается рассвет, я оборачиваюсь на шум. В комнату входит смуглая нубийка в льняной тунике, пара браслетов на предплечьях, недлинный парик из чёрных волос, заплетённых в тысячи косичек с синими бусинами на концах. Она держит в руках что-то белое и прозрачное. Моё платье, — понимаю я. Она кланяется, я шагаю к ней… И просыпаюсь. Я снова обнажена.

⁂

Я пришла в себя, как от падения, в собственной кровати. Болезненные запахи почти растворились. На полу — покрывало, босоножки, белое платье от кутюр. В распахнутую форточку доносились звуки Парижа: сигналы машин, воркование голубей, сирены… И никого рядом. Вторая подушка не примята. Мне всё приснилось?!

Во рту было ужасно сухо. Я поднялась и скривилась от головной боли. Во лбу саднило, словно я порезалась. Я поднесла руку к лицу, тяжёлый браслет со скарабеем сжимал запястье. Исцарапанный. С отвращением, как дохлую мышь, я стянула его с себя, отбросила. И второй тоже. Кинулась, наплевав на тошноту и муть, к зеркалу.

Бледное лицо, круги под глазами, в них лихорадочный блеск, как после безудержной пьянки; всклокоченные волосы. Красное пятно раздражения отчётливо проступало между бровями. Что за чёрт?! Я заболела или схожу с ума?

Меня заколотило крупной дрожью. С новым приступом спазма в голове я поняла — я отравлена! Мне подсыпали наркотик! В шампанском что-то было!

В телефоне звякнуло сообщение. Я едва нашла его под смятым безбожно платьем.

«Кто-то вчера перебрал. Как ты, малышка? Я в Лионе. Надо оттрубить концерт» — Финн улыбался картинно с аватарки.

Я встряхнула головой, руки продолжали дрожать.

«Где ты был ночью?» — набрала я с трудом.

«После вечеринки? Отсыпался между ивентами»

«Один???»

В ответ посыпалась куча смайлов.

Ему смешно, а я… — я посмотрела на себя в зеркало антикварного трюмо, — а я похожа на наркоманку. Я набрала его, он отбил, через секунду пришло сообщение:

«Прости, идёт репетиция. Перезвоню»

«Мне нужно знать, что было ночью!»

«Ничего не было. Я заглянул, ты вырубилась».

В раздражённом бессилии я отложила телефон, и он снова звякнул сообщением, прозвучал вызов. Передумал? Я схватила трубку, вызов был от Ниночки.

Я быстро натянула футболку, схватив первую со стула, пригладила волосы. В висках вдобавок ко страху запульсировало напряжение. На экране появилась веснушчатая учительница французского.

— Привет! — сказала она почему-то виновато и тут же, увидев меня, осведомилась: — Ой, Дамирочка, ты в порядке?

— Привет, — хриплым голосом ответила я, кашлянула и пожала плечом. — Нормально… Как ты?

Лоб снова покрыла холодная испарина, к горлу подкатила муть. Я потёрла межбровье.

— Я хорошо. Дамирочка, я сбросила тебе перевод договора…

— Спасибо, — неуклюже перебила я. — Сколько я тебе должна?

— Погоди! Ты, надеюсь, не подписывала этот договор?

— Подписала.

— Боже, Боже! — Ниночка смотрела так, словно мне только что ампутировали ногу.

— Там всё плохо?

— Да. Я даже с парнем, юристом, посоветовалась. Он стажировался в Европе, и в курсе их законов. И с девочкой знакомой из Франции поговорила, она занимается кадрами.

— Рассказывай.

— Оба сказали, что договор такой заключить возможно и противоречий с законом нет. Если подписала, то подписала. Но это полная задница!

— Что там? — у меня совсем сел голос.

— Во-первых, на время проекта ты передаёшь право принимать за себя все финальные решения генеральному директору фирмы и продюсеру «СинемаДжоуль» Дмитрию Макарову.

— Постой, там разве не о представительстве идёт речь? — похолодела я.

— Нет, дорогая. Прости, но ты официально разрешила ему всё решать за себя. Вообще всё.

Сердце глухо стукнуло. В памяти возникла рука мадам Беттарид, протягивающая мне шампанское. То самое, со странным вкусом.

— Погоди, Ниночка, но я же дееспособна, и в себе.

— Увы! Говорят, такое случается с моделями и актёрами, — развела руками Ниночка.

— То есть я вообще ничего не решаю? Не имею права решать сама?!

— Не имеешь.

— На сколько? Что пишут эти долбаные французы?! — мои пальцы сжались в кулаки.

— Пока проект не закончится и не будет подписан акт.

— То есть до окончания съёмок?

— Там не уточняется. Указано: проект. Но обычно проект — это съёмки плюс время на раскрутку, — так сказали мои ребята. Время можно спросить у этого Макарова или посмотреть в их официальных документах. Там должно быть.

— А если разорвать контракт?

Ниночка посмотрела на меня ещё более участливо:

— Только через суд. В данном случае, французский. И даже если удастся разорвать, ты будешь обязана выплатить штраф или неустойку, которая включает в себя расходы за сорванные съёмки, а также придётся возместить трудозатраты съёмочной группы.

— Всей?

— Да, всех, кто участвовал: от уборщицы до продюсера.

— Господи, их же тут целая армия! Имеется в виду, возместить зарплату за тот срок, что я сорвала?

— Нет, за восемнадцать месяцев.

Я закашлялась. Ниночка прошептала в экран:

— Мне жаль.

— То есть мне не расплатиться.

Ниночка сочувственно кивнула. Да, лучше б мне ампутировали голову, когда я торопилась подписать этот ужас!

— Дамирочка, если там всё плохо, тебя обижают, я ещё поспрашиваю ребят, может быть, кто-то что-то подскажет. Или попробуй в посольство обратиться.

Я промямлила:

— Прости, я не могу сейчас. Я потом позвоню тебе. Спасибо.

— Понимаю. Держись, Дамирочка!

Ниночка отключилась, я осталась одна. Мир свернулся в клубок мрака над моей головой. Горло захлестнуло отчаяние — прекрасная добавка к страху: выходит, я добровольно лишила себя свободы и продала практически в рабство. Загнала в клетку на неизвестный срок. Во имя чего?! Ради жалких евро и чувства собственной важности?

Дышать стало нечем, а телефон завибрировал новым звонком.

О, а вот и Интерпол пожаловал!

Я скользнула дрожащим пальцем по экрану, терять уже было нечего.

— Как дела? — бодро спросил Роберт Лембит.

Глава 16

Превозмогая слабость и муть, я натянула джинсы, закрутила волосы в пучок, собираясь на встречу — «только в офисе Интерпола и нигде больше», — потребовала я, понимая, что в моём случае это единственный способ убедиться, что интерполовец не фальшивый. Я не позволю спаивать меня какой-то гадостью. Этой ночью мадам Монстр перешла все границы. Постоянный обман и манипуляция, пусть они и называют это «гениальной режиссурой», с меня хватит!

Финн не перезванивал. Как обычно. Уже привычное чувство одиночества с оттенком предательства воцарилось в моей душе. Вроде бы он меня не предавал… Но от чувства отделаться было невозможно. После ночных видений оно стало сильнее, словно там — в этих живых иллюзиях он меня и подставил. Он в самом дел был Эхнатоном?

Я по-прежнему не знаю. Глупо было надеяться, что мне откроются какие-то тайны прошлого!

Но то что в видении я встретилась с самым известным фараоном древности заставляло волосы на моей макушке шевелиться. Поверить было невозможно. Скорее это подсознание шалило от наркотика и от намёков, витающих вокруг. А историю я знаю, и изображений видела немало, так что… Похоже, осталось два шага до психиатрии.

Мне не нравится, что меня превращают в марионетку, дёргают за ниточки! Ненавижу обман! Я выросла свободной!

Страх липкой холодной массой расползался под кожей, потому что я поняла сегодня — они не остановятся. Мадам Беттарид и Макаров. Она упивается властью и будет играть мной, как злая девочка в куклы, отрывая ножки-ручки и проверяя на прочность. Есть ли у неё моральные пределы? Кажется, нет.

Зачем ей это? Не знаю. Может, просто скучно? Богатство развращает многих, а огромное богатство, доставшееся по праву рождения, нередко делает из людей монстров. Я сфотографировала статуэтку Богини Маат в ванной, дотошно запечатлела смартфоном перстни и кольца, надеясь, что украшения настоящие. Возможно, в этом случае мне повезёт, если, конечно, ситуация не станет ещё запутанней.

Я пыталась сообразить, где мои конверсы, когда в комнату вошла с лёгким стуком Арина. Круглое лицо её, вся поза и даже пружинящие кудряшки выражали озабоченность и сочувствие.

— Ты как, Дамира? Ребята сказали, что ты выпила вчера лишнего и тебе стало плохо…

Я почувствовала к ней отвращение, ощутив враньё кожей. Именно эта милашка убеждала меня, что во французской версии договора всё отлично.

Угу, просто прекрасно! На органы пока не распродали!

— Меня мутит, — поджав губы, ответила я. — Во сколько съёмки сегодня?

— У тебя только примерка после обеда. Мадам Беттарид волновалась за тебя. Она сказала, тебе обязательно надо отдохнуть, прийти в себя, — проворковала Арина.

— Вот спасибо! Вот щедрость какая! — не удержалась я от сарказма.

Лицо Арины изменилось, от кукольной милоты не осталось и следа. Она встала, скрестив на груди руки — эдакий боевой купидон, не хватает только лазерного копья и палицы за пояс.

— К чему этот тон, Дамира? — строго спросила Арина.

Я встала так же, глядя на неё сверху вниз и еле сдерживая негодование.

— А какой нужен по условиям договора? В ноги броситься?

Помощница мадам Монстр опешила.

— Хм, ладно, — она развернулась к двери, но не вышла, а снова посмотрела на меня осуждающе. — Знаешь, Дамира, ты самое неблагодарное существо из всех, что я видела! К тебе так относятся, а ты выпендриваешься.

— В таком случае у меня есть для тебя ошеломительная новость: я человек, а не существо.

Взгляд волчицы мазнул по мне лишь мгновение, затем Арина собралась и расцвела привычной дружелюбной улыбкой.

— Прости, понятно, что ты устала от съёмок, эмоций, впечатлений. Всё впервые. И отравилась. Кстати, мадам Беттарид выставила претензию кейтеру и поставщику шампанского.

— Вот как!

— Да. Она ценит свой персонал, тебя в том числе, — кивнула Арина, снова само дружелюбие и невинность. — И поэтому будь любезна: воздержись от еды и полежи до обеда. Тебе может быть ещё нехорошо.

Я усмехнулась.

— Отрава проверенная?

В лице Арины снова промелькнула злость и так же профессионально погасла.

— Пищевые отравления — опасная вещь. Отравления алкоголем — тем более.

— Угу.

— И украшения, что тебе дала Катрин, где они? Я заберу, она просила.

— Да, пожалуйста. Вот они, на столе. Под опись сдавать не надо?

Арина покосилась на меня и сгребла драгоценности.

— Побольше воды пей сегодня. И отдыхай. — Уже у выхода она добавила: — И никуда не выходи. Будет хуже, я на связи; вызовем врача.

«Патологоанатома ещё рано», — подумала я.

Едва за кудрявой помощницей демоницы закрылась дверь, я бросилась за теннисками.

«Никуда не выходи — звучит как запрет. Да пошли вы!» — мысленно фыркнула я. Схватив сумочку, сунула в неё документы и выглянула в коридор. Там никого не было, но меня ошарашила мысль, что системы наблюдения никто не отменял. Я отметила взглядом камеру над окном справа. Тут же вспомнилось ощущение, что за мной следят. Оно не покидало меня с первых дней в Париже. А если не казалось? По коже пробежал холодок. Пора включать мозги!

Я вернулась в комнату, перераспределила нужное по карманам, благодаря фирмy Guess за обилие оных. Из комнаты я вышла практически по-домашнему: мятая футболка, лёгкие тапочки и растрёпанная голова — никому в здравом уме не придёт в голову так выходить на улицу.

Вялой походкой я направилась по коридору якобы в сторону номера Финна, постучала в его дверь, толкнула её плечом и якобы расстроилась, неизвестно для кого устраивая театр. Затем поплелась в сторону тренировочного зала танцоров, будто ища компании. Кривиться было просто, потому что меня снова мутило по-настоящему и лоб по-прежнему жгло.

На служебной лестнице я резко развернулась и бросилась вниз по ступеням, по которым мы с Финном возвращались с ночной прогулки пару дней назад. Целую вечность! Голова закружилась, я заставила себя сосредоточиться и с упрямством осла продолжила путь. Вырваться сейчас казалось равноценно спасению жизни. Бёдра искололись иголочками от волнения.

Служебная дверь особняка Бель Руж открывалась без ключа только изнутри и выходила на угол соседней улицы. Я толкнула её. Солнечные лучи заставили зажмуриться. Лёгкая свежесть утра, небрежный гомон птиц на ветвях раскидистого платана — после этой ночи всё выглядело нереально, словно декорации в кино. Я оглянулась на бастион мадам Монстр и заторопилась в обход, минуя камеры на главных воротах. К метро.

В одном Арина не обманула: чувствовала я себя отвратительно. Я остановилась, придерживаясь рукой за стену дома, и с ошеломлением заметила вздымающуюся, как грудь, кору дуба. Стало страшно. Я встряхнула головой, закрыла глаза, открыла. Показалось. Через пару шагов под ноги бросился чёрный кот, тьфу, нет, просто пластиковый пакет. Я облизнула сухие губы.

Периодически всё превращалось в мутные цветные пятна, словно художник смазал мокрой кистью образы с картины. Приходилось закрывать глаза, сосредоточиваться на дыхании и идти дальше, удерживая в голове место встречи, названное Лембитом. Я лунатик.

⁂

Металлическая зелёная вывеска парижской подземки была уже рядом, когда возле меня просигналила машина. Испугавшись до колик, я отскочила от проезжей части и увидела Роберта Лембита, показавшегося из серебристого Рено. Полицейский махнул мне рукой, я покачнулась. Он подскочил ко мне и не дал упасть. Взглянул изумлённо:

— Э-э, плохой день?

— Дерьмовее не придумаешь, — согласилась я и отстранилась от твёрдой ладони, поддерживающей под локоть.

На удивление сегодня Лембит выглядел с иголочки: чёрная рубашка-поло, брюки словно только что из-под отпаривателя, начищенные туфли; волосы тщательно расчёсаны, лицо свежее, даже с румянцем. Хотя взгляд асфальтово-серых глаз тот же, инквизиторский — пробивает насквозь, как дрель стену. Сегодня моя очередь выглядеть, как лошара.

— Поехали?

— Да. В ваш офис, — кивнула я.

Мы сели в Рено. Едва автомобиль тронулся, меня снова затошнило и картинки поплыли перед глазами, я поспешно прикрыла рот рукой. Лембит взглянул на меня пристально:

— Точно в бюро?

— Куда угодно, где можно выяснить, что за дрянь у меня в крови, — бросила я. — Думаю, меня отравили.

— Просроченным пивом? — усмехнулся Лембит.

Я выругалась так, что у него приподнялись брови.

— Да, чёрт! Просроченным… вашу мать… пивом… шампанским… от которого меня всю ночь глючит так, что мне позавидуют завзятые героинщики.

— Героин вызывает покой и краткосрочную эйфорию.

— Да, вашу мать, какая эйфория?! У меня волосы дыбом от того, что я увидела! — злилась я.

— И что же?

— Египет, мать его, древний! В семь «Д» или в десять! Мужчину, у которого меняются лица, от современного до, чтоб его, фараона!

— Знатно вас приложило.

— И я продолжаю, понимаете, продолжаю видеть всякую чертовщину, хоть не постоянно, но…

Я уставилась на его правую брючину, сквозь ткань которой просачивался красный, едкий туман.

— Что такое? — спросил Лембит.

Я сказала, что вижу. Его брови вновь приподнялись — уже и прилепил бы их там, столько труда: шевелить бровями на таком невозмутимом лице осовремененного крестоносца. И вдруг Лембит начал закатывать штанину. Над носком лодыжка была тщательно перебинтована. Сквозь белый бинт просачивался не туман — пламя. Мои глаза расширились.

— И что там — демоны? — спросил Лембит.

— Просто огонь. Что у вас там? Боже, как я хочу кофе!

Я моргнула и всё исчезло.

— А я вот попил неудачно…

— Значит, ожог, — сглотнула я.

— Рана размером в пару евро, а ощущения так себе.

Лембит глянул на меня и взялся за руль.

— Едем проверять, что за пиво ты пила.

— Вы. Пили. И это было шампанское на презентации, — раздражённо поправила его я.

— А мне послышалось «шаманское», — невозмутимо заявил полицейский и резко развернул машину на повороте.

— Не смешно, — фыркнула я.

— По-моему, даже очень. Так что ещё за галлюцинации тебя посещали?

— Вас.

— Вас. Мумии были?

— Нет, кроме сценок из жизни древних, мне виделись проклятые браслеты со скарабеями, только новые.

— Об этом поподробнее.

— Подробнее будет только после анализа и после того, как мы приедем в полицейское отделение.

— В бюро.

— А хоть и в бюро, главное с табличкой, живыми полицейскими и всем, что бывает в полицейских участках.

— Ну это мы можем за угол завернуть, в отделение четвертого округа. Устроит?

— Остановите машину! — нахмурилась я, чувствуя подвох. — Сейчас же!

— Угу, и у кого где огонь вы туристам будете возле Эйфелевой башни рассказывать? На предсказания у вас тоже нет лицензии. Так что поехали выяснять, что за шампанским вас накачали.

⁂

Я томилась в нетерпении на одном из безликих кресел полного серого официоза медицинского здания. После американо из кофе-машины, который после нехитрых манипуляций медсестры мне сунул в руки Лембит, в голове немного просветлело. Французский доктор, похожий на сушёную донскую сельдь с очочками, протёр ватной палочкой горящее пятно на моём лбу, и из фразы, которой Роберт Лембит перекинулся с ним, я поняла только то, что «мадемуазель что-то там о какой-то интересный трюк». Ненавижу французский — это не язык для поцелуев, его придумали специально, чтобы я никогда ничего не поняла.

— Что ещё за трюк? — спросила я у Лембита.

— А что за браслеты? — таким же тоном спросил он. — Мы в здании судебной экспертизы, уже можно говорить.

— Мало ли, может быть, вы просто оплатили услугу. В России можно судмедэксперту даже вещи супруга предъявить за деньги. На предмет измены.

— Какие однако подробности! Попадались?

Я зыркнула на него волком, но тевтонского рыцаря, похоже, забавляло моё недоверие, если, конечно, можно было считать за усмешку изменение прищура и более тёплые оттенки во образе бетономешалки. Я прилипла взглядом к крокодильчику — эмблеме бренда Лакост на чёрном поло.

«Крокодил… Себек… — мелькало в моей больной голове, — согласно «Тестам пирамид», защитник богов и людей, но свиреп настолько, что способен разогнать силы тьмы. Крокодильчик… — это знак или я продолжаю сходить с ума?»

Лембит сел рядом и закинул ногу за ногу. Посмотрел на часы, на меня. Пошли звонки один за одним, и он начал разговаривать. Сначала по-французски. Потом по-английски. Потом по-немецки. Потом… Господи, а это ещё что за язык?!

Полиглот. У меня есть все основания его ненавидеть. Интересно, почему одним даются языки, другим нет? Что за вселенская несправедливость?!

И вдруг мне позвонил Финн. Глядя на его имя на экране, я почувствовала неловкость и радость одновременно… Никогда не думала, что встретив любовь своей жизни, я буду испытывать подобное раздвоение чувств. Такое не загадываешь и об этом не мечтаешь. В одной книге я прочла, что «любовь равнозначна доверию», а ведь я люблю его! Я же с первого момента почувствовала это, просто упала в его глаза, как в пропасть, шагнула и парю, не зная, лечу или падаю. Но отчего у меня не получается доверять ему? Слишком много загадок. Тот стол. И видения. Мне было страшно.

Мог ли он овладеть мной, сонной? Мог ли быть с мадам Монстр заодно или это лишь игры моего подсознания? Одно с другим в голове не уживалось.

Покосившись на занятого разговором Лембита, я встала и отошла к лестнице. Прикрыла трубку ладонью и сказала тихо:

— Алло.

— Малышка, я только освободился и то на минутку. Ты там как? Арина написала, что тебе совсем не айс. Может, вызвать врача, если тошнит?

— Не надо, — я оглянулась на серый коридор, скользнула взглядом по фигуре Лембита и возникло пренеприятное чувство, словно я изменяю Финну. Что за чушь?

— А голос совсем слабый, на твой не похож… Тебе плохо?

— Ну так…

— Как так?

— Странно. — Я собралась с духом и спросила: — Скажи, ты правда не заходил ко мне ночью?

— Заглянул, но ты спала.

— А… — у меня пересохло в горле от волнения, — а сексом со мной не занимался?

Финн расхохотался.

— Мне нравятся твои эротические фантазии!

— Прости, что спрашиваю… Когда ты заходил, я была одна?

— Ну и вопросы! А кто мог быть у тебя, кроме меня?

— Не знаю. А в чём я была?

— Под простынкой не видно. Но если что, — игриво заметил Финн, — я готов воплотить твои эротические сны в реальность! Увы, только завтра, концерт закончится поздно.

— Такие лучше не надо, — вздохнула я.

— А что тебе снилось-то? Что-нибудь интересное?

— Сначала ты… Хм… ну ты понял. Потом Египет. Какие-то сцены, как из жизни. Комната со служанкой. Пруд, лотосы.

— О-о! Потрясно! А я там был?

— Я же сказала, что сначала был. Секс. С тобой.

— А в этих египетских сценах? — в голосе Финна слышался живой интерес.

— Я не уверена.

— Жаль! Ты вспоминай, завтра расскажешь подробно!

Лембит встал. Засунув одну руку в карман, и взяв лист бумаги в другую, он задумчиво смотрел на меня. Не к добру! Моё сердце заколотилось, и, к счастью, Финн быстро проговорил:

— Чёрт, меня опять зовут. Ни минуты покоя! А ты отдыхай! Я уже соскучился! Люблю тебя, малышка!

Когда же он запомнит, что я терпеть не могу эти безличные ласкательные! «Малышкой» можно назвать кого угодно, а Дамира — это я. Но сейчас было не до пререканий.

— И я тебя люблю, — пробормотала я, отбила звонок и с волнением бросилась к Лембиту: — Что там?

Он глянул исподлобья и ответил:

— Кроме остатков алкоголя, ничего.

— То есть?

— В прямом смысле. Наркотиков в анализах нет.

— Как это?

Я опустилась на свободное сиденье в ряду пустых кресел. Руки задрожали, во рту было горько. Я вскинула глаза на Лембита.

— Выходит, я просто схожу с ума?

Он похлопал меня по плечу, и я резко отдёрнулась, ощутив колющую боль в голени, тени, кресло, увидела руку со странным инструментом, похожим на мини-дрель и тёмно-синий рисунок — пасть дракона.

— Вы не обожглись кофе… — пробормотала я в испуге.

Лембит с интересом склонил голову на бок и вдруг кивнул:

— Нет.

Глава 17

— Вы тоже мне врёте? — нахмурилась я. — Сказали, что ожог…

— Я сказал, что там рана. Тату — не то, чем я стал бы гордиться.

— Тату?! А зачем вы его сделали?

— Проспорил. — Он посмотрел в стену с таким видом, словно она была в этом виновата.

— Вы спорили на тату?!

— Есть хорошая новость: вы не сошли с ума.

— Быть экстрасенсом я тоже не просила…

Последнее слово повисло в воздухе, потому что внезапно я вспомнила, как говорила мадам Беттарид, что хочу увидеть прошлые жизни. Это были они в моих галлюцинациях? Или это бред подсознания на заданную тему?

Меня замутило ещё больше от невозможности происходящего. Кто дёргал меня за язык? И зачем мадам Беттарид дала мне тот бокал с шампанским? Она дала бы мне его и без моих слов? Боже…

И Арина с утра вела себя странно. Финну тоже хотелось выяснить, что я видела, словно в этом был смысл. Они все что-то затевают, но я не понимаю, что. Я как игрушка! Чёрт! Мне нужно будет поговорить с мадам Беттарид сразу же после того, как вернусь! Я должна знать!

Интерполовец равнодушно пожал плечами. Хоть бы каплю сочувствия! И в отместку я продолжила расспрос:

— И что у вас вытатуировано? Пламя?

Лембит выговорил с омерзением:

— Китайский огненный дракон.

— Мужскую силу увеличиваете? — зло хмыкнула я, чтобы скрыть свою растерянность.

— Рисунок выбирал выигравший.

— И на что же вы спорили?

— На то, что новый владелец не отдаст добровольно картину Караваджо, купленную на официальном аукционе, но тремя годами ранее похищенную из частной коллекции.

— Неожиданно… — пробормотала я.

Судя по выражению лица, за необходимость признаться в татуировке Лембит ненавидел меня с той же силой, с коей я ненавидела его за знание языков. Хоть в чём-то равновесие. Он добавил:

— Во избежание дальнейших расспросов: я работаю в специальном подразделении полиции по охране культурного наследия при Европейском суде. Подразделение для Евросоюза достаточно новое. В нём работают сотрудники из разных стран. Разыскиваем похищенные предметы искусства и исторические ценности.

Он показал мне ещё одну корочку. Печати были на месте, фото «инквизитора» и «китайская грамота» на французском, которую мне всё равно не понять. Я закусила губу.

— И при чём здесь Каирский музей?

— В момент беспорядков из французской миссии в Египте были похищены артефакты восемнадцатой династии. О них был заключён договор с Лувром. Так что можно считать, что ограбили нас. Сотрудничаем с египтянами.

— А при чём здесь Интерпол? Снова соврали?

Он терпеливо вытащил из кармана другую корочку — ту, которую я уже видела.

— Интерпол разыскивает людей, — буркнул Лембит. — В том числе, похитителей предметов искусства. Официально я откомандирован из таллинского представительства Интерпола для работы в новом европейском спецподразделении. — На мой недоверчивый взгляд бесстрастно сообщил: — Знаю пять языков. Два высших, первый диплом по истории искусства.

Мда, на любителя искусства этот мрачный тевтонец походил меньше всего.

— Любите Босха? — спросила я, ибо ужастики, которые изображал нидерландский мастер Северного Возрождения, только и соответствовали пытливому взгляду инквизитора.

— Предпочитаю итальянцев. Вы?

— До недавнего времени восхищалась Древним Египтом, но похоже, меня уже от него тошнит. И это не образное сравнение, — сказала я, морщась и прикрывая рот ладонью.

Лембит мельком глянул на дверь в кабинет, где мне делали анализы, затем сказал:

— Принесу ещё кофе. На мазок со лба уйдёт больше времени. Не будем его терять.

⁂

Специальное подразделение Евросоюза по охране культурного наследия располагалось в Латинском квартале. Мы проехали мимо помпезно украшенного золотом Дворца Правосудия, свернули налево и остановились у средневекового здания с ужасными горгульями под крышей. Для инквизиции самое то! Я шагнула к допотопным дверям.

— Не сюда, — буркнул Лембит. — Это древнейшая церковь Парижа Сен-Жюльен-Лё-Повр, строительство завершено в 1240 году, а там дальше сквер Рене Вивиани. Наша парковка занята. Направо.

Здание полиции было лишено монстров на фасаде, но выглядело внушительным и солидным, поменьше Сорбонны, хоть стенами под стать. Я из вредности остановилась перед табличкой административного здания и перевела написанное с помощью загруженного в телефон приложения.

— Надо же, на этот раз не обманули! — скептически заметила я.

— Вас ещё ни разу, — ответил он и дверь не придержал.

Навстречу вышел представительный мсьё в штатском с обликом дипломата. Я вспомнила о своём виде и стало стыдно, но я сама требовала бюро. Ничего не оставалось, как пригладить волосы и надеяться, что приличные люди меня не заметят.

Интерьер отделения, укрытого от города прохладой старинных стен, напоминал музей: львы вырезанные из мрамора, сидели в пыльном молчании вдоль коридора, бирки на лапах их явно унижали; толпились антикварные садовые вазы с купидонами, статуя мальчика с луком на колонне; а дальше уходила вглубь помещения анфилада стеклянных витрин с античными амфорами, статуэтками, украшениями.

— Конфискат, — бросил на ходу Лембит и провёл меня в кабинет за высокой резной дверью.

Здесь пахло бюрократией — бумаги, ручки, копировальные машины, папки, всё это создавало знакомый флёр канцелярской работы, от которого мне вдруг стало приятно и вспомнилась тихая, несложная жизнь секретаря в ростовском офисе. Но здесь стены слева были завешаны картинами, а справа — изображениями множества предметов египетского искусства.

— Список похищенного растёт, — буркнул Лембит и указал мне на стул.

Сам с хозяйским видом уселся за свободный стол в «египетском» углу. Я робко поздоровалась с двумя сотрудниками: строгой барышней с затянутыми в хвост светлыми волосами и арабского вида пожилым подтянутым господином в пиджаке и галстуке, несмотря на жаркие августовские дни.

— Итак, — Лембит сложил руки на груди. — Мы в бюро. Я не фальшивка. Теперь вам слово.

Я достала телефон, открыла галерею с фото массивных браслетов и колец.

Лембит забрал у меня телефон и уставился на экран, как коршун на добычу. Открыл на громадном, тонком мониторе каталог. Я затаила дыхание. Он молчал слишком долго. Поразительная концентрация!

— Браслеты могут быть похищенными? — не выдержала я.

— Совпадение девяносто процентов.

— То есть они настоящие? Из гробницы Тутанхамона?

— Я должен их увидеть.

— Но они у мадам Беттарид.

— Зачем она давала их вам?

— Для съёмок. Сегодня утром их забрала Арина Лавуазье, её помощница. Она, кстати, тоже из России. Предана до мозга костей.

— И вам оставили артефакты на ночь, несмотря на то, что вы набрались?

— Я выпила всего один бокал! — возмутилась я.

— У некоторых людей отсутствует фермент для усвоения алкоголя.

— Это не первое шампанское в мое й жизни.

— Главное, что не последнее, — заявил Лембит. — Я бы посоветовал вам ничего не есть из чужих рук. И подыщите себе другое жильё.

Я посмотрела на пятно света, оставленное солнечным лучом на старом паркете.

— Уверена, что мне будут препятствовать.

— Наплюйте. Кто вам может указывать?

Я подняла глаза и наткнулась на сверлящий взгляд Лембита. Пришлось рассказать про хитроумный договор и про то, что официально лишена права выбора.

— Вас читать не учили? — спросил он вместо того, чтобы проявить сочувствие.

— Я не понимаю французский, а они торопили меня! — сказала я, краснея и чувствуя себя ещё большей идиоткой, хотя, казалось бы, куда уж хуже… — Мадам Беттарид торопила, а я…

— Угу. Большие деньги. Прославиться захотелось.

— Нет! Я не хотела прославиться! — возмутилась я. — Я просто хотела сделать свою жизнь интересней!

— Ну и как, интересно?

Будто подножка налету.

— Что мне делать? — спросила я. — Вы можете мне помочь? Вы обещали, что будете помогать, если я начну сотрудничать с вами!

Лембит бросил беглый взгляд в сторону пожилого коллеги.

— Не перевирайте мои слова. Но договор сбросьте, ознакомлюсь.

— Спасибо, — тихо пробормотала я.

— Рассказывайте обо всех, кто был на презентации и вообще обо всём, что видели.

— Это будет долго.

— Я не тороплюсь.

И я рассказала подробно обо всём, что происходило за последние дни. Даже упомянула о столе с магическими символами в Сансе, конечно, не признаваясь, что мы с Финном там делали. Лембит мрачнел с каждым словом, хотя, казалось, это было невозможно. Когда у меня пересохли губы, он молча встал. Принёс мне воду и кофе, чем снова удивил.

Уже в машине по дороге к особняку Бель Руж, он сказал:

— Говорите, где остановить. Магазин есть тут и ещё один через квартал, побольше.

— Зачем мне магазин?

Лембит посмотрел на меня, как на амёбу:

— Вода, еда и предметы гигиены должны быть у вас только свои.

— Но если токсинов нет в крови…

— А побочка есть.

И только сейчас я поняла, что после третьего стакана кофе меня перестало тошнить и странный делирий больше не происходил — мир перестал шататься и вновь стал основательным, как руки Лембита, уверенно сжимающие руль.

— Найдите комнату, гостиницу. Я не шучу, — сказал он напоследок. — Будьте внимательны. И не говорите никому о нашей встрече.

— Это понятно.

— Хорошо. На связи.

⁂

Купить продукты было удачной идеей и надёжным алиби. По возвращению в особняк, я наткнулась во дворе на мадам Беттарид и её водителя. Я напряглась, однако мадам взглянула на меня, на мои пакеты и расцвела в заботливой улыбке:

— Как я рада, что вам лучше, Дамира! Больше не тошнит? Голова не кружится?

— Нет, — ответила я сквозь зубы на ангельскую улыбку.

— Нам надо поговорить, Дамира. — Мадам отметила взглядом торчащий из пакета французский багет, не догадываясь, что мне отчаянно хотелось влепить им ей по физиономии. — Отдайте покупки шофёру, он отнесёт их в вашу комнату.

Поджав губы, я вцепилась в ручки пакетов и мотнула головой.

— Нет. Мне надо принять душ. Очень жарко. И слабость.

— Тем более, пусть несёт Пьер.

— Я сама, — почти прорычала я и, опомнившись, добавила мрачно: — В какой комнате вас искать?

— Адель проводит вас, я её пришлю, — мадам повернулась к темнокожему водителю и воскликнула на французском: — Пьер, помоги мадемуазель!

Пакеты пришлось отдать, хорошо, что крупный мужчина в форменном костюме нёс их под моим присмотром. Водитель поставил аккуратно купленное у двери и пожелал хорошего дня, и я вошла к себе. Заперлась.

Озираясь, ступила под душ. Мне нужен был тайм-аут, чтобы подумать. Меня обманули, мной манипулируют — это вызывает возмущение и ярость. И шампанское было не просто шампанским — это пугает. Как вести себя дальше? Глупых и скоропалительных поступков я уже наделала с лихвой. Идти на открытую конфронтацию? А что мне это даст? Изображать дурочку поздно. Арина наверняка поделилась впечатлениями с хозяйкой. Что она хочет мне сказать? По спине пробежали мурашки — я не жду ничего хорошего…

Лембит сказал быть внимательной. А что если наплевать на всё, сесть в самолёт и затеряться в России? А Финн? Я тогда больше не увижу его — сердце скрутило. Нужен компромисс!

Но я не стану плясать под чужую дудку, они должны это знать! Припугнуть их артефактами? А вдруг после этого запрут меня в подвале? Боже, я совсем не знаю, что делать!

Я вздрогнула, услышав шорох. Выскочила мокрыми пятками на кафель, выглянула: никого, лишь сквозняк играет форточкой и шторами.

Да, Лембит прав — я должна найти другое жильё, здесь я не чувствую себя в безопасности. А позволят?

Я медленно переоделась, понимая, что каждой лишней минутой злю мадам Монстр, и эта мысль играла на моих нервах, как сумасшедший скрипач на усах Цербера, сидящего у входа в преисподнюю. Тем не менее, когда я вошла в сопровождении Адель в гостиную на первом этаже, мадам встретила меня ласковым восклицанием:

— Дамира, как вы бледны! Присаживайтесь, пожалуйста!

Подчиняться ей даже в такой малости не хотелось. От возмущения и сдерживаемых слов у меня, кажется, поднялась температура. Золочёный подсвечник в виде обнажённой купальщицы на изысканном столике так и просился в лоб элегантной манипуляторше. Мелькнула мысль, что за это меня в цивилизованной Европе посадят. А здесь отравят… Возможно, в тюрьме безопаснее?

— Я должна объясниться с вами и извиниться. И Финн беспокоился о вас, Дамира, — мягко сказала мадам Беттарид и одним упоминанием о нём охладила мой гнев.

Финн… О, да, наши отношения в самом начале и могут так же быстро закончиться, как и начались.

Я почувствовала себя в тисках. Каким-то чудом скрутила эмоции в узду и всё-таки села на кресло напротив мадам, с прямой спиной и гордо поднятым подбородком. Достоинство — то чего терять нельзя, — говорил папа. — Даже если от него остались последние крохи.

— Слушаю вас, — ответила я, чувствуя напряжение в губах. — За что вы хотели извиниться?

— Кажется, я поторопилась выполнить твою просьбу. А ты не готова…

— Какую просьбу? Готова к чему?

— Вчера ты спросила, как увидеть прошлые жизни. Потребовала у меня, помнишь?

Я не купилась на это.

— Я думала, вы начнёте извинения с французской версии договора.

Мадам Беттарид изобразила удивление.

— А что в нём?

— Вы знаете! Передаю право принятия решения, да? Добровольно соглашаюсь стать марионеткой? Хотите связать меня по рукам и ногам? И считаете, что после этого мы можем говорить с вами спокойно?

— О, боже, Дамира, — отмахнулась, как от пустяка, мадам Беттарид. — Как вы пришли к такому ошибочному выводу? Во-первых, мы действительно будем говорить с вами спокойно, как цивилизованные люди. Во-вторых, я не занимаюсь юридическими вопросами. А в-третьих, такие договоры — обычная практика. Да, не очень приятная, но если вы успокоитесь и позволите себе выдохнуть, вы узнаете, что я никого не дёргаю за ниточки и мои артисты даже не знают о второй стороне договора. Зачем? Они благополучно выполняют свою работу, получают хорошие деньги и разъезжаются по домам. Но, заметьте, все просят их оставить. Каждый хочет интересную жизнь и работу, которая приносит финансовую свободу. Вы ведь тоже хотите?

Я почувствовала растерянность, но почему-то вспомнила о Лембите, его невозмутимости и тут же собралась.

— Но ведь это обман! Разве так поступают цивилизованные люди?

Мадам Беттарид благосклонно, как своей, улыбнулась.

— Вы умная девушка и осознаёте, что творческие люди существа взбалмошные. Ведь и вы порывались всё бросить?

— Я не считаю себя взбалмошной. И я не планировала нарушить обязательства, но атмосфера обмана…

— Как хорошо, что вы сами сказали об обязательствах, Дамира! Значит, вы меня способны понять. Вы попали в мир, в котором никогда не работали. В нём свои законы. Небольшие поправки в контракте — это неизбежное зло, увы. В египетский проект я вкладываю огромные деньги, привлекаю инвесторов, которым обещаю прибыль, беру на себя обязательства гораздо бóльшие, чем вы. Вы ведь понимаете это, Дамира? Я выгляжу хозяйкой ситуации, но я должна отчитываться перед инвесторами, перед Финном, перед всей командой. Я должна платить им зарплату, проценты, роялти, я не могу их подвести. Для меня это огромная ответственность. В конце концов, мы обязаны перед людьми, обычными зрителями — мы должны создать по-настоящему хороший продукт! Фильм, клип, который будут смотреть не только сегодня, но и десятки лет спустя!

— Я бы не порывалась уехать, если бы всё было по-человечески, — пробормотала я, смутившись.

— Разве? А мне кажется, во главу угла вы ставите ваши отношения с Финном. Как считаете, справедливо было бы «кинуть» всех, кого я перечислила, просто если у вас с моим артистом не заладилось?

— Нет, но…

Она сверкнула глазами удовлетворённо.

— Именно! Это бизнес. И я не добавлю «ничего личного», личное тоже есть. Я уже сказала, что испытываю радость, когда раскрываю таланты. Вы сложная личность, Дамира, но талант у вас есть.

— Это всё звучит прекрасно, но я не передавала право принимать решения за себя…

— Это касается только профессиональной сферы. Разве я ставлю вам ограничения?

— Я могу выходить, куда хочу?

— Боже мой, конечно да! Если вы не заняты на съёмках или других мероприятиях, сколько угодно!

— И я могу снять себе комнату и переехать? — спросила я.

— Естественно, — несколько задетым тоном проговорила мадам Беттарид. — С моей стороны это гостеприимство, ничего более. Насколько вы помните, пригласил вас сюда Финн. Для него это было важно, но если вам не хочется быть рядом… учитывая его и без того перегруженный график…

Повисла пауза. Чувство вины, как паутина, оплело меня по рукам и ногам липкими, ватными сетями. Финн действительно занят, у него концерты, интервью, работа в студии, и будучи рядом я смогла бы урвать эти минуты вместе. И что ему сказать: извини, любимый, ты мне не важен?

К горлу вновь подкатила муть, и я опомнилась:

— Допустим, но скажите, что было в моём шампанском?

Мадам Беттарид плавно поменяла позу, положила руку на широкий подлокотник дивана и взглянула на меня иначе.

— Напомню про твою просьбу. Ты очень требовательно её произнесла. Наверняка ты помнишь. В твоём бокале шампанского было мало, в основном — особый отвар, с помощью которого шаманы Амазонки открывают третий глаз.

— Почему вы не предупредили меня? — нахмурилась я.

— Потому что некоторые вещи так не работают, — в её голосе пропала слащавость, он стал жёстким и безапелляционным. — Как говорят индейцы, на тропу магии человеку неподготовленному можно вступить резко и спонтанно. Или не вступить вообще. То, что ты испытала ночью, было неприятно. Но не смертельно и даже не опасно, я в этом уверена. Хотя в некотором смысле произошёл взлом подсознания. Тем не менее, иными способами можно потратить десятки лет и не получить результата. Разве ты собиралась ждать?

— Нет, но…

— Именно. Тебя интересовал Финн, ваша связь. И ты увидела что-то. О Египте, — она изогнула вопросительно бровь.

— Почему вы были уверены, что я увижу его?

— Потому что я вижу твоё прошлое, — заявила мадам Беттарид. — У меня это наследственное. Моя мать обладала таким даром, и бабка. Мне достаточно коснуться твоего запястья, чтобы увидеть, кем ты была в прошлой жизни. У тебя такого таланта нет, поэтому пошли в ход шаманские мази и отвары, а также предметы, способные притянуть тебя к конкретному времени. Ведь ты рождалась не раз.

— Браслеты настоящие? — догадалась я.

Она кивнула.

— И эти артефакты ты носила не один час, произошёл обмен энергией. Они приняли тебя и стали проводниками.

— Но как это возможно?

Мадам Беттарид переплела пальцы.

— Любые вещи обладают памятью. В местах массовых убийств всем становится нехорошо. Попробуй почувствовать себя счастливой на Гревской площади[16]. Или в Консьержери[17], где веками пытали пленников, — ничего не получится. Там сами камни хранят память страданий. С сильными эмоциями высвобождается огромное количество энергии, она просто впечатывается во всё вокруг, как ядерный взрыв.

У меня побежали мурашки по рукам. Папа говорил о памяти камней в Питере, говорил, что там, где погибло множество, люди чувствуют жизнь по-другому и даже говорят иначе. Я обхватила себя руками, чувствуя озноб и растерянность.

— Прости меня, ты испугалась, — заговорила с сожалением мадам Беттарид. — Это было жестоко. Но ведь ты увидела то, что хотела увидеть?

И внезапно я ей поверила.

Да, я видела Египет, я видела Финна в другом теле, очень похожего на фараона-еретика, разве что без расширенных неестественно бёдер, как на статуях, и без удлинённого черепа. Верно говорили некоторые эксперты, что это делалось скульпторами намеренно, ведь Эхнатон провозглашал себя Богом, отцом и матерью всем египтянам. Поэтому и статуи делали андрогинными. В моём видении фараон был высок и строен, не так красив, как сейчас, однако в видении мужества и крепости его фигуре было не занимать. Но повторять «встречу» не хотелось, как и сойти с ума…

— Видела. Но вы хотите сказать, что теперь эта способность останется насовсем? Как у вас? — похолодев, спросила я.

— Нет. Сильная эмоция, шаманские травы и вещи-проводники — это одноразовый аттракцион. Но замки взломаны. Если ты будешь развивать способности, возможно, что-то и получится… — загадочно улыбнулась мадам Беттарид. — Потенциал у тебя есть.

— Но зачем вам это было нужно?

— Затем, что ни один человек не попадает ко мне случайно, и если просит о чём-то, я делюсь. Такова моя роль и мой дар — я продюсер и меценат. От природы.

«Кажется, мне надо почаще держать язык за зубами», — подумала я, вспомнив разговор с Лембитом и испытывая прилив вины перед ней.

— Лучше бы вы сказали мне заранее об этом, я бы не надумала о вас столько дурного, — краснея, призналась я.

— Это я переживу, — рассмеялась мадам Бетарид. — Сильно испугалась?

Я только сейчас заметила, что она перешла на «ты», но возразить было неловко.

— Сильно.

— Мне жаль. Теперь тебе легче?

Было бы, если бы я не встречалась с Лембитом, рассказав ему, как выяснилось, совсем не то, что можно было говорить.

— В любой момент, когда захочешь, можешь задать мне любой вопрос и поделиться переживаниями. Но теперь тебе лучше отдохнуть. Тебя что-то ещё беспокоит? — ласково спросила мадам Беттарид.

— Ну, раз уж мы говорим откровенно, то я хотела бы знать: вы против моих отношений с Финном?

— А ты уверена, что они есть?

— Уверена.

— Тогда это прекрасно. Я не против ваших отношений до той меры, пока они не будут мешать процессу.

— Я поняла… Спасибо за откровенность, — проговорила я.

— Ты её заслужила. Ты умная девушка и многого добьёшься. Мы расставили с тобой все точки над i? — улыбнулась мадам Беттарид.

— Да, хотя мой контракт…

— Не делай глупостей, выполняй качественно свои обязанности и ты не вспомнишь о пунктах, которые тебе не понравились. Это просто страховка, договорились? Я даже рада, что ты всё выяснила сама.

Она смотрела на меня дружелюбно и абсолютно расслабленно, и я кивнула, доверившись ей.

— Хорошо.

Она встала, протянула мне руку для дружеского пожатия.

— Теперь можешь называть меня просто Катрин.

Кажется, меня только что приняли на новый уровень доверия. Вот только я его заранее предала.

Протягивая в ответ ладонь, я на всякий случай подумала о том, как мадам прекрасна, и о том, что верю ей и восхищалась. Мало ли что.

Глава 18

Что такое предательство? То, что я ненавижу больше всего! Как и обман. Наверное, это издержки моего воспитания, потому что ложь в моей семье отсутствовала, как данность. Не было человека более смиренного, бесконфликтного и любящего, чем мой папа. А я была другой, порывистой и эмоциональной, привыкшей быть любимой просто так, не понимая, в какой красоте живу. И в этом был огромный минус — родители не научили меня, как быть с теми, кто лжёт.

В моём папе жила настоящая, тихая мудрость, ибо мудрость громкой не бывает. Он рассказывал стихи и сказки негромким голосом, но не настаивал на своих суфийских убеждениях, да я и не интересовалась. Лишь вскользь запомнила, что после смерти наступает зима души, и не будет ни рая, ни ада, и в этой зиме окажется столько красоты, сколько душа позволила создать себе при жизни. Папа говорил, что душа вечна, и это тоже казалось мне одной из его светлых сказок, похожих на сны, рассказанные утром.

Умер папа, а зима души наступила для меня. Не к кому больше было прийти и просто посидеть рядом, наслаждаясь улыбчивой тишиной. Мир оказался полным других людей, укрытых саванами приспособленческих оболочек, многослойными масками и совсем не тёплыми улыбками. Я была не готова ни к наглой настырности дяди, приехавшего захватывать и повелевать; ни к школьным дрязгам; ни к интригам мадам Беттарид и необходимости приспосабливаться.

Мне так нравится людям верить! Но вдруг я обнаруживаю себя скрывающей и говорящей полуправду. И от этого мне плохо. Может, я отравилась неправдой? Собственной уродливостью души? Ибо что есть сомнения в любимом человеке? Постоянное чувство витающего рядом обмана? Может, это я лгу себе и всем, выискиваю, подозреваю, придираюсь? И я далеко не так хороша, как привыкла думать?

Имела ли я право говорить Лембиту об артефактах в доме мадам Беттарид, если она настолько мне доверилась? Предательство ли это? С другой стороны, разве правильно пользоваться похищенными украшениями? А если Катрин не знала? Где эта мера правильного и неправильного? И откуда это ощущение, что мной воспользовались, необъяснимое и неуклюжее?

Перо Богини Истины Маат существует только в мифах, но я сама, как страж весов Анубис в царстве мёртвых, сейчас взвешивала своё сердце.

Финн мне писал периодически ласковые слова я посылала ему смайлики или ответные «Люблю», изнывая от вины и чувства измены. Попытка защитить себя показалась проявленным эгоизмом. И как я могу требовать от кого-то преданности, если не проявляю её сама?

Он позвонил мне по видеосвязи перед концертом и обеспокоился, что я сама не своя.

Да, я предательница… Но сказалась просто больной.

Окончательно утонуть в дискомфорте, компенсированном шоколадными батончиками и пепси-колой, мне не дала примерка. Арина отвезла меня в Дом Моды любимого Катрин кутюрье. И в фешенебельной примерочной с огромными зеркалами, постаментом и бесконечными вешалками сам мсьё Ральф, высветленный, манерный, нелепый и гениальный, кружил вокруг меня, как кот вокруг сосиски. Набрасывал мне на плечи бесподобные ткани, драпировал меня, как статую, и бесконечно восхищался.

— Oui, monsieur. Merci, monsieur, — всё, на что я была способна в ответ, но ему было достаточно.

Мсьё Ральф был упоён самим собой и своими идеями. Пару раз он вызывал на видеосвязь мадам Беттарид и говорил с ней по-свойски, как заправский дружбан нетрадиционного поведения. И только когда он принёс неизвестно откуда нежнейший шарфик из лёгкой и тонкой ткани, с голубыми лотосами, вытканными объёмно на белоснежной поверхности, я коснулась рукой мягкого материала, провела пальцем по лотосу и вдруг расплакалась. Все вокруг засуетились, кто-то совал в руки воду, кто-то произносил утешительные фразы, судя по тону, но мне виделась могила, высеченная в скале Долины Царей, маленькое отверстие, жара, пески и безысходность.

Мсьё Ральф, удивляясь, забрал шарфик, а я шмурыгая носом, забормотала:

— Excusez-moi, s'il vous plaît[18].

Что это было? Возможно, отголоски ночных иллюзий. И усталость.

В тот вечер я уснула рано, без снов и видений.

⁂

Я проснулась от неясного шелеста, распахнула глаза и увидела счастливого Финна. Кровать и всё вокруг было усыпано коралловыми розами. Оставшиеся в руках цветы Финн бросил охапкой к моим ногам, стянул футболку, обнажив бронзовый торс, и кинулся ко мне. Глаза тенистой зелени рядом, лучезарная улыбка и тепло.

— Привет, малышка! Я соскучился!

Финн отбросил простыню, оседлал и навис, опираясь на сильные руки. Я уставилась на торс, как на призрак. Перевела взгляд на лицо любимого мужчины и сглотнула.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Т…так… — выдавила из себя я.

Признаться, что мне казалось, будто у него вот-вот появится другая голова, как прошлой ночью? Пожалуй, было бы слишком. Но каким же натуральным было то видение!

Финн подмигнул и промурчал:

— Кажется, я знаю, как тебе помочь!

Одарив лаской горячих губ, Финн начал водить руками по моему телу, проникая под пижаму. А я вдруг остро и болезненно ощутила одиночество. Финн шепнул, касаясь губами уха:

— Ну, признавайся, шалунишка, кто лучше в постели: я или Эхнатон?

Я с силой оттолкнула его и рывком села, задыхаясь. Финн упал с кровати и обалдело уставился с пола.

— Ты чего?!

— Ты… Ты… Как ты вообще можешь такое спрашивать?! — Та ночь снова взвилась в памяти и то же дикое, режущее одиночество, несмотря на мужчину в моей постели, кем бы он ни был, чёрт его побери! И следом в памяти всплыли слова мадам Беттарид: «Разрядка на время съёмок», «А ты уверена, что у вас есть отношения?»

— А что тут такого? Зачем пихаться? — возмутился Финн, но тут же хитро сощурил глаза. — Или ты хочешь поиграть сегодня по-жесткому? Хочешь наказать меня?

У меня вытянулось лицо.

— Ты с ума сошёл?

— Блин, опять не угадал? — стукнул ладонью по ладони Финн, продолжая сидеть на полу.

— Нет! — воскликнула я, удивляясь, что с того всё, как с гуся вода.

— Жаль. Посмотрел бы на тебя в роли домины… — хмыкнул Финн.

— Кого?! — Я от возмущения потеряла дар речи и просто кинула в него подушкой.

Гад поймал её, смеясь. Я кинула в него второй. Отбросил, как мяч. Та улетела в стену, едва не разбив громадную вазу. Я скомкала простыни и швырнула в наглую смеющуюся морду. Жёванный гигантский снежок из дорогого постельного белья развалился налету и оставил след от кровати до этого верзилы, словно растаявшее от света привидение.

— Ещё! — сказал Финн и приглашающе расставил руки.

Я спрыгнула с кровати и подхватила валяющиеся на полу декоративные подушки в каждую руку. Замахнулась. Он подскочил и поймал меня в кольцо своих рук.

— Отпусти! — зарычала я.

— Неа, — смеялся Финн.

— Тебе плевать на меня! Ты даже не спросил, как я себя чувствую!

— Неа. — Он чмокнул меня в нос.

— Отстань! — попыталась вырваться я и одновременно шлепнуть его подушкой по попе.

— Обойдёшься, — тише произнес Финн и практически придавил меня к себе. Посмотрел сверху вниз.

— Я вообще не твоя поклонница! — рыкнула я.

— Повторяешься, — хмыкнул он.

Мы смотрели глаза в глаза: он сверху, я снизу, вот так всегда.

— И если я ещё раз услышу от тебя хоть слово об Эхнатоне…

— Он что, был так плох в сексе?! — притворно ужаснулся Финн и покачал головой. — Ну хоть в чём-то я усовершенствовался!

— Тебя хоть что-то кроме секса интересует? — вздохнула я.

— Ты, — тепло улыбнулся Финн. — И секс с тобой.

Я пихнула его, но почувствовала себя как в железных тисках — не вырваться.

— Всё! Никакого секса не будет, — заявила я.

— А бульончик? — примирительно спросил Финн.

— Какой бульончик?

Он мотнул головой в сторону комода.

— Вон, стоит в розовой фарфоровой кружке с серебряной ложечкой. И сухарики. Для тех, кто отравился.

— Это ты принёс? — ахнула я.

— Я. Зачем спрашивать? Лучше что-то сделать: или секс, или бульончик принести.

Я потупилась и всё же улыбнулась, не сумев больше на него сердиться. Он ослабил объятия, вздохнул и распустил их совсем, провёл рукой по моему плечу, коснулся волос.

— Ты такая красивая.

— Как зомби из апокалипсиса…

— Безупречно красивый лохматый зомби. Вместо бульончика будешь есть мой мозг?

— А есть такая опция?

— Угу, давай, выбирай.

Бульончик из рук любимого оказался предпочтительнее. Правда, я хотела есть сама, а он пытался кормить меня с ложки:

— Давай, болящая, за маму, за папу, за меня, за повышение моих рейтингов и за моё будущее Грэмми в трёх номинациях.

— Я сейчас подавлюсь, — сказала я, запихивая в себя какой-то совершенно русский сухарик из ржаного хлеба. Я даже покрутила его с удивлением: — Будто Бородинский.

— Из «Русского магазина», — кивнул Финн. — Пьер завёз по дороге.

Я вздохнула.

— Эх… Хотела я пошататься по магазинам Парижа. Ну, ничего, не в магазинах счастье!

Финн хитро посмотрел и сказал:

— Нет, ну так не честно — мысли читать!

— А что? — заинтересовалась я. — У нас отменились съёмки, и ты пойдёшь со мной?

— Нет, это ты пойдёшь со мной. И ничего не отменилось, просто, — он поднял многозначительно палец вверх, — надо уметь ловить прекрасные минуты и в рабочем графике. Заметь, сейчас я не про секс!

— Ура! — подскочила я в восторге: — Хоть шарфик куплю!

— Не только шарфик, — довольно заметил Финн. — Один шарфик — это скучно.

⁂

Если вы, как и я, не имели понятие о том, что такое Галери ЛяФайетт в Париже, я обязана раскрыть вам глаза: Галери ЛяФайетт — это царица универмагов, храм фэшн и позолоты, королевская опера шоппинга, где под огромным витражным куполом в партере расположилась Шанель, в бельэтаже — драгоценности, а на галерке — Майкл Корс с сумочками каждая в две мои зарплаты. Повсюду огни, блеск, ажурная ковка, мрамор и орнаменты, местами похожие на кремлевские. Прозрачный мостик предлагает очереди желающих прогуляться над святая продажных святых — над торговым залом!

Захватывать дух и давить на психику показным богатством — основная миссия этого французского магазина магазинов, в котором кошельки достаются сами, лишь бы что-то купить. С собой хочется унести хотя бы кусочек роскоши — на худой случай, саше с пробником духов. Галери ЛяФайетт требует ваших денег, выставляя себя напоказ во всей красе, как куртизанка перед лордами, шейхами и нефтяными магнатами: «Купи меня, попробуй, соблазнись!»

Одно то, что ты сюда попал, внезапно уравнивает тебя с миллионерами, китайскими нуворишами и женами шейхов в шёлковых платках. И, пожалуй, только они не ходят здесь в шортах. Для остальных же в такую жару шорты были частью неотъемлемого французского стиля. Лишь охранники в шикарных костюмах и с лицами президентской рати посматривали на шорты неодобрительно.

Туристов видно было сразу, их тут оказалось большинство — то тут, тот там мелькала рука со смартфоном, чтобы запечатлеть вычурный балкон или себя на фоне дорогих духов. Ещё бы: Диор здесь точно Диор, а не парфюмированная водица чалтырьского разлива.

Я рассказала о своих впечатлениях Финну, он рассмеялся и широко провёл рукой:

— Покупай что хочешь! Ты что предпочитаешь: Шанель, Кавалли, Гуччи, или всего понемногу?

— «Дьявол носит Прада», — украдкой напомнила я.

— Тогда ищем Прада! — Финн весело схватил меня за руку. — Тут есть даже коллекции не только прет-а-порте.

— Не уверена, что готова настолько истощить мой кошелёк, — хмыкнула я, — но померить — святое!

— При чём тут твой кошелёк? — возмутился он. — Я угощаю! У нас целых полтора часа! Бежим!

И мы пустились в загул. Где-то между третьим платьем и вторым костюмом тренькнул мой телефон. Я открыла Вотс Ап и увидела сообщение от Роберта Лембита:

«Виды ритуальной символики. Пронумерованы. Увидите похожие варианты, пишите номер».

Три дюжины изображений посыпались в мой телефон с соответствующим треньканьем, как монеты из-под копытца золотой антилопы. Финн сунул голову за шторку примерочной.

— Что бренчит? Ты попутно пытаешься взломать их кассы? Давай, воплоти западный миф, что все русские — хакеры!

Я смущённо хмыкнула и спрятала телефон в карман.

— Да нет, это просто знакомый… Просит кое-что посмотреть.

— Что за знакомый? — поинтересовался Финн и проник целиком в примерочную, взял меня за талию, заглянул в глаза.

— Да так, не важно, — выпалила я и сама его поцеловала.

Интересно, Иуда так же себя чувствовал?

⁂

Рассмотреть фотографии Лембита не удалось — Финн не оставлял меня ни на минуту. Ему хотелось снимать с меня платья, надевать, трогать, целовать, зажигаться и зажигать. Он умудрялся каждый раз отвечать консультантам так, что те дружно смеялись, словно он жал на секретную кнопку. Продавщицы фотографировали нас и просили автографы, принимая меня заодно с Финном за какую-то звезду.

Ну, в принципе, где-то они «меня» точно видели — бюст Нефертити, как и Мону Лизу растиражировали до футболок и постеров, так что не увидеть египетскую царицу мог только слепой. А после того, как визажисты на днях поработали над моими бровями, я и сама могла бы себя спутать, особенно если волосы спрятать под какой-нибудь колпак. Но сейчас волосы были распущены по плечам, вместо туники — шорты и лёгкая блузка, вместо скарабеев на браслетах — звенящие шармы и часы — полная свобода! И я расписывалась, делая вид, что так и надо, вслед за Финном. Мы улыбались всем просто потому, что было хорошо. И нам все улыбались в ответ.

Когда мы, уже обвешанные пакетами с модными логотипами, обнаружили точку с мороженым, и я, как маленькая, уплетала под шутки Финна вкуснющее малиновое с конуса, на нас вдруг напала съёмочная группа. Осветители, операторы-викинги с громадными камерами окружили нас и начали снимать. Финн ничуть не удивился и продолжил подшучивать, лишь повернув лицо так, чтобы свет голливудской улыбки не пропадал даром. Я растерялась, Финн вручил мне ещё один конус.

— Наплюй на них! Я тут.

— А-а, да-а. Хорошо, — я попыталась абстрагироваться и съесть мороженое с нежным вкусом Тирамису. Но, кажется, уже наелась…

Финн с забавным видом лизнул с моего конуса и подмигнул мне: «Смотри на меня», и я поддалась, не отпуская его взгляда, лизнула конус тоже. И он, и я. Пока не коснулись носами друг друга и не рассмеялись…

Финн подхватил меня на руки и закружил, рискуя заехать покупками и моими каблуками в объективы любопытных телекамер. Я расслабилась, забыв обо всём. Мы продолжили прогулку по Галери ЛяФайетт, шутя и веселясь, держась за руки, улыбаясь прохожим и не обращая внимание на преследующие нас со всех сторон тележки с оборудованием бородатых хипстеров. А ещё на толпы любопытных. Это оказалось не так уж сложно — достаточно уверенности любимого мужчины и его крепкой ладони.

У бутика Гуччи за спинами съёмочной группы и любопытных парижан появились Арина и мадам Беттарид, напомнившие мне издалека светскую даму и воспитанницу, разве что в современных одеждах. Не хватало болонки. Я вспомнила о фото Лембита в телефоне и покраснела.

Финн помахал рукой и повёл меня к ним. Модельная блондинка, подошедшая из-за соседнего павильона, одарила его кивком и улыбкой на кроваво-красных губах. Я где-то её видела…

Финн с лёту поцеловал блондинку в губы и обнял за плечи:

— Привет, малышка! Я соскучился!

— Ну, здравствуй, любимый. Я тоже, — с томной хрипотцой ответила она.

У меня пропал дар речи: он так всем говорит?!

— Знакомься, Дамира, это Нэтели, — мимоходом сказала мадам Беттарид.

— Она снималась в четырёх самых популярных клипах Финна, — добавила радостно Арина. — Нэтели — его основная партнёрша в труппе.

Кажется, хорошую мину мне сохранить не удалось, потому что блондинка со снисходительным видом протянула мне руку:

— Привет, малышка Дамира! О, прикольная сумочка! Сегодня будем снимать романтические сцены вместе?

— Почему вместе? — у меня сел голос.

— А тебя не предупредили? — деланно удивилась блондинка и оплела руку Финну: — Ну что же ты, любимый? Снова секс, трах-бах и всё забыл? Иногда включай и другую голову…

— Прости, малышка, я забыл, — расхохотался и посмотрел на неё так, словно меня рядом не было.

Захотелось бросить покупки, новую сумочку и все эти бирюльки, которыми обвешал меня Финн! Он играл! Это всё была игра! Какая же я дура! «Эхнатон не так хорош». Слёзы комом подступили к горлу, но я сдержалась. Зло сощурилась и уточнила максимально сухо и по-деловому у мадам Беттарид:

— Учитывая, что я не в курсе, подскажете, какой план на сегодняшний съёмочный день? Я ещё нужна?

— Конечно, Дамира! Сейчас тебя ждёт костюмер с платьем у Гуччи. — Она осмотрела меня бегло и кивнула: — Визажисту, в принципе, делать нечего, но она всё равно заглянет. Арина, почему ты не предупредила Дамиру о плане на день?

Арина выскочила из-за её спины, как чёртик из табакерки, встряхнула кудряшками с повинным видом и звонко сообщила:

— В Галери у нас ещё час съёмок. Всё оговорено, сорвать нельзя.

Я закусила губу, вспомнив договор — я не могу уйти! А Финну всё было ни по чём, он улыбался, обнимая Нэтели, и что-то шептал ей на ухо…

— Потом съёмки на стеклянном мосту, — зачитывала с телефона Арина. — Охранники оцепят — никого, кроме наших пускать туда не будут. Ребята выпустят дроны. Надо всё делать с первого дубля. Галери на один-то согласилась за баснословные деньги. Потом пара сцен в зале, проверим, что получилось, и можно уходить.

— Это всё на сегодня? — спросила я.

— Нет, потом снова примерка. Там же, у Ральфа переодеваемся. Съёмки у Эйфелевой башни. Репетиция.

— Я везде присутствую?

— Да, и мы с ребятами за вами. Снимаем реалити-шоу.

— Здорово, да? — Теперь Финн наклонился ко мне за поцелуем.

Я отвернулась. Нэтели хмыкнула. Во мне закипело: и никакая она не Нэтели, обычная воронежская Наташка, ничего особенного!

— Давай, Дамира, пойдём в примерочную, — поманила меня Арина.

Финн отошёл, засунув руки в карманы. Нэтели ему что-то шепнула. Я чуть не взорвалась и ринулась впереди помощницы куда угодно, лишь бы не смотреть на них.

Глава 19

— Ну что ты, Финн со всеми так. Он просто такой, — сказала примирительно Арина у шторки примерочной.

— Будто от этого легче, — буркнула я и сдалась в руки костюмера.

Струящееся, короткое платье от Гуччи со сверкающими стразами на эполетах и длинными рукавами село идеально. Визажист Лили пару раз махнула кисточкой по моим скулам, подправила губы и удовлетворённо отпустила восвояси. Арина направила меня на пустой стеклянный мост над центральным залом. Толпа туристов за перегородкой и широкой спиной охранника с завистью посмотрели мне вслед. Я обернулась и увидела Финна, обнимающего Нэтели за талию. Боль прорезала грудь. Зачем?..

Арина и оператор велели мне идти вперёд:

— Пройдёшь задумчиво. Постоишь. Потом по моему знаку — я махну вот этим красным шарфом — убегай.

— Что ещё делать? — процедила я, не обращая внимания на нацеленную на меня камеру.

— Больше ничего. Будь собой.

Я шла будто по воздуху, а казалось, что падаю. С высокой башни камнем вниз. Сердце разрывалось от отчаянного одиночества. Снова оно! А я думала найду спасение в его глазах. Я закрыла веки на мгновение — он просто актёр! Открыла — и вот он — барьер и центр Галери ЛяФайетт под куполом из цветных витражей. И я одна посреди этой роскоши, в роскошном наряде — кукла. Вцепилась пальцами в стеклянный поручень. Люди смотрели на меня снизу.

— Эй, Дамира, — позвал вдруг сзади Финн. — Ты чего, обиделась?

Я развернулась. Инструкций мне не дали, так что просто нахмурилась:

— Больше не малышка? Я думала, ты имена не называешь, чтобы не перепутать.

— Хэй, ну ты чего?

Он протянул ко мне руку ласково, я напряжённо всмотрелась в Арину — не машет. Вот чёрт! Я стряхнула его руку со своего плеча, а Финн вдруг отшагнул, достал микрофон из-за спины и… запел:

— Please, forgive me! I know I’ve made this mistake, but I love you! I’ve been always loving you!

Я опешила. Откуда-то из динамиков грянула музыка новой песни. Покупатели с удивлением прильнули к перилам балконов, столпились у позолоченных балюстрад, задрав головы.

Я и он в окружении людей, в центре внимания, блики золота и света — снова пронеслось ощущение дежавю. Неприятно. Не хочу ничего о нём!

Под красивую мелодию Финн заглядывал мне в глаза, сверкая полной раскаяния тенистой зеленью, обещающей рай и нежность. Вот только рая на троих мне не надо!

Я стиснула зубы и посмотрела волком. Финн шагнул ко мне, распевая про любовь always. Я отступила — борт прозрачной ограды воткнулся мне в поясницу. К счастью, Арина махнула красным платком. Оттолкнув Финна, я бросилась прочь. Песня прервалась, люди ахнули. Как же отвратителен мне был этот эксгибиоционизм чувств!

Финн конечно же не бросился за мной! Он продолжил петь, «вечно любя» совсем не меня…

Казалось, меня разорвёт. Или я упаду прямо здесь. Но вдруг мадам Беттарид выплыла навстречу у ступенек:

— Дамира? Ты в порядке?

— Нет! Можете сказать: а я говорила! — буркнула я.

— Девочка моя, лучше б я не была права, — вздохнула мадам Беттарид и подхватила меня под руку. — Идём пить кофе.

Я устало вспомнила предостережения Лембита, так же отрешённо решила, что от яду бы не отказалась. И как-то незаметно, будто плавным перемещением в седьмое измерение мы оказались за стеклянной стеной затемнённого кафе. Дверь отгородила меня от голоса Финна и его музыки. Ненавижу!

— Выдохни, — сказала мадам Беттарид, усаживаясь за столик.

Я села рядом и посмотрела на неё.

— Зачем это мне? В чём смысл?

— Карма, — пожала плечами мадам Беттарид. — Некоторые сценарии приходится проигрывать снова и снова.

— Зачем?

— Чтобы однажды сделать правильный ход, — заявила Мадам Беттарид торжественно, затем взглянула на часы и добавила обыденным тоном: — У тебя есть десять минут, посиди, приди в себя, а потом снова примерки, съёмки, хаос.

Она расплатилась и ушла. Я осталась одна с запахом кофе и болезненным одиночеством. Как быстро оно вернулось. Думать было больно. Я достала из сумочки телефон, вспомнила о фотографиях. Раскрыла их в ВотсАпе и среди символов, значков и талисманов всех видов вдруг обнаружила тот, о который опиралась рукой в доме в Сансе.

«Третий» — написала я Лембиту.

«Точно?» — мгновенно ответил он, словно ждал.

«Да. Символы и знаки, вписанные в круг»

«Хм»

«Что?»

«Это из практической магии Папюса. Он француз.»

«Не могло быть заимствовано с востока?»

«Проверю»

Мгновением спустя Лембит прислал:

«Талисман подчинения духов Венеры». «Из врагов делает доброжелателей. Принудительно вызывает любовь. Используется для приворотов».

Что?!

⁂

В дверь вошёл Финн и сел напротив.

— И хороший тут кофе?

— Достаточно, чтобы не отравиться, — отрезала я, откладывая телефон в сторону. — Уже всех осчастливил собой?

Он поморщился недовольно.

— Не пойму, у тебя что, месячные?

Я вспыхнула и вскочила.

— А что разве только в критические дни можно возмущаться недостойным поведением?

— Ты о чём? — Финн удивлённо расширил глаза и вдруг отмахнулся: — Если ты о Нэтели, можешь расслабиться, всё в порядке. Садись.

— Ничего не в порядке!

— Господи, — фыркнул Финн, — Дамира, это всё ради съёмок. Не понятно, что ли?

— То есть ты заставил меня страдать только ради камер?!

Финн пожал плечами.

— Ну прости, надо же как-то снимать! Я смотрел результат: всё ок, очень живо вышло, прямо по-настоящему.

Я сглотнула. «Эхнатон не так хорош». Может, я встретила его, чтобы поставить точки над i? Проговорила оторопело:

— Конечно, по-настоящему. Я в свои чувства не играю. А ты?

— Если ты играть не умеешь, приходится выводить тебя на правильные эмоции.

— То есть между нами всё ложь?

— При чём тут это? Я про съёмки!

— А я уже не знаю, про что ты? И где ты настоящий. Такое впечатление, что нигде. И, выходит, про мой талант ты врал, как и все вы?

— Малышка, — поднялся Финн из-за стола. — Давай обойдёмся без сцен. И так сложно, столько всего навалилось, ты не представляешь. Я люблю тебя…

— По сценарию.

— Нет, что ты! Я правда люблю, ты такая красавица, просто удивительная! Но играть тоже надо — это работа. А ты деревянная, ну просто бревно. Я не про секс, там всё ок. Слушай, малышка, я понимаю, ты не училась во ВГИКе и вообще, может, это не твоё, но раз уж начали, следует сделать всё по высшему разряду, да? — Он почти заискивающе улыбнулся и протянул примирительно руку.

Меня передёрнуло, я отшатнулась от него. Официант ловко обогнул меня с блокнотом в руке и явно понял, что мсьё заказывать пока не будет. Но я смотрела в глаза Финна и видела только голливудскую выверенность выдаваемого тепла. Сколько мне положено в граммах?

— Ты не ответил, играешь ли ты свои чувства или нет. Хотя, знаешь, не нужно, я и так вижу: сейчас ты тоже врёшь, — сказала я жёстко. — И со столом врал. И в чём ещё?

— Да брось! Дался тебе этот стол! — рассердился Финн, с его лица будто спала улыбчивая маска, он стал старше, грубее, резче и некрасивее, словно привлекательность и харизма тоже были неотъемлемой частью образа. — Не усложняй, Дамира! Нам хорошо с тобой. Этого достаточно!

— Мне. Не. Хорошо. И если свой эгоизм ты называешь любовью, разочарую тебя, это не она.

— Что за чушь!

— Любовь — когда тебе радостно отдавать. И делать чтобы любимым было хорошо.

— И что, тебе было плохо этим утром?

Я нахмурилась.

— Мне от лжи плохо. И я не хочу, чтобы ты меня касался. Ты должен знать: если бы не контракт, я бы уже уехала.

— Ну да, конечно. Вот поэтому я говорил Катрин, что с новичками контракт нужен, тем более, с таким темпераментом. Но с другой стороны, темперамент это не плохо… — Он лукаво подмигнул.

— В смысле? Ты знал о контракте сразу? — ошарашенно переспросила я.

— И что? Это работа…

Финн не договорил, я размахнулась и влепила ему пощёчину. Он схватился за щёку. Ошеломлённо взглянул на меня.

Вне себя от ярости, я сжала кулаки, одёрнула роскошную ткань платья и выпрямила спину.

— Ну что, я хорошо отыграла?

Я вылетела из кафе, судорожно думая: порча личного имущества заказчика входит в систему штрафов или разбитая морда гада не считается?

⁂

Как выяснилось, гнев, обида и непослушные слёзы тоже были нужны камерам. Когда они отстали от меня, всё это превратилось в ненависть восьмидесятого уровня.

Лембит что-то строчил, и его я тоже ненавидела, потому что посмотреть сообщения было некогда — сначала меня гримировали, потом одевали, потом Арина толклась рядом, как пастух над непослушной овцой. Толпа чужих, говорливых, непонятных людей жужжала вокруг, пока мы не поехали снимать к Эйфелевой башне. К тому моменту я ненавидела и это скопище ненужного железа, взгроможденное и старое, расхваленное до небес; и каждого, кто пытался сказать мне слово, и этот проклятый Париж!

Меня выпустили на Марсово поле — идти в костюме Нефертити вдоль фонтанов — от Эйфелевой башни куда-то к чертям. Операторы на тележке ехали передо мной и за мной. Туристы издалека снимали на телефоны, чернокожие парни в ярких рубашках вдалеке продавали рассыпанные горкой «эйфелевы башенки» по евро за штуку. Я выбрала их себе за цель, прикидывая, сколько башенок куплю за свой аванс. На аллею вырулил Финн.

Вид у него был такой, словно его побили. Нет, фингалов не было, царапин тоже, но лицо… Посеревшее и измученное, будто его действительно держали на дыбе эти два часа, пока мы не видели друг друга. На тысячную долю секунды моё сердце дрогнуло, но ум напомнил: это тоже игра, ненастоящие страдания в обмен на мои, режущие до боли.

«Не прощай его», — сказала в напутствие мадам Беттарид.

На этот раз я была с ней солидарна. Я считала её монстром, а, выяснилось, что на контракте настаивал Финн. Теперь я шла к нему навстречу, как на войну, и чувствовала себя солдатом штрафной роты, которому не дали и винтовки.

Мы поравнялись.

— Мира… — сказал Финн хрипло.

Я прошла мимо, даже не повернув голову.

— Дамира! — позвал он не своим голосом.

Не обернулась. Камеры, чернокожие торговцы, эйфелевы башенки на цветастых тряпках… — вот моя цель. Я робот, я к ним иду. До скрипа в суставах. Листья деревьев рано поржавели от жары. Моё сердце так же скукожилось. Рассыплется?

— Мира! — Финн догнал меня сзади, схватил за плечи. Заглянул в глаза. — Плевать на них! Пойдём со мной! Сбежим! Мира, очнись же!

Я медленно убрала его руку. Медленно отвернулась. И медленно пошла к цветастым тряпкам, наступив на половину своего сердца каблуком сандалий. Ветер швырнул в сторону из-под ног пару рыжих листов каштана и обрывки моей души.

— Я же правда люблю тебя! — прокричал мне вслед Финн, разрывая голосом то, что в груди оставалось.

А ум, как старая печатная машинка, выбивал с противным стуком по вискам его слова из кафе в ЛаФайет: «Я говорил Катрин, что контракт нужен! Такой темперамент…» А в затылке отозвалось азбукой Морзе: «Как он мог знать о моём темпераменте, если контракт был распечатан до нашего первого поцелуя?»

Я развернулась и глядя на бледного, как фаянсовый умывальник, Финна, проговорила тот же вопрос вслух:

— Что ты знал обо мне до нашей встречи?

— В смысле «до»? — хрипло спросил Финн.

— Контракт был составлен до того, как я пришла в Бель Руж.

Толстый режиссёр что-то прокричал в рупор от Эйфелевой башни. Финна передёрнуло. Мадам Беттарид смотрела на нас издалека невозмутимо, сложив на груди руки, Арина подпрыгивала вокруг неё, как бессмысленная болонка. Откуда-то нарисовался Дмитрий Макаров, мой главный «рабовладелец». Душу ураганом закрутило так, что изнутри царапало контуры тела песком, щебнем, сорванными крышами и обломками надежд. А Финн смотрел на меня растерянно, словно забыл слова песни на сцене.

— Говори! — прорычала я и сжала кулаки.

— В Лувре… — выговорил он.

— Что встретились мы в Лувре, я в курсе. Но там я с транспарантом не бегала: «Я врежу тебе по морде и пошлю к чёрту, если предашь». Так откуда?!

Финн сглотнул.

— Но ты же… — это она.

— Кто она?! — прокричала я.

— Нефертити.

— И?!

— А она посла… оставила меня… Эхнатона… Ну… И не захотела больше видеть. Если ты — это она, то…

— То значит нужно вести себя, как козёл, чтобы я послала тебя и в этой жизни далеко и надолго? Говори! — Я готова была его опять ударить.

Финн превратился в чёрную тучу.

— Не смей кричать на меня! Я хотел тебя удержать. Но должен был поступать иначе. Это важно! Моя работа…

— Да пошёл ты со своей работой! — рявкнула в сердцах я, содрогаясь от боли и презрения.

Кажется, ревновать надо было даже не к Нэтели, а к нему самому. Хотя тщетно. Мне ли конкурировать с «богами»? Где Олимп с хит-парадами, а где я?

Хотелось, чтобы земля под ногами разверзлась и меня не стало, чтобы не чувствовать и не видеть его больше. Вдох…

И вдруг я вспомнила о браслетах со скарабеями и отчётливо поняла: я там, где должна быть. На своём месте. Я — Дамира Сабиева, человек. Этого хватит для чувства собственного достоинства. Уже ясно, что я здесь оказалась не ради любви. Но, возможно, ради того, чтобы вернуть награбленное и опустить этих звёзд на землю. Заигрались.

Я зашагала так быстро, как только могла. С высоко поднятой головой и осанкой королевы.

Финн не стал меня догонять. По сценарию не положено. Согласно задумке, Нефертити должна гордо уйти в закат. И я уходила — к тряпкам с горкой фальшивых сувениров. По евро за штуку. Как и его любовь.

Карма, говорите? Приворот? Ну-ну. Значит, мне нужен вай-фай и Лембит. Срочно!

⁂

Только когда цирк, наконец, закончился, и я осталась одна на заднем сиденье фургона по дороге к дому модельера, мне удалось воткнуться вниманием в телефон. Лембит успел к этому времени написать целый трактат.

Надо же, какое рвение! Хочет новые погоны?

Сначала прочитала последнее:

«Учитывая, что вы, Дамира, заключили договор с российской компанией, есть возможность прибегнуть к вашему Федеральному закону о кабальных условиях и расторгнуть договор. Подумайте хорошо и напишите, что вас вынудило подписать контракт? Крайняя нужда в деньгах? Болезнь? Насилие? Чрезвычайные обстоятельства?»

Я усмехнулась и настрочила в ответ правду:

«Идиотизм»

Лембит мгновенно проявился в сети.

«Жаль». И тут же добавил: «Потерей памяти, шизофренией, психическими расстройствами, помутнениями рассудка не страдаете?»

«Видимо, страдаю. Но без справки от врача».

«Организовать поход к психиатру?»

«Нет, спасибо. Это была самоирония»

«Неуместна»

«Увы»

«Вы съехали?»

«Нет. Я остаюсь».

«Глупо».

«Говорите, что я могу сделать полезного для следствия. Сделаю всё».

«Откроете двери особняка в полночь для проникновения группы захвата?»

«Выясню как»

«Это был сарказм»

«Предупреждать надо!»

«Предупреждаю»

Кто-то неуместно звонко рассмеялся в салоне фургона, я вздрогнула и, подняв глаза, увидела веселящуюся с викингом из съёмочной группы Арину. Они флиртовали. Сердце налилось свинцом. Испытывая болезненную лихорадку, я завернулась поплотнее в чёрный шёлковый плащ, задела короной Нефертити обивку салона и написала с остервенением:

«Вы проверили? Браслеты со скарабеями настоящие?»

«95 % совпадений. Нужно сто. Со всех ракурсов. Лучше сами оригиналы»

«Почему вы до сих пор не пришли с обыском?» — ехидно поинтересовалась я, думая, что не умеют они работать тут — в расслабленной, цивилизованной Европе.

«Жду ордер», — ответил Лембит.

«Его шлют через Москву?»

«Слово бюрократ — французского происхождения».

«А без ордера?»

Лембит кинул ссылки на сайт с дешевым жильём. Настойчивый. Вот только вряд ли это поможет мне и расследованию. Сам же говорил, что нужен инсайдер. Так что я останусь в логове и выведу всех на чистую воду. Мне хотелось действовать! Я закусила губу и сжала пальцы, которые чесались обозвать Лембита крючкотвором и всю французскую полицию заодно. Или европейскую. Какая, к джинам, разница?

«Вы прочли, что я написал о символах?»

Забавно, я даже в беззвучных буквах на экране слышала его прибалтийский акцент и представляла серый взгляд с дружелюбием пресса. Глянула на Арину, которая делала вид, что ничуть не интересуется моей персоной, и ответила:

«Нет ещё»

«Зря. Ознакомьтесь».

«Позже. Сейчас примерка».

«Украшения будут на вас?» — оживился Лембит.

«Нет. Что конкретно я должна делать? Говорите точно и подробно! Меня достало быть слепой курицей! Я должна всё понимать!»

Он подумал немного и написал:

«Эмоции отставить. Дело должно обстоять так: учитывая, что выдача ордера на обыск особняка госпожи Беттарид задерживается в виду не зависящих от меня причин, можно ускорить процесс другим путём. Вы сообщите мне точно, где и когда будут проходить съёмки, на которых на вас наденут оригинальные украшения».

«Сделаю».

«Об этом никому. Мне сообщите, когда покинете дом. Проверка полиции в публичном месте — возможность официально изъять артефакты без предъявления обвинений госпоже Беттарид».

«Это проблема? Она неприкасаема?»

«Участие в расследовании аристократов с друзьями в высших кругах — всегда проблема. Сможете?»

«Думаю, да. Когда надо?»

«Чем скорее, тем лучше».

«Ок».

Он отключился.

Я посмотрела в окно — мы медленно тащились вдоль уже знакомых зданий, похожих на придворных генералов в парадных крышах-треуголках, нахлобученных по самые глаза. Благословенная пробка.

— Арина! — позвала я.

— Да? — помощница, этот фальшивый кудрявый ангел с наливными щёчками, обратила на меня внимание. — Ты звала меня, Дамира?

— Ты в курсе про завтрашнее расписание? Не хочу новых сюрпризов. Где будем сниматься?

— Завтра работа в студии и в мастерской. Точнее, в обратном порядке.

— Что мы будем там делать?

— В мастерской ребята будут делать твою статую и снимать мерки для три-Д изображения.

— Компьютерная графика?

— Да, без спецэффектов не обойтись, в клипе же есть мистика.

— Меня ждут какие-то особые испытания?

— Нет, просто мерки и слепки для точности. Это скорее занудно. Скачай себе музыки побольше или аудиокнигу, сидеть придется долго.

— Хорошо. — Я держала в голове браслеты. — А потом?

— Потом в студию. Наконец, поработаем с зелёным экраном, про который ты всё время говоришь.

— Что я буду делать?

— Полетаешь немного над матами. Нефертити должна эффектно появляться и исчезать в клипе. Это займёт весь остаток дня. Возможно, и следующий.

Я напряглась.

— А съёмок в костюмах не будет ни сегодня, ни завтра?

— Надоела корона? — сочувственно спросила Арина. — Понимаю. Тяжёлая, неудобная штука. Ну, потерпи уж. Сейчас снимут, вздохнёшь спокойно.

— Это не корона, а парик. И к нему я уже привыкла, — солгала я. — Просто я предпочитаю иметь точные планы.

— О, я тоже. Натурных съёмок в Париже почти не осталось. Одна краткая в Лувре, и всё. Но Дмитрий никак не договорится с руководством.

— А планируется когда?

— Послезавтра. До открытия.

— Значит, может задержаться?

— Вряд ли. Макаров умеет дёргать за ниточки.

— Он и твой руководитель тоже?

— Нет, я напрямую подчиняюсь Катрин.

— Ясно. Финн там будет?

Арина изобразила сочувствующую мину и пересела ко мне поближе.

— Будет. Он твой партнёр до конца проекта. Потерпи уже, ладно?

— У меня есть выбор? — вызывающе спросила я.

И, видимо, выражение моего лица было настолько возмущённым, что Арину передёрнуло и на щечках ангела проскользнула тень вины. Арина протянула руку во вроде бы примирительно жесте. Я спрятала ладони под мышки, не желая иметь контактов с этой девицей.

— Послушай, Дамира, — пробормотала Арина. — Я понимаю, что тебе трудно. Сниматься в фильме вообще трудно. Некоторые режиссёры доводят актёров до нервного срыва…

— Не дождётесь, — рыкнула я.

— И слава Богу, — вздохнула Арина, взглянула на меня вновь, как щенок, напудивший в подарки под новогодней ёлкой. — А бывает, и часто, что у молодых актёров случается звёздная болезнь и они начинают предъявлять претензии прежде, чем себя показали.

— Надо же, паскудники какие, — съязвила я. — Права качают.

— Были прецеденты. Понимаешь, просто договор… в такой форме… Это стандартно. Ничего нового или необычного. Теперь со всеми такой заключают.

— Значит, обманывать людей для вас — обычное дело?

Арина потупилась и сжала пальцы до белизны в костяшках.

— Мы не обманываем. Мы всё и всегда выплачиваем. А договор — это…

— Гарантия, — буркнула я, — я в курсе. Чтобы психически-нестабильные или мятежные личности вроде меня помалкивали в тряпочку и не портили процесс. Слышала уже и от мадам Беттарид, и от Финна. Но ты могла бы не врать?

— Я не врала, — тихо проговорила Арина. — Я и так со всеми проявляю мягкость. Меня за это штрафуют, а у меня ипотека. И дочь.

— О, вот как?! Оправдание хорошее. А скажи, нигде не жмёт такая работа? Совесть, порядочность? Или они на французский не переводятся?

Арина вспыхнула и подскочила так, что стукнулась кудрявой макушкой о кожаную крышу салона.

— Ты не смеешь!

— Смею, — спокойно ответила я. — Потому что не кукла, хотя вам бы так хотелось дёргать за ниточки.

— Ты вообще ничего не понимаешь, что происходит! — стала пунцовой Арина.

Я скептически посмотрела на неё:

— А мне никто и не объяснял. Просвети.

— Это гораздо-гораздо больше и серьёзнее, чем просто съёмки! — выпалила Арина. — Это будет грандиозное открытие…

— Чего? — нахмурилась я.

Кудрявая помощница Катрин раскрыла рот в запале и вдруг прикусила язык. Расширила глаза. Громко перевела дыхание.

— Открытие чего? Я не понимаю. Скажи мне, — продолжила давить я. — Возможно, я перестану вести себя возмутительно, если пойму, что происходит.

Арина медленно села на кресло рядом, скосила глаза на француза-викинга из съёмочной группы. Проговорила странным, подчёркнуто-позитивным голосом, как девочка в рекламе майонеза:

— Мы снимаем историю! Таких клипов больше не было! Это великий процесс! — Она посмотрела на меня почти умоляюще: — Ну, теперь ты понимаешь?

— Нет. Объяснишь ещё раз? — издевательски мотнула я головой и на задворках души почувствовала укол собственной совести, но не поддалась — здоровый эгоизм в нездоровых взаимоотношениях может оказаться лучшем лекарством.

— Мы приехали! — вдруг по-французски заявил викинг, и я неожиданно поняла. — Вам кофе купить, девочки? Или лучше лимонад, чтоб остыли?

Глава 20

Вокруг шуршали роскошные ткани, суетились швеи и модельеры, в воздухе летали запахи от Диор и Шанель, зеркала под потолок умножали происходящее вдвое, а меня интересовала только информация в моём телефоне.

Я хотела добраться до самой сути того, что происходит, и начинать стоило с магических символов на столе в Сансе. При воспоминании о них меня до сих пор повергало в дрожь. Итак, символы были каббалистическими. Лембит написал, что данные знаки используются где угодно: в магии белой, чёрной, масонами, мистиками, оккультистами и так далее.

Практическая магия? Ритуалы? При чём тут я и реальность? Но в душе кололась заноза и требовала: ищи!

Сглотнув горькую слюну, я прочла по ссылке в интернете о символе, который опознала: «Подчиняет духи Венеры, способен вселять в людей нежность, страсть, влюблённость — самый сильный из приворотов, который сложно определить. Охватывает максимально большой эмоциональный диапазон».

Мне стало нехорошо. Я же в такое не верю! Но пришлось прочитать до последней точки.

Как он мог? Как посмел?!

Я осмотрелась вокруг себя, зеркало отразило мой больной взгляд.

Моя любовь не настоящая?! — гулко пробило в сердце. Что у Финна игра — это понятно, а у меня? Её навязали? Нет, я же влюбилась раньше! Тогда зачем он сделал это?

Ледяным пальцем я выбрала в списке контактов Финна. Захотелось позвонить и сказать громко, что я его не люблю, вопреки привороту и собственному чувству. Я смотрела на номер и ничего не получилось. Написать в сообщении тоже — руки задрожали, телефон выпал на ковровое покрытие. Одна из швей подала его с улыбкой. Спросила, в порядке ли я. Пришлось кивнуть. Но меня крутило, хотелось закрыться от всех и плакать.

Кажется, если бы Финн стоял передо мной, я бы разнесла всю комнату, и зеркала со звоном разбились бы о его голову.

«Теперь ты никуда не уйдёшь», — произнёс он в Сансе. И сейчас мне понятен смысл этих слов. Он знал всё с самого начала, разыгрывал партию, окутывал паутиной: сначала контракт, потом комнаты рядом, приворот… Для чего?

Надо было успокоиться и дышать, дышать, дышать. Или читать то, что прислал мне дотошный Лембит, а он не поленился настрочить мне целую лекцию о Каббале. Мой мозг сопротивлялся, но уж коли ступила в реку, придётся самой из неё и выбираться. Это даже хорошо, что информация сложная, внимание переключалось и приглушало боль.

В Каббале, со слов Лембита, имелось два направления: одно якобы позитивное, направленное на достижение мистического союза с Богом; второе — для тех, кто хочет влиять на мир и людей. Сефироты, гексаграммы, пентаграммы — объяснение Лембита пестрило терминами, от которых голова заболела ещё сильнее.

«Я не могу понять, люди реально используют всё это?» — наконец, написала я Лембиту, стоя на постаменте и не обращая внимания на швей, подкалывающих иголками подол невероятного с тонкой серебристой вышивкой платья.

«Используют».

«Зачем?»

«Теоретически каббалистические символы — это коды доступа к тайным знаниям и энергиям»

«Откуда вы знаете?»

«Это моя работа. Чаще всего похищают артефакты с сакральным смыслом. Приходится разбираться»

«И что мне грозит?» — с дрожью спросила я.

«От неадекватов лучше держаться подальше. Убирайтесь оттуда», — сказал этот не-рыцарь-не-на-белом-коне.

Хорошо, что он есть.

Я закусила губу.

«Как я во всё это вляпалась? Похоже, у меня хронический кретинизм»

«Час назад это был идиотизм. Не уверены в самодиагостике?»

«Это одно и то же»

«Кретини́зм — эндокринное заболевание с задержкой физического и умственного развития. Идиотизм — обиходное название врожденного слабоумия. Судя по форме вашей шеи, качеству волос, ногтей и телосложению, ваша щитовидная железа в порядке».

Я поперхнулась воздухом и забыла об истерике. И когда только рассмотрел мои волосы и шею?

«Так изящно идиоткой меня ещё не называли», — заметила я.

«Всё начинается с правильной терминологии».

Вот гад! Но заземлил меня, как якорь.

Он добавил:

«Поступил медицинский отчёт о мазке с вашего лба. Это смесь трав и масел, в составе обнаружен редкий корень лианы из флоры Амазонки. Части растения используются для галлюциногенных эффектов индейскими шаманами при ритуале аяуваска».

«Про травы и шаманов я уже знаю. Оснований для заявления об отравлении нет?»

«Нет. Ингредиенты не включены в список запрещённых средств во Франции»

«Чёрт!»

«Зато вы не сошли с ума», — без намёка на смайлик ответил Лембит.

Я тихо выругалась и застыла, глядя в окно. Трудно играть на поле, на котором у тебя совсем нет преимуществ. А если найти соратников? Я мысленно перебрала в голове лица людей, окружающих меня, отмела сразу французов, с которыми не договориться из-за языкового барьера; и танцовщиц тоже, даже тех, кто был со мной мил — Нэтели у них в группе, всё равно разболтают, если спрошу лишнее. Но я вспомнила о мулате Ромео, глуповатом, гибком, дружелюбном, пойманном на крючок прошлых жизней. Вот кого стоит разговорить! Даже если он просто танцующее дерево, мог видеть то, чему не придал значения, а оно будет важным. А я ему, кажется, нравлюсь.

Сложно было стоять на одном месте, как манекен, хотелось бежать и делать, но пока свободными были только руки.

«Ориентировочно съёмки в украшениях будут в Лувре послезавтра утром. До открытия. Но не факт, что это будут те же самые драгоценности. И пока не факт, что съёмки будут. Можете посодействовать с разрешением руководства музея продюсеру Дмитрию Макарову? Там есть сложности», — написала я.

«Попробую. Спасибо» — коротко бросил Лембит.

Я с удивлением отметила, что это первое слово вежливости, которым мсьё инквизитор меня одарил. Ничего, кто-то разливается любезностями и улыбками, а потом хочется придушить. Вон как Арину, сидящую в кресле у окна с прибитым видом. Неужели совесть саднит?

По просьбе модельера телефон пришлось отложить. Я задрала руки, на них надели полупрозрачные гофрированные рукава. Начали прикалывать булавками к линии плеча. Мой мозг работал на полную катушку. Как заполучить браслеты стопроцентно?

Мадам Беттарид выдавала мне их с одной целью — «прочувствовать энергию», подключиться к ней, говорила о потенциале. Им этот потенциал от меня нужен или это очередная сказка? Не важно! Очевидно, что играть мной мадам Беттарид нравится. Финну тоже.

Я сглотнула ком обиды и переключилась на злость, едкую, как сухой лёд.

Получается, если я выйду в открытую конфронтацию, браслеты на меня не наденут, а вот подсыпать какой-то гадости для подчинения могут вполне. Им нужна кукла с лицом Нефертити. Они хотят играться и управлять моими эмоциями, а что могу делать я?

Вступить в игру первой. А эмоции? Наблюдать. Вот как этот бегемотоподобный Фёдор, который постоянно следит за мной так, будто собирается съесть. И что он забыл на примерке?

⁂

Мы вернулись в особняк вечером. Всю дорогу Арина молчала, а я думала. От интенсивного мышления я впервые за всё это время, несмотря на боль и ужас, почувствовала себя живой.

В своей комнате я заперлась и сбросила с себя одежду, задним числом отметив, что привыкла к дворцовой роскоши, хоть она и не похожа на мой дом в Аксае, теперь оккупированный дядей. И вдруг меня осенило, я написала Лембиту:

«Может ли считаться поводом для кабальных условий договора домашняя тирания?»

«Насколько серьёзная?»

«Меня планируют насильно выдать замуж»

«???»

Ха, даже у инквизиторов пропадает дар речи? И я кратко объяснила ситуацию.

«Так, — быстро ответил Лембит. — Невыносимые условия дома. Тирания. Насилие. Вас били?»

«Только бы попробовали», — сжала я кулаки.

«Почему вы не продали свою половину дома?»

«Растерялась»

«Ок. Проверю»

Диалог прекратился, а я вдруг ощутила свежий поток внутри — надежду! Она тонкой струйкой обмыла осколки раненого сердца и разлитую по нутру горечь. Стало легче дышать. Я умылась в ванной, ещё раз с пристрастием осмотрела статуэтку богини Маат и с удивлением спросила себя: а почему я действительно так растерялась от напора дяди? Почему позволила им чувствовать себя вольготно в моём доме? Ведь это мой дом! Я могу продать свою часть, сдать, уехать в Ростов, Москву, куда угодно. Не в моём характере терпеть несправедливость, и я никогда раньше не позволяла себе такого! А бежать в другую страну, пытаться найти мужа на скорую руку, лишь бы не выдали замуж не по моей воле — ужасно глупо…

Лембит прав — я официально признанная идиотка. Странно, но я невольно почувствовала к нему благодарность.

Надев джинсы и футболку, я выглянула в окно. В ветвях платана притаилась горлица. Солнце играло с пожелтевшими по краям листьями, намекая на осень. Я позвонила Ниночке, та была занята, тогда я и ей написала — да будь благословен тот парень, что придумал ВотсАп:

«Ниночка, привет! Пожалуйста, узнай у своих ребят-юристов, сколько будет стоить поддержка в суде во Франции при разрыве контракта и готов ли кто-то из них взять такого клиента, как я. Про договор ты знаешь. И ещё такой вопрос, — если нужно, за консультацию я заплачу — если мне присудят во Франции выплату долгов по договору, как это обычно происходит? Требуют сразу или частями? Что должен делать виновный?»

Отправила, и мне стало ещё на грамм легче — по крайней мере, я буду знать, какие карты у меня в наличии, даже если это всего лишь двойки и тройки. Сколько можно играть в «тёмную»?

А пока стоит прогуляться по дому с телефоном в руках, обращая внимание на всё, за что зацепится взгляд. Сегодня меня никто не отравит — не зря же они шили платье…

⁂

Крыло для гостей, в котором жили артисты, напоминало старинную фешенебельную гостиницу с одинаковыми дверьми, ковровыми дорожками и рядом симметричных окон. Занавешенные одинаковыми шторами цвета светлой охры, они пропускали солнце внутрь по расписанию.

Стоя в начале коридора, можно было представить, что сейчас из-за угла появится горничная с тележкой, полной моющих средств и табличками «Не беспокоить». Портье в униформе с гвоздикой в петлице и позументами на лацканах тоже смотрелся бы здесь гармонично. Пока никого не было, я изучила резные двери, дубовые панели и наличники, просмотрела и плинтуса, но фотографировать завитушки из цветов и животных, вычурные дверные ручки и лепку на потолке не стала — обычное барокко, никакой чертовщины. Даже возле моей комнаты.

Половицы поскрипывали под ногами. По коже кралось ощущение, что я чем-то рискую. Чем?

Я направилась в зимний сад под стеклянной крышей. От искусственно созданной влажности стало трудно дышать. И вдруг я обратила внимание на синие лотосы в стилизованном под Египет прудике. Вспомнилось, что порошок из такого лотоса использовали танцовщицы древних храмов, чтобы испытать состояние эйфории во время ритуального развлечения статуй загрустившего Бога. Когда я читала об этом, казалось легендой, ан нет — реальность…

Я присела на край прудика, коснулась цветка и заметила в воде свежесрезанные стебли. Хм. Сфотографировала на всякий случай. Обвела взглядом вокруг и над обильно раскинувшимися папирусами увидела обвитый толстыми ворсистыми лианами ствол дерева, явно выросшего не здесь. Я приблизилась, царапнула змеиноподобный стебель, и в нос ударило знакомым, резким запахом, от которого у меня чуть ли не сутки кружилась голова. Вот, значит, как?

При взгляде на сад суккулентов за стеклянной перегородкой ярусом выше подумалось о Кастанеде, которого почитывал папа. Обложка меня привлекла, содержание оттолкнуло. Я не поняла, чем хорошо есть кактусы и чудить, теряя рассудок. Возможно, и тут растёт кастанедовский пейотль?

Итак, всё необходимое мадам Беттарид выращивает в собственном «огородике»: и клубнику с грядки приятнее, и свои «грибочки», видимо, лучше вставляют… Экологически чистые. Интересно, зачем обычному продюсеру столько растений со спецэффектами? И кого ещё она ими кормит?

Я почесала переносицу, вспомнив предостережение Лембита. И на всякий случай отправила ему фото растений, ничего не ожидая в ответ.

Обошла скучный мансардный этаж со служебными комнатками и спустилась по лестнице, проговаривая про себя, что мне никто не запрещал здесь прогуливаться, хотя я продолжала чувствовать себя, как «Бобик в гостях у Барбоса». Особняк мадам Беттарид мог тягаться с самыми известными дворцами Парижа вычурной роскошью и обилием позолоты. От большинства, впрочем, он отличался причудливыми выступами башен, а в остальном следовал моде восемнадцатого века — громоздкая центральная часть переходила в два крыла с углами. Внутренний дворик был полностью закрыт от внешнего мира.

В основной части особняка были расположена череда гостиных вслед за огромным, почти пустым залом с роялем и сценой, где на днях устраивалась вечеринка. Этажом выше расположились библиотека и кабинет, а также комнаты, похожие на музейные залы запахом паркетного воска, обилием картин, антиквариата и ощущением пустоты. Я считаю, уют не в атласе и бархате, а в ощущении живого тепла. Здесь было холодно, несмотря на щедрый август. От фиолетовых, синих, коралловых, томно-зелёных интерьеров, от белого мрамора и позолоты уставал взгляд, но я старалась не пропустить ничего.

Рельефные статуэтки богов и богинь, сфинксы крылатые, сидящие воинственно, выставив женскую грудь, и задумчивые, с львиными и бараньими головами присутствовали почти в каждой зале, в резьбе на ценных породах дерева, в замысловатом оформлении каминов и мебели, на рамах зеркал. Человеку незнающему символика не бросалась бы в глаза, но я находила знакомые аллюзии даже в росписи высоких потолков: анкх и посох, ибисы, уроборос, гуси, птицы с головой овна. Каждый с глубоким мистическим значением.

Похоже, предки семейства Беттарид не просто интересовались Египтом, но были одержимы им. Хотя, как подсказывала мне память, после кампании Наполеона в Египет на него пошла мода. И тем не менее, отчего-то мурашки пробегали по моей коже вновь и вновь.

⁂

Помещение, которое я поначалу приняла за библиотеку, оказалось кабинетом. Просторным, полупустым, неуютным. Я сфотографировала египетский барельеф с изображением охоты за стеклянной дверцей и отправила Лембиту, поймав себя на мысли: от того, что где-то там есть он, мне спокойнее. Будто я не одна.

Настоящая библиотека занимала огромное пространство за лестницей. Тёмное дерево, полоски света из-за почти зашторенных тяжёлыми портьерами окон, торшеры и лампы, и захватывающее дух ощущение мистики. Боже, какое богатство! Здесь фотографировать хотелось буквально всё: красивейшие фолианты под стеклянными колпаками, золочёные корешки книг, лестницу на колёсиках, будто украденную из реквизита к Гарри Поттеру. При желании тут спокойно мог бы заниматься целый класс студентов, и мне тоже хотелось узнать, что же за книги здесь стоят, но… проклятый французский. Были тут тома и на английском, и на немецком, и с арабской вязью, что вызвало у меня немалое удивление. Увы, шпион попался неграмотный, так что о чём эти книги, мог понять только Лембит. Я сбросила ему фотографии одну за другой.

«Что это?» — поинтересовался тевтонский нерыцарь.

«Библиотека особняка Бель Руж. Если увидите интересное название, скажете?»

«Практическая магия Папюса — достаточно интересно?» — тут же написал Лембит.

Я чуть не споткнулась о крошечную табуретку у резных стеллажей.

«Опять Папюс?! А ещё что?»

«Труды Фибоначчи, Платона, Евклида, Аристотеля…»

«Почему я не читаю на французском?»

«Почему?»

Я рассердилась и не ответила. Что ему мешало сказать: «Ничего, научитесь» или «Зато вы красивая»? Грубиян какой-то.

Открыв с осторожностью стеклянную дверцу шкафа, я достала книгу, суть которой была понятна и без перевода — роза и крест в виде меча — розенкрейцеры. Я присела на обтянутый тёмно-зелёным бархатом диван и распахнула старинный фолиант. Запах книжной пыли, старых страниц можно было приравнять к флёру тайны. Читать не вышло, но графические иллюстрации были великолепны — повсюду рыцари: в пустыне, на конях, в бою, тамплиеры, грузящие на корабль… египетский саркофаг!

На мгновение я удивилась, а затем вспомнила, что был такой эпизод в истории: крестоносцы осаждали Египет. Память подбросила речь нашего профессора с типичной козлиной бородкой и бахромой на краях вытершихся брюк: «Крестоносцы отправились в Египет. Король Людовик IX собирался сделать из страны базу для атаки на Иерусалим, но не все крестоносцы шли туда за грабежом и удовольствиями, тамплиеры имели другие цели. Рыцари-храмовники искали в Египте тайные знания и забирали у жрецов всё, что только могли. Книги! А вы только представьте, насколько бесценным сокровищем они были в тринадцатом веке, их вывозили во Францию кораблями!» Страну, некогда великую, разграбили.

Засосало под ложечкой.

Я встала и прошлась вдоль полки. Целый стеллаж был посвящен ордену храмовников, насколько можно было догадаться по символике на торцах. Тамплиеры были самыми дисциплинированными, самыми обученными и впоследствии самыми богатыми из рыцарей. Они даже брали ежегодную дань с ассасинов, устроив таким образом свои порядки на Ближнем Востоке. И именно богатство погубило этот продвинутый орден, когда один из королей Франции решил прибрать его себе: награбить награбленное…

Я сфотографировала книгу и полку, с которой её сняла, на всякий случай. Лембит тут же отреагировал:

«Это всё в библиотеке?!»

«Да. Что-то ценное?»

«Редчайшие книги. Думаю о конфискации»

«Тоже украдены?»

«Увы. Не мешайте мечтать».

Я продолжила изыскания и, конечно, обнаружила тонны книг о Древнем Египте, пару с фотографиями первых раскопок лорда Карнарвона — того самого, что открыл гробницу Тутанхамона и умер, как говорят суеверные, от проклятия фараона. А на самом деле, от воспаления легких. Его же коллегу, знаменитого египтолога и искателя древностей Говарда Картера просто укусил москит, но молва о проклятии только окрепла.

Устав от поисков и в довершение сфотографировав череп на одном из столов, я встала посреди библиотеки и задумалась. Получалась какая-то мешанина, если она хоть о чём-то вообще могла сообщить: Папюс и практическая магия, тамплиеры, череп, Египет, Нефертити, Эхнатон и мадам Беттарид — какую из этого можно выстроить логическую цепочку?

Я медленно прошлась вдоль полок.

— Интересуетесь Египтом? — масляно промурчал голос рядом.

Я вздрогнула от неожиданности. О, снова наш режиссёр! Как джинн из бутылки, как он только в неё влез с таким-то пузом?

— Набираюсь вдохновения для съёмок, — пробормотала я.

— Правильно-правильно, — кивнул он седоватыми кудрями и, стерев платком пот с залысин, расплылся в улыбке. — Я за вами наблюдаю, Дамирочка, с большим интересом…

— Конечно, на мониторах.

Он неловко расхохотался и спрятал платок.

— Работа есть работа. Но я не об этом. В вас есть тайна, Дамирочка, нечто прекрасное и непонятное!

— То что я не умею играть?

— Да бросьте, дорогая, вы живёте и двигаетесь так, как другим никогда не сыграть, — замахал он толстыми ладонями. — Природная пластика!

— Позвольте вам не поверить, — усмехнулась я. — Буквально сегодня мне сообщили, что из бревна актриса куда лучше.

Фёдор вздохнул и покачал головой удручённо.

— Вот знаете, Дамирочка, меня всегда возмущали такие люди! Считают себя причастными к искусству, а у самих ни интеллигентности, ни душевной тонкости ни на йоту.

— Вы о Финне? — удивилась я.

— И не только о нём, — поджал губы толстяк. — Выскочка! Он просто молодой, слащавый выскочка, которому Бог послал голос, но забыл послать душу. Сердце закрыто. Душевный инвалид…

Я промолчала, с изумлением прослушав тираду. А толстяк продолжал:

— У нашего певца всё на поверхности. Нет глубины. Внутри пустота, поверьте, за камерой виднее. Я замечаю многое.

— Вот как, — я не знала, что ему ответить, и несмотря на то, что мысленно с ним согласилась, откровенничать не хотелось.

— Эта библиотека — сокровищница, — говорил мягко, будто заискивая, он, — а знаете, сколько раз здесь побывал Финн с момента задумки проекта и до настоящего времени?

— Сколько?

— Ни одного, как и вся съёмочная группа. Кроме вас…

— Мне было любопытно, — ответила я.

— Потому что вы тонкая, ищущая натура, Дамирочка, с интеллектом в глазах! Поэтому вам я покажу нечто более интересное, — кивнул Фёдор и поманил меня в затемнённый угол со стеллажами книг.

Я подошла, сжав в руках мобильный телефон и волнуясь от мысли, не видел ли мсьё Фёдор, как я фотографирую и переписываюсь с Лембитом.

— Здание старинное, — рассказывал с упоением толстяк. — Господин Беттарид, который построил этот дом, был страстным поклонником Египта, а так же он очень любил загадки и кое-что позаимствовал, я думаю, у древней цивилизации. Смотрите!

Фёдор нажал ладонью на поверхность под резным цветком на тёмном дереве, затем нажал так же с противоположной стороны стеллажа, и тот пришёл в движение.

С широко раскрытыми глазами я смотрела, как по-киношному раздвигается стена с полками, обнажая тёмный проход. Из него пахнуло благовониями и свечным воском, а мне стало не по себе. Фёдор протянул руку к моему локтю, я отшагнула. Он будто не заметил, улыбнулся мне масляно:

— Не хотите посмотреть, что там?

Я сглотнула, внезапно ощутив опасность.

— Нет, пожалуй, нет.

— Мадемуазель ждут к ужину, — вдруг появилась возле нас, как призрак, горничная Адель.

Французский, к которому начинаешь привыкать…

— Да, благодарю, — пробормотала я.

— Что ж, — развёл розовые ладони Фёдор, — теперь вы знаете ещё один секретик. — Подмигнул мне, как сообщнице. — Вы и без меня сможете в любой момент туда заглянуть. Но лучше не ночью. Мало ли, у вас натура утончённая, ещё испугаетесь!

Он нажал ладонями в тех же местах, и тайный проход начал закрываться.

— Да, спасибо, — ответила я. — Мне пора.

— Приятного аппетита! — кивнул розовощёкий мсьё. — А я воздержусь, побуду ещё в книжном раю. Диета, знаете ли…

— Всего хорошего, — сдержанно сказала я и пошла за служанкой.

Впервые я почувствовала облегчение от её присутствия. К слову сказать, Адель совсем не походила на призрак: аккуратная от пят до кончиков зализанных волос, она несла себя по особняку, как хоругвь материалистичности. Мне она не нравилась, — какой-то новый уровень властной уборщицы. Впрочем, справедливости ради, я ей тоже не нравилась. Кажется, жильцы крыла для гостей у неё ассоциировались с париями. Кроме Финна. Ему Адель почти улыбалась.

За большим столом по обыкновению собрались все: Арина, танцоры, мадам Беттарид, как королева во главе стола. Я с кислой миной кивнула и села на свободный стул. Финна и Нэтели не было. Угу, конечно, всё про любовь, — рассерженно подумала я и принялась тыкать вилкой в изысканно приготовленный артишок, как в плоть предателя.

Глава 21

Что-то происходит, — понимала я, — что-то смутное, тревожное. Но в фактах и ощущениях требовалось разобраться. До репетиции оставалось не так уж много времени, и я провела его сидя в кресле перед зеркалом и пытаясь разложить по полочкам то, что есть. Я в который раз подумала, что не смогла одержать верх ни в одном из разговоров с мадам Беттарид, она будто ловкий жонглёр сводила на нет мои порывы.

Вероятно, сложно было не научиться хитростям в семье, которая живёт в доме с потайными ходами, символами и знаками; передавая от поколения к поколению одержимость Египтом.

Говорят, мозг штука гипнотабельная, реагирует на то, что регулярно повторяется рядом. Я это точно знаю, потому что у одной из моих одноклассниц мама с детства была больна шизофренией и верила в инопланетян, ведьм и прочую эзотерику, так вот Элечка, милая девочка, кстати, тоже всегда считала все эти небылицы естественной частью реальности. Что насчёт Катрин? Мистика Египта для неё — норма жизни?

«Как выяснить, кем был господин Беттарид, который построил дом?» — написала я Лембиту.

Жаль, тот был вне сети. Его дурацкий ломаный акцент и рубленные фразы очень были бы к месту сейчас. Успокаивают.

Отчего-то разговор с мсьё Федором напугал меня так, что даже обида на Финна отошла на задний план. Вкрадчивый голос, заискивающие повадки неудачника и жирные пятна на рубашке — не такими я представляла себе режиссёров. Но взглядом Фёдор хватался цепко, прицельно, особенно если один на один. Зачем он показал мне тот ход? Что за намёки про ночь?

Очень захотелось действительно съехать отсюда, как советовал Лембит. Но я ещё не увидела левое крыло, и многие комнаты на служебном мансардном этаже были заперты. Вряд ли меня поприветствуют радушно, если я пущусь разгуливать по личному пространству мадам Беттарид. С другой стороны, где ещё ей хранить самое ценное, учитывая, что и других сокровищ полон дом? И почему не попробовать? Я должна обнаружить артефакты, я хочу этого! В конце концов, можно побыть немного невежливой с теми, кто тебя надул.

«Интересно, арест владельца предприятия можно считать за форс-мажор для разрыва контракта?» — настрочила я Лембиту.

Снова молчание.

Провалился он, что ли? Или делает новую татуировку на спор?

Потерев переносицу, я посмотрела на своё отражение и усмехнулась снова: а что если всё это паранойя, дорогая Нефертити? Ты просто в неизвестных условиях, без опыта и знания, как вести себя со звёздами, продюсерами и режиссёрами, и нет никакого умысла, просто один бабник и эгоистичный лгун, вторая — слегка сдвинутая богатая тётка, а третий — неуверенный в себе толстяк, пытающий произвести впечатление на девушку, которая ему понравилась. Тоже вариант!

Я посмотрела на часы и начала переодеваться для репетиции. Мало из того, что мы уже сняли, соответствовало сценарию, какие-то рваные куски из начала и конца, я уже запуталась в сюжете. Честно говоря, всегда думала, что фильмы и клипы снимаются от эпизода к эпизоду по порядку. Но сейчас мы будем репетировать танец жрецов перед Нефертити. Конечно, не в храме, а в большом зеркальном зале на мансардном этаже.

Королева в леггинсах — это круто, — решила я и накинула на себя черный шёлковый плащ, который остался у меня с момента возвращения из Санса. Хоть что-то для антуража, пусть и играю я, как бревно…

⁂

Репетиционный зал под крышей был самым светлым и современным пятном в Бель Руж. Под стилизованные ритмы с красивой аранжировкой, в которой прослеживались оттенки восточных и африканских мелодий, ребята превосходно двигались. Мне почти ничего делать не приходилось: проехаться в смешной повозке, придерживаясь за край и сохраняя царственный вид и прямую осанку, потом сидеть на «троне», принимая дары.

Из раскрытых окон к нам подступалась душная парижская ночь. Сначала танцевали девушки, потом присоединились парни в широких хип-хопперских штанах. Арина следила за процессом, указывая на неточности. Димас тоже покрикивал. Всё шло неплохо, и только когда зазвучал голос Финна из динамиков, моё сердце защемило, в глазах зачесалось. Но я сдержалась. Пока есть работа, я должна выполнять её хорошо, на максимум возможностей.

Наконец, репетицию объявили законченной, все начали расходиться, кроме Ромео с Димасом.

— Можно я здесь посижу? — спросила я, когда никого кроме нас не осталось.

Вышло жалко и без притворства. Не разреветься бы…

— Конечно, моя королева, — расшаркался Ромео, сверкая белозубой улыбкой на смуглом лице.

— Не называй меня так, пожалуйста, — попросила я.

Димас что-то шикнул мулату, и тот приблизился ко мне с самым дружеским пониманием.

— Не вопрос, крошка, давай, располагайся. Или потанцуешь с нами? Мы тут ещё пару хоряг прокрутим.

— Я лучше посмотрю.

Димас подмигнул Ромео. Они врубили леди Гагу и с кондачка устроили мне настоящее шоу, притворяясь дамами и смешно шутя. От обоих несло положительной энергетикой так, что пришлось даже пару раз улыбнуться.

— Кажется, этот зал — лучшее место в особняке, — честно призналась я.

Димас потянул меня за руку:

— Ещё бы! Давай с нами, давай-давай! Оторвись как хочешь.

— Нет, мальчики, я рядом с вами буду, как слон в лавке. Не уговаривайте. Лучше расскажите, если знаете, что-нибудь про актёрское мастерство.

Димас удивлённо встал передо мной.

— Да разве тебе нужно?

— В этом я тоже, как слон.

— А играешь клёво.

— Я не играю.

— Упс, — почесал затылок Димас.

Ромео тоже завис рядом с ним. Его замешательство выражалось смешно: он сгримасничал, выдув пухлыми губами что-то, потом натянул их и моргнул выпученными глазами — натуральная мультяшка.

— Ну что, крошка, если экспресс-метод нужен, то надо попробовать балансировку эмоций.

— Это как?

— Становись сюда. Давай-давай, встряхнись, закрой глаза, поболтай руками-ногами, как кукла. Так, слёзы не надо, пропустим. Представь, что стоишь под водопадом. Только таким приятным, немножко свежим. Лес вокруг, птички поют, в общем, маза. Представила? Теперь давай, представь, что этим водопадом прям в макушку попадает и вымывает всю заразу в задницу.

— В задницу не надо, будет геморрой, — вставил Димас.

Мы прыснули, Ромео цыкнул:

— Ты, монстр ушастый, не мешай. Дамира, крошка, возвращаемся к водопаду. Не разбрызгиваем, прислушиваемся. Чувствуешь, да? Вымывает говно?

Я кивнула. На самом деле стало приятнее.

— Теперь подними просто механически уголки губ, сделай фальшивую улыбку.

— Тут их слишком много и так, — пробормотала я.

— Не умничай.

Ладно, пробовать так пробовать.

— Ага, улыбка Джокера — это хорошо, — заявил Ромео. — Теперь продолжай улыбаться и представь что-то клёвое. Вообще с этой поездкой не связанное, ну там из детства или крутой шоппинг. Чтобы весело и в кайф.

Я подумала о папе, как он смешно чинил шланг во дворе, а получилось, что облил фонтаном нас с мамой и дедушку. Чуть не разревелась, так отчаянно захотелось к нему туда, в детство.

— Эй, я про смешное говорил, — напомнил Ромео. — Димас, я не русским языком говорю? Ты как думаешь?

— Дамира, представляй что-то такое, чтоб не парило, — подсказал Димас.

И я послушно переключилась. Вспомнила вдруг детей в школе, какие они хохмы вытворяли на вечеринке в классе, фасоня друг перед другом. Ужасно смешные. А Ваня Миронов изображал профессора Дамблдора, и как-то это всё было просто и не злобно. Я улыбнулась.

— Теперь выстави ладони ковшиком, — скомандовал Ромео, — под водопад. Вот оттуда наливается радость, все клёвое и полный релакс. Умойся теперь этим.

Я сделала, как он сказал.

— Ну и как теперь?

Я открыла глаза. Мир в электрическом освещении будто бы посветлел. Показалось, что мы не в Париже, а в каком-то постсоветском ДК, на обычных курсах, — два прикольных парня и я. Задышалось легче.

— Хорошо, — выдохнула я с чувством.

— То-то, — подмигнул Ромео.

— Странно, что тебя этой фишке Финн не научил. Он у нас гуру по актёрскому мастерству… — сказал Димас и прикусил язык.

Ромео подтолкнул его в плечо по-свойски.

— Слушай, бро, ты не забыл, что еще джинсы идти гладить собирался?

— Джинсы? — удивился тот и закивал головой. — Да-да, точно, я пошёл.

⁂

Мы остались одни, и Ромео спросил:

— Может прогуляемся?

— Давай тут посидим?

— Ладно.

— Спасибо за упражнение.

— Оно клёвое. Сначала долго учишься переключать эмоции, привыкаешь, а потом, как с мышцами происходит на растяжке — появляется гибкость. Кстати, так же можно на страх или слёзы и обратно на радость переключаться. Когда натренируешься, пройдёшь свой левел, потом раз-два и уже быстро: представил, что мне надо — радость? Заметано! Водопад, трам-парам, даже «умываться» не надо.

— А заготовки воспоминаний уже есть в кармане? — усмехнулась я.

Ромео ткнул в меня пальцем:

— Ты знала!

— Нет, я догадливая.

⁂

Ромео был лёгким, даже чересчур лёгким для меня, он мог затмить радио-диджея по скорости выговаривания всякой ерунды. Между делом танцор рассказал мне, что «Тутанхамона» в нём признала мадам Беттарид, а когда она рассказала в красках, то он всё и вспомнил.

«Какое хорошее воображение», — подумала я.

Нил, пески, дворцы, храмы… — Ромео их описывал так увлеченно и реалистично, что я скоро выяснила, что он смотрел три-Д реконструкцию в компьютерной графике и там «всё-всё узнал».

— А ты не замечал в доме чего-нибудь странного?

— Не, ну тут вообще всё круто. Ты в потайной части была?

— В подвале?

— Да ну не, какой подвал, реальный лабиринт. И зал для ритуалов. Всё как в египетском храме! Столько всяких фишечек!

Я навострила уши.

— А ты что там делал?

— Танцевал для гостей мадам Бетарид.

— Мадам Беттарид проводила какой-то ритуал? — осторожно уточнила я.

— Да просто огни, музыка, аромамасла всякие. Атмосфера качает зашибенно.

— И Финн там был?

— Ну конечно. Он же любимчик Катрин.

— В каком смысле любимчик? — севшим голосом спросила я.

— Типа ученик. Она тебе не рассказывала ещё всякую круть про энергии и стихии? И не показывала? О-о, я так не смогу, там реально надо, чтобы она рассказала. Но это только своим, проверенным.

В глазах наивного Ромео мадам Беттарид была гуру и чудотворцем.

— Понимаешь, я в той жизни, получается, предал отца, — смущённо вдруг признался он. — Теперь надо исправлять. По сути, у меня хреновина с родаками всё время выходит. Я расту без бати уже какую жизнь, потому что тогда был очень крутой косяк.

— И что ты сделал?

— Ты же историк! — воскликнул Рома.

— Хотелось бы услышать твою версию.

— Тутанхамон, придурашка малолетний, забил на дело отца. Тот революцию, новую столицу, нового Бога продвигал в массы, и так было трудно. Жрецы сопротивлялись, козни строили, заговоры всякие. А когда у Эхнатона с тобой разладилось и вообще всё пошло не так, его сместили. Я и старший брат, Сменхкара. Под управлением визиря.

— Айе?

— Точно. И мы вернули старого бога Амона, имена поменяли, поуничтожали статуи отца. Предали, в общем. А потом меня и убили рано. За это.

Мне стало не по себе: парень верил. Рассказывал так, будто речь шла не о Древнем царстве, а о том, что случилось вчера. Тот же уверенный взгляд, что и у Финна.

— Тебе это мадам Беттарид рассказала?

— Да я даже видел это!

— Под воздействием шаманской мази?

— Слушай, а ты тоже, да? — с восторгом расцвел Ромео. — Это когда тебя унесло на презентации?

— Когда унесло, — кивнула я и поднялась с паркета, на котором мы сидели прямо перед окном, выходящим на улицу, где в сумерках мерцали размытыми жёлтыми пятнами огни.

— Расскажешь, что видела? — с горящими глазами спросил танцор.

Кажется, у них здесь у всех такое развлечение — обсуждать собственные глюки и мериться: у кого приход случился круче. Финн вон тоже расспрашивал. И Арина. Как говорят англичане, это не моя чашка чая.

— Потом как-нибудь, — буркнула я, но всё-таки не выдержала: — Рома, а ты вообще знаешь, что такое монотеизм? И многобожие?

— Ну так, в общих чертах, — удивился вопросу мулат, засовывая руки в карманы, и расставив руки в них, расширил штаны, как шут.

— Скажи.

— Один бог — хорошо, много — плохо.

— Почему плохо, Рома?

— Ну…

— А Тутанхамон наверняка знал. Поинтересуйся этим, Рома.

— Ладно, — ошеломленно сказал танцор. — Хотя я больше не по этой части.

— А по какой?

— Танцую, — хмыкнул он.

— В таком случае зачем тебе прошлые жизни, истории про Египет? Зачем тебе быть Тутанхамоном?

— Не, ну круто, чо! То Ромка Гаваль, вырос без отца, еле ноги унёс из своей деревни. Мамка не подумала, как «весело» мне будет житься на Урале с таким цветом кожи, а тут бац, и фараон. Это ж офигеть!

— Офигеть, — согласилась я. — И ты вообще-вообще не сомневаешься, что это правда?

— А зачем? Было и было. Круть!

Любопытно получается: вера в реинкарнации как компенсации детских травм… Кто-то курит, кто-то пьёт, кто-то объедается сладкими, а кто-то смакует былые регалии и плевать, что они не настоящие. Каким образом меня затянуло в эту воронку: у меня тоже травмы или мне просто с лицом не повезло?

Ромка наклонился ко мне и сказал на ухо:

— Хочешь покажу тебе ход в лабиринт?

Я взглянула на него изумлённо: и он туда же? По коже пробежали мурашки. Но если там «египетские фишки», мне туда надо. Возможно, обнаружу похищенные артефакты? Я преодолела липкий страх и сказала:

— Хочу.

Глава 22

Как ни странно, Ромео повёл меня не к библиотеке, а к узкой лестнице для прислуги, старой и скрипучей. Здесь не было уже приевшихся взгляду украшений. Всё просто и строго.

Сердце стучало в груди. В полутьме, прорезанной световыми бликами фонарей с улицы, проникающими сюда сквозь тусклое оконце, мы с Ромео крались, как воры. В пролёте Ромео остановился, пнул ровную, оклеенную старыми обоями стену, и та оказалась дверью. Он подмигнул мне:

— Пошли?

— Тебе за это не прилетит? — шёпотом спросила я.

— Не заперто же!

— Логично, — буркнула я и ступила в темноту за ним.

Другой, ещё более узкий проход осветили фонари из наших мобильников. По моей щеке скользнул сквозняк, как намёк. А не делаю ли я ужасную глупость?

Я остановилась и тронула танцора за руку.

— Ром!

— Что? — он тоже перешёл на шёпот.

— Тебе кто-то говорил, чтобы ты мне показал этот ход?

Он почесал в затылке.

— Нет. Не помню. Зачем?

— Ну мало ли…

— Неа, это я тебе, как своей. А то чо, нам весело, а ты тут одна, грустная ходишь.

— Спасибо, Ром! А почему вам весело?

— Смешная ты, Дамира, просто клёво. Разве не прикол по замку шариться?

— Прикол, — ещё тише согласилась я, параллельно включая пальцем камеру. — Ну веди тогда.

Мой телефон пикнул сообщением, секунду спустя связи не стало. И куда меня несёт?

Ромка шагал по ступеням вниз, оборачиваясь и показывая мне хитрую пухлогубую физиономию. Я была настороже. Дорога вниз показалась длинной, словно мы пересекали весь дом наискось особыми путями в толще простенок, как мыши.

— Ты точно знаешь, куда меня ведёшь? — шепнула я Ромке.

— Секунду терпения, великая царица, — обернулся он.

— Не зови меня так! — фыркнула я.

Он не соврал, через пару шагов мы оказались на площадке, похожей на перекрёсток в мрачном закулисье. Посветив лучом фонарика в разные стороны, Ромео определился:

— Нам сюда!

Лестница закончилась, начался наклонный спуск, что-то смутно мне напомнив. Новый поток сквозняка отозвался мурашками по моей коже. Впереди забрезжил свет. Я схватила Ромку за плечо.

— Там кто-то есть!

— Вряд ли, — хмыкнул танцор, — лампы постоянно горят. Арина сказала.

— А ты спрашивал?

— Угу, любопытно было… Но это дальше в зале. А где тут всё включается, я не в курсе. Мобильников хватит. Ща обалдеешь!

Он провёл светом фонаря по ближайшей поверхности, и я в самом деле оторопела, увидев стройные ряды иероглифов на серой стене. Нет, не вырезанных резчиками по камню, как это бывает в египетских гробницах, они были тщательно выведены густо-зелёной краской. Раскрыв рот, я приблизилась к надписям, вперилась в них взглядом.

— Зелёный, цвет вечной жизни в Древнем Египте, — пробормотала я и, напрягшись, перевела иероглифы, которые точно уже видела: — «Жизнь ему, жизнь ему, да не умрёт он…». Погоди, это же «Книга Мёртвых»[19]!

— Вау, круто! Я думал, просто пляшущие человечки!

— Какое там…

С широко распахнутыми глазами я следила за лучом фонаря из моего мобильного. Строки, строки, строки лились с потолка вниз, как зелёные цифры в «Матрице», как код… По сути, это он и был: код вечной жизни — если я не ошибаюсь, — полностью списанный со стен пирамиды Унаса двадцать пятого века до новой эры! По моей спине пробежал холодок.

— И чо там? Чо там? — спросил любопытный, как ребёнок, Ромка.

— Пишут, что никто не умрёт, — пробормотала я.

— Вау! Круто, я за! — восхитился мулат.

Движимая вспенившимся в крови адреналином и нестерпимым любопытством, я обошла его, и шагнула к тусклому свету. Что же там, за каменными колоннами?!

Шаг вперёд. Я прикрыла руку ладонью от света, почти сразу опустила и обмерла. Зал огромный, освещённый рассеянным светом, повторял во всём древнюю гробницу: стены, испещрённые текстами иероглифического письма, потолок, имитирующий звёздное небо, золотое огромное Око Гора под ним; каменные чаши на высоких подставках, похожие на круглые «тюльпаны» для ванной комнаты, с тусклым электрическим светом изнутри; шлифованные плиты пола, постамент и… саркофаг. Огромный, чёрный, раскрытый.

Я сглотнула и, забыв о Ромке, бросилась туда. Саркофаг был пуст. А что я ожидала увидеть?

Впрочем, пара мумий тоже числились похищенными в каталоге Лембита. Наверное, одну из них. Господи, его бы сюда! Лембит шутил о том, чтобы попасть сюда ночью, а я готова была действительно открыть для него двери с боковой улицы и впустить, лишь бы поделиться увиденным. Это же невероятно!

Тяжёлая крышка саркофага, как срезанное надгробие, лежала рядом. Я согнулась, рассматривая резьбу. А вот это уже древняя вещь! Пульс забился рваной нитью в ушах. Почему?! Как он попал сюда?! Зачем в парижском доме нужна погребальная комната?!

Во рту пересохло.

— Мобильник можешь выключить. Тут же и так всё видно, — громко прошептал Ромка за моей спиной.

Я вздрогнула.

— Для чего это? — спросила я, ткнув в саркофаг.

— А я откуда знаю? — развёл рельефными руками Ромка. — Когда мы тут танцевали, ящик был закрытым.

— И люди тут были?

— Я ж говорил, да, целая толпа. Нам всем, кто танцевал, расписали тела вот такими значками, как на стенах…

— Не может быть!

Я вспомнила, что жрецам и жрицам в древних храмах расписывали священными текстами тела.

— Ну или почти… Я не разбираюсь во всех этих фиговинах. И вот здесь три здоровенные статуи были. Не знаю, куда делись. Короче, натуральный Египет! Красота!

— А когда вы танцевали?

— Да прямо перед Мегахитом. Потом же сразу и проект начали. Тут и режиссёр был наш, Фёдор, и даже модельер, который нам костюмы шьёт. Они все в масках были и передниках длинных, но я признал. Бегемота нашего ничем не скрыть, а Ральф ваще голубь манерный…

— Мда… голубь. А в каких масках?

— В разных. У кого клюв, у кого типа голова собаки, у кого лицо, как у фараона.

— А ты был в маске Тутанхамона?

— Как ты догадалась?

— Так…

Облизнув сухие губы, я вновь взглянула на полированный, местами с щербинками и царапинами чёрный саркофаг, затем осмотрела стены и ниши в них. Увы, ни статуй, ни артефактов, ни-че-го. Я шагнула в сторону квадратом вырезанного выхода в другом краю зала. И вдруг оттуда послышался скрежет и… шаги. Тяжёлые, грузные.

Ромка расширил глаза. Беззвучно сказав: «Линяем», схватил меня за руку и потащил обратно. Мы побежали, стараясь не шуметь. Шаги сзади подгоняли меня, словно в их звуках громыхала опасность. На адреналине мы влетели в темноту «мышиного» хода. Погасили мобильники и затаились. Я почувствовала Ромкин палец на своих губах. Кивнула. Шаги приблизились, отдалились. Мы подождали, почти не дыша. Затем пошли, крадучись, наверх, придерживаясь руками за стены. Сердце моё гулко стучало, будто часовой механизм, отсчитывающий секунды до того, как всё вскроется. А я считала шаги наклонной дорожки, понимая, что если б я была одной из безумного семейства Беттарид, живущей над аналогом гробницы, я бы точно хранила самые ценные артефакты где-то здесь.

Метров через пятьдесят кротовьего побега Ромео включил фонарик на телефоне.

— Фак, садится! — еле слышно ругнулся он.

— Мой тоже. Давай по очереди.

И мы пошли обратно, растеряв слова. Даже болтливый Ромка почти ничего, кроме шелестящих междометий, не произносил. Мы вынырнули обратно на лестницу для прислуги, и танцор опять обрёл свой мальчишеско-хитрющий вид.

— Ну как? Адреналинчик, да?

— Ещё какой! А почему мы сбегали? Не заперто же, — так же хитро сощурилась я.

— Да фиг их знает, — ответил Ромео, аккуратно возвращая потайной двери первоначальный вид, сравнивая её щель к щели со стеной в старых обоях. — Говорили, конфиденциально. Секрет.

— А ты чего же? — удивилась я.

Ромка подмигнул.

— Зато приключение тебе устроил. Плакать же больше не будешь, да?

— Не буду, — улыбнулась я и похлопала его по плечу. — Спасибо, Ромка, ты хороший.

— Ты тоже!

Уже на выходе к лестничному пролёту к мансарде, я сказала ему:

— Знаешь, тебе совсем не надо быть Тутанхамоном, чтобы быть классным.

— Правда? — просиял он. — Даже лучше Финна?

— Однозначно лучше, — кивнула я.

Он чмокнул меня в щёку и, крутанувшись, пробежал к мансарде.

— А ты разве не в свою комнату? Поздно уже, — спросила я вдогонку.

— Я потом. Там камеры везде понатыканы. Ты иди первая, — подмигнул он, освещая пространство белозубой улыбкой.

— А там, — я указала за спину большим пальцем, — не было камер?

— Неа. Сто пудова! Споки ноки, красотка!

— Споки…

⁂

Озадаченная, я направилась по ступеням вниз к своему этажу. Во дворе зашумела система искусственного полива газонов. Я глянула из маленького окна, и мгновенно покрылась мурашками с головы до ног: газоны, стены, башенки и дорожки, вымощенные старинной плиткой, образовывали собой Печать Соломона. Ночная подсветка позволяла увидеть это особенно чётко — сомнений не было!

Я сфотографировала вид сверху на внутреннюю часть особняка Бель Руж и ринулась к себе. Набрала в интернете поочередно: Печать Соломона, Беттарид, ритуал, Египет. Из недр Гугла на страницу выпала станица Википедии.

То есть связь всё-таки есть? И какая же?

Я чуть не проглотила язык от любопытства и прочитала о больше не существующем ответвлении масонства с красноречиво говорящим названием «Египетский Устав». Я похолодела: мы имеем не просто одержимого предка мадам, а секту с корнями, уходящими далеко в прошлое?

В истории тайного общества чёрным по белому было написано: учредители Устава, братья Беттарид, умерли, не оставив наследников, в девятнадцатом веке и род прервался. В двадцатом прекратили действовать ложи общества, одним из членов которых также был талантливый хирург, Жерар Анкосс, более известный в мире оккультистов как маг и масон под именем Папюс. Ложа проводила инициации и ритуалы, посвященные египетским богам по всем правилам мистерий Древнего Египта…

Дышать стало трудно. Я просмотрела видео с почти сдохшего телефона. Иероглифы, зал, саркофаг… Аналоги напрашивались с более древними гробницами: ни статуй, ни украшений, ни «ложных дверей». Или это была ритуальная храмовая комната не для реальных похоронных процессий, если вспомнить церемонии и правила проводов в Загробный мир у египтян.

Но зачем саркофаг? Вспомнился тот, что был нарисован в старинной книге о тамплиерах. А вдруг это он же?!

Волна дрожи пробежала по моему телу. Кажется, загадок становится больше, чем я могу разгадать! Вспомнила о полученном сообщении. От Лембита? — забилось сердце. Нет, оно было от Ниночки, с извинениями, что пока никто из её знакомых моим адвокатом быть не согласился. Я махнула рукой, решив не расстраиваться.

Меня распирало от открытий. Требовалось срочно с кем-то поделиться. Ледяными пальцами я напечатала хаотичные выводы Лембиту: мадам Беттарид самозванка, которая пытается возродить угасшую масонскую ложу, основанную на египетском мистицизме. В доме проводятся ритуалы, есть саркофаг с древней крышкой, возможно, и сам древний. И, по всей видимости, где-то рядом могут храниться артефакты вместе с браслетами.

Чёртов Лембит провалился, как Санта-Клаус в трубу, и застрял без связи. Ну что же так не вовремя?!

⁂

Я рисовала схемы, проверяла версии и углублялась во всё, что могла найти о масонской ложе до тошноты и мушек в глазах. Обнаружила даже историю карт Таро, якобы связанную с тамплиерами и с египетской мистикой. Снова на горизонте возникли каббалистические знаки, и некоторые при ближайшем рассмотрении оказались дублёрами египетской символики. Звезда Исиды очень напомнила мне пентаграмму…

Среди отправленных Лембиту фото я нашла рыцарей с саркофагом. Всё-таки он был очень похож на тот, что я видела в зале. А ведь именно тамплиеры привезли тайны египетских мистерий в Европу!

Вопросы сыпались, мучили, будоражили. Зачем всё это? И если отбросить съёмки клипа, который внезапно показался совсем не главным в затее мадам Беттарид, хотелось выяснить, зачем ей понадобилась Нефертити, если она вместе с Эхнатоном не поклонялись множественным богам Древнего Египта, которых почитают масоны Египетского Устава? Пара реформаторов на престоле запретили Божественную Девятерицу и все её символические проявления, которыми Египет был пронизан больше, чем мы можем себе представить. Отвергли всех, ту же Исиду с Осирисом, предложив людям просто солнце и Бога, который существует везде и во всём. Эхнатон и Нефертити перевернули буквально Землю и Небо в понимании своих соотечественников, потому и не прожили долго. До сих пор не известно, умерли ли они своей смертью, скорей всего нет…

Тем более странно, что выбор тех, кто проводит ритуалы здесь, пал именно на образы неугодных фараонов. В прошлые жизни я по-прежнему не верю, точнее отношусь к ним оговорками. Но в смутно вырисовывающейся картине в моей голове Нефертити с Эхнатоном были явно лишними. Они всегда были лишними, особенно в глазах жрецов. А мы с Финном? Почему мы снова вместе сейчас и здесь?

А что если нам обоим грозит опасность?!

Глава 23

Далеко за полночь я всё-таки выключилась в своей кровати, обложенная блокнотами, ручками и разрядившимся телефоном.

Проснулась от жутковатого чувства присутствия. Увидев густую тень в кресле, подскочила, сбросив на пол блокнот. Перед кроватью сидел Финн. Луна и фонари с улицы освещали вполне достаточно, чтобы рассмотреть его страдальческое лицо.

— Ты испугал меня! Что ты здесь делаешь?! — воскликнула я.

— Прости, — почти шёпотом ответил он, похожий на привидение, и облизнул губы. — Просто мне кажется, что я больше тебя не увижу. А я не могу. Не смотреть.

Я натянула на себя простыню, не зная, что и думать. Сердце защемило, расщеплённое по волокнам на боль, страх и саднящее, с привкусом позднего яблока чувство раненой предательством любви.

— Как ты вошёл?! Я заперлась.

— У меня есть ключ. Всегда был.

Я съехидничала, потеряв чувство самосохранения:

— А Нэтели уже тебя отпустила?

Финн вздохнул и посмотрел на меня так, словно я выкручиваю ему жилы.

— Я говорил тебе, что между мной и Нэтели нет ничего. Ничего серьёзного.

— Тебе не кажется, что это две абсолютно разные категории?! — вспыхнула я.

Мой умерший телефон съехал по простыне и грохнулся об пол. Я потянулась было за ним, но тут же выпрямилась напряженно, потому что Финн встал и прошёлся по комнате. Остановился, как вкопанный.

— Чтоб ты знала, — резко сказал он. — Наташа выходит замуж. Она переехала к своему жениху. Между нами сейчас нет ничего. Было. Давно. То что ты видела, не больше, чем шуточки на уровне нашей группы. Мы только друзья.

Я не нашлась, что ответить: новая версия ударила меня по затылку пыльным мешком. Финн нервно вскинул подбородок.

— И вообще, Дамира, тебе не кажется, что обвинять меня во всех смертных грехах просто потому, что я качественно выполняю свою работу — это слишком?!

— Ты так это называешь? — удивилась я.

— Да, так! Я не спорю, что виноват… отчасти. Но я же не хотел тебе зла! Я просто привык ХОРОШО делать свою работу. И я её делаю. Я трудоголик, маньяк, извращенец, перфекционист. Да, я работаю на результат и моя команда тоже. Мы зависим друг от друга, понимаешь? Кто-то один выпадает, и ВСЯ работа насмарку. Да, тебе было неприятно, я признаю, что перегнул палку. Я забыл, что есть люди, для которых дело — не главное. Но творчество, оно требует или всё, или ничего! Держит тебя в руках! И скажи, разве кто-то заставлял тебя подвизаться на съёмки? Выкручивал руки?

— Но я подписала, потому что…

«…хотела быть с тобой», — додумала я, но не произнесла, потому что стало бы совсем невыносимо. Всё равно он меня не слушал и не хотел слышать, а внутренний гундосый критик предлагал другие версии: «потому что сглупила; потому что хотела сверкнуть; хотела иной жизни и денег». Я даже поморщилась, настолько наивными, на уровне плинтуса показались эти фоновые ответы, особенно теперь, после моих ночных открытий.

Негодование Финна, смешанное с обидой, бурлило, вырывалось в пространство комнаты фразами, словно искрами огня в темноту:

— Дамира, в работе актёра много неприятного, что бы там кто ни думал — розовые пони и радужные слоны — это не об актёрстве! Думаешь, мне приятно было висеть на канате на высоте двадцати этажей под ветром и дождём, когда мы снимали в прошлый раз? Но я висел и улыбался! Или падал с размаху лицом в грязь пять дублей подряд, в отвратительную лужу, когда этого требовал сценарий! А приятно, когда тебя обмазывают холодной пластиковой массой, чтобы сделать слепок физиономии? Я репетировал танцевальные постановки до выключения от усталости и на этот Мегахит, и на прошлый, в котором пролетел мимо финала! Я круглосуточно работаю…

— Но тебя не обманывали, связывая по рукам и ногам, — проговорила мрачно я. — Это практически рабство!

Финн развернулся и расширил глаза, полностью уверенный в своей правоте:

— Рабство?! Да я жил на таком контракте с семнадцати до двадцати пяти лет! Как видишь, ничего плохого со мной не случилось!

Пауза. Удар сердца. Пустота в голове. Вздох…

— Тебя тоже обманули?

— Обманули? Нет! Мне позволили вылезти из болота под Тверью в другой мир! На сцену! К мечте! И очень вовремя, потому что мой папаша хотел, чтобы я устроился охранником к нему на завод! Рабство, сказала тоже! Я считаю, что за такой контракт не обвинять нужно, а быть благодарным!

— Но ведь ты… — совершенно обескураженная, пробормотала я, — так ты лишаешься без спроса права выбора…

— Я был лишён не выбора, а права облажаться, — жёстко подчеркнул он. — Права лезть на рожон и бить морды всем подряд, как учил папаша; права вести себя, как быдло; пробовать всякую дрянь типа наркоты или бухла! Вот что такое этот договор, и меня никто не угнетал, если хочешь знать!

— Как странно, что ты это ставишь в плюс…

— И ничего странного! Продюсеры гнилые — в нашем шоу-бизнесе масса таких — направо и налево заключают контракты похуже и просто заставляют артистов прозябать в безвестности, потому что те не имеют права спеть своё, выступить там, где хотят. Годами! Десятками лет народу приходится петь одну и ту же песню после какого-то конкурса! А меня не забыли, меня взяли за шкирку и вывели в свет. Знаешь, почему я не прошёл в финал в Мегахите пять лет назад? Потому что выматерился в прямом эфире от переизбытка чувств! — Финна и сейчас распирали эмоции, он активно жестикулировал и тени играли на его обычно отполированном, выверенном до чёрточки лице беспорядочно, и было видно, что он не рисуется. — А знаешь, как я учился в школе? Никак! Я ходил туда для галочки, потому что положено. В одном костюме несколько лет, который расшивала бабушка, потому что другого не было. Я до сих пор не умею делить столбиком, считаю только с калькулятором и не разбираюсь в физике-химии. Но я выучил три языка, избавился от говора деревенского. Я знаю историю искусств, пишу музыку, пою, режиссирую, я окончил с отличием оба отделения: эстрадно-джазовое и актёрское! И это было уже не под контролем родителей, вопреки им! Вот что такое этот контракт!

— Но ты хотел этого! — был последний мой аргумент.

— Хотел. И у меня был договор с моим продюсером. Катрин обязалась сделать из меня звезду и если ты думаешь, что она не имела права ничего потребовать взамен, ты ошибаешься. — Он перевел дух.

Я спустила ноги с кровати, растерявшись от всего, что услышала — да, стало яснее его поведение. Но он не понимал, что нельзя строить жизнь на обмане, для него это была норма! И как с этим быть?

— И что же ты отдал взамен? Свою жизнь? — спросила я.

Финн подошёл ко мне стремительно, глянул жёстко, даже высокомерно.

— Моя жизнь при мне.

— Надолго?

— Навсегда, — отрезал он.

Наши взгляды встретились. Высокомерие взметнулось и… растаяло. Финн опустил ресницы, слишком красивый, чтобы быть настоящим, но даже если он играл роль, было не видно — чересчур слился с образом. Моё сердце снова мучительно сжалось: а что если я не права? Что если, наоборот, не прав он, и нам обоим угрожает опасность, а я промолчу? Господи, как же трудно! Я обхватила свои плечи, закрываясь, потому что он уже пробил брешь в моей защите. Будто почувствовав мою слабину, Финн громко выдохнул.

— Я никогда не думал обо всём, что ты сейчас спрашиваешь. В голову не приходило, — он потёр пальцами виски, словно они болели: — Но ты спрашиваешь, и я должен отвечать. Потому что сердце рвётся нахрен. И я не могу дышать, потому что чувствую к тебе то, что ни к кому и никогда…

— Ко мне? — тихо переспросила я.

— К тебе.

— Может, к Нефертити?

— Без короны ты нравишься мне больше. И без макияжа. Вот такая, как есть. В пижаме.

Пауза, как спасательный круг, за который удержаться не удалось. Он смотрел на меня жадно и ждал.

— Ты разве не понимаешь, что на обмане ничего не получится? — спросила я.

— Не думал, что любовь — это так сложно…

— Любовь — это просто, — так мой папа говорил.

— Мой до сих пор не в курсе, что она есть… Ну это мелочи! — махнул Финн рукой и снова посмотрел ранено. — Да, я — неправильный. И, наверное, я сволочь. Я не из твоего мира, живу не по твоим принципам, всё это… да, — он резанул ладонью по воздуху и опустил руки, будто смиряясь. — Но я люблю тебя.

Так тихо. Хрипло. Сердце разрезало пополам скрипичной струной. Жалящий сгусток ненависти, которую я испытывала к Финну совсем недавно, исчез. Но страх остался: страх непонимания и неизвестности, страх сделать неправильно; одним словом лишиться того, что вроде бы уже было потеряно и растоптано им самим, но вот возродилось. Страх умереть. И всё это заболело, как открытый ожог. Лучше б я злилась.

— Я люблю тебя, — тихо произнес Финн.

— Ты играл моими чувствами.

— Я люблю тебя.

— Ты обманул меня.

— Я люблю тебя.

— Ты меня подставил, унизил, заставил страдать. — Я встала с кровати, изнывая от нечестной любви, будто от гриппа в суставах.

— Но я люблю тебя… Всё равно. Прости.

— Почему ты сказал, что не увидишь меня скоро?

Он тяжело выдохнул:

— Ты уйдёшь.

— У меня контракт, забыл?

— Помню, но мне кажется, что тебе плевать. Ты уйдёшь всё равно.

Я запнулась, глядя в его глаза, блестящие даже в темноте. Как он узнал?

— Твой характер, — на мой мысленный вопрос ответил Финн. — Тебя не удержать законами. Ты слишком свободная. И мне это нравится. Нравишься ты. Без кандалов.

Финн достал из-за пояса штанов свернутую рулоном бумагу.

— Поэтому вот. Это твой контракт. Французская версия.

Финн развернул его и ткнул мне в нос. Щёлкнул зажигалкой. В свете огня я увидела знакомый заголовок: Contrat #387, своё имя, название компании, свою роспись.

Я сглотнула, не зная, чего ожидать, а Финн поднёс зажигалку к уголку документа. Тот вспыхнул. Пламя жадно поползло вверх, в мгновение ока превращая бумагу в свернувшийся пепел. Финн держал её в пальцах до последнего и, морщась, отбросил остатки на фрукты в вазе. Пепел рубиновыми искрами и запахом гари разнёсся по столу.

Финальный аккорд? Занавес? Не облегчение, страх взвился новым витком. Растерянность, как удар под дых.

— И что теперь? — пробормотала я.

— Решать тебе.

Я вспомнила о саркофаге, каббалистике, символах, Печати Соломона, с волной страха сжала руки до хруста в костяшках. И я решилась.

— Скажи, Сева, ты знаешь, что задумала мадам Беттарид?

— Сева? — усмехнулся он. — Не Финн?

— Это же твоё настоящее имя.

— Вряд ли.

— Так что она задумала?

— Клип. Продвижение.

— Кроме клипа?

Финн посмотрел на меня долгим взглядом, не понимая. И я от волнения даже притопнула ногой.

— Ну если ты решил быть со мной честным, говори! Вы масоны?!

Он склонил голову на бок и скрестил на груди руки, удивляясь.

— А чем тебе не нравится братство, свобода, равенство? Вся Франция живёт под этим лозунгом со времён Великой французской революции?

— Но ритуалы, символика…

— …которые используются ради выражения братской любви, обучения этике, философии и стремления к высшему своему проявлению, к Богу. Ты имеешь что-то против саморазвития и поиска истины?

Папа говорил о том же. Мысли в моей голове выстроились в прямую линию — пациент мёртв. Нокаут.

⁂

— А саркофаг в подвале… — вырвалось у меня. — Зачем?

— О, ты в курсе?

— Да…

— Помимо красивых съёмок? Без символической смерти нет новой жизни. Это просто игра, как и всё вокруг.

Одна усмешка, и все тайны, мои метания, сообщения Лембиту вмиг были обесценены, превратились в цирк, бутафорию, пепел от скомканной бумажки. Я была поймана врасплох.

— Ты веришь в Бога? — спросила я, словно это была последняя соломинка для спасения.

— Верю.

Финн встал рядом. Его глаза оказались совсем близко, запах снова проник в меня, загипнотизировал, ноги стали ватными.

— Мы не договорили, — пробормотала я.

— Ты всё решишь сама.

Один неосторожный взгляд. Движение подбородком вверх. И мои губы накрыл страстный поцелуй. Жадный, влажный. Его пальцы по моим рукам, волны электричества по всему телу. Слабость, отключающая рассудок, слёзы, подступившие к горлу и оставшиеся там на потом.

«А тебе я не верю!» — протяжно пронеслось в голове.

Финн поцеловал меня в шею, заставляя задрожать от желания. Захватил в тиски горячих объятий, как пленницу. И мои руки коснулись его талии, губы поддались губам, словно готовы были обмануться, лишь бы напиться этой мучительной сладостью напоследок.

Он другой! — кричал здравый смысл. — Как инопланетянин! Из иного мира, иных принципов, иной морали и веры!

Но химия тел кричала об обратном. И сердце колотилось в ответ. Моё женское существо поддавалось его мужской силе. Магнетический огонь, пожирающий мысли, лился из его губ и пальцев, не знающих запрета. Его ладонь скользнула в пижамные шорты. Я закусила губу, попыталась не пустить его дальше. Но Финн убрал мою руку и аккуратно завёл за спину, продолжая трогать везде, где хотел. Заставил меня, как флейту, всхлипывать и звучать стоном ему в ответ. Тело изгибалось и плавилось, голова кружилась. Казалось, Финн, как многорукий Шива, управляет всеми моими слабостями, не позволяя прийти в себя. Огонь проникал под кожу, заставлял вздрагивать и растворяться.

Наслаждение, граничащее с трагедией. В последний раз… Почему последний?! С каждым его поцелуем, лишающим воли, я чувствовала всё отчётливее надвигающуюся тьму. Сладкую, вязкую, из которой не вынырнуть. Сердце заколотилось неистово.

Сильный и гибкий, как хищный зверь, Финн уложил меня на кровать и овладел поспешно, пока я не опомнилась. Но сопротивляться не было сил. Хотелось отхватить контрабандный глоток сладости. За это я ненавидела себя и двигалась к нему навстречу. Как алкоголик, пообещавший себе, что никогда больше…

С каждым толчком отчаянное желание слиться с Финном расщеплялось на атомы. Бёдра ударялись о бёдра, и росло чувство, что «нас» больше не будет. Финн достиг пика со стоном блаженства. Выдохнул и покрыл моё лицо поцелуями. Потом обнял так нежно, что душа потянулась к нему. Робко, как испуганный воробей.

Я смотрела на тени от ресниц на его щеках, чувствовала его тепло и говорила себе: он уничтожил договор, признал, что не прав, но я не понимаю: игра окончена или продолжается? Поверить в его любовь хотелось. Я провела пальцем по краю ладони Финна и содрогнулась от вероятности, что больше его не увижу. Надежда тотчас прорвалась в душу сквозь образовавшуюся брешь. Одна часть меня боялась, что нам обоим грозит опасность; вторая — что только мне. Первая победила.

— Знаешь, — тихо произнесла я его руке, — мне только что приснился страшный сон. Можно расскажу?

— Конечно!

— Может, это последствия действия той шаманской мази, может… В общем, мне приснилось, будто здесь в подвале люди проводят ритуал. Масоны… Или древнегреческие жрецы — повсюду виделись иероглифы на колоннах и стенах, символика, зажжённые факелы, белые туники, вот только фартуки были на них, как у масонов, но со знаком Ока Гора…

— Интересно, — перекатился на бок Финн и оперся на локоть. — И что дальше?

— Посредине зала был алтарь, — я набрала в грудь воздуха, придумывая на ходу и надеясь, что Финн поймёт намёк, — а на нём Эхнатон и Нефертити, привязанные. И вдруг я поняла, что это не они, а мы с тобой. А все вокруг с кинжалами. Они хотели нас убить… — Я облизнула губы, каменея даже от только что придуманного и представляя всё слишком живо. — Так страшно!

Секундная пауза, Финн рассмеялся:

— Ну и воображение у тебя!

Я с опаской взглянула на него и солгала:

— Мне иногда снятся вещие сны. Думаешь, в этом сне есть смысл? Или нет?

Он покачал головой весело:

— Думаю, кто-то начитался страшилок из интернета… — Финн хлопнул легонечко меня по носу пальцем. — Любишь теории заговоров?

— Нет, но я проснулась в ужасе. И тут ты. — Я потупилась, натянула простыню на грудь. — Не стоило говорить тебе, так и знала, что ты не воспримешь.

— Эй, не дуйся, — Финн сел напротив меня, скрестив ноги. Улыбнулся снисходительно, взял мою руку в свою. — Глупышка, жаль, что тебе такая ерунда лезет в голову. Это просто сон. Мир не идеален, но ничего плохого никто против нас не задумывал. Могу гарантировать!

— А что-то задумали? — в волнении уточнила я.

Он улыбнулся шире и придвинулся.

— Ничего, кроме грандиозного продвижения моего альбома.

— Меня испугало то, что я видела после шаманского напитка.

— Разве там было что-то страшное? — удивился Финн.

— Мужчина в моей постели с меняющимся лицом, все эти видения были слишком неожиданны. И потом мне было так плохо! Я ничего не понимаю, я не привыкла к такому… — пожаловалась я, ничуть не кривя душой.

— Конечно не привыкла, бедная малышка. Ну хорошо, я расскажу. Строго по секрету, — Финн приложил палец к губам с хитрым взглядом фокусника, который знает все трюки и потому властен над зрителями. — Обещаешь?

Я кивнула, затаив дыхание.

Он правда приоткроет мне завесу тайны? Это бы многого стоило! Как я устала от неверия!

Финн проговорил, играючи переплетая свои красивые длинные пальцы:

— Тогда слушай. Дело в том, что в Египте археологи, которых спонсирует Катрин, прямо сейчас стоят на грани знакового открытия. Обалдеешь, когда узнаешь, что нас ждёт в этой поездке.

— И что же за открытие? — обомлела я. — Гробница Неферити?

Финн покачал головой:

— Прости, я дал слово молчать, — Финн жестом сымитировал змейку-молнию на своих губах, — но ты думаешь в нужном направлении.

Память предложила разные версии: чью мумию только не называли останками Нефертити, но все оказалось ложным. Я сказала об этом Финну.

Он развеселился ещё больше и с видом человека, наблюдающего свысока за версиями тех, кто не знает ответ на загадку на вечеринке, многозначительно ответил:

— Это если копать где попало, а если есть подсказки, то… Стоп, я молчок! Но я уверен на сто процентов, что учёные докопались до нужного. Ждут только нашего приезда. Представляю, как у них там подгорает от нетерпения!

У меня тоже в бёдрах начало «подгорать» от волнения и любопытства.

— Почему тогда ждут?

— Им платит Катрин, а ей нужен шоу-бизнес! Она попросила археологов притормозить, чтобы именно вместе с нами в процессе футеджа они открыли эту бомбу. Осталось пару раз махнуть лопатой, и мир офигеет. Это всё равно, что снимать клип в тот момент, когда Борхард раздобыл в песках бюст Нефертити! Прикинь, как будет круто выглядеть в заголовках!

От мысли о том, что археологическое открытие свершится на моих глазах, мурашки пробежали по коже. Я проговорила больше для себя:

— Но разве сейчас мир интересуется историей?

— Мир интересуется тем, что ему дают. Главное, правильно подать! До сих пор египетские пирамиды — один из самых посещаемых памятников всех времен и народов. А бюст Нефертити — один из самых узнаваемых артефактов, согласна?

— Возможно…

— А если соединить пирамиды, Нефертити, тысячелетнюю тайну и набирающего обороты исполнителя? Добавим классную музыку, что получим?

— Скандал?

— Супермегахит! И это не название конкурса. Мир любопытный. Всех надо удивлять, и мы удивим. Ну заодно и археологи прогремят со своим открытием. Пусть, мне не жалко. Но главное — я. Мы вместе. Круто, да? — подмигнул он.

Революция в моей голове прогремела так, что я согласилась.

— Археологическое открытие — это в самом деле очень интересно. Я так мечтала о подобном ещё до университета!

Он провёл ласково ладонью по моей щеке и подмигнул:

— Значит, тебе повезёт вдвойне. Может, после нашего тура и съёмок переключишься на то, что тебе правда нравится — раскопки, расшифровки пергаментов. Тебя ведь это заводит, да?

Он сказал так, словно в самом деле видел наше будущее. И надежда в моём сердце мгновенно откликнулась на тепло. Я впервые расслабленно улыбнулась ему в ответ, мне стало хорошо!

— Я не имел права обвинять тебя в плохой игре, — произнёс Финн, целуя мои пальцы. — Ты такая чувствительная, пластичная, что казалось, сможешь быть актрисой, но каждому своё. Прости меня, я спасал ситуацию. И не хотел тебя терять!

— Спасибо, — проговорила я, понимая, что возможно у нас не всё потеряно.

Может, просто надо учиться принимать друг друга такими, какие есть? Разными? Казалось, он пытается. Я вспомнила о съёмках в Лувре послезавтра и о Лембите, и мне опять стало стыдно.

— Скажи, — всё же поинтересовалась я. — А откуда настоящие египетские браслеты у мадам Беттарид?

Финн беззаботно пожал плечами.

— Они не настоящие!

— Как?! — притворяться не пришлось, я опешила на самом деле. — Она сказала, что настоящие, из гробницы Тутанхамона!

Он улыбнулся мне, как болезной:

— Она сказала, ты поверила: в этом суть.

— Не понимаю.

— Ну, это как и с нами, — виновато развёл руками Финн. — Чтобы ты играла по-настоящему, надо было, чтобы ты поверила! Ведь сработало?

— Но там даже царапины совпадают с иллюстрациями, которые я видела… когда писала диплом! — не выдержала я.

— Надо же, какая у тебя память, — присвистнул Финн. — Но наши мастера в студии спецэффектов — просто гении! Сделают и царапины, и полную античность. Голливуд без них осиротел. Видела бы ты, какого ненастоящего меня они сделали!

— В смысле ненастоящего?

— Мою копию в полную величину и маску для съёмок. Тоже не отличишь от оригинала! А ещё пару пластиковых статуй сварганили, чтобы потом размножить с помощью компьютерной графики для украшения храма в Амарне. Я — фараон-солнце, йуху!

Он веселился, а моё сердце отчего-то кольнуло.

— Маску?

— Круче, чем в музее восковых фигур. Стягивается и надевается в два счёта. Для каскадёра. И твою должны сделать, чтобы не мучить тебя трюками.

— Вот как!

— Именно так, милая моя! — Финн расслабился и стал игривым, поверив в то, что наш конфликт исчерпан.

А в моей голове всё перемешалось. Если он искренен, значит, я ошиблась: браслеты были не похищенными, и мадам Беттарид — не преступница, просто экстравагантная, экзальтированная дама, которой нравится играть в эзотерику. Но как же тогда моё чувство древности? Я загипнотизировала сама себя, эффект плацебо?

Финн притянул меня, несмотря на лёгкое сопротивление.

— Дамира, мой звонкий, железный клинок, — проговорил из губ в губы Финн. — Я тебя люблю! А ты?

— Да… — на автомате ответила я.

— Ты останешься со мной? Ты простила меня?

— Да…

А в висках пульсировало: возможно, я все выводы сделала скоропалительно? А как же Лембит? Что скажет он? И на мои сообщения он не ответил. Уже выяснил, что браслеты — копии и потому не торопится? Глупая девушка с амбициями и паранойей Интерполу больше не интересна?

Глава 24

Когда дверь за Финном закрылась, меня нахлобучило мыслями, как дом снежной шапкой. Разве после примирительного секса бывает так горько?

Я на всякий случай спрятала в чемодан наброски, схемы и блокноты, задним умом понимая, что Финн мог их заметить. Поставила на зарядку телефон и завалилась спать.

Утром всё закрутилось вновь. В мою комнату заглядывали поочередно все кто ни попадя: горничная со свежими полотенцами; водитель Пьер с вчерашними покупками — пакеты с логотипами модных брендов выстроились стройным рядом возле гардероба; Ромео с «дружеской» розочкой и просьбой «не рассказывать никому»; Арина с расписанием на сегодня. Отчиталась за Финна деловым, чётким тоном, словно он был поездом, отходящим по расписанию:

— Макс уехал на съёмки утреннего шоу в пять утра. Затем у него продолжение записи в студии и выступление на радио. Занят до вечера.

— Спасибо, буду иметь в виду, — кивнула я, сохраняя дистанцию.

После вчерашнего разговора она не смотрела мне в глаза, будто ей было неловко. Подумалось, что человек не испытывает чувство вины, если считает себя правым.

⁂

Завтракая со всеми в большой столовой, пронизанной солнечными лучами и лишённой намёка на мистицизм, я будто спинным мозгом чувствовала, что где-то там, возможно под нашими ногами, есть та сама зала, расписанная зелёными иероглифами, с золотым знаком Гора и саркофагом. Странное совпадение: вчера аж двое хотели показать мне потайной ход, и одному удалось. Интересно, ходы ведут в одну комнату или в толще стен и подвалов спрятаны целые лабиринты?

И вдруг я чуть не поперхнулась кусочком манго, осознав, что Финн блефовал: договор на русском никуда не исчез, и как бы красиво не выглядела сцена ночью, уйти я по-прежнему не могу. Что ж, по крайней мере, больше нет кабальной версии договора на французском языке. Но Финна, видимо, не изменить.

Запах кофе и горячего шоколада кружил по столовой масляным соблазном, а я ела без вкуса и желания, не участвуя в разговорах танцоров, не прислушиваясь к шуточкам. Чужеродная, как зритель, внезапно на киноэкране и в самой гуще событий. Почему мне кажется, что всё это вообще меня не касается? И почему я не чувствую радости от того, что Финн меня любит? В злости был стержень, он лишил меня и его, и снова оставил. Я понимаю: у него дела, но я будто сидела на стуле без ножек за мгновение до падения.

С подчёркнутой доброжелательностью мадам Беттарид поинтересовалась, как я себя чувствую. Я кивнула и поблагодарила сдержанно.

— Поговорить не хочешь? — спросила Катрин.

Я не хотела. Это вчера я планировала положить голову в пасть льва, чтобы вывести на чистую воду похитителей артефактов. А если они ненастоящие, в чём смысл?

К счастью, Катрин не стала настаивать, и я пошла приводить себя в порядок, ведь рабочий график никто не отменял. Настроение ухудшилось: телефон не включался. Ничего я себе не накачала для скучного и долгого времени в студии спецэффектов. И ноль новостей от Лембита. Их я ожидала больше всего!

В комнату опять заглянула Арина.

— Дамира, забыла предупредить: краситься не надо.

— Почему?

— Для работы с три-Д изображением нужно чистое лицо. И надень что-нибудь удобное — раздеваться придётся не раз. Джинсы, футболку, например.

Я выбрала платье.

С сумочкой на плече, с затянутым на затылке хвостом, в белом батистовом сарафане, очень русском здесь, в центре Франции, я вышла из особняка в сопровождении Арины. И наткнулась на Лембита. Стальные глаза с прищуром вперились в меня. Я услышала возмущённый французский Пьера. Заметила рядом с Лембитом ещё троих мужчин в полицейской форме.

— Мадемуазель Дамира Сабиева? — глядя на меня в упор, отчеканил Лембит.

— Да, это я, — ответила я от неожиданности на французском.

— Вы арестованы за незаконную деятельность, пройдёмте со мной, — Лембит тоже ответил на французском, и я поняла.

Арина выскочила вперёд. Громадный полицейский шкаф с сединой на усах оттеснил её. Лембит взял меня под руку.

— Идёмте.

Я сглотнула, от волнения не понимая, что нужно делать и говорить.

— В чём её обвиняют? Что происходит? — прокричала Арина.

За моей спиной послышалось движение: кажется, люди высыпали из дверей. Да, и загалдели, даже мадам Беттарид воскликнула:

— Немедленно прекратите этот произвол! Вам это с рук не сойдёт!

Я понимаю французский? Это шок, это пройдёт.

Лембит поджал губы, реагируя на угрозы с эмоциональностью автодорожного катка.

— Мадемуазель Сабиева, не задерживайте. Любое сопротивление властям усугубит ваше положение.

— Вы должны сказать, в чём её обвиняют! Мы вызовем адвоката! — не унималась Арина.

Лембит невозмутимо ответил:

— Ваше право.

На моих руках защёлкнулись наручники. Я расширила глаза. Лембит подхватил мою сумку и подтолкнул меня в выходу.

— Идёмте.

⁂

Страшный сон: полицейская машина, я за решёткой, в наручниках. Лембит сел впереди, поставил мигалку, и Париж помчался мимо нас. Я только моргала, пытаясь собраться с мыслями. Через три квартала, которые автомобиль пролетел мгновенно, мы остановились. Лембит кивнул водителю в форме:

— Дальше я сам.

Вторая полицейская машина тоже притормозила у обочины. Лембит вышел, перекинулся с сопровождающими парой слов. Затем открыл дверцу передо мной. Подхватил под руку и пересадил в уже знакомое серебристое Рено. Сел рядом сзади и открыл ключом наручники. Я потёрла запястья и поморщилась: малоприятные ощущения. Лембит взглянул быстро и опустил глаза.

— Сожалею. — Он поджал губы. — Ладно, поехали!

— Куда?

— В участок, конечно.

— То есть меня на самом деле арестовали? А почему? Я не понимаю… Потому что артефакты не настоящие и я вам больше не полезна, да?

Лембит посмотрел на меня, как на ненормальную.

— Вас опять дрянью опоили?

Я облизнула губы.

— Нет. Наверное, нет.

— Ну хоть это, — выдохнул он и нахмурился: — Что ночью было?

Вот это вопросы!

— Ничего, — ответила я, краснея.

В его выдохе было столько облегчения, что я удивилась ещё больше.

— А этот арест, наручники — это обязательно было?

— Обязательно, — буркнул Лембит и сел за руль. — Вы в самом деле арестованы, Дамира. Пафос с конвоем на всякий случай.

Автомобиль тронулся, кнопки на дверцах защёлкнулись.

— На какой случай? — подалась вперёд я. — Вы думали, я буду оказывать сопротивление?

— Нет.

И молчок.

— А вы не могли бы подробнее, господин Лембит?

— Роберт, — буркнул он.

— Прекрасный повод познакомиться поближе, — проворчала я, откидываясь на спинку и скрещивая руки на груди. — Просто нет слов! И за что вы меня в кутузку?

— К счастью, повод есть: тот кретин, к которому вы приехали в Париж, написал на вас заявление.

— Заявление?! Франсуа?! К счастью?!

— Заявление — «да». Франсуа Клавье — «да». К счастью — «да».

— И что же написал Франсуа?

— При первой встрече про проституцию я не придумал, — буркнул Лембит.

— Э-э-э… — вырвалось у меня. Глубокомысленнее не получилось.

Лембит уверенно вёл машину, я смотрела в его упрямый стриженный затылок и пыталась собраться с мыслями.

— Как Франсуа мог такое написать? — бормотала я. — Между нами же вообще ничего не было! Он на первой же встрече предложил мне жесть, я послала его куда подальше!

— Жесть, хм? Извращенцев отказы обижают.

«Ненавижу Париж! И французов! И прибалтийцев! Какая тут романтика?! Господи, и почему я не сидела дома?!» — кипела я.

— Деньги с него брали? — подлил масла в огонь Лембит.

— На что?!

— На авиабилет? Питание? Гостиницу? Расходы?

— Нет!

— Прекрасно. Я так и думал.

— Тогда что вы делаете? Вы издеваетесь? Тоже, да?!

Лембит мгновенно притормозил и резко развернулся ко мне.

— Кто издевался? — это был такой рык, что я вздрогнула.

— Вы меня пугаете…

— Говорите, кто и что делал. Заявление напишем в участке.

— Да ничего! Я о моральном состоянии… Просто мне там очень трудно.

— Я правильно понял твой русский? Не издевались? Насилия, принуждения не было? — прорычал он, весь собравшись, как перед прыжком.

— Нет, — пискнула я и вдруг хихикнула от переизбытка эмоций. — Если наручники только что не считать.

Лембит снова выругался и завёл машину.

— Так а почему «к счастью?» — повторила я вопрос, чувствуя, что мне явно терять нечего.

Он зыркнул в зеркало заднего вида почти с яростью.

— Написать «всё в порядке» трудно было? Я звонил полночи.

Мои брови взлетели на лоб. Он беспокоился обо мне? Звонил? Кому-то есть до меня дело?

— Телефон сломался, — пробормотала я, бестолково моргая.

— Ну и к лучшему. «К счастью» — потому что дело фабриковать не пришлось. У меня есть официальный повод задержать вас и, надеюсь, выслать из страны.

— Я вам так мешаю? Я думала, что помогаю следствию… По крайней мере, пыталась.

— Я читал. И не собираюсь передавать это дело в убойный отдел.

Я шумно сглотнула.

— Вы думаете, мне угрожает опасность?

— А вы нет? Судя по вашим выводам, вы произвели впечатление умной.

Я закусила губу и притихла, сжав пальцы, которые мгновенно заледенели.

— Вы что, спасаете меня?

— Пытаюсь.

Пожалуй, за последнее время никто меня так не удивлял.

— А как же артефакты с поличным?

Он шумно втянул воздух через ноздри, как бык на арене, и промолчал.

⁂

Я ожидала оказаться в полицейском отделении с казёнными стенами, серыми коридорами и запахом казармы, но Лембит разрушил шаблоны и здесь. Привёз меня к высоченному стеклянному зданию. Внушительные парни в форме, в краповых беретах, с короткими автоматами наперевес на входе проводили нас изучающими взглядами. Лембит пропустил меня перед собой, пикнул пропуском, что-то сказал дежурному, и мы оказались внутри потрясающего размерами холла. Никакой пыльной казёнщины, панорамные окна, стеклянные лифты, сплошной хай-тек и торжество технологий.

Лембит провёл меня через грандиозные площади опенспейсов на десятом этаже и, снова с кем-то переговорив весьма настойчивым тоном, кажется, по-немецки, привёл то ли в просторный кабинет, то ли в переговорную. Ультрасовременный стол, офисная аппаратура, красный кожаный диван. За стеклянным окном простирался Париж — хоть фотографируй виды, если б не сломался телефон.

— Присаживайтесь. Кофе?

— Угу, капуччино. — Кофе мне не хотелось, а посмотреть, как Лембит его принесёт, — весьма.

Вроде бы мне стоило нервничать, думать о последствиях экстрадиции и о реальности ареста, но я, наконец, почувствовала облегчение и поняла, как мне нравится этот современный стиль с лаконичностью металла, стекла и пластика, без намёка на барокко и потайные ходы!

Заключённым, наверное, было не положено вести себя так вольготно, однако я прошлась по кабинету от диванчика до окна. Посмотрела на город, на небо с перистыми прожилками над ним. При воспоминании о Финне в душе кольнуло. Стало интересно: оторвётся ли он от работы? Спасёт? Подключит адвокатов? Или понадеется на дружную армию мадам Беттарид?

Вчерашняя надежда вдруг поникла и осыпалась сухими лепестками. Я мотнула головой, отказываясь переживать прямо сейчас. Я устала. Сейчас было хорошо хотя бы потому, что можно было не бояться тёмных ритуалов и тайных сообществ, они остались в той части Парижа, где возвышалась над стройными рядами домов и улиц Эйфелева башня. Со вчерашнего дня я её тоже не люблю.

— Капуччино. Не знаю, сколько сахара, надеюсь, столько хватит, — прозвучал ровный голос Лембита.

Никакого шарма и баритона, ноль чувственных оттенков. Превосходно! Не хочу быть очарованной.

— Спасибо!

Я обернулась и подошла к одному из стульев за столом, на котором красовался картонный стаканчик и пяток пакетиков сахара на салфетке. Себя Лембит тоже не обделил.

— Красивая камера, — заметила я.

— Вполне. Поговорим?

Он сел за стол и развернул ко мне громадный монитор компьютера. Я увидела браслеты Тутанхамона крупным планом, знаковые царапинки, отсутствующую бусину сердолика.

— Мне сказали, что это подделка, — призналась я. — Мы с вами просчитались, увы.

— Кто сказал?

Я закусила губу, понимая, что имя Финна прозвучит, как предательство. Я же до сих пор не разобралась, кто прав. Пришлось уклоняться.

— Сказали, что все украшения — копии, сделаны с точностью повторяя древние артефакты по фотографиям музея в студии спецэффектов компании «СинемаДжоуль».

— Вы же были уверены, что они настоящие.

— Как выяснилось, обмануть меня не трудно.

— Угу. Если предположить, что они настоящие, к какому выводу вы пришли? Они нужны только для съёмок?

— Нет, — я сощурилась, поигрывая пальцами на картоне кофейного стакана. — Не уверена, что мои выводы хоть что-то значат.

— Рискните.

Я посмотрела на Лембита и, увидев в его глазах реальный интерес, решила, что имею право выговориться. Почему нет?

— Я расскажу, но вы сразу имейте в виду, что всё это просто домыслы.

— Окей.

Я отпила кофе для храбрости, — вкус был вполне приличным, — и начала:

— Во-первых, на меня надевали эти браслеты, когда опоили шаманским зельем. И в старой церкви во время съёмок, где звучал якобы бывший египетский гимн, адаптированный грегорианцами. Не знаю, что это значило, но эмоций вызывало много. Иногда мне кажется, что их мне раскачивают специально, я запуталась. Говорят, будто для съёмок надо… Впрочем, речь не о том. Я выяснила, что мадам Беттарид спонсирует группу археологов, и они стоят на пороге открытия. Судя по намёкам, обнаружили новую гробницу и предполагают, что та принадлежит Нефертити.

— Занятно.

— Мда. Мой источник сказал, что наша съёмочная группа должна присутствовать в Египте в момент великого открытия.

— Почему они так уверены, что это усыпальница Нефертити? До сих пор все попытки обнаружить её провалились.

— Я тоже поинтересовалась, почему.

Роберт с искренним вниманием слушал меня, даже чуть склонил голову, внезапно оживший и не похожий на сталелитейный пресс. Я продолжила:

— Мне было сказано, что мадам Беттарид знала, где искать. Видимо, у неё были подсказки. Достоверность не гарантирую: все жители особняка Бель Руж врут, как дышат.

Лембит свернул салфетку в шарик, крутанул его в пальцах.

— Катрин Беттарид в действительности скупала папирусы и артефакты, относящиеся к восемнадцатой династии. За некоторые отдавала баснословные деньги.

— Вы давно за ней следите? — поразилась я.

— Это моя работа. Быть в курсе.

— Интересная у вас работа.

— Не жалуюсь. Несколько лет назад Катрин Беттарид выкупила у коллекционера-наркобарона в Перу египетский артефакт, попавший в Латинскую Америку ещё с Джузеппе Гарибальди. Кстати, он тоже был масоном, членом разных масонских лож. В 1876 году стал Великим Иерофантом «Египетского устава Мицраим» и «Восточного устава Мемфиса». По легенде, — а коллекционеры любят их собирать не меньше, чем артефакты, — Гарибальди продал в Монтевидео другому члену масонской ложи осколок египетской колонны. Позже, когда Гарибальди стал богат и влиятелен, он пытался выкупить этот осколок, но господа не договорились.

— Постойте, вы говорите о Гарибальди-полководце? — удивилась я.

— Именно. В его дневниках я нашёл запись о «глупой потере в Монтевидео, совершенной из-за бедности».

— Когда вы успели обнаружить это?

— Гораздо раньше, чем мы с вами познакомились. Мадам искала подобные же осколки колонны из непопулярного египетского храма…

— …атакованного крестоносцами? — вспомнила я иллюстрации с саркофагом из старинной книги в библиотеке мадам Беттарид.

— Да, — Лембит поставил мне «пятерку» взглядом и добавил: — Ничего не значащего храма, слишком скромного по сравнению с храмами Луксора, Карнака, Гелиополя, Фив, но очень активно разыскиваемого тамплиерами после того, как в Иерусалиме им стало нечего делать.

— Разве есть связь между иудаизмом и религиями Египта?

— Тамплиеры нашли. Вы историю Египетского устава не читали? Зря. — Лембита несло. Кажется, разговорчивым он становился только на интересующие его темы. — Есть непопулярное мнение, что верование Эхнатона не было утрачено полностью, его частично сохранили.

— Если вы хотите сказать, что Моисей вывел евреев из Египта во время правления Эхнатона или чуть позже, то это не выдерживающая критики версия, — возразила я, вспомнив курс из университета.

— Нет, я придерживаюсь версии Великовского. Не читали?

Я удивилась ещё больше.

— Иммануил Великовский — изгой от истории, ни одна из его теорий не была принята официальной наукой.

— А почитать любопытно, — внезапно улыбнулся краем губ Лембит. — Кое-что старик Иммануил притягивает за уши по собственному желанию, но в другом гениален.

— Например, в чём?

— В том, что всё связано. И монотеизм не возникает на пустом месте. У абсолютно любой исторической сентенции есть свои причины и корни. Мне нравится идея, что царица-фараон Хатшепсут, правившая за сто лет до Эхнатона, посещала с дипломатическим визитом царя Соломона. И то, что именно её со стороны иудейской истории именуют царицей Савской.

— Это разве связано с нашим делом?

— Секунду терпения. — Лембит выставил указательный палец. — Царь Соломон считается мудрейшим из царей Иудеи, именно он хранил Ковчег Завета. После записей о выносе Ковчега во время празднеств в эпоху правления Соломона об этой реликвии больше не упоминается. Ковчег в своё время вывез из Египта пророк Моисей, — это раз. Думаю, — это была большая ценность для египтян, — это два.

— Почему вы так решили?

— Думаете погнался бы уважающий себя фараон с целой армией за кучкой беглых рабов?

— Их было много…

— Вряд ли, — отрезал Лембит. — Дальше. Царица Хатшепсут, согласно надписям на стенах её заупокойного храма, отправлялась на кораблях в дальнюю страну «Пунт» за мудростью. В поездке она получила, что хотела. На стенах того же храма в Дэйр-эль-Бахри указано, что помимо миртовых деревьев, драгоценностей, редких животных, она привезла в Египет нечто особенное. Точнее вернула в Египет.

— Но не Ковчег же Завета! — возмутилась я. — Если бы он существовал, его бы не отдали. А вообще я считаю, что Ковчег Завета — это не реальный предмет, а нечто мифическое, как Чаша Грааля или философский камень.

— Но это позволило Хатшепсут остаться фараоном надолго. Первой женщине в истории. И жрецы стерпели. Следующее. Мы не знаем подробностей, потому что преемник Хатшепсут, Тутмос третий, постарался на славу, уничтожая сведения о достижениях тётушки, на долгое время подвинувшей его с трона, — пропустил мои аргументы Лембит.

— Но что же это было?

— Гадать я не обучен. Согласно документу, обнаруженному во время конфискации артефактов, похищенных из большой и официально зарегистрированной частной коллекции, дар мудрости, полученный Хатшепсут, хранился и передавался вместе с короной фараона, как нечто особенное. Эхнатон использовал этот артефакт для введения новой веры.

— Почему вы так думаете?

— Власть. После Хатшепсут до прихода к трону Эхнатона Египет процветал. Вера в фараона была огромна. Но для таких сдвигов в умах, какие произвёл Эхнатон, нужны были чудеса. Как минимум, крутые фокусы.

— Или грубая сила, — заметила я. — Эхнатон не скупился на казни и гонения для инакомыслящих.

— Есть свидетельство, что чудеса были предъявлены народу фараоном. О нём написано было на одном из осколков, выкупленных госпожой Беттарид пять лет назад в Сассексе.

Я ахнула.

— Как вам стало об этом известно?

— Дочь умершего коллекционера распродавала всё на открытом аукционе, осколок тоже. Сохранились документальные и медиа-данные. Как и о покупателе.

— Мадам Беттарид готовит что-то так долго? — у меня мурашки пробежали по спине.

— Вопрос, что? — он взглянул на меня мрачно, словно знал что-то больше меня.

— Трудно сказать. И вообще, признаюсь честно, я не понимаю… Жрецы уничтожали подчистую всё, что касалось Эхнатона. Почему же именно в храме остались упоминания и указания? Как сохранился этот храм до времен тамплиеров? Люди Египта почти сразу утратили веру в нового бога. Они ушли из столицы, построенной Эхнатоном, всего через двадцать лет после его смерти. Забыли, вычеркнули, разрушили…

— В каждой вере есть фанатики, у каждого гуру — последователи. Некоторые запретному верят с бóльшим удовольствием, чем разрешённому. Вопрос исключительности. Вы как историк наверняка можете вспомнить факты, когда старые боги прикрывались личинами новых; древние праздники подгонялись под официальные.

— Конечно, Масленица! И славянская богиня-мать Макошь постепенно в умах сроднилась с Девой Марией, я читала об этом.

— Угу. А вуду-божки из Африки умело прикрывались привезёнными в Америку рабами под видом католических святых. А вы знаете, что древнеегипетская Исида почиталась и римлянами, которые привезли тёмноликую богиню сюда, в Лютецию, и построили храм? Par Isis — говорили те, кто ехал сюда, то есть «К Исиде».

— Отсюда и название города — Париж, то есть Paris? — изумилась я.

— Да. Все темнолицые Девы Марии в храмах Европы были на самом деле Исидой под прикрытием. Позже Папа запретил их.

— Поразительно, я не знала! — воскликнула я.

Уголка губ Лембита коснулось подобие улыбки.

— Мне нравится ваша идея, — сказала я. — Люди всех времён с детства пытаются стать не такими, как все. А запретная религия — вкусный крючок, особенный; стать хранителем высшей тайны тем более сладко в таком случае.

— И страждущие исключительности ловятся, — глянул на меня многозначительно Лембит. — Лёгкая добыча для сект и тайных сообществ.

Я смаковала мысль на языке, потому что она показалась мне революционной для истории.

— Вы хотите сказать, Роберт, что ничего не исчезает бесследно? Ни одна религия? Просто трансформируется?

— Сравнения напрашиваются сами, когда проверяешь каталоги сакральных артефактов разных культур и цивилизаций — грабители ценностей воруют всё, лишь бы за это платили. Но вернёмся к Беттарид, — нахмурился Лембит. — Я считаю, что мадам ищет не саму гробницу Нефертити, а то, что в ней.

Электричество, подобное возбуждению, пробежалось по моему телу, словно сказанное задело стопроцентным попаданием самые чувствительные точки.

— Вы думаете, она ищет дар от царя Соломона Хатшепсут?! — ахнула я.

— То что она ищет, должно иметь не статусную ценность. В иное столько денег и сил не вкладывают.

— Возможно, — закивала я. — Но всё-таки я не могу согласиться, что Хатшепсут — это царица Савская.

— Ваше право.

— И открытие самой гробницы должно получиться громким. Разве одного этого не достаточно, чтобы прославиться? Самый большой вау-эффект в археологии Египта прошлого века произвело распечатывание усыпальницы Тутанхамона.

— Не потому, что тот был великим фараоном, а по количеству ценностей, которыми она была нашпигована, — заметил Лембит.

— И проклятием. Бояться люди тоже любят. Но Тутанхамон, по сути, прославился тем, что умер, — согласилась я. — Хотя если вдуматься, он вернул старые храмы народу, поставив жирную точку на деле отца. Тутанхамон вернул людям веру и прежние традиции.

— В девять лет? — Лембит усмехнулся. — Скорей всего не он, а тот, кто стоял за его спиной.

— Визирь Айе?

— Так далеко я не копал. Катрин Беттарид охотилась за артефактами из этой гробницы так же, как и за осколками колонны неоднозначного храма. Это наверняка что-нибудь да значит.

— Но ведь браслеты со скарабеями не настоящие.

Лембит с прищуром посмотрел на меня:

— Насколько вы в этом уверены?

Я осеклась. Вспомнила, как коснулась украшений, вес металла, восхищение скрупулезностью ювелирной работы, внутреннюю дрожь, волнение, восторг, узнавание…

— Не знаю.

Лембит кивнул.

— В силу молодости и характера вы легко верите в то, что вам хотят продать.

— Почему вы так считаете? — Мне стало немного обидно.

— Вы и мне поверили слишком легко.

— Но вы меня не обманули!

— Я — нет. — Лембит испытующе посмотрел на меня. — Однако вас обманывают. Спорить будете?

Густо покраснев, я мотнула головой. Вспомнила о Финне и чувстве неловкости в душе: он продолжает мне лгать? Или просто не знает сам и не углубляется? Даже режиссёр говорил, что у него всё на поверхности. Лембит, которому не важно, кем был Эхнатон в прошлой жизни или в настоящей, вник в историю фараона и продолжает изучать, потому что интересно. Вряд ли знания подобных исторических деталей требует его должность. Я невольно почувствовала к Лембиту уважение. Профессионализм всегда восхищает. И ум.

Я посмотрела на полицейского с интересом и волнением.

— Почему вы решили, что меня надо спасать?

Взгляд Лембита мне не понравился.

— Вы сами писали о ритуалах. Не все безопасны.

Я содрогнулась.

— Мне сказали, это только игра…

— Кто сказал?

Я потупилась. Лембит уставился на меня, как прицел снайперской винтовки.

— Кого вы покрываете? Партнёра по съёмкам?

Я неловко улыбнулась, сжала заледеневшие пальцы.

— Он тоже ничего не знает. Но насчёт опасности… у меня было такое чувство. И тот саркофаг…

— И саркофаг, — ещё мрачнее посмотрел на меня Лембит. Затем отшвырнул щелчком пальцев вновь скатанный катышек из бумаги и откинулся в кресло. — Вам там делать нечего.

— Но почему они выбрали меня?

— Ответа нет. Мне удалось выяснить, что вы прилетели из Москвы в Париж одним рейсом с Дмитрием Макаровым, продюсером «СинемаДжоуль».

— Погодите, выходит, он видел меня до встречи в Лувре?

— Не исключено. Второе. Он был в Каире в момент беспорядков и ограбления музея.

Мои брови взлетели вверх.

— Третье. Дмитрий Макаров был в вашей гостинице в день, когда вы съехали.

— Что?!

— Вы обвинили меня в затоплении номера. Мне не понравилось. Я проверил.

Глава 25

Я мрачно посмотрела на Лембита.

— Хотите сказать, что всё подстроено? Искали именно меня? Впрочем, — усмехнулась я невесело. — Я же Нефертити, как они утверждают. Должны были искать. Вряд ли фараонш-неудачниц клонировали при реинкарнации… — и тут же вспыхнула: — Хотя что за чушь? Я сама решила ехать в Париж! Не сходится! За меня никто не решал!

— Упростили им задачу? — Лембит склонил голову, рассматривая меня без тени сочувствия, и добавил: — Дома давно стало невыносимо?

Я выругалась так, что бровь на лице сталелитейного пресса слегка изогнулась. Полагаю, это была высшая степень удивления. Что ж, я и не так могу! От пьяных соседей на лавочке на улице наслушаешься всякого.

— И не смотрите на меня так, мне не стыдно! — фыркнула я.

— Интересные обороты речи. Не встречал, — заметил Лембит.

И тогда я покраснела. Последнее дело позволять себе низко падать, когда падать уже некуда. Вхожу в роль соответственно обвинениям?

— Простите, — пробормотала я.

— Воды?

— Нет.

— Как они могли меня найти? В другой стране?

— Системы распознавания лиц. Поиск по Гугл-картинкам. Соцсети. Фото публикуете?

Я чуть не простонала, проклиная свою любовь к Инстаграму.

— Для того, кому удалось найти разрозненные осколки колонны трёхтысячелетнего храма, мало что покажется проблемой, — сказал Лембит. — И пара упорных подростков с хакерскими способностями справилась бы.

— Но внешнее сходство и реинкарнация, разве это одно и то же? Я могла бы родиться толстым дальнобойщиком, если уж верить теориям. Я могла быть деревом, в конце концов! Или комаром!

— Или на самом деле это не важно, — заметил Лембит.

— Лучше б я была волосатым дальнобойщиком, — выдохнула я, глядя на отражение своего лица в стекле.

— Нет, — сказал Лембит и перевёл взгляд на компьютер. — Придётся соблюсти некоторые формальности.

— Допрос? — догадалась я. — Давайте.

И выложила загранпаспорт на стол, со злым задором рассказывая, как познакомилась с Франсуа в Интернете, как приехала и получила ушат грязи при первой встрече. Всё, как на духу, только с нервным ажиотажем. Лембит выслушал. Придвинул ко мне стакан воды. Раскрыл паспорт и принялся с остервенением шпарить по клавиатуре. Хоть бы слово сказал. Нет, молчит, как каменный. К добру или к худу? Кажется, хуже ничего быть не может.

Моё расслабление выветрилось. В голове, как при перекручиваемом в обратном порядке видео взрыва мелькали фразы: «Готовится нечто великое»; «Я дал слово не разглашать суть»; «Катрин привезла эту громадину»; «Теперь ты никуда не уйдёшь»; «Подчинение духов Венеры, приворот»; «Некоторые сценарии приходится проигрывать снова и снова, пока не сыграешь так, как задумано изначально»… Теперь понятно, почему Финн ТАК посмотрел на меня в Лувре. Узнавание? Узнал, конечно же, потому что видел на фотографии! Разыграл, как по нотам. А я приняла за любовь…

Я поёжилась. Лембит взял пульт от кондиционера.

Выходит, ни одна случайность не случайна! И контракт подготовили заранее. Однако, постойте, разработчики не научили Гугл искать по прошлым жизням, только по фейсу. Ладно скроенная легенда о наших с Финном реинкарнациях рассыпалась в прах. О, Боже, я почти поверила в сказки про Эхнатона!

В кабинете стало теплее. Зашуршал бумагой принтер.

Им важна только моя оболочка? Лицо и шея? Но ведь я больше! Я больше тела!

Вдруг подумалось, что они представили меня на вечеринке своему сообществу, как лот на аукционе, предварительно напоив чем-то! А потом та ночь! В моём животе всё заледенело. В душе вскипел протест, я подскочила с места. Лембит скользнул по мне взглядом. Тоже встал. Достал из принтера лист, запахло горячим тонером.

Сжав кулаки, я направилась к окну, разрываемая эмоциями на кусочки: эти гады из особняка Бель Руж не просто играют, они готовят из меня куклу, маску! Зачем? Не для великих открытий… Я не верю ни одному из них, ни на секунду! Вспомнилось ночное представление Финна, поджигающего контракт. Лжец!

— Скажите! — я обернулась от окна-бездны к подошедшему с бумагой в руках Лембиту. — Договоры во Франции регистрируются в каких-то органах?

— С иностранцами? Разумеется.

— А если договор сгорел, потерян, утрачен, его можно восстановить?

— У нотариуса были?

— Да.

Лембит кивнул.

Горечь разлилась по сердцу, разъедая последние капли надежды: Финн, как и все, бессовестно использует меня. Привязывает, как собачку, дёргает за нитки, изображает то, чего не чувствует, — главное, чтобы я никуда не ушла! Его задача — удержать. И он лжёт-лжёт-лжёт! Конечно, если он масон и не первый год, он не мог не знать, что значили те символы на столе — каббалистика им всем знакома. Она известна даже блогерам на Фейсбуке.

Сердце заколотилось. Итак, Финн сделал привязку намеренно? И да, он повторял не раз, что боится меня потерять, но не таким же образом? Дрожь пронеслась по всему телу: моим сознанием и чувствами манипулирует тот, в кого я влюбилась. А затем возникло недоумение: но ведь мои чувства появились до представления в Сансе, до секса. Я влюбилась в него с первого взгляда, в Лувре. Зачем же он так?! От боли стало трудно дышать. И в следующий момент отчаянно захотелось разлюбить, забыть, прекратить эту искажённую связь как угодно! Хоть хирургически!

Лембит стоял рядом, протягивая мне бумагу. Его «ознакомьтесь» провалилось мимо моих ушей. Серые глаза смотрели прямо. За зрачками шифрованный код, его я не собираюсь взламывать. Репутации нет всё равно. Мне нужен любой мужчина. Этот подходит. Клин клином!

Взяла бумагу из рук Лембита. Убрала в сторону. Потянулась вверх и поцеловала. Губы жёсткие на вид оказались мягкими, нежными, жаркими. Я почувствовала ладони на талии. Ответное движение было с таким зарядом энергии, что меня чуть не снесло. Бумага выпала из моих пальцев. В одно мгновение в его глазах всё ожило, словно занавес убрали, и в тёмной пещере засверкали сокровища. И вдруг Роберт отстранился. Отвёл взгляд. Отдалил меня аккуратно. Как в снег головой после горячего душа.

— Не стоит. Ты пожалеешь, когда успокоишься.

Он поднял бумагу с пола и положил на край стола.

— Надо подписать.

⁂

Ледяная пауза под солнцем Парижа.

— Хорошо, — выдавила из себя я, запоздало понимая, что подобным безрассудством лишаю себя единственного человека, на которого могу положиться.

Могу ли? Я не решалась посмотреть в глаза Роберту, но то, что он только что сделал, выделило жирным шрифтом: могу. Сердце колотилось в груди, я усилием воли взяла себя в руки. Уставилась в предложенную Лембитом бумагу, где французские буквы и знакомые слова коварно не складывались во что-либо значимое.

— Что здесь написано? — спросила я глухо.

Лембит подошёл и, медленно водя ручкой по строчкам, перевёл мне текст протокола, в котором говорилось, что я отрицаю предложенные обвинения. Роберт не поленился сопроводить каждое выражение на иностранном языке пояснением грамматических конструкций и прямым переводом, звучавшим хоть и криво, но точно передавая смысл.

— А, может, лучше согласиться? — спросила я.

— Нет, — сказал вновь собранный до уровня железобетонной стены Лембит.

— Думаете, экстрадиция не поможет? Они снова доберутся до меня?

— Экстрадиция выиграет время. Возможно, оно для них — ключевой фактор.

Он сунул руку в карман, достал смартфон.

— Где ваш?

— Телефон?

— Да. Несите.

Я достала из сумочки свой гаджет и положила на стол, уклоняясь от возможности коснуться руки Роберта. Мне было по-прежнему ужасно неловко. В отличие от меня, он, видимо, имел где-то внутри тумблер выключения сантиментов. Ни одной бреши в его самообладании не осталось. Хотелось бы научиться так же.

Лембит попробовал включить мой телефон. Затем с помощью скрепки извлёк мою симку, свою. И поменял телефоны.

— Но мой же не работает, — напомнила я.

— Куплю себе другой.

— Ваш гораздо дороже…

— Выкачу вам счёт. — Он кивнул в сторону сумки. — Прячьте. Личные данные удалите.

— Конечно! Как я могу вас отблагодарить?

— Не делать глупости.

— Вы опять шутите!

— Нет. Лишняя глупость может стоить полиции лишнего дела. У нас и так перегруз.

— Я поняла. Постараюсь.

Выкашляв смущение, я расписалась в протоколе и посмотрела на Лембита.

— Теперь в камеру? Вы же не можете сидеть со мной целый день?

Он промолчал. Посмотрел на часы, в окно и поджал губы, словно выжидал чего-то. Зазвонил стационарный телефон на его столе. Лембит поднял трубку, ответил отрывисто, помрачнел. И затем повернулся ко мне.

— За вами идут адвокаты с постановлением об освобождении.

— Мне придётся возвращаться в Бель Руж?

— Туда лучше не надо.

— Но я связана договором.

— Вы же не душу продали. Не найдёте квартиру, звоните мне. И ещё. Пока есть время, напишите подробно, как именно угнетали вас родственники, чтобы можно было подать заявление о расторжении договора в России.

Уверена, мне показалось, но откуда-то издалека слышались шаги людей, направляющихся сюда, подобные бою часов, отсчитывающих моё время.

— Лучше посоветуйте, как мне вести себя там. С ними.

Кадык Лембита дёрнулся, скулы заострились. Он кивнул.

— Окей. Про родственников напишете по телефону. Правила просты: вести себя тихо, не раздражать. Не лезть на рожон. Держаться обычно. Не демонстрировать, что подозреваете, что знаете больше. Слушать. Смотреть. Быть наготове. Я думаю, опасность есть. Если вас будут звать в странные места, скажитесь больной.

— Я попробую. А если не поможет?

— Если что-то из ряда вон, засядьте в туалете. Пишите мне. Телефон не афишируйте, официально вы без связи. Повторюсь: следует съехать на время съёмок в Париже. В Бель Руж жить нельзя.

— А в Египте?

— Никакого Египта. Контракт разорвём раньше. Думаю, получится. Просто помните: игра в дурака некоторым спасла жизнь. Как говорил Мейстер Экхарт, «будьте готовы быть новичком каждое утро».

— Спасибо!

— Если понадобится лгать, помните, что в каждой лжи должна быть правда. В такую верят. Тяните время. Я попытаюсь пробить ордер через другие каналы, раз мой шеф против.

— Он тоже масон? — спросила я.

Бровь Лембита опять изогнулась. Призрачные шаги стали реальными. Чеканно приблизились. Раскрылась дверь. Тишину стеклянного офиса взорвали голоса, люди, резаные фразы, агрессивные интонации. Дмитрий Макаров и мадам Беттарид в сопровождении трёх представительных мужчин в костюмах были готовы расправиться с Лембитом прямо сейчас. Но их претензии, как колотые удары ножом, попадали словно в металлическую стену и мгновенно отлетали рикошетом. Роберт отвечал ровно, со знаем дела и пренебрежением, как человек, которому мешают работать профаны. Безэмоционально и коротко Лембит перечил даже седому мсьё, к которому обращался по званию «mon colonel[20]», несмотря на штатское. Каким-то чудом я поняла, что это был начальник Роберта.

В гвалте обвинений только я стояла безмолвно, как в центре урагана, прижимая к бёдрам сумочку. Изумлённое восхищение выдержкой и несгибаемостью, боль предательства и досаду покрывали облака страха, как пепел вулкана Тира Ближний Восток во времена «Египетских казней».

Надо было собраться. Собраться и делать всё, как говорил Роберт. Он несгибаем даже перед властьпредержащими. Я хочу быть такой же. Только я не знаю, как теперь смотреть в глаза Финну, потому что вообще больше не хочу смотреть ему в глаза!

— Как ты, моя дорогая? — ласково спросила мадам Беттарид, вновь касаясь моей кисти привычным жестом.

Я поёжилась совершенно искренне, засунула руки под мышки и сказала:

— Ужасно! Я так и не разобралась, что мне грозит.

— Тебе ничего, дорогая, а этот flic[21] ещё поплатится! — сверкнула глазами «благодетельница» и подхватила меня под руку. — Идём отсюда. Ты не должна здесь оставаться ни секунды. Тут одной атмосферой можно запачкаться.

«Спорный вопрос».

Я понуро кивнула и сделала вывод «на полях»: моё тело так важно для мадам, что она явилась сюда лично. Не поручила никому, только прихватила группу поддержки. И за осколками-колонны с подсказками она ездила по миру сама. Выходит, я представляю собой артефакт. Так или иначе, но я — критическая составляющая паззла. Об этом надо думать. Искать в исторических фактах, почему, и слушать во все уши, фильтруя шелуху.

По сухим взаимным кивкам мадам с седым шефом Роберта я резюмировала: они о чём-то договорились. Узел затягивался, ордера не будет. Взгляд вскользь на Роберта. Его взгляд в ответ. Ноль слов, и понимание из глубины, как уверенность: он сделал такие же выводы.

Каков будет следующий шаг? И кто его предпримет?

Глава 26

Под яростный выговор полковника Морэ Роберт Лембит смотрел через стеклянную дверь, как в окружении элегантной ведьмы и целой свиты мужчин в тёмных пиджаках Дамира уходила обратно к лифтам. Точёная, хрупкая. Лембит сглотнул. В голове чёрной каруселью прокрутилось слово «саркофаг».

— Я понял, шеф, — отчеканил Лембит на автомате седому полковнику.

— Чтобы больше такого не было! Не позорь наше отделение! И это не твой кабинет, не стоит кресло насиживать, а то и своего места в опенспейсе лишишься! Приберись тут.

— Да, шеф, — сквозь зубы сказал Лембит.

Выключил компьютер, положил в карман флэшку. Полковник, всё ещё пыхтя, как ржавый чайник, вышел из кабинета, и Лембит плотно закрыл за ним дверь. Набрал со стационарного телефона номер убойного отдела.

— Инспектор Боше? Роберт Лембит, спецподразделение по охране культурного наследия, помните меня?

— Помню. Какими судьбами, мсьё Лембит? — нерадостно ответил инспектор.

— Я по поводу того дела, полгода назад. Стройка, саркофаг, мумия. Напомните, как звали жертву?

— Гульнара Хаббиулина, двадцать два года.

— Модель, актриса, так?

— Да.

— С какой компанией у неё был заключён контракт?

— Сейчас посмотрю. Насколько я помню, контракт у неё закончился, — инспектор помолчал минуту, что-то бормоча себе под нос, потом добавил: — Да, полгода до убийства она была безработной. Находилась в стране незаконно. Адрес проживания мы не смогли найти.

— А до этого?

— Снималась в студии «Нувель Этуаль» при посредничестве компании «СинемаДжоуль».

Лембит сощурился и одним движением смял в пальцах бумажный лист из блокнота.

— Подвижки по делу есть?

— Если бы… Висяк. Все концы мертвые. Обнаруженное ДНК спермы не проходит ни по одной базе, отпечатков нет. Связи она оборвала со всеми, с кем работала, задолго до смерти. А ваши фигурки?

— Ушебти, погребальные статуэтки.

— Как скажете. Чего звоните, Лембит? Поумничать?

— Как вам новость ещё об одном саркофаге? — произнёс Лембит, скатывая в пальцах шарик.

— Чёрт! Всё-таки серия? — выругался инспектор. — Так я и думал! Где обнаружена новая жертва?

Лембит скривился, глядя в собственное отражение в мониторе.

— Жертвы пока нет. А саркофаг есть. Ритуалы проводятся. Можно интересно поболтать. Записывайте: особняк Бель Руж, четвёртый округ Парижа, улица… — Лембит с особой мстительностью продиктовал адрес. — Занятно, что владелица особняка и саркофага мадам Катрин Беттарид пользуется услугами компании «СинемаДжоуль». Очень тесно пользуется.

— Чтоб меня! А вы как это выяснили?

— Катрин Беттарид — коллекционер египетских древностей, — ответил Лембит. — У меня тоже есть к ней интерес.

— Выходит, наши пути снова пересекаются? — усмехнулся инспектор Боше.

— Выходит. У меня есть несколько идей.

— Прекрасно.

— Встретимся у особняка Бель Руж?

— Завтра?

— Сегодня. Господа собираются в Египет.

— Хорошо. Тогда через два часа.

Лембит положил трубку. Одним ударом запульнул скатанный шарик из бумаги в мусорное ведро, где таких уже набралась целая горка. Движением ладони сбросил со стола ещё пяток бумажных шариков. Гладких, словно их скатывал скарабей Хепри.

⁂

Я шла обратной дорогой по современному зданию полиции, а казалось, что на плаху.

Не показывать, не показывать, что я знаю, — говорил Роберт. Вот только не сказал как, ведь эмоции во мне кипели. Я просто не справлюсь!

Увидев дьявольски чёрный автомобиль мадам Беттарид представительского класса, я запнулась на выходе. Мадам Беттарид, утешая, похлопала меня по руке.

— Ну-ну, ma cherie[22], всё закончилось, всё хорошо, мы тебя не оставим!

Прозвучало зловеще, несмотря на дружелюбную улыбку. Макаров с адвокатами окружили меня, как телохранители. Я закусила губу.

— Я… у меня стресс… Можно я прогуляюсь немного сама? Подышу воздухом?

Единственное, чего хотелось после выводов — сесть на самолёт и сбежать, а там хоть трава не расти.

— Боюсь, у нас загруженный график, дорогая.

Я сделала несколько шагов и схватилась за живот:

— Мне нехорошо.

Макаров открыл дверцу в автомобиль, демонстрируя, что не собирается меня никуда отпускать.

— В салоне есть аптечка. Это всё нервы.

Мадам Беттарид, как Шапокляк во главе дрессированных крыс, премило улыбнулась.

— Тебе просто надо отвлечься, Дамира, всё пройдёт. Едем.

⁂

В студии спецэффектов нас встретила Арина и, заискивающе глядя на меня, поинтересовалась, всё ли в порядке. Я кивнула. Никого из них не могу видеть! Мы прошли необъятный зал с затянутыми зелёной тканью стенами, разномастные мастерские и компьютерные лаборатории. Толпы людей, каждый занятый своим делом, как на большом производстве; шум, суматоха. Я обратила внимание на высокие конструкции и оборудование, напоминающее уменьшенный строительный кран, множество тросов, зелёные маты на полу, как в акробатическом зале. Можно было немного расслабиться — тут со мной точно ничего не случится…

— Сейчас будем делать три-Дэ изображение, — сказала Арина. — Это упростит компьютерное моделирование сцен.

Пришлось раздеться до белья. Арина предложила мне спортивное, телесное максимально не вносящее ненужных дополнений. К счастью, никого, кроме оператора, здесь не было. Он меня не смущал, типичный ботаник, которого больше возбуждают компьютеры. Мадам Беттарид с Макаровым и режиссёром остались за дверью. Их подозвала деловая дама с планшетом и разговором не для чужих ушей. Обо мне, к счастью, забыли.

Я встала на очерченный зелёным квадрат в центре комнаты, окружённый по периметру стойками с невероятным количеством камер. Их тут были сотни.

— Подвигайся, пожалуйста, — переводила просьбы оператора Арина. — Распахни руки, скрести их на груди, наклонись чуть назад. Подпрыгни, ногу чуть назад, теперь вперёд, склони голову, взгляни вверх, сощурься, поставь ладони перед собой. Замечательно!

«Это моя работа», — напоминала себе я то и дело, продолжая строить в голове планы побега. Снова, как кукла. Арина невпопад перевела шутку оператора, что теперь меня можно напечатать на три-дэ принтере. Так и хотелось спросить, а может, этим ограничиться?

Спустя добрую сотню кадров француз-оператор подозвал меня потом к экранам, Арина подала халат. Я увидела себя в объёмном изображении, словно превратилась в героя компьютерной игры.

— Посмотри, это интересно, — перевела Арина.

Парень пощёлкал мышкой, в два счёта переодев меня то в космического пирата, то в индийскую принцессу. Потом нахлобучил мне на голову пиратскую треуголку, подсунул под руку такого же объёмного льва.

— Прикольно, — удивилась я.

Улыбаясь, как мальчишка за игрой, француз продолжал манипулировать моим изображением, парой щелчков добавил фон — смоделированный храм Атона в Амарне. Я стояла перед ним в простом египетском платье и щурилась на солнце.

— Невероятно! — выдохнула я.

— Моделью храма не мы занимались, выкупили у учёных, они такую кропотливую работу проделали по восстановлению. На самом деле изумительно! — перевела Арина.

— Может, я вам больше и не понадоблюсь?

— Как же не понадобишься? Ещё в три-дэ зале полетать, потом натурные съёмки, — заговорила поспешно кудрявая помощница. — Не всё получается сделать без оригинала.

Парень кликнул мышкой и рядом со мной на экране появился Финн, как живой. Я опустила глаза и отвернулась. Арина посмотрела на меня виноватым, щенячьим взглядом.

— Мне жаль, правда, Дамира. — И сказала оператору: — Убери второго персонажа, Серж.

— Разве? — сощурилась я.

— Да. Я знаю, как больно Финн умеет делать… — Арина обратилась к оператору: — Серж, сходи, будь добр, посмотри, приехала ли уже Лили? Пожалуйста.

Она милейше улыбнулась ему и сложила руки на груди в молитвенном жесте. Я удивилась, что понимаю по-французски уже так много. Француз кивнул и вышел, нехотя оторвавшись от удобного кресла.

— Я хочу, чтобы всё закончилось, — сказала я Арине и посмотрела на неё в упор. — Скажи, ты знаешь, когда это закончится и чем?

— В студии не долго ещё, пару часиков, наверное.

— Я не об этом, ты поняла. Я хочу домой.

Её кудряшки вздрогнули, Арина подняла на меня глаза вновь виновато.

— Почему ты так смотришь? — спросила я.

— Потому что тебе больно, это видно, — поспешно ответила она. — И с полицией это ужасное недоразумение! Не представляю, как ты держишься!

«Никак».

Она продолжала:

— Мне хотелось бы помочь тебе как-то. Я правда, просто выполняю свою работу, но я не плохой человек. И про договор… Извини, так вышло…

— Ладно, — буркнула я. И вдруг решилась: — Скажи, мне что-то угрожает?

Арина удивленно моргнула.

— Почему ты так думаешь?

Моё сердце дрогнуло, я вспомнила слова Лембита и то, что я уже ловилась на её искренность. Пришлось сгладить:

— Наш режиссёр, Фёдор показал мне вход в потайной лабиринт, из которого пахло свечами и ладаном. Настойчиво приглашал туда прогуляться. Не понимаю, зачем. А ты?

— Я тоже не понимаю, зачем, — щёчки у Арины разрозовелись, она выдохнула и улыбнулась: — Мсьё Фёдор странный немного, но безобидный, не бойся его. Мечтает снять полноценный фильм что-то типа «Мумии», так досконально влез в историю! Рассказывал тебе об этом? Нет? Думаю, расскажет. Если его что-то увлекает, он только об этом и говорит! Не передать, как его впечатлили тайные ходы в Бель Руж! Их на самом деле несколько. Господин Беттарид при строительстве заложил их по двум причинам: времена были неспокойные, революции то одна, то другая, а он состоял в заговоре против роялистов. У него скрывалось целое тайное сообщество тогда! Сейчас-то об этом легко говорить, а тогда можно было спастись от плахи!

— Занятно. А вторая причина?

— Господин Рауль Беттарид был поклонником Египта и привёз из кампании некоторые древности, разместил их в подвале. Стали семейными реликвиями. Их опись есть даже в домовой книге, она в библиотеке хранится. Не бойся, Фёдор просто хотел произвести на тебя впечатление.

— Ему удалось. Интересный был этот господин Беттарид…

— О да, в этом доме бывали такие знаковые личности, как граф Калиостро, Вольтер, Шампольон, Гарибальди!

— Гарибальди?

«Сто баллов Лембиту за догадливость», — подумалось мне. Одновременно захотелось по-настоящему помочь ему и… сбежать подальше. Я взглянула на белую дверь, ведущую неизвестно куда, и спросила:

— А браслеты со скарабеями, которые я тебе отдала, тоже тут делали?

— Нет, что ты! — воскликнула Арина. — Это же четырнадцатый век до нашей эры, украшение коллекции Катрин! Я даже не ожидала, что она пожертвует такой ценностью ради съёмок! Но Катрин, она такая, всё любит делать по-настоящему. С ума сойти можно, если подумать, что их носила придворная дама или даже царица, да?

— Да. А сегодня я тоже в них буду сниматься или будет образ современный?

— Сегодня Нефертити, мистика же, полёты, так что да. Я тебе в этом даже завидую, но на моё запястье они не налезут, — хихикнула Арина, покрутив пухленькой рукой. — Эх, такая красота!

— Они очень красивые, — сказала я, пытаясь скрыть, что разволновалась. — А ты не принесёшь мне водички, пожалуйста?

— Конечно!

Едва она вышла, я метнулась к своей сумке, и в Вотсапе настрочила молниеносно: «Настоящие. Сегодня. Студия».

В комнату в сопровождении Сержа вошла мадам Беттарид и сказала:

— Дорогая моя, планы немного изменились. Возникли проблемы с оборудованием.

— Жаль… — искренне выдавила я.

— Но мы не будем терять время. То, что можно, снимем на натурных съёмках, а по дороге я покажу тебе что-то интересное.

Я посмотрела на неё и, отвернувшись, подумала: «Сумею ли я тебя переиграть?»

Глава 27

Не терпелось посмотреть, есть ли в сообщениях ответ от Лембита, не терпелось ему дописать, что мы уехали из студии, но мадам Беттарид сидела рядом и постоянно улыбалась мне, как дама из благотворительного фонда с лживой добродетелью в глазах. От лицемерия было тошно и ещё сильнее хотелось, чтобы восторжествовал Лембит. В конце концов, браслеты будут на мне сегодня, съёмки длятся не две минуты, он умный, выяснит, куда ехать. Главное, отправная точка есть!

— А куда мы едем? — спросила я.

— Собственно, мы уже и приехали. Полюбуйся, это «Музей человека».

Автомобиль притормозил перед грандиозным зданием на площади Трокадеро, сразу направо от Эйфелевой башни.

— Будем сниматься здесь? — изумилась я.

— Нет, моя девочка, не всё же тебе переживать неприятности. Команда пока подготовит площадку, а мы не будем ждать на месте, потратим время эффективно. Тут натуральный антропологический рай, для историка в том числе!

Она элегантно переложила сумочку в другую руку и сделала приглашающий жест.

Стеклянные двери этнографического музея пропустили нас в просторный белый холл с красным пятном-картой на стене перед входом с меловыми указателями. Здесь всё было настолько гармонично осовременено, что даже желтоватые скелеты людей и образы животных в стеклянных шкафчиках смотрелись вполне уместно рядом с компьютерными терминалами футуристической формы.

— Мы так мало знаем о себе, о человечестве. Нам сюда, прошу, — мадам Беттарид указала направо.

Ни Пьер, ни один из мордоворотов Катрин за нами не пошли, они остались у входа. С мыслью о том, что это всё-таки неплохой шанс сбежать, я направилась в служебную часть вслед за Катрин. Коридоры со множеством дверей, деловитые сотрудники, учёные лица, белые халаты, дополнительные выходы, служебные лестницы.

Внутри меня шла борьба порядочности и инстинкта самосохранения. Папа всегда говорил о внутреннем достоинстве. В том, чтобы бежать и всю жизнь прятаться, его не было. Не было и благородства в том, чтобы обмануть Лембита. Я дала ему слово сотрудничать, а я не Финн и не вся эта братия, погрязшая во лжи. И я однажды уже приняла решение вывести грабителей артефактов на чистую воду. Поэтому рискну, я хочу правосудия.

Мадам Беттарид толкнула с таинственной улыбкой дверь, обозначенную табличкой: «Laboratoire».

— Я бы отдала всё на свете, чтобы оказаться здесь в твоём возрасте, — шепнула мадам Беттарид, потянувшись по обыкновению пальцами к моему запястью.

Но я успела как бы невзначай отвести руку. Хватит! Та будто не заметила. С улыбкой первой леди она направилась к оторвавшейся от компьютера розовощёкой женщине лет сорока. Взлохмаченное каре неопределенного цвета, на переносице очки, как печать докторской степени. Из-под белого халата торчали мятые бесформенные брюки. До удобства тапочек растоптанные мокасины из красной замши и слегка присборенные зеленоватые носки вопиюще заявляли, что внешность не главное. Я улыбнулась и перевела взгляд на шкафы, медицинское оборудование за стеклянной перегородкой; стеллажи, цветные графики на стенах и тонкие пластины мониторов на рабочих столах.

— Oh, bonjour, Catherine, mademoiselle! — радушно поприветствовала нас женщина-учёный.

Подражательницу Эйнштейну звали мадемуазель Николь Дефи, и она была заведующей отделения исследований. Моего французского хватило лишь на взаимные экивоки, но мадам Беттарид снизошла до роли переводчика.

— Вы как раз вовремя! — возбуждённо говорила мадемуазель Дефи. — Мы собираемся поместить свежую мумию из Амарны в камеру МРТ! Невероятно захватывающе!

— Из Амарны, столицы Эхнатона? — поразилась я.

— Да-да! В последнее время отношения с Каиром сложились натянутые, они бы и не хотели делиться, но у них просто нет такого оборудования, поэтому куда деваться.

Мадемуазель Дефи выдала нам маски, перчатки, халаты и провела за стеклянную перегородку.

⁂

Мумия! Настоящая! Неужели я вижу её своими глазами так близко? — не могла поверить я.

Внутренний голос напомнил о саркофаге и о необходимости быть собранной, но интерес невозможно было отключить. Интерес — это то, что живёт внутри нас и не поддаётся логике.

Нам либо интересно, либо нет. У меня же, так долго мечтающей прикоснуться к настоящей истории, загорелись глаза. Кто говорил, что мумия — это страшно?

Как рассказала Николь, лежащая в позе эмбриона высохшая женщина перед нами не была мумией в традиционном понимании. Без процедуры бальзамирования песок и жара так высушили тело, что оно сохранилось не хуже, чем тщательно обработанные тела царей и цариц.

Неживое лицо без капли энергии поражало безжизненностью, как разбитый черепок или солома. Но волосы смотрелись иначе — множество смоляных кос, оплетающих голову.

— Почему они не разложились? — спросила я.

— Судя по лабораторным тестам, волосы экземпляра 23, как и у остальных, тщательно смазаны животными жирами. В Амарне было найдено обширное захоронение, на котором бедноту просто заматывали в тряпку и зарывали в песок. И это парик, — пояснила Николь через мадам Беттарид.

— Парики были в моде, я знаю, — кивнула я, — но ведь ей три тысячи лет! Почему он так хорошо сохранился?

— Феномен. Состав масел и жиров очень интересный. Думаю, он всему виной. Такие масла были основой для благовоний, всем хотелось быть красивыми, чтобы хоть чем-то блеснуть после смерти, если больше нечем, — рассудила Николь.

— Возле неё не было вещей? Ни амулетов, ни ушебти[23]? — уточнила я, приближаясь к мумии.

— Совершенно верно, перед нами обычная рабочая, у которой не было денег на сколько-нибудь приличное захоронение. Волосы — её главное богатство, — показала, осторожно коснувшись пальцами в перчатках экземпляра, — и они явно не носились при жизни.

— Волосы, — задумалась я, вспоминая мистику Египта. — Бедняжка хотела понравиться богине Хатхор в загробном мире.

— Мы тоже склоняемся к такому же мнению.

— Но в Амарне были запрещены иные боги, кроме Атона, — заметила я.

Катрин с улыбкой знатока просто продолжала помогать нам с переводом и не вступала в диалог.

— О-ля-ля, простые люди, им не было дела до больших богов, — вскинула руки к потолку Николь. — Сказано было поклоняться новому богу, они поклонялись, но в набедренных повязках прятали амулеты старым. Никому не хотелось потерять голову в мире этом, но и в загробном этой даме хотелось предстать красоткой.

— Чтобы Хатхор смилостивилась и подарила бы потом счастье в любви, — поняла я.

И снова вспомнила о словах Лембита про богов под прикрытием. Всё-таки он очень умён.

— Может, на том свете бедняжке и повезло, но мы на этом, — сказала Николь. — Приступим.

Двое помощников разместили скрюченное тело на сверкающую белизной простыню аппарата МРТ. Спустя минуту мы увидели на экране монитора голубоватые кости на тёмном фоне.

— Видите, — тыкала ручкой в экран Николь, — традиционная картина, мы уже не первый раз наблюдаем. Утолщение в суставах, сплющенные позвонки говорят об изнурительной работе. Наша мумия таскала что-то тяжёлое очень долго, возможно десятки лет.

— При строительстве новой столицы для фараона?

— Разумеется. Все экземпляры, которые нам доставили, имеют похожие повреждения позвонков, костей и следы частых переломов. Вот как здесь: перелом пальцев руки и явные последствия трещины в рёбрах.

— Её били? — ужаснулась я.

— Нет, — мотнула головой Николь. — Наверняка уронили что-то тяжёлое. Видите угол перелома? Такие повреждения имеют место, когда что-то падает сверху. К примеру, каменный блок.

— Бедная, — затаила дыхание я.

— Выстроить город мечты для фараона меньше чем за десяток лет было непросто, — добавила мадам Беттарид.

— О да, а сколько там захоронено подростков, с малых лет ничего не знавших, кроме этой стройки! Парочку мы тоже исследовали, — сказала Николь.

А затем рассказала, что судя по накопленным углеводам в тканях древние жители Амарны питались в основном пищей скудной: ячмень да пшено. Простые строители солнечного великолепия отчаянно недоедали. Мне вспомнились фрески с изображениями роскошных пиров Эхнатона и Нефертити: горы фруктов, дичь, вина, цветы, бесконечные подношения на праздники и ежедневные со всей страны — на жертвенники храма Атон, коих было тысячи. Пищу молчаливо поглощало солнце, тогда как за стенами храма такие, как эта египтянка, страдали от голода. Вот и фараон-гуманист, реформатор! Не похоже, чтобы правящая элита и сам Эхнатон вместе с супругой хоть сколько-нибудь думали о людях.

— И не стоит говорить о том, что фараоны просто мыслили иначе, — продолжала Николь. — Для сравнения: недавно открытый археологами возле пирамиды Хуфу в Гизе городок для строителей и масса обнаруженных папирусов показали, что строили её не рабы, а свободные люди, кормили их отменно, строители гордились, что возводят памятник в вечность. «Друзья Хуфу» — название только одной из бригад, складывающих блоки на пирамидах. Совсем другая атмосфера царила на стройке Ахетатона.

Я жадно слушала мадемуазель Дефи, пораженная возможностями современной науки. История буквенная, существовавшая лишь в книгах, разворачивалась передо мной объёмом: вид настоящих волос, тщательно переплетённых в косы, запутавшаяся в них синяя бусина, иссушенное тело труженицы — реальной женщины из четырнадцатого века до нашей эры, вспороли реальность и поставили точку на мифе. Захотелось знать больше.

— А вы уже делали анализ ДНК этой мумии? — спросила я.

— Только собиралась. Хотите попробовать? — проговорила Николь.

— Очень, — закивала я.

И Николь будто окончательно признала во мне свою, выдала шприц и принялась объяснять, что нужно делать. Теперь мумия была ещё ближе, я могла её касаться. Умение ставить уколы и капельницы пригодилось. Николь провела меня по всем пунктам процедуры, как наставник студентку: от момента забора материала до их просмотра под микроскопом и сравнения частично разрушенных временем ДНК-цепочек на экранах мониторов. Полный восторг!

Увлечённая темой, я уловила себя на том, что каким-то образом понимаю некоторые фразы прежде чем Катрин переведёт, — благословенна латынь — язык науки и медицины во все времена! И к французскому я начала привыкать.

Телефон Катрин зазвонил.

— Нам пора, дорогая, — сказала Катрин. — Всё готово к съёмкам.

— Жаль, что так быстро! Заглядывайте ещё, — вздохнула Николь, с улыбкой сдвигая очки на нос. — И учите французский, мадемуазель. Думаю, нам с вами будет о чём пообщаться! Кстати, вам не говорили, что вы очень похожи на Нефертити?

Глава 28

— Спасибо, — сказала я мадам Беттарид когда мы снова оказались на заднем сиденье чёрного Бентли. — Не верится, что нас допустили в такую лабораторию и дали возможность поучаствовать в процессе!

Она одарила меня довольной улыбкой.

— Я давно спонсирую музей и исследования Николь, она пошла мне навстречу. Кажется, я вновь зажгла в тебе дух историка, не так ли?

— Да, это было очень увлекательно.

Сложно было признаться, но поход в лабораторию действительно стал для меня подарком и открытием: наука — вот что меня увлекает! Даже жаль, что не срослось… Но не время для сантиментов, надо быть собранной. Возможно, это был просто ловкий ход мадам Беттарид, чтобы усыпить мою бдительность. Проницательности у неё не отнять!

— Мы возвращаемся в студию? — уточнила я.

— Нет. Но всё уже готово к работе, а ты?

— Работа есть работа.

— Правильный подход. И я вижу, что ты вновь вернулась в себя, наша Нефертити.

Воцарилась пауза. Мадам Беттарид углубилась в переписку в телефоне. Я смотрела на улицы Парижа за окном и думала: можно ли подобрать слова и тактику, чтобы меня перестали воспринимать манекеном? Папа говорил, что изменить ничего нельзя только, если ты мёртв. А я жива, значит пытаться стоит.

— И всё-таки я не была Нефертити, — повернулась я к мадам Беттарид, вызывая на разговор.

Она оторвалась от гаджета и с удивлением посмотрела на меня.

— Внешнее сходство ничего не значит: игра генов, смешение кровей, случайное попадание.

Моя собеседница отложила телефон на колени и мягким, почти гипнотическим тоном проговорила:

— Но ты же поверила, Дамира, и сама видела сцены из прошлой жизни, не так ли? В ту ночь, когда ты попросила об этом.

Я усмехнулась.

— А что я, собственно, видела? Что я спала с фараоном и это был Финн? Да. Но я могла быть кем угодно, одной из гарема. Браслеты и служанка-нубийка ничего не доказывают. Чаша, золото, пруд с лотосами? Более того, это вообще мог быть сон, игра подсознания.

Мадам Беттарид сощурилась нехорошо и констатировала:

— А ты действительно упряма.

— Я рациональна. Пролистав множество интернет-страниц за это время, знаете, что я выяснила? Только ленивый не провозглашал себя перевоплощением Нефертити! Её имя благодаря бюсту слишком узнаваемо, статусно, а все хотят быть особенными. Но я не хочу.

— Интересно, почему?

— Мне это не нужно. Достаточно быть собой.

— И ты знаешь, кто ты? — в глазах моей собеседницы что-то изменилось, словно она прямо сейчас проводила переоценку имеющихся данных.

— Знаю.

— Неужто?

— Мне двадцать три, мне нравится наука и не нравится сниматься. Я предпочту белый халат или джинсы археолога платьям от кутюр. Шоу-бизнес не для меня. Я вам даже благодарна за то, что я смогла это понять.

— Но проект тебе придётся закончить, согласно подписанному контракту.

— Я знаю, — хмуро ответила я.

— Но знаешь ты не всё. — Мадам Беттарид спокойно разгладила подол юбки и чуть склонила голову. — Разве не было в тебе с детства странной тяги, желания выяснить больше о затейливых египетских картинках? Не снились необычные сны? Крокодилы в зелёных водах? Разве не испытывала ты трепета перед артефактами из долины Нила? Не узнавала внезапно древние лица, даже не взглянув на подпись к фото скульптуры?

Я затаила дыхание, глядя во все глаза: она в самом деле читает мысли?

Мадам Беттарид не планировала останавливаться.

— А Финна ты не узнала по одному взгляду? И тоже думаешь, совпадение? Спроси у любого на улице, у скольких такое в жизни бывало?

В моём сердце резануло, словно она каблуком наступила на больное.

— Мы всё равно никогда не узнаем, как было на самом деле. И кто кем был. Предположения не считаются, — проговорила я, стараясь сдержать эмоции. — Да это и не важно: если что-то было в прошлом, оно ушло. Мы живём сейчас.

Она молчала, разглядывая меня внимательно.

— Что ты знаешь о Нефертити, Дамира?

— Не больше, чем есть в современных источниках. Кто-то говорит, что она была чужестранкой, основываясь на переводе её имени «Прекрасная пришла»; кто-то считает, что она приходилась сестрой Эхнатону. Но согласно последним доводам учёных, Нефертити была дочерью придворного сановника Айе, просто жене фараона-бога не к лицу было обычное происхождение и поэтому имена родителей умалчивались.

— Сколько девушек твоего возраста знает об этом?

— Я просто люблю историю.

— И ты лично как считаешь, кем была Нефертити?

— Мумия не найдена, без ДНК не выяснить. Но я сомневаюсь, что её обнаружат. Наверняка она была уничтожена.

— Но всемирно известный бюст сохранился. И мумия Эхнатона, самого ненавидимого и проклятого царя.

— Бюст царицы упал лицом в песок, когда крушили мастерскую скульптора. Разбили и саркофаг Эхнатона на тысячи осколков в Амарне, соскоблили рельефы в гробнице. Мумию фараона спрятал от врагов в женском саркофаге его сын Тутанхамон, — мрачно ответила я. — Нефертити была его мачехой. Учитывая историю рождения Тутанхамона, вряд ли они испытывали друг к другу трепетные чувства.

— Однако женой Тутанхамона была дочь Нефертити, царевна Анхесанпаатон, а уж она мать любила! — заметила мадам Беттарид. — Есть свидетельства, что браслеты Тутанхамона, как и многое в его гробнице принадлежало Нефертити.

Она достала из сумочки знакомые украшения со скарабеями и египетские кольца. Моё сердце замерло.

— Надень, — мягко сказала она, — ты снова почувствуешь больше, чем могут рассказать учебники истории.

Я взяла в руки тяжёлые изделия из металла. Всё-таки они были невероятные — такое тонкое искусство, ювелирный шедевр.

Под пристальным взглядом мадам Беттарид я медленно надела браслеты, и чувство, которое не хотелось бы испытывать, снова возникло. Глубина, прикосновение к древнему, энергия… и тяжесть на душе. Я опустила глаза, испытывая дикое волнение.

Господи, надеюсь, Лембит уже вытряс место съёмок у Арины! При желании он может пробить танк взглядом, я уверена. Роберт, пожалуйста, поторопись!

Мадам Беттарид продолжала тоном всезнающего психоаналитика:

— Что касается Финна, он продолжает себя того, Эхнатона. Он способен на революцию, на безрассудство и может смертельно обидеть женщину, которую любит. А Эхнатон любил Нефертити…

— Нет! — резко вырвалось у меня. Я сердито вскинула глаза на собеседницу. — Эхнатон отвернулся от жены только из-за того, что она не родила ему сына. Но это тоже не имеет значения!

Я поймала себя на том, что говорю об Эхнатоне, а ненавижу Финна, будто они слились для меня в одно. Хотелось отбросить от себя этот ком эмоций, говорить спокойно и уверенно, но отчего-то внутри всё дрожало.

— Дамира, ты не понимаешь, — начала увещевать меня она. — Не суди современными мерками. Попробуй почувствовать менталитет древней цивилизации. Фараон становился Богом, получив корону и скипетр. Он обретал неимоверную власть и силу, но лишался права на изъяны. Провозгласив новую религию, Эхнатону требовалось доказать, что фараон может всё. Это прописалось в его астральное тело, и Финн…

— Финн не бог, — перебила её я. — И не фараон.

Мадам Беттарид взглянула на меня высокомерно.

— Главное — память, — отчеканила она, черты лица её заострились. — Поэтому он будет только номером один. Но Финн не научен любить и делает глупости. Слишком опасная карма.

— Опасная?

Я поняла, что она злится. Кажется, разговор зашёл не туда. Всё-таки эмоции стоило держать при себе.

— Да, у него плохая карма, — продолжала мадам Беттарид, ничуть не шутя. — Я вижу больше, чем хотелось бы. В царице Нефертити была сила, в тебе она тоже есть. В одержимых попытках зачать сына Эхнатон взял в жёны каждую из своих дочерей, совсем девочек, и одна, Макетатон, скончалась в родах. Сына Тутанхамона ему родила сестра. Всего этого Нефертити мужу не простила.

Она сверлила меня взглядом, я молчала.

— Прошлые жизни, как ты говоришь, — сказала она, — остались в прошлом. Но судя по твоей реакции, боль осталась. И ты не захочешь прощать Финну ничего сейчас, потому что между вами уже было слишком много тогда.

— Я бы не хотела обсуждать наши с ним отношения, простите, — поспешила ответить я, узнавая за окном дорогу. — Катрин, почему мы едем в аэропорт?

— Будут съёмки в моём личном самолёте, разве ты не читала в сценарии? — ответила немного раздражённо мадам Беттарид.

— Не помню такого.

— Стоило читать внимательнее. И я хочу, чтобы ты меня дослушала, Дамира. Чувства тебе никто не навязывал, они возникли сами, не так ли? Теперь тебе больно, но ты не можешь уйти. А значит это карма, только она создаёт безвыходные ситуации.

— Зачем?

— Чтобы они разрешились, в конце концов, дорогая Нефертити, великая супруга царская!

⁂

Мы проехали через посты и шлагбаумы к отдалённой части международного аэропорта, отведённой под частные суперджеты. Я запомнила номер открытого ангара, куда мы въехали. Там нас действительно ждала съёмочная группа. Операторы-викинги с камерами, к которым я уже начала привыкать, помощники-осветители, костюмеры и потеющий на солнце режиссёр с грацией бегемота суетились возле красивого небольшого лайнера. Знакомые всё лица, не было только Арины.

Гримёр Лили увлекла меня за собой по трапу:

— Тут будем наводить красоту, сказали, других нормальных помещений нет.

В шикарном салоне частного самолёта, отделанном бежевой кожей и светлыми панелями, было тихо, не то что снаружи. Мадам Беттарид села в кожаное кресло в центре. Лили провела меня в переднюю часть за перегородку, аналог отдельной комнатки с диванчиком, креслами и столиками.

Лили отошла к стюардессе. Я воспользовалась мгновением, чтобы написать Лембиту номер ангара и точное место. «Жду!» — Я поставила восклицательный знак и с выдохом откинулась на кресло. Браслеты оттягивали руки, дело было за Робертом.

Затем я привычно подставила лицо Лили, вооруженной кистями и косметикой. Мой пульс отсчитывал секунды, не терпелось услышать звуки полицейских сирен.

Макаров вошёл в нашу часть салона. Лицо его было сосредоточенным и жёстким. Он глянул на меня мельком и подозвал оператора. Бородатый Джон начал снимать. Лили запротестовала:

— Хэй-хэй, грим ещё не закончен!

— Это для сопровождающего ролика, — буркнул по-английски Джон.

— А потом что снимаем? Что я должна делать? — уточнила я.

— Теодор освободится, расскажет.

До меня не сразу дошло, что под Теодором он подразумевает Фёдора.

— Кажется, просто надо красиво сойти с трапа, а потом в другом плаще подняться, — пояснила Лили. — Но я точно не знаю.

— А где Арина?

— Застряла в студии.

«Это хорошо, значит, Лембит туда добрался», — решила я.

Шум в основной части салона поднялся как-то неожиданно и сразу. Я выглянула из-за перегородки и удивилась: практически вся съёмочная группа находилась в самолёте, рассаживаясь по креслам. Мадам Беттарид сидела с озабоченным видом, слушая Фёдора. И вдруг я заметила, что дверь в салон закрывается. Я оглянулась: за иллюминатором служебная машина оттягивала трап в сторону от суперджета. Викинг с дредами следил за мной через зрачок камеры.

— Что происходит? — вскочила я с кресла.

И тут же упала обратно, самолёт тронулся и начал выруливать из ангара. Я подскочила снова. Макаров возник передо мной в проходе, заслонив выход в основную часть салона.

— Проблемы?

— Объясните, в чём дело? Мы собираемся куда-то лететь? Почему я не знаю об этом?!

— Потому что все решения за тебя принимаю я, — отрезал Макаров. — И я решил, что сейчас мы летим в Египет. Снимать будем там. Потом метеоусловия изменятся.

— Как в Египет? — опешила я. — Катрин! Мадам Беттарид!

Она не отозвалась.

— Не отвлекай человека от работы. У неё и без тебя забот полон рот.

— Я не позволю так со мной! — вскипела я, попыталась оттолкнуть Макарова, но он перехватил мои руки. С силой сжал их, не позволяя шелохнуться.

— Спокойно, — рыкнул Макаров. — Ты статистка, условия договора знаешь. Сама подписала. Уже утомила всех. Твоё личико надо снять в Луксоре, и мы летим в Луксор. Арина не предупредила? Будет уволена. Точка.

Я раскрыла рот, как рыба, не в состоянии вымолвить хоть что-то. Самолёт повернул ещё раз и начал набирать скорость, меня покачивало из стороны в сторону. Макаров взял меня под локоть и подтолкнул к креслу.

— Сядь и пристегнись. Мы взлетаем. И давай без глупостей, твой разбитый нос никому не нужен.

Глава 29

Макаров так и просидел в соседнем кресле весь полёт, наблюдая за мной. Руки мои дрожали. Я сжала их в кулаки, не выдавая отчаянье. Гримёрша Лили смотрела на мои слёзы удивлённо, не понимая, что происходит. Я бы сказала ей, что это похищение, но я не знала этого слова ни по-французски, ни по-английски. Истерика не поможет в любом случае.

Судорожно размышляя, я догадалась, что произошло. Наверняка Мадам Беттарид раньше встречалась с Лембитом, ведь не мог же он только наблюдать за домом, не пытаясь выяснить детали об украденных артефактах. Она запаниковала, когда меня взял под арест Интерпол и решила изменить планы. На подготовку самолёта требовалось время, и вот откуда такая щедрость с походом в музей! Как точно всё было рассчитано: отвезти меня туда, где никто нас искать не станет, а потом вылететь из Франции. Частные лайнеры не проверяют так, как рейсовые, в этом я уже убедилась.

Мой единственный защитник остался в Париже. А люди в самолёте — только те, кому мадам Беттарид доверяет. Значит, им не могу доверять я. Моё сердце ухнуло холодным комом в желудок.

Не паниковать! — сказала себя я. — Я не имею права на панику! Надежда ещё есть…

— Почему в самолёте нет Финна? — спросила я, когда самолёт набрал высоту.

— Запишется на телевидении и прилетит, куда он денется.

— Мы будем снимать без него? Я хочу настроиться.

Макаров посмотрел на меня одобрительно.

— Успокоилась уже? Быстро, молодец. Не такая уж истеричка, как говорили.

— Да, — соврала я. — Так что насчёт Финна?

— К ночи будет, не волнуйся.

Значит, до ночи у меня есть время, — резюмировала я и, посмотрев на браслеты на руках, решила: улизну и отправлюсь в полицию Египта. В конце концов, на мне украденное сокровище этой страны. И если египтяне подключили Интерпол, им не всё равно.

⁂

Мы вышли из суперджета в наполненный зноем и песком воздух только через четыре часа.

Солнце ослепило меня, я прикрыла глаза ладонью, а затем всмотрелась в горизонт. Нас ждали автомобили прямо у трапа. За асфальтированными полосами, за стройными рядами пальм, за белым, изрезанным будто иероглифами зданием международного аэропорта в мареве жарился под синим небом Луксор. Моя мечта. Но не так я хотела здесь оказаться.

Законсервированный жарой на берегу зелёного Нила, Луксор застыл во времени. Несмотря на современные постройки, дороги, отели, здесь правила древность: дымчатые горы высились на той стороне реки, скрывая тайны Долины Царей; крестьяне в повозках, запряжённых осликами, бесстрашно сновали меж машин, словно Осирис уже им даровал вечную жизнь, женщины, закутанные, несмотря на пекло, мужчины в длинных, как платья, туниках, словно сошли с фото начала двадцатого века.

Колоссы Мемнона огромные и щербатые сурово встречали проезжающих. Памятники и храмы; реклама, говорящая только о них, были основой этого места, рассчитанного на туристов. Пальмы, колышущиеся на ветру, говорили: «Мы точно такие же, какие росли в саду Рамзеса Завоевателя, поклоняйтесь нам». Белые тонконогие и тонкоклювые ибисы, взлетающие над рекой, вторили им: «Мы ничуть не изменились с тех пор, как женщина-фараон Хатшепсут строила свой чудесный храм, мы знаем ритуалы жрецов, восхищайтесь нами!» Ощущение сокрытых тысячелетиями загадок витало в воздухе и осыпалось мурашками по коже.

В гостинице мадам Беттарид подошла ко мне, как будто ничего не случилось, и сказала:

— Дамира, у тебя пятнадцать минут. Приходи в чувство с дороги. Затем грим, переодеваться и в Карнак, девочки к тебе придут. Надо не пропустить закат солнца. Мы и так задержались.

— У меня нет вещей, белья, — ответила я. — И не во что переодеваться.

— Всё необходимое есть у костюмера, если нужно что-то ещё, скажи Дмитрию, он распорядится, чтобы кто-то из помощников приобрёл.

— Я бы сама сходила в магазин. Хотя бы в гостинице, если он тут есть…

Вот он шанс — сбежать!

— Нет времени, — парировала мадам Беттарид.

А Макаров взял из моих рук паспорт.

— Нужен для оформления. Зачем в магазин? В номере есть всё, пользуйся. Ребята тебя проводят. Египтяне, — поморщился он, — знаешь, такие животные, ещё обидят.

Кто бы говорил!

Я отвернулась, чтобы никто не увидел отвращения на моём лице. Два амбала в гавайских рубашках довели меня, как конвой, до номера на пятом этаже.

Гранд Эбаде Луксор был обычной гостиницей: в меру мрамора и зеркал, в меру панелей под дерево, в меру современного комфорта и, конечно же, намёки на древность в декоре в виде папирусов в рамках и стилизованных ваз. Мой номер был чистым и стандартным — совсем не комната дворца в Париже, но с духом того же отчаянного, глубинного одиночества, которое и толкнуло меня на всю эту историю.

Я поставила на зарядку телефон Лембита, и тут же вместе с тревожным «Дамира! Где вы?» получила десяток сообщений о пропущенных звонках. Я набрала его сама.

— Дамира, вы в порядке? Где вы? — послышался сосредоточенный голос Лембита, на фоне — шум людей, женский голос, объявляющий что-то.

— В Египте, в Луксоре.

— Это я знаю. Где конкретно?

— Пока в гостинице, потом едем в Карнакский храм на съёмки.

— Почему уехали? Не было туалета рядом? Я предупреждал!

— Меня не спрашивали. — И я рассказала о том, что произошло.

Он выругался на каком-то своём языке. Сквозь выдох и паузу произнёс:

— Простите, я зол. Не успел…

— Ничего. Пока я просто в номере, на съёмках вокруг будут люди. Тут везде туристы. Всё точно продлится до ночи, когда прилетит Макс Финн. Я попробую добраться до полиции здесь, но меня охраняют, ни шагу не дают ступить самостоятельно, забрали паспорт.

Он сказал коротко:

— Коллег я извещу. Лучше не делайте резких движений, вы можете спровоцировать ваших работодателей. Ждите меня. Вылетаю в Египет.

— Зачем? — замерло моё сердце, испытав внезапную радость и облегчение.

— У меня есть дело, его надо расследовать. До встречи, Дамира!

⁂

Лили и костюмеры скоро пришли с чемоданами театрального волшебства. Жаль, никто из них не говорил по-русски. Комната превратилась в гримёрную и началось долгое и тщательное преображение, которое, как и в первый раз окончилось появлением ожившей Нефертити в зеркале передо мной. Платье, сшитое Ральфом в лучших традициях восемнадцатой династии, было потрясающим. Я подняла руки, нежная ткань приятно коснулась плеч, и тонко выделанный, почти прозрачный, вручную плиссированный лён заструился по животу, бёдрам, коленям. Золотым поясом, произведением искусных вышивальщиц, подвязали под грудью, перехватив крайне глубокое декольте и распустив два длинных конца с серебряными лотосами. Костюмер завязала сзади тесёмки традиционного воротника-пелерины «усех» из цветных и золотых бисерин, мои волосы скрыла знаменитая синяя корона-парик с целым уреем с виде кобры. Золотой венец прямо надо лбом заставил его казаться выше. Подведённые глаза, ярко выведенные брови.

— Эталон, — сказала с придыханием Лили.

Мне накинули на плечи невероятную, полностью расшитую бисером накидку цвета лазурита. В отражении Нефертити в полный рост замерла, как статуя. Двойник. О, Боже! Это абсолютно точно значит многое, вот только что? Волнение укрыло меня с головой.

Грим продлился бесконечно долго, но судя по часам, даже если б Роберт вылетел в ту минуту, когда положил трубку, он должен находиться где-то над центром Средиземного моря. Действительно ли сегодня будут только съёмки? Предчувствия били по нервам.

Я оттягивала выход, как могла. Укрылась в туалете, ополаскивала руки, промывая каждый миллиметр кожи. Но всё равно пришлось выйти. В номер вломился молодой парень, помощник режиссёра и скомандовал:

— Vite! Vite! Vite! On manque de temps![24]

Я переступала золотыми сандалиями по мрамору холла, повергая туристов и служащих гостиницы в культурный шок. Кто-то шепнул «Сенсация!» На улице со всех сторон послышалось «Вау!» и поднялись вверх зрачки мобильных телефонов и планшетов.

А я увидела поодаль полицейскую машину. В надежде ёкнуло сердце. Так быстро сработал Роберт? Конечно, в наш век технологий достаточно звонка!

Браслеты снова кандалами сдавливали запястья, тяжёлые кольца и перстни добавили весу рукам по килограмму каждой, от конструкции на голове страдала шея. В окружении помощников, костюмеров и приставленных амбалов я направлялась в сторону полицейской машины, припаркованной у гостиницы, и мысленно кричала парням в форме: «Эй, это я! Нельзя же не заметить! Украденные у вас браслеты на мне! Ко мне!»

Но египетские служители закона пялились на меня с восхищением, так же, как туристы, не более того, даже шагу из салона не сделали. Я замешкалась возле них, наклонилась, поправляя подол. Вытянула руки. Золото браслетов сверкнуло под солнцем. Помощники торопливыми жестами указали на арендованный микроавтобус. Перед ним в авто с открытым верхом сидела мадам Беттарид в костюме для сафари.

Переступив через себя, я зашагала не к полиции. Роберт сказал ждать.

⁂

Площадь, раскинувшаяся перед монументальным Карнакским храмом, напоминала съёмочную площадку большого кино: огромные белые экраны осветителей, лампы и всевозможное оборудование, специальные тележки операторов, обвешанные камерами и стойками, как пулемётами. Режиссёр Фёдор рассекал по территории на электромобильчике, спрятавшись от жаркого солнца под тентом вместе со своими мониторами, компьютером и громкоговорителем. Народ глазел на меня со всех сторон, как на достопримечательность. Кто-то даже издалека делал на моём фоне селфи. Эффект двойника во всем проявлении. Но пока хорошо, что кучно. Не так страшно.

Мадам Беттарид, лишь кивнув, направилась к режиссёру, намеренно избегая возможности сказать мне хоть слово. Мсье Фёдор же, увидев меня, объехал её и бросился навстречу с улыбкой.

— О, «Живое воплощение бога Солнца, возлюбленная Эхнатона, прекраснейшая из прекраснейших солнечного диска»![25] О, великая царица Нефертити! Дамирочка, вы снова меня удивили! Вот каждый раз думаю, что это невозможно, а вам удаётся! Вы просто чудо!

Я сощурилась и сквозь зубы тихо спросила:

— Тогда зачем же вы со мной так?

— Как? — вытянулось лицо бегемота.

— Как со скотиной, — ещё тише, но твёрже произнесла я.

— Что вы, Дамирочка! Когда я так? Не помню, не помню. Всё по-человечески, полюбовно. Вон туда пройдите, — он ткнул пухлым пальцем к пробному стенду, на который настроились викинги. — До заката картиночку проверим.

Носорог лицемерный. Лучше б молчал, как Катрин.

Картинка режиссёру понравилась. Кажется, недоброе выражение на моём лице тоже было кстати. Ну-ну…

У дороги я заметила озабоченного Макарова, что-то решающего с очередным полицейским нарядом и охраной музея. Мгновенная радость. Мышцы мои напряглись, как перед прыжком. Ну же…

Ничего не произошло.

Мне предложили взобраться в настоящую колесницу, запряжённую зебрами. Режиссёр дал указания, я вспомнила репетицию с танцорами. Но вместо них на площадь собрались местные в светлых туниках, с пальмовыми ветками в руках.

— Улыбайся, Дамира! Но сдержанно, да, вот так, именно так — словно они все тебе надоели! Поднимай руки навстречу солнцу, как фараон на фреске, да-да, в жесте адорации! И приветствуй! Это твой народ! — крикнул мне режиссёр.

— Как приветствовать? — хмуро уточнила я.

— Да хоть салям аллейкум!

И я подняла руки. Солнце склонилось к западу, необычно большое, плавящееся в оранжевом мареве за Нилом. Оно словно прокладывало путь лучами от входа в огромной древней стене ко мне, стелилось золотом по широкой аллее сфинксов с бараньими головами, завораживая торжеством зрелища. Толпа вокруг уже набралась огромная: египтяне в длинных хламидах и даже туристы издалека улюлюкали. Четверо лысых мужчин, переодетых в белые одежды жрецов, вышли перед зебрами, взялись за поводья.

Повозка поехала, я схватилась обеими руками за позолоченную ручку перед собой, а моё сердце заколотилось в неистовом волнении. Что-то необычное происходило во мне: эмоция живая и яркая. Нет, не страх и ненависть, которые тоже оставались где-то на фоне. Это было узнавание. Казалось, я уже видела это огромное рыжее солнце над величественными пилонами Карнакского храма, и эти статуи из камня, похожие на стражей-великанов перед входом в другой мир, и длинную тень гор на той стороне реки. Знакомым, как в дежавю, показался запах воды, песка и раскаленного солнцем известняка, и звучание систр… Стоп, откуда они взялись? Я скосила глаза и увидела ещё шестерых «жрецов» с трещотками в руках по обе стороны колесницы. Ощущение, будто так и нужно было, усилилось и закрепилось в груди, как если бы паззл сложился…

Процессия остановилась у входа в храм. Двое «жрецов» самого египетского вида с подведёнными глазами и пекторалями в виде скарабеев на груди помогли мне спуститься. Солнце слепило глаза. Два дрона сделали очередной круг над головой, тележка операторов и осветителей остановилась. Режиссёр издалека закричал на исковерканном английском:

— Стоп! Всем спасибо!

«Жрецы» отошли покурить. Толпа обмякла, словно в крике «вольно», и большинство принялось расходиться, мигом потеряв ко мне интерес. Лишь некоторые остались поглазеть, но амбалы из охраны погнали их прочь. В моей голове гудело, кровь в висках пульсировала, словно всё было по-настоящему.

Как подчинённые мадам Беттарид организовали процесс так быстро? Или всё так и планировалось? Что же, стоит отметить, что они работают активнее египетской полиции.

— Стервозное выражение лица у тебя получается лучше всего, — послышался рядом грубый голос.

Я обернулась: Макаров скалился, чем-то довольный. Полицейских на горизонте больше не было…

⁂

Сумерки быстро оседали над Карнаком, стало прохладнее. В храме не осталось ни одного туриста, а съёмки продолжились. Несмотря на то, что моя задача была проста: следовать за процессией, наблюдать с величием королевы за тем, что происходит, останавливаться и ждать новых указаний, напряжение нарастало.

Я пыталась отвлечься в минуты «перекура», касалась ладонью тысячелетних стен. Под кожей ощущались иероглифы, вокруг вырастали к темнеющему небу из подсветки и каменных плит сто тридцать четыре колонны гипостильного зала эпохи Сети Первого. И это было невероятно, если бы не было так жутко. Парадоксальное чувство!

В один из перерывов я вновь почувствовала взгляд и оглянулась. Мадам Беттарид наблюдала за мной, как и бóльшую часть времени, словно все остальное её не интересовало. В фиолетовых сумерках её глаза терялись в пятнах теней, как два провала. Меня передёрнуло.

Устав от ожидания страха, раздражённая этим приклеенным взглядом, я направилась к ней:

— Мадам…

Она неопределённо махнула рукой.

— Дамира, я сейчас не настроена говорить. Обо всём после съёмок.

Я скрестила руки на груди и пропустила её слова мимо ушей.

— Ну, я тоже не была настроена лететь сегодня в Египет без запасного белья и зубной щётки, однако я здесь.

— Ты ни в чём нуждаться не будешь, как я уже сказала. И вообще осознаешь ли ты, Дамира, что обстоятельства сильнее нас? — скривилась мадам Беттарид.

— Какие? — я упрямо склонила голову.

— Этот полицейский преследует меня, поэтому и тебя бы в покое не оставил. Везде суёт свой нос. Однажды он допытывался о предметах из моей коллекции, задавал совершенно неуместные вопросы, я пожаловалась в управление. Он был наказан, но не успокоился. Личная неприязнь, месть мелочная и отвратительная.

— Карма? — усмехнулась я.

Она посмотрела на меня с удивлением, и я процитировала её же фразу:

— …только она создаёт безвыходные ситуации.

Мадам возмущённо повела плечами.

— Oh, mon dieu![26] О чём ты говоришь? Москиты нам тоже досаждают, но не имеют ничего общего с кармой, просто мелкий гнус. Этого флика уволят в ближайшее время, гарантирую.

— Зачем же мы бежали из Парижа?

— Днём раньше-днём позже… И мы не бежали, мы сделали то, что целесообразно и эффективно. Если тебе так тяжело даются подобные импровизации, я готова добавить компенсацию к твоему гонорару. Ты удовлетворена?

— Нет.

Где-то совсем рядом закричала ночная птица.

— А кем вы были в прошлой жизни? — спросила я мадам Беттарид в лоб.

Та опешила, поправила чёлку.

— Какой странный вопрос.

— Разве? Я думала, у нас с вами двустороннее, доверительное общение, вы ведь так говорили?

— Да.

— Согласно вашей логике, ничего не случайно. Вы помните, что сказали мне это?

— Конечно.

— Оглянитесь, вас окружают представители из восемнадцатой династии: Тутанхамон, Эхнатон и я, двойник Нефертити. Наверняка, и остальные отметились. Кстати, вас тоже увлекает эта эпоха, вы тратите столько денег на клип, хотя можно было просто под Эйфелевой башней за руку с Финном прогуляться и тоже выглядело бы неплохо для популярной песенки, не так ли? Так кем были вы?

Она моргнула. Я смотрела на неё в упор, понимая, что больше не могу, мои нервы на пределе. Лембит не говорил, что я должна быть рыбой.

Мадам ответила глухо и почти враждебно:

— Я расскажу тебе. Позже.

В рупор раздался голос режиссёра, созывая всех на площадку. Один из его помощников, всё тот же крепкий француз выловил меня и поманил к искусственному свету прожекторов.

На густом египетском небе зажглись звёзды, ярче включилась подсветка. Всё стало ещё величественней и мистичней. До дрожи.

Фёдор объяснял мне, что делать, а я стояла и с волнением думала о том, что поставила на верную карту. Это Лембит заставил мадам Беттарид нервничать, а не она его! А значит, надежда есть. Только бы успел…

Все разошлись по местам, и вдруг выключился свет. Гипостильный зал провалился в абсолютный мрак, моё сердце ухнуло. На тысячную долю секунды мир поглотила тишина, пока не плёснуло животное в водах Нила. В моём воображении мелькнул образ крокодила, как страх во плоти. Люди загалдели, зажглись фонари мобильных телефонов, кто-то побежал разбираться. Я стояла, прислонившись ладонями к колонне и молилась, словно она могла меня защитить.

Электричество включилось так же внезапно, как и погасло. Прямо перед моими глазами оказался иероглиф «Ка». Я прочитала его на автомате и замерла, поражённая. Оно означало на древнеегипетском «двойник». Слово, о котором я так много думаю!

Режиссёр смачно выругался и снова принялся раздавать указания в громкоговоритель, сбив меня с мысли. По небу пролетела небольшая птица, наверное, ночной дупель, а тень ответа на мой вопрос осталась где-то рядом. Память подсказала, что птица с головой человека в иероглифике означает «Ба» — душа. Словно вторая подсказка…

⁂

Начались съёмки, и я вновь пошла, окружённая жрецами, по коридору под небом вдоль стен и колонн, испытывая трепет, как королева Англии перед коронацией… Тут же вспомнилось, что только три женщины за всю историю Египта были коронованы и стали фараонами: Хатшепсут, Клеопатра и… Нефертити. Надели мужские короны, накладные бороды и спрятали грудь, чтобы взойти на трон. Они не согласились на меньшее.

На два с половиной года после смерти мужа Нефертити перестала быть прекраснейшей из прекрасных, взяв имя мужчины-фараона Нефернеферуатон. Но никто не знает, куда она исчезла. В молчании о сгинувшей трон был передан девятилетнему Тутанхамону.

Тем временем наша процессия остановилась. Я подождала, считая секунды, как велел режиссёр. И вдруг забили барабаны, грянула музыка. Из-за необъятных колонн выступили едва одетые девушки с цветами в руках и разрисованными под древнее тату телами. Зажглись масляные светильники, затрепетал огонь, споря с осветителями, будто реальная мистерия вытеснила фальшивые съёмки.

«Что-то случится, что-то случится» — отбивало моё сердце, повторяя рисунок барабанных дробей.

«Жрецы» повернулись ко мне лицом и с поклоном расступились. Камеры нацелились на трёх девушек. Золотые маски скрывали их лица, а украшения при движениях отражали блики огней. Барабаны зарычали. С восточным зноем прозвучали струнные инструменты, вступил орган и я с изумлением узнала в музыке замысловатую аранжировку Kyrie eleison. Знакомую мелодию, но другими словами запели «жрецы».

К пляшущим, едва одетым девушкам присоединились молодые люди. Танец раскладывал на плитах причудливые рисунки теней, будто в самом деле танцоры явились, как в древности, развлекать богов.

Начинается ритуал? Я похолодела, голова закружилась. Захотелось сбежать.

Прожекторы уронили столпы света в сторону капители, и моё сердце дрогнуло — в ярко освещённой фигуре мужчины, вышедшей из неё, я узнала Эхнатона. Того самого — из видения!

Идеальный торс, широкие плечи, корона с уреем, золотой пектораль на рельефной груди, золотой набедренный пояс и длинная мужская юбка из льна. Дыхание застряло в моём горле. Оживший фараон со скипетром и анкхом в руках приближался ко мне. Царственно. Торжественно. Горделиво.

Нет, этого не может быть! Попытки убедить себя, что это актёр в гриме, проваливались. По спине потекла капля холодного пота. Девушки продолжали кружиться, жрецы пели. В моих висках застучало. В дымке жёлтого света ко мне подходил фараон, а в моей голове всплывали сцены из той ночи. То он, то Финн надо мной. Мои ноги стали ватными.

«Это актёр… — твердила я себе. — Это съёмки».

Дрожь крупными волнами пробежала по телу. На мгновение удлинённое лицо Эхнатона показалось слишком непроницаемым, но глаза его блестели. Фараон встал и поднял руки в знаке адорации, повернув ладони ко мне. Его тёмные глаза смотрели так, словно вцепились в нутро.

Вдох. И вновь то самое чувство — узнавание, словно с щелчком кто-то взломал мою память.

Воспоминания закрутились быстрее танцовщиц вокруг. О том, что моя любовь к нему закончилась ничем; о том, что не мне он подарил чудесный пруд с лотосами; не со мной катался на лодке в Южном дворце Амарны и не меня называл «очень-очень любимой женой», а чужестранку Кийю, которую я ненавижу. Горечь проступила на нёбе. Напряжение достигло апогея. Я не чувствовала ног.

— Эхнейотн[27], — вырвалось у меня.

Фараон поднял руки и… сорвал с себя лицо. Передо мной стоял Финн. С резиновой маской.

— Ты… — только и произнесла я.

Над головой прожужжал дрон. Кто-то подал ему микрофон. Финн просиял и запел свою дурацкую песню.

В моих глазах потемнело. Я упала в обморок.

Глава 30

В ватной тишине шелестели голоса на русском, французском. Слух выловил из сумрака:

— Молодец, у тебя получилось.

— Э-э, Катрин… Она точно в порядке? — голос Финна.

— Будет.

Прилив гнева и резкий запах в нос одновременно заставили меня раскрыть глаза. Под плечи поддерживали чьи-то ладони. Вокруг те же колонны, звёздное небо, подсветка. Золотые маски, жрецы в тумане. На заднем фоне иероглиф Ка, будто насмешка. И Финн рядом. Я отдёрнулась от него, оперлась рукой о тёплую плиту. Начала садиться. Мир обретал обычные черты.

— Малышка… — сочувственно прокурлыкал Финн и склонился надо мной.

— Пошёл вон! — крикнула я, и сил прибавилось.

— Видишь, она в порядке, — заметила вполголоса мадам Беттарид.

Финн с вытянутой физиономией заглядывал мне в глаза, словно ему было не всё равно.

— Звезду уберите отсюда! — повторила я громче.

Этот идиот пыхнул обидой. Даже смешно. Кто-то помог мне сесть. Твёрдый камень за спиной — опора куда лучше сомнительных рук.

Вокруг было слишком много людей. Они кружились, галдели, суетились, как цветные стёклышки в калейдоскопе. Разбить бы и выбросить. Рядом появилось лицо Ромео, слегка расплывчатое, но озабоченное. Он протянул мне бутылочку с водой.

— Дамирчик, попей. У тебя обезвоживание, наверное.

— Нет.

Я попыталась на нём сосредоточиться и сесть прямо, а лучше встать. Ненавижу быть слабой!

Ромео коснулся моей руки. В голове, как в видеоклипе, заплясали расплывчатые пятна — нарезка непонятных образов и картин. Я закашлялась, всё исчезло. Зрение стало нормальным, даже ярче, чем было. За фигурами танцовщиков и операторов просматривалась гордо оскорблённая фигура Финна в жёлтых снопах света от прожекторов. Даже сейчас играет на публику, предатель! Надо было слать звезду ещё дальше!

Я перевела взгляд на мулата в таком же едва намеченном одеянии, как и остальные, золотая маска висела на шее, но на меня смотрели глаза телячьи, добрые, немного испуганные.

— Ромыч, ты не Тутанхамон, ты лучше. Не верь этим бредням, — сказала я.

Взгляд выловил за спинами торжествующую улыбку мадам Беттарид. Странно! Но мне не до неё.

Голова кружилась, во рту было мерзко, по телу разливалась слабость. Вода была кстати.

— Дамирчик, ты переутомилась… И жара… — в замешательстве пробормотал Ромка.

— И козлы, — проворчала я. — Кругом сплошные козлы. Не ты, Ром. Подай руку.

Едва я поднялась с его помощью, подскочил из темноты, пружиня телесами, бегемот с рупором в руке. Фальшивая улыбка, лицемерное сочувствие, разъехавшаяся на одной пуговице на необъятном животе гавайская рубаха.

— Дамирочка, как ты? Продолжать сможешь?

Всякая чушь и дрянь лезла голову, я встряхнула ею, надеясь, что перестанет штормить, и ответила:

— Вряд ли. Я ухожу.

— Куда? — поинтересовалась мадам Беттарид таким тоном, словно её происходящее забавляло.

— В номер.

— Но ты не можешь! Мы не закончили! — возмутился режиссёр.

— Могу. И не заставите.

Хотелось рубить с плеча, говорить наперекор, а потом хоть потоп. Если оно вообще подразумевается для меня, это «потом». Осознание, что мной играют грязно и подло, пользуются, как куклой, превозмогло все разумные доводы. Стало наплевать на контракт и на осторожность. Я просто не могу больше делать вид. С меня хватит!

Услышав мои слова, Финн приблизился всё с той же миной оскорблённого в лучших чувствах. Мотнув подбородком в его сторону, я сказала погромче:

— Если звезда подойдёт ко мне ближе, чем на метр, не ручаюсь… за целостность персонажа.

— Дамира, — внезапно изменился в лице и прорычал мсье Фёдор, — это не профессионально! Прекратить истерику! Сейчас же! — Но взглянул на мадам Беттарид и смягчился. — Полчаса отдохни, приди в себя и продолжим. Нужно выпить? Водку? Успокоительные?

— Идите к чёрту! — фыркнула я и шагнула к выходу.

— Дамира, — мне на плечо легла женская рука.

— Мадам Беттарид? — усмехнулась я, отстраняясь. — Я не буду вас слушать! Достаточно было! Я ухожу!

— У тебя контракт! Забыла? — рявкнул режиссёр.

— Пойдёте в суд? Идите! — заявила я. — Мне не страшно. Где Макаров? — спросила я у Ромы. — Я хочу забрать паспорт.

Рома недоуменно пожал плечами.

Бунт Нефертити в сценарий не входил, — не только Ромео, все оторопели. И несмотря на то, что меня вело куда-то в сторону, словно после бутылки виски, я направилась решительно к центральному выходу. Прости, Карнак, и ты, Рамзес Великий, что стали свидетелями этого безобразия! Я вернусь к вам потом. Одна. Без лицемерия под ручку.

Десять колонн позади, и свора опомнилась. Меня нагнали двое твердолобых охранников. Хотелось зажмуриться и превратиться в дым у них на глазах. Финн обежал обоих, преградил мне дорогу.

— Уйдите! — крикнул он им по-французски.

Я шагнула в сторону. Финн остановил меня, схватив за руку, и резко развернул. Я чуть не упала.

— Отпусти, ты не смеешь! — вскрикнула я, чувствуя некстати подступающие слёзы.

Но он больно сжал моё запястье.

— Смею, ещё как смею! Ты моя женщина, Дамира! — в его голосе звучала угроза. — И ты должна это понять, наконец!

— Я не хочу с тобой говорить, господин в маске…

— Но ты будешь! И ты не смеешь унижать меня перед всеми! — будто не слышал меня Финн. — Я всё сделал для того, чтобы ты увидела! Катрин сделала! И не говори, что третий глаз у тебя не открылся, ты же назвала меня правильно, как должна была! А вместо благодарности снова хрень!

— Так я должна благодарить? — я не поверила своим ушам.

— Должна. И я не буду помягче с тобой! Катрин не права!

Лицо Финна стало хищным, некрасивым, словно стёрлась нарисованная фотошопом картинка, и возник он, настоящий, грубый, агрессивный. Совсем чужой. И вдруг боль в моей груди лопнула, как мыльный пузырь.

— Это была ошибка… — вырвалось у меня.

— Именно! Сейчас ты извинишься и будешь делать то, что я скажу. Что скажут режиссёр и Катрин. А потом мы поговорим! Ты никуда не уйдёшь! Никто тебе не позволит!

Я смотрела на него во все глаза и, качая головой, повторила:

— Нет. Не в том ошибка, Финн… Я просто не люблю тебя.

Опешив, Финн на мгновение ослабил хватку. Я выдернула руку и бросилась за колонну справа. Бежать! От него! От всего этого сумасшествия! Хоть в полицию, хоть к чёрту! Я завернула за каменный столп и влипла на всей скорости в кого-то, как об стену с размаху. Упасть мне не дали. С вырывающимся из груди сердцем я подняла глаза. Лембит!

⁂

— Стой! — Финн мгновенно появился за спиной и дёрнул меня за руку, разворачивая к себе.

И тут же выпустил. Отлетел назад. Врезался в колонну позади. И сполз. Растерянно оглянувшись, я увидела за своим плечом гневное лицо Лембита.

— К девушке не лезь, son of bitch!

— Да пошёл ты! — гаркнул Финн. — Ты кто такой?!

— Там ещё охранники, — бросила Лембиту я. — Их много!

— Уходи, — рыкнул он мне и мотнул головой, снова впечатав Финна в стену, который вскочил на ноги и бросился на него.

Я развернулась. И побежала. За моей спиной слышался шум, будто один тираннозавр налетел на другого. Удар, вскрик, возня. Снова удар. Я бежала, бежала прочь, подхватив юбки. Нельзя терять ни минуты. Колонна, колонна, ещё колонна! Тень, просвет. Тень, просвет. Прожектор в глаза. Болотистый запах в нос. Шаги за спиной. Настигают!

И вдруг твёрдая рука схватила мою ладонь и потянула за собой с мощью локомотива. Лембит! Я едва успевала переставлять ноги. Сердце вырывалось из груди. Дыхания не хватало. Но я мчалась, словно за нами гналась стая волков. За спиной крики, суматоха!

Роберт утянул меня в сторону. Новая череда колонн, мы, как жуки на гигантской шахматной доске в почти кромешной темноте. И эти шаги за нами!

Лембит увлёк меня в тёмный простенок между колоннами и щербатой стеной.

— Тшш.

Я закивала, пытаясь отдышаться. Его ладонь легла мне на губы. Я почувствовала запах тёплой кожи, машинного масла, апельсина и кедра.

Тени скользнули в проходе, грохот подошв раздался рядом. Мы замерли, не дыша. Едва преследователи отдалились, Лембит шепнул мне в самое ухо:

— Уходим. Тихо. Влево от Храма Рамзеса, к часовне Осириса. Там выход, — и убрал руку.

Я кивнула, сглотнув в волнении. Как будто я знаю, где это! Но Лембит знал. Мы снова помчались, петляя между древними стенами, ныряя из одного пятна темноты в другой. Через туристическую дорогу и опять внутрь руин. Под сень густой листвы, за громадную статую фараона и в новые развалины. Шаги и выкрики слышались то слева, то справа. Казалось, на нас объявлена охота!

Мы бежали. В груди жгло. Я подумала, что больше не могу, и в этот момент Лембит выдернул меня через незаметную дыру в стене. Это «вход»? Я чуть не расшиблась о видавший виды автомобиль. Пискнул сигнал.

— Садись! — рявкнул Лембит.

— Твоя машина?

— Да! Vite!

Он бросился за руль. Я дёргала, как в агонии, ручку дверцы, от волнения не получалось справиться с ней. Он открыл изнутри. Задев высоким париком проём в салон, я плюхнулась с размаху на сиденье. В запах пыли и машинного масла. Авто рывком сорвалось с места. Я на ходу захлопнула дверцу. Взвизг, шелест шин по гравию. Мы вывернули из кустов на каменистый пустырь.

— Пристегнись, — рыкнул Лембит.

И надавил на газ. Я оглянулась, громко дыша. В пыльных облачках из-под колёс мрачная громадина Карнакского храма с редкими вкраплениями огней уносилась в ночь на дикой скорости. Мы подскочили на кочке и вырвались на гладкую трассу. Фары по встречке, десятки машин, вывески, фонари. Просто город. Лембит чуть сбавил скорость и перестроился в левый ряд.

Ещё не веря, что всё получилось, я посмотрела на Лембита. Его по-львиному крупные руки вцепились в руль. Абсолютная сосредоточенность в лице. Но дышит тяжело. Ёжик на макушке дыбом. Губа разбита.

— У тебя кровь! — ахнула я.

— Пристегнись, — повторил Лембит.

Я послушалась, чувствуя, как страх рассеивается рядом с Робертом, а вместо него меня накрывает облаком благодарности к нему. В груди пекло по-прежнему. Я взглянула на собственные запястья и только сейчас поняла: бесценные артефакты на мне. Выходит, теперь я их украла?!

⁂

— Всё потом, — буркнул Лембит, напряжённо глядя на дорогу.

И я не стала его отвлекать, — автомобили по трассе ехали как попало, словно правил не существовало, а он гнал, увозя меня подальше от опасности. Я приклеилась взглядом к рассечённой губе, осознав, что у меня с собой ни то что салфетки, даже сумочки нет. Только артефакты и врученная Ромкой бутылочка с водой. Как я умудрилась её не выронить?

Мне было больно за Лембита, а он даже не кривился, просто гнал и гнал вперёд, выжимая максимум из подержанного арендованного авто.

Большой город остался позади, промелькнули пригороды; хилая деревушка в два огонька. Я смотрела на фары встречных машин, на тевтонский профиль Лембита, и в голове роились мысли: о том, что он меня спас; что я его совсем не знаю, но доверяю почему-то. Больше некому? Нет, тут что-то другое.

Я разглядывала Лембита, и его руки, крепкая фигура, уверенность танка и прилично измятая в драке порядочность заякорили меня, вернули из мистерий, лжи и боли обратно в себя. О спокойствии было говорить рано, но колотить меня перестало. Негодование на Финна застыло, словно обколотая новокаином рана. Временно? Нет! Я даже вспоминать о нём не хочу! Осталась лишь растерянность и ощущение, будто меня измарали грязью. А Лембит её не видит…

Часа не прошло, как мы въехали в очередной городишко со сверкающей вывеской арабской аптеки, подсвеченной огнями мечетью и парой магазинов. За ними Лембит посмотрел в навигатор на телефоне, свернул в тёмный проулок и остановил машину. Фары высветили щербатые кирпичные заборы узкой улочки, ветви раскидистой сикоморы прямо перед лобовым стеклом; под навесом деревенский колодец, обложенный камнем. Чуть поодаль светила окнами трёхэтажная постройка под стать нашим хрущевкам. Лембит громко выдохнул и заглушил двигатель.

Я вновь коснулась взглядом его запекшейся губы.

— Вам больно?

— Нет.

Роберт достал бумажный платок из кармана брюк и попытался стереть засохшие струйки крови с подбородка. Задел губу. Втянув сквозь зубы воздух, зажмурился и тут же вновь стал каменным, словно великим инквизиторам не положено чувствовать боль.

Я коснулась его руки, поддавшись инстинкту.

— Дай мне платок.

Он с удивлением разжал пальцы. Я забрала салфетку, плеснула аккуратно на неё воды и вытерла с упрямого подбородка засохшую кровь, придерживая другой рукой его горячую, гладко выбритую щеку. Наши лица оказались слишком близко. От него пахло апельсином и кедром. Лембит вопросительно глянул мне в глаза, скользнул взглядом по шее, пластинчатому ожерелью и открывающему всё до неприличия декольте, перехваченному лишь пояском. Я отвела глаза, внезапно смутившись. Тёплая оторопь прокатилась волной по плечам.

Он аккуратно забрал из моих пальцев платок.

— Я сам. Нефертити не пристало.

— Это только костюм… — пробормотала я и подалась назад, подумав, что мне и прикрыть нечем откровенно выступающую сквозь тонкий лён грудь. Обхватила себя руками.

Он одарил меня ещё одним пронизывающим до мурашек взглядом и с неохотой потянулся к зеркалу — закончить начатое.

Пауза показалась мне до жути неловкой.

— Спасибо, что вы приехали! — произнесла я голосом чужим, от волнения будто неискренним. — Иначе я не знаю, что было бы…

Голос сорвался, я вспомнила злое лицо Финна, странные слова о третьем глазе, лица режиссёра, Макарова, мадам Беттарид. Они все будто ждали чего-то…

— Дамира, вы в порядке? Что там произошло? — нахмурился Лембит. — Я должен знать.

Я закусила губу. Про обморок и скандал говорить не хотелось, ведь пришлось бы рассказать, при каких обстоятельствах я впервые видела Финна в маске. Стало мерзко, словно тот снова стоял рядом со своей улыбкой звезды и полным отсутствием сердца. Пришлось сказать полуправду.

— Я не выдержала, сказала, что ухожу, но…

— … отпускать вас не хотели.

— Нет.

— Успел. — Лембит вдруг выдохнул с облегчением и снова посмотрел на меня так, что стало жарко.

Я спрятала от него глаза.

— Куда мы теперь? У меня нет даже паспорта… Возвращаться за ним? Я не знаю, я… боюсь.

— Правильно боитесь. Вам там делать нечего. Полиции не было?

— Была. Поговорили с Макаровым, уехали. Кажется, все были очень довольны.

Он выругался на своём языке. Я взглянула на него, он буркнул:

— Простите…

Смутился? Да нет, показалось.

— Я ничего не понимаю в вашем эстонском, — улыбнулась я. — Зато…

Я быстро сняла браслеты и протянула ему. Роберт включил свет в машине, развернулся ко мне всем торсом. Я увидела ссадину у левого уха, сбитые костяшки на левой руке. Ничего себе! Кажется, обоим досталось…

— Надо вернуться в аптеку, — сказала я.

Лембит не услышал, он осматривал артефакты с пристрастием патологоанатома, склонившегося над орудием убийства. Включил фонарик на телефоне, заглянул во внутреннюю часть украшений.

— Они настоящие? — спросила я.

— Да.

— Слава Богу! Вы не зря летели в Египет! — воскликнула я.

Он поднял на меня глаза. Всполох огня на полированной стали. Я невольно опустила ресницы, но тут же вскинула снова.

— Не зря, — отпечатал Лембит, глядя в упор.

И мурашки снова пробежали по моей коже. Лембит с выдохом отвернулся, сосредоточился на браслетах ненадолго и сказал:

— Возвращаться не будем. Отвезу вас в Российское посольство, в Каир. Паспорт там восстановят. Проблем не будет, учитывая, что вы с сотрудником Интерпола.

— В Каир? — удивилась я.

— Да, вы будете в безопасности, это главное.

— А что с мадам Беттарид? Египетской полиции наплевать на украденные сокровища?

— Нет. Бакшиш[28] в Египте любят, грязные копы есть везде. Но коллеги из Каирского подразделения уже в дороге. Будь уверена, разберёмся.

— Погоди, браслеты у меня, ведь это же они — основание для ареста, — напомнила я. — Без артефактов Макаров и Беттарид снова откупятся, найдут лазейку.

— Чёрт, верно. Но безопасность прежде всего.

— Мы же в часе езды от Луксора, никто не знает, где нас искать, — я заволновалась. — Знаете, я ужасно хочу, чтобы их приструнили, призвали к ответственности. Иначе мне всё равно придётся оборачиваться. Когда я говорила, что хочу помочь, я именно это и имела в виду.

В глазах Лембита прочиталось уважение. Но он мотнул головой. Его явно что-то тревожило, но он не собирался со мной делиться.

— А как вы нашли меня?

— Вы сказали, что снимаетесь в Карнаке.

— Храм большой.

— Центральный вход был закрыт. Боковой тоже. Я подъехал к тому, который не закрывается.

— Откуда вы знаете о нём? — удивилась я. — Вы уже здесь бывали? Вы так хорошо сориентировались…

— Бывал? — Да. По дырам лазил? — Нет. Ориентируюсь? Гугл. карта. Местные форумы в помощь. Четыре часа в самолёте, два в аэропорту для изучения достаточно.

— Вы знали, что что-то случится?

— Людей не похищают, чтобы пряником угостить.

— Да… — замялась я и покраснела.

— Есть привычка не договаривать? — заметил он и, посмотрев в телефон, завёл двигатель. — Я полицейский, почти как врач. Что ещё произошло, Дамира?

— Я… я потом вам расскажу.

— Потом — обычно слишком поздно, — буркнул он и, обернувшись, сдал назад. — И мы уже давно перешли на «ты».

Глава 31

В утлой гостинице Лембит показал администратору свой паспорт, добавил столь любимый в Египте «бакшиш», и нас пустили без проблем. Я осталась официально неучтённой, это неплохо. Нам дали «лучший» номер. Он пах сырым бельём и въевшимся в мебель табачным дымом. Но, к счастью, тут было две комнаты.

Лембит бросил на разухабистое, с потёртыми ручками кресло портфель, какую-то папку сверху, забрав их из машины. Взглянул на меня и сказал:

— Раздобуду одежду.

— Да, пожалуйста…

Он вышел, я осталась в номере одна. Заглянула в душ, в зеркале отразилась Нефертити на фоне замызганного кафеля. Кабинки не было, стойка с рассекателем высилась почти над унитазом. Иронично: два дела можно делать сразу.

Не без труда я освободила голову от тяжёлой синей конструкции с золотым уреем. Стиснув зубы, сорвала с волос клейкую ленту, вынула шпильки, расплела косу и встряхнула головой. Волосы рассыпались по плечам, кожа головы, освобождённая, наконец, требовала ухода. Но увы, полотенца не принесли. Надеюсь, Лембит раздобудет. Ни ватных дисков, ни мыла, ни шампуня, ни туалетной бумаги. Номер явно «лучший». Я устало посмотрела на своё отражение и решила, что грим подождёт вместе со мной Лембита.

Забавно, что и он туда же — обозвал меня Нефертити. Я взглянула в зеркало, на подведённые чёрным глаза, подчёркнутые румянами щёки, — действительно похожа. До противного. Когда всё закончится, перекрашусь в рыжий, чтобы никто и не подумал.

Я вышла в комнату, не зная, чем себя занять. Отпила из бутылочки воды. Без Лембита вновь зазвучала где-то в душе тревога, напоминая, что всё ещё не закончилось.

Зачем этой братии потребовалось, чтобы у меня открылся «третий глаз»? Выходит, им нужна не просто кукла? Это настораживало ещё сильнее. К счастью, я больше ничего об их намерениях не узнаю. Но от любопытства не умирают.

На сиденье кресла с промасляными пятнами из папки выпало цветное фото. Иероглифы? — удивилась я и подошла поближе. Приподняла край, и увидела изображение египетского барельефа, составленное из четырёх частей. Он был испещрён надписями. Та самая колонна?

Сердце забилось в волнении.

С неё же всё и началось! Я всмотрелась в иероглифы, но с лёту расшифровала не так уж много: «день», «время», «хранит», «книга», «говорить», «женщина-фараон». Я увидела слово «гробница» и царский картуш. Надо понять, что это значит!

На одной четверти колонны возле надписи «царь Нефер» по порядку перечислялись части души, которые остаются после смерти. Здесь странно была изображена «Ба» — будто в клетке, если эти царапины не были нанесены позже… В древнеегипетской культуре «Ба» назвали душу, рисуя её в виде птицы с головой человека. Она вылетала из мёртвого тела и отправлялась в подземный мир.

Хм, а вот и иероглиф «Ка»! Двойник. В университете профессор Рыбин читал нам целую лекцию на третьем курсе о нём. Под словом Ка понималось нечто большее: с одной стороны, божественное, с другой — очень личное. Вспомнилось, что когда я рассказала об этом папе, он только кивнул: «Понятно, ваше Ка — это астральный двойник», а я всплеснула руками: «Ну опять ты со своей эзотерикой! У меня высшее образование, я мистику не люблю». На что папа заметил: «Нет у тебя ещё высшего образования, учись, дочка». Надо было его выслушать…

Я разволновалась, чувствуя, что разгадка где-то рядом. Мысль накручивалась одна на другую, и бессмысленный калейдоскоп начал складываться в логическую картинку. Я прошлась по комнате, морщась от запаха сырости. Будто в склепе! На ум пришёл саркофаг из подземелья Беттарид. Я замерла у окна, вновь увидев в отражении лицо Нефертити. Она тревожно раскрыла большие глаза. На улице разыгрался ветер, а внутри было нечем дышать.

Я распахнула створку, вдохнула полной грудью воздуха.

Западные археологи споткнулись о понятие Ка, слишком странное для мышления европейских учёных, оттого и переводов было слишком много и ни одного точного. А между тем древние в гробницах устанавливали не статуи умершего, а статуи его двойника Ка, с портретной точностью передающие черты реального человека и даже его рост, но при этом более красивые, более совершенные, как «лучшая версия себя».

Именно Ка приносили подношения египтяне, его просили о защите, излечении или о помощи. Также об охране. Даже в храмах египтяне молились не идолам богов, а их Ка в камне, перед этим «оживляя» статуи специальным ритуалом.

Я поперхнулась воздухом: ритуалом… Перед глазами всплыли картины с «оживлением Ка» с множества виденных мной барельефов, где жрецы вдыхали в уста статуи с помощью анкха «жизнь».

По моей коже пробежали мурашки, в душе что-то сжалось.

Шайка мадам Беттарид искала меня, как куклу, оболочку, и я — двойник… Но, чёрт побери, я живая! Внутренний голос добавил мрачно: «Пока…» Я обхватила себя руками, стало зябко. Страшно. И продолжила стоять у окна, позволяя ночному ветру трепать волосы, в мыслях штормило куда больше. Я думала, раскладывала идеи по полочкам. И дрожала.

⁂

— Можно простудиться, — сказал, как ниндзя возникший за спиной Лембит и закрыл передо мной створку. От него повеяло мужским теплом, но в лице ничего не проявилось. Добавил Лембит совершенно обыденно: — С одеждой аут. Зато кофе нашёл.

Я оглянулась: на столике лежал в вощёной бумаге какой-то местный фастфуд рядом с двумя бумажными стаканчиками кофе. Из пакета на кресле торчала чёрная футболка с пирамидами.

— Всё что было, — сказал Лембит.

— Почему ты это делаешь? — спросила я, так внезапно вырванная из собственных умозаключений.

— Кофе ты пьёшь. В таком виде ходить — мумии восстанут, — показал глазами на моё декольте Лембит.

Так себе шутка.

— Нет, — упрямо я мотнула головой. — Почему ты меня спасал?

— Не надо было?

Я запнулась.

— Надо…

— Так и знал. Кофе пей, остынет.

Чёрт, всё-таки он не человек, а робот.

— Мыла нет, полотенец тоже! — крикнула я, когда он скрылся в душе.

Лембит вернулся к шкафчику у входа, раскрыл. На полке лежал полный набор, даже шампунь в саше. Я лошара… Я виновато улыбнулась и развела руками, мол, не заметила. Его взгляд просверлил моё декольте. Я села, чтобы не маячить. Выводы в моей голове напоминали пизанскую башню. От волнения даже слегка подташнивало.

Лембит вернулся с влажными руками и сел напротив. Отпил глоток и посмотрел на меня поверх стаканчика.

— Почему я это делаю. Работаю. Ты была права: мой шеф состоит в одном из масонских уставов вместе с Катрин Беттарид. В Уставах есть опубликованные списки участников в сети, в которые никто не заглядывает. Я заглянул. Уверен, на поверхности не всё, но времени не было. Командировку я выбил через другой отдел. С каирцами созвонился: они в пути, встреча в семь. Утром откроется магазин одежды, сходим вместе.

Я поправила бретельку и, набравшись смелости, произнесла:

— Роберт… Кажется, я догадалась, зачем им нужен двойник Нефертити!

⁂

Лембит поставил кофе на стол и сконцентрировался на мне.

— И зачем же?

Я заправила прядь за ухо и сцепила пальцы, чтобы не дрожали от волнения.

— Начну издалека, чтобы было понятно, — сказала я. — Египтяне верили в реинкарнации, не так, как буддисты, но всё же. Для них жизнь в одном теле была маленьким промежутком большой, истинной жизни или великого Хау, которое длится миллионы лет.

— Отчего же так долго?

— Возможно, для того, чтобы сущность могла созреть. Вырасти, как растение из семени, обрести качества, прожить их, достичь уровня зрелости и слиться под конец цепочки жизней с Творцом всего сущего. Логично?

— Вполне.

— Согласно «Книге Мёртвых», после смерти души попадали в Амдуат, подобие чистилища. После суда праведников отравляли на райские «Поля Камыша» — жить в гармонии и благости. Поэтому похоронные процессии были похожи на грандиозный переезд. Египтяне заблаговременно заказывали себе саркофаги и строили гробницы.

— Вечные инвестиции в недвижимость.

— Именно, — хмыкнула я. — На стенах гробниц высекались слова из «Книги мёртвых» о том, что жизнь не закончилась, что она вечная. Напоминание, чтобы душа Ба не забыла, что делать и куда лететь. Был риск стать неприкаянным духом и застрять…

— В гробнице? — сощурился Лембит.

— Да. Но Ба — это только часть духа, самое интересное — двойник Ка. И о нём говорится на обломке колонны.

— Читаешь иероглифы?!

Непробиваемая стена треснула под напором удивления? Я была польщена.

— Немного.

— Значит, французский одолеешь. Он проще.

Я заметила подобие улыбки в уголках его губ, в моей груди потеплело.

— Итак, Ка — тонкая сущность. Некоторые считают его астральным двойником человека. Он связан с гробницей и знает, как выглядел покойник. Может воплощаться в его статуи, изображения. Но если душа была проклята, Ка оказывался замурованным в гробнице. Или его могли замуровать намеренно, об этом было в лекциях по религии у нас в университете. Магия в Египте была делом распространённым. — Я сделала многозначительную паузу и выдала на гора: — Уж кто-кто, а мадам Беттарид досконально изучала мистику Древнего Египта! Ты видел фото её библиотеки. Думаю, что мадам Беттарид искала не реинкарнацию Нефертити, а именно двойника! И нашла меня!

Лембит смотрел на меня пристально, словно хотел взглядом взломать код моего ДНК.

— Главное, чтобы не мумию сделать.

— А смысл? Если представить фальшивую мумию миру, ученые с помощью криминалистики мгновенно выяснят подлог! — сказала я. — Теперь о Нефертити. Думаю, её Ка как раз замуровано в гробнице. Во-первых, главная супруга проклятого фараона должна была считаться не менее проклятой.

— Логично.

— Нефертити похоронила Эхнатона, узурпировала трон и… — произнесла я и вдруг в голове нарезкой случайных кадров всплыли картины: богатейшая процессия, сосуды, салазки для золотого саркофага по песку, сундуки, раскалённое добела солнце, толпа плакальщиц в голубом и глубочайшая растерянность, словно мир только что рухнул. Но не сейчас, а тогда!

— Дамира? — напомнил о себе Лембит.

Посмотрев в серые глаза Роберта, я вернулась из «воспоминаний», словно его приземлённость привязала меня к настоящему моменту, как лодку у причала, чтобы не унесло на волнах.

— Да, прости. Эхнатон умер в тот же год, когда и муж их старшей дочери Меритатон. Не своей смертью. Египет остался без фараона. Тутанхамон был совсем маленьким. И Нефертити вспомнила опыт Хатшепсут: она не стала регентшей. При поддержке старшей дочери Нефертити была коронована на царствие под мужским именем Нефернеферуатон.

— Та-ак.

— Не перебивай, пожалуйста. Боюсь сбиться с мысли. Нефертити стала фараоном. Это было неожиданно для тех, кто убил Эхнатона, а я думаю, что за этим стояли жрецы Амона-Ра, которых выгнали из-за новой религии.

— У них был веский мотив.

— И они продолжили строить интриги. Не известно, как умерла Нефертити. Вероятно, её отравили, как и Эхнатона. Если яд был не мгновенного действия, у неё было время подготовиться к смерти. Но в гробнице, построенной для неё в Ахетатоне, места для неё не было. Да это и не важно. Представь, ты знаешь, что твоя старшая дочь не может родить ребёнка; остальные ещё малы, наследник крови фараона — тоже, плюс ты ненавидишь всё, что было связано с его рождением, потому что ты не смогла родить сына сама.

— Я точно не смогу родить, — иронично заметил Лембит.

Я выставила руку ладонью вперёд.

— Стоп-стоп-стоп. Дальше! Ты умираешь, и твой отец Айе тебя не поддерживает, ты узнала, что он вступил в сговор со жрецами прежней религии, твоими убийцами по сути.

— Дело дрянь.

— А ты как фараон хранишь некий артефакт, который даёт власть или силу. Возможно, тот же Ковчег Завета, который привезла от царя Соломона Хатшепсут?

— Почему бы не отдать его старшей дочери?

— Меритатон сразу после смерти матери исчезла. Остаётся запечатать священный артефакт в собственной гробнице до лучших времён, чтобы никому не достался.

— Хм… До возвращения в новом теле? Уж очень замысловато.

Я потёрла переносицу и высказала последний довод:

— Нам многое не понятно, потому что культура и мировоззрение древних отличалось от нашего категорически. Они вообще по-другому смотрели на мир. Но факт есть факт: если Нефертити стала единственной жрицей во времена поклонения Атону, значит, она знала магические ритуалы. Все жрецы знали. Плюс… Что ты знаешь о третьем глазе?

— О котором говорят экстрасенсы? Не много.

— Он открывает способность видеть и предвидеть, — у меня голос осип от волнения. — И теоретически он находится тут. — Я ткнула себя в межбровье над переносицей.

— Та-ак. И?..

— Есть изображение Нефертити, на котором луч Атона касается её межбровья. Именно в этом месте. Причём нестандартно, как всего остального, а как бы указывая на связь[29]. То есть она была видящей. Не переубеждай меня, потому что я точно знаю: ни одна деталь, ни одна чёрточка на алтарных изображениях не бывает лишней. Всё имело значение! И, кстати, Финн перед моим демаршем сказал, что они с мадам Беттарид «открывали мне третий глаз».

— Каким это образом? — нахмурился Лембит.

— Шоковым. Ничем не гнушались: наркотики шаманские, про которые ты знаешь; видения, эмоциональная нестабильность. Мне раскачивали психику специально, довели до обморока…

— Что?!

Кулаки Лембита сжались, глаза его налились угрозой, как у быка перед выходом на арену. На скулах задвигались желваки.

— Роберт… Сейчас я в порядке, правда, — поспешила сказать я.

— Сядут. Все, — рыкнул он.

— Хорошо. Я согласна. Мне продолжать?

Он выдохнул невидимый пар из ноздрей и выпил воду из моей бутылочки до дна.

— Да.

— Я не понимала, зачем это было, но теперь догадалась. Некоторые верят в проклятия фараонов, я не очень. Но если мадам Беттарид вычислила, что гробница была запечатана, и что Ка запрограммирован на охрану содержимого, только женщине с обликом Нефертити ничего не угрожает внутри. Вывод: для них я — ключ.

— Всегда находились кретины, которые верят в разную чушь.

— Именно! А мадам Беттарид не просто любит эзотерические фишки, она помешана на них! И все Беттариды были помешаны, это семейное. Поверь, я видела их тайные лабиринты.

— Такие фанатики и подкидывают нам работу, — мрачно добавил Лембит. — Твоя версия: для чего нужны были украденные в Каире артефакты?

— Сомневаюсь, что просто для коллекции. Возможно, мадам Беттарид искала дополнительные ключи? Хоронила Нефертити наверняка Меритатон, больше было некому. Другие дочери были маленькими. Визирь Айе примкнул к жрецам Амона-Ра. Кстати, в гробнице Тутанхамона было кое-что, похожее на подсказки: на саркофаге перебито имя Нефертити на его, золотая маска переплавлена с женской — видны следы.

— Так, — сощурился Лембит. — По-твоему, Катрин Беттарид хочет получить Ковчег Завета, а дух Нефертити его охраняет. Звучит складно, но слишком сказочно.

Я вздохнула.

— Некоторые сказки превращаются в быль, если внезапно становишься в них действующим персонажем.

Лембит поджал губы и констатировал:

— Ковчег Завета действительно ищут все от Гитлера до Индианы Джонса, как Чашу Грааля и Копьё Нибелунгов. Но никто не нашёл.

— Думаешь, мадам Беттарид найдёт?

— Нет, — он взглянул на меня со всей серьёзностью. — И ты в этом цирке больше не участвуешь. — Лембит осмотрел ещё раз меня с ног до головы и прибавил глухо: — Даже если ты в самом деле реинкарнация Нефертити…

Глава 32

У любой нервной системы есть лимит, и мой ресурс вышел. Надо было заставить себя пойти в душ и смыть макияж, но меня развезло по креслу, как после знатной вечеринки. Вместо того, чтобы встать, я поджала под себя ноги и полулегла на собственную руку на подлокотнике. Хотелось только спать.

Несмотря на плохо сдерживаемую зевоту, Лембит с деловым видом настроил будильник в телефоне, отпил кофе. Интересно, он когда-нибудь смеётся?

— Сдадим каирцам артефакты, уладим формальности, и я сам отвезу тебя в посольство, — отчеканил он.

— Хорошо. Спасибо.

Он расстегнул пуговичку на поло, протянул мне безразмерную чёрную хламиду.

— В забегаловке футболка была одна. Бери, мне придётся спать в одежде.

— А я думала, увижу твоего дракона… — сонно хмыкнула я.

Глаза Лембита расширились, в них что-то недвусмысленно вспыхнуло.

— Тату ведь уже зажило, да? — поспешила добавить я.

Он выдохнул, прикрутил огонь в глубине зрачков с явным усилием воли и поморщился:

— Зачем же так под дых?

— Ой… Прости, не хотела тебя обижать. С этого момента про тату я молчок. — Я жестом застегнула губы на змейку и решила быстро перевести тему. — На самом деле, я тебе благодарна: выслушал мои сумасшедшие теории и не поднял на смех.

Лембит поджал губы, помолчал минуту и нехотя взял в руки папку из портфеля.

— Смеяться не над чем. На самом деле, есть ещё разговор.

— Я тебя слушаю.

— Знала ли ты некую модель Гульнару Хаббиулину двадцати двух лет? Твой рост, телосложение и тип внешности: европейский, с восточными чертами. Тоже сотрудничала с «СинемаДжоуль» несколько лет назад, снималась во Франции.

Он протянул мне фото красивой черноволосой девушки, отдалённо похожей на меня.

— Нет, — удивилась я.

— Никто из съёмочной группы, из персонала не упоминал это имя?

— Нет. Что случилось, она тоже попала в беду?

— И в России ты о ней не слышала?

— Нет. Почему ты спрашиваешь? — я заёрзала в кресле, чувствуя себя неуютно.

По лицу Лембита пролетела тень вины, он смял салфетку возле нетронутого гамбургера и скатал её пальцами.

— Поначалу не хотел тебя пугать, но… Есть ещё одно дело. Убийство. Тело мадемуазель Хаббиулиной обнаружено полгода назад.

— Что?! — Я выпрямилась в кресле, волосы на моей макушке зашевелились. — И зная это, ты отправил меня добывать сведения в доме Беттарид?!

— Слишком поздно провёл параллели. И не я вёл дело, — хмуро ответил Лембит. — Весной меня вызвали на место преступления, там была обнаружена пара статуэток ушебти из общего каталога по Египту. Не из последней кражи. Расследование зашло в тупик, пока ты не рассказала о саркофаге. Я запросил данные и фото мумии у инспектора…

— Мумии? — Я вжалась в спинку кресла.

— Да, — глухо подтвердил Лембит. — Жертва была мумифицирована по всем правилам бальзамирования. Это подтвердил консультант-египтолог.

— А ты?!

— Я не из убойного отдела, я занимаюсь предметами искусства. Зацепок не было. Жертва перестала со всеми общаться. Её никто не искал. Сегодня инспектор Боше получил ордер, мы были в особняке Бель Руж. Видел саркофаг и прочую чертовщину. Арина Лавуазье подтвердила, что девушка снималась в «СинемаДжоуль» и была уволена по завершению проекта. Больше с ней никто не контактировал.

— Лживая дрянь! — нахмурилась я.

— Когда мадемуазель Лавуазье узнала о трупе и саркофаге, сразу рассказала, где тебя искать. Оперативная группа прибыла в аэропорт, но вы уже улетели.

Я сглотнула.

— Как… та девушка была убита?

— Тебе не нужно знать.

— Говори! Раз уж начал…

Лембит кашлянул.

— Грудная клетка смята чем-то тяжёлым, отсутствует сердце.

Я почувствовала физическую боль в груди и, вцепившись пальцами в кресло, пробормотала чужим голосом:

— В Древнем Египте если у покойника не было сердца, клали фигурку жука Хепри. Как у Тутанхамона.

— Жук-скарабей вместо сердца был положен, но не древний. Дешёвая имитация.

У меня закружилась голова, к горлу подступил ком.

— Это не серийное убийство, — добавил Лембит. — Жертва была одна.

Я обхватила себя руками и пробормотала:

— Пока одна… Тот кто это сделал, явно разбирается в ритуалах Древнего Египта.

— Да, это фанатик, — мрачно кивнул Лембит. — Скажи, в каких ты отношениях с Максом Финном? Он твой бойфренд?

Я вскинула глаза на него.

— Больше нет! Я так решила. Это он… сделал?..

— Неизвестно. Но мне прислали подтверждение, что и он, и Макаров, и половина съёмочной группы «СинемаДжоуль» были во Франции на новогодние праздники, когда было совершено преступление.

В моей голове ударил гонг…

⁂

— Будет разумно, если ты не станешь встречаться с Финном или прочими из съёмочной группы, пока убийца не будет найден, — сдержанно сказал Лембит.

— Я не хочу с ним встречаться! — вспыхнула я, во рту было горько, мои губы задрожали. — Видеть его не могу! Я вообще не знаю, как теперь доверять и кому!

— Мне можешь доверять, — сказал Лембит, будто печать поставил.

Но я уже запаниковала, страх накатил на меня холодной, удушливой волной, и несмотря на слабость, я вскочила с кресла.

— А что если они найдут меня? Потом? Ты же не сможешь пересажать всех! Не сможешь! — растерянно воскликнула я: — Сделать пластическую операцию?..

Он встал, шагнул ко мне.

— Нет, не делать. Ни в коем случае.

— А как мне вообще жить? Как пробовать что-то новое? Как мечтать? Я не хочу быть артефактом… мумией… — у меня перехватило дыхание, я схватилась за грудь, там где сердце. — Я боюсь, Роберт!

Он сделал ещё шаг ко мне.

— Не надо бояться. Я рядом.

— Они наверняка будут меня преследовать, придётся озираться? Всю жизнь?!

— Стоп, — остановил меня жестом Лембит. — Всех, кто виноват, привлекут. Фанатики всегда плохо кончают. Это факт. Заигрываются в величие и садятся в лужу. Катрин Беттарид уже просчиталась.

— В чём?

— В тебе. Ты слишком умна, чтобы играть по её правилам. На это никто не рассчитывал.

— А Макаров? А договор?

— Ему обеспечен срок здесь, в Каире. Организованная преступность, похищение — несколько уголовных статей. Будет доказана сопричастность к организации мятежа в Египте? Присудят смертную казнь. Это не Европа, здесь её никто не отменял. Какой может быть контракт после этого?

— А… — с замирающим сердцем спросила я.

— Я проверю каждого, пока не выясню, кто. Бригада, которая едет к нам, работает на совесть.

— Правда? — по моей щеке сама собой скатилась слеза.

— Правда. Плакать не надо. Всё. Будет. Хорошо, — сказал он с уверенностью отбойного молотка.

И у меня не получилось не поверить. Внезапно с мягкостью, какую невозможно было от него ожидать, Лембит взял меня под локоть и улыбнулся:

— Иди, садись. Ты устала.

И зевнул.

— Ты тоже…

Я послушно села к кресло, потому что ноги и в самом деле не держали. Шморгнула забитым от так и не хлынувших слёз носом. Лембит протянул салфетку. Осторожно коснулся моего плеча тёплой большой ладонью, присел напротив, чуть сощурился, словно у него слипались глаза, но тут же снова поразил улыбкой:

— Кофе тут неплох, попробуй. Хочешь покажу тату? Повязку уже сняли.

Я посмотрела на него удивлённо:

— Ты что, меня успокаиваешь?

— Получается?

— Ну так… — сказала я и поняла, что это неправда, ему снова удалось поймать мою истерику в ловушку и заземлить, как громоотвод молнию.

— Погоди. — Лембит, чуть согнулся и приподнял штанину, обнажая драконью пасть на крепкой, литой голени.

Я с удивлением воззрилась на тату и вытерла слезу.

— Вот такая обычная китайская дрянь, — скривился Лембит.

— Довольно симпатично, — проговорила я.

— Лгать у тебя не получается.

— Нет, в самом деле, ты просто предвзят. Мне нравится.

Тень улыбки в уголках губ оказалась приятной. Лембит подался ко мне всем корпусом, и я увидела в его взгляде искренний интерес.

— Ты говорила о мечтах, Дамира. О чём именно ты мечтала?

— О Египте, хотя сейчас я здесь, и это не радует. Я хотела стать египтологом, археология сродни криминалистике: нужно выяснить по малым деталям, что произошло, найти улики, выстроить алиби, восстановить картину веков… Сегодня я была в «Музее человека» и видела, как работают в лаборатории… — при мысли о мумии я вздрогнула, ассоциации возникли не самые лучшие. Затем грустно заключила: — Мне нравилось разгадывать загадки. Но из меня не вышло ни того, ни другого.

— Тебе всего двадцать три. Что мешает?

Я потянулась к кофе, голова снова начала кружиться. Лембит тоже потянулся к стаканчику, наши пальцы внезапно соприкоснулись, и я поспешно убрала руку. Он подвинул стаканчик мне, и тёплое ощущение от прикосновения осталось на моих пальцах. Приятно. Я поднесла кофе к губам.

— Так что мешает? Ты увлечена, это очевидно, — повторил он.

— У меня не получилось, — удручённо призналась я. — И даже изменить жизнь не получилось, а что вышло, ты видишь. Наверное, не все мечты должны сбываться.

— Странная сентенция, в исторических фактах и дедукции ты более логична, — ответил Лембит.

Я пожала плечами.

— Всё это, — он ткнул рукой в сторону Луксора, — только эпизод. Неприятности случаются и так же заканчиваются. Остальное — твоя жизнь, и ты можешь делать с ней всё, что захочешь.

— Разве?

— Уверен. Я зарёкся спорить, но с тобой поспорить могу на то, что ты выберешься, и у тебя всё будет хорошо.

— Опять проспоришь, — невольно хмыкнула я.

— Нет.

Роберт посмотрел на меня долгим взглядом, заражая уверенностью и спокойствием. И вдруг зевнул. Я тоже. Усталость навалилась снова, будто накрыла пыльным, старым мешком.

— Давай спать? — сказал он, и его слова прозвучали где-то очень далеко.

⁂

Полноводный Нил катит бутылочного цвета воды, остроносые лодки тонкие, длинные, будто сплетённые из прутьев, уносят по волнам голых рыбаков. Я стою на берегу и удивляюсь: как они не боятся крокодилов? Я их ужасно боюсь…

Нянюшка манит меня к резным носилкам с вышитыми искусно шторками, я забираюсь в них, и она садится рядом со мной. Нас начинает тянуть немного назад, — это огромные смуглые рабы поднимают носилки и, мерно покачивая, несут по дорожке мимо пышных папирусов. В тени раскидистых сикомор становится прохладнее, хорошо. Я тереблю в пальцах подол чудесного нового платья из тонкого льна, с плеча сползает расшитый голубыми цветами шарфик — подарок отца. Сквозь прозрачную ткань видны мои пальцы и браслеты со скарабеями. Я подношу к носу и нюхаю. Шарфик пахнет нежно — так же, как и мои волосы, умащенные каплями, стекающими медленно с конуса с благовониями на моём парике. Это самый приятный на свете запах — драгоценной мирры, привезённой из восточных земель. Нянюшка что-то рассказывает, но я её не слушаю, мне не терпится домой. Моё сердце бьётся радостно. Посыльный доложил: отец приехал в Фивы из нового города.

Наконец, за оконцами промелькнула оливковая аллея, колоннада, слепящая на солнце глаза белизной и яркими фигурами богов. Дворец! По дорожкам снуют люди и стража, маленькие, как жуки, на фоне грандиозного здания. Отец говорит, что мы будем жить в более красивом дворце скоро, в самом прекрасном!

Рабы почтительно ставят носилки на площадку, и я бегу по ступеням, а затем по дворцу, не обращая внимания на поклоны придворных, на красочную роспись на стенах, на слуг, на синие лотосы в чаше, на которые падает солнце из окон, я врываюсь в просторную залу и вижу Эхнатона. Отчего-то он кажется большим, словно я маленькая девочка. Но я люблю его. Он распахивает руки, я бегу к нему и… падаю. Лицом в подушку, которая пахнет дешёвым стиральным порошком.

⁂

Я разлепила с трудом ресницы, не сразу поняла, где я, но затем осознала: это гостиничный номер. Сердце ещё билось взволнованно. Снова сон… Настолько реальный, что, казалось, я действительно только что выбежала из царской залы и провалилась в другую реальность. Финн — Эхнатон — обманщик… По сердцу резанула боль обиды, я отмахнулась от неё. Не хочу больше! Всё!

Голова гудела, во рту было сухо до скрипа, будто там рассыпались пески Сахары. Я перевернулась на спину и окончательно проснулась. Рядом спал Лембит. Одетый. Я опешила, припоминая, что он собирался лечь на диване…

Платье египетской царицы по-прежнему было на мне, я даже не удосужилась снять ожерелье из золотых пластин. И перстни. Боже, я просто выключилась?! Я напрягла память: последним, что я помнила, было кресло. Лембит перенёс меня? Хм…

Я посмотрела на Роберта. У него самого был такой вид, словно он просто рухнул на постель. Хоть без туфель, и то дело.

Спящий, Лембит выглядел не каменным, а почему-то добрым… Он лежал на животе, подложив под щёку ладонь, словно умаявшийся огромный мальчишка, и громко посапывал. Нос забавно наморщил. Захотелось дотронуться и увидеть его глаза спросонья. Представилось, как он вскочит, взъерошенный и внезапно смешной, провалив напрочь суровый инквизиторский имидж. Эх, жалко будить.

Пить хотелось ужасно, будто я вчера изрядно набралась. Я посмотрела на брошенную на столе пустую пластиковую бутылочку из-под воды и нахмурилась. Память подсказала, что Роберт начал отчаянно зевать, когда выпил бóльшую часть бутылки, я-то сделала всего пару глотков. Вспомнилась ехидная полуулыбка мадам Беттарид на фоне огней Карнакского храма, словно она была уверена, что я никуда не денусь! Ага, теперь понятно, откуда сны про древний Египет…

Я сжала кулаки, мне на нос упал луч солнца, защекотал и заставил сощуриться. И я поняла, что во всём этом есть и хорошая сторона: за окном брезжило утро, мы действительно выключились под воздействием какой-то дряни в воде, но нас никто так и не нашёл. Значит, Лембит был прав: ему можно верить, с ним я в безопасности! Напряжение отпустило, и голову перестало давить. Я опять обернулась на моего защитника, и меня накрыло чувством глубокой благодарности. Как редки на свете хорошие люди, но всё-таки они есть!

Как же я хочу пить!

Я приподнялась осторожно, глянула на часы в его телефоне. До будильника оставалось полчаса. Пусть ещё поспит.

Мысленно строя планы, как я напишу заявление и поставлю, наконец, на место негодяев, я подошла к зеркалу в душевой и обнаружила себя при полном гриме. Оттого и неприятно тянет кожу. Из-под крана текло что-то рыжеватое, а пить хотелось отчаянно. Наверняка есть диспенсер в холле этой забегаловки. Кажется, я его видела напротив ресепшена. Я решила сходить сама, Роберту пару стаканчиков принести. И от меня должна быть польза.

В таком виде в мусульманской стране выходить было нельзя, футболка почему-то оказалась под Лембитом, я подумала и стянула покрывало с кушетки — попросту застиранную оранжевую тряпку в синюю полосу. Закуталась в неё, как в платок, набросила на голову, плечи и вышла из номера.

⁂

Пару шагов до угла, повернула на ступеньки в холл, и вот он, диспенсер! Стоит в углу у окна среди горшков с пальмами, под разляписто разрисованной под Глаз Гора стеной, — у древних представителей этой страны было куда более тонкое понимание вкуса.

За стойкой зашевелился сонный парень, я улыбнулась ему и рванула к воде.

Прохладная! О, счастье!

Я выпила залпом один стакан, подставила второй, чуть ли не притопывая от нетерпения, чтобы струйка лилась побыстрее. У гостиницы остановилась полицейская машина. У меня отлегло на сердце: вот и каирцы подоспели! Даже немного раньше.

Стаканчик был почти наполнен. Трое дюжих полицейских с оружием вошли в крошечный холл. Они не заметили меня и направились к стойке. При виде их походки и лиц охотников внутри меня щёлкнуло затвором беспокойство. Прежде чем я успела понять разумом, отчего возникла тень предчувствия, я услышала своё имя в неразличимой речи на арабском:

— Дамира Сабиева?

Это не каирцы! — с внезапным ужасом осознала я. — Они бы спрашивали Лембита!

Внутри меня похолодело. Стоя спиной к мужчинам, которые продолжали переговариваться с администратором, я застыла со стаканчиком в руках, понимая, что могу выдать себя со всеми потрохами. Глухо ударило сердце, я отставила стаканчик и обеими руками натянула свой спонтанный платок.

— Салям алейкум, хадретек[30], — послышалось за спиной.

Склонив голову, как скромная мусульманка, я повернулась к ним полубоком, не поднимая глаз.

— Салям алейкум, — пробормотала я.

«Только бы у них не было моей фотографии!» — пробило пульсам по вискам.

В этот момент из-за угла в холле появился обеспокоенный, жутко мятый Роберт. Моё сердце снова ударило в груди глухим молоточком — из страха за него. И провалилось в желудок. Полицейский с мясистым носом и хищными глазами держал в руке фото.

— Madam Damira Sabieva? You go with us! — прозвучало на плохом английском, как приказ.

— No, — мотнула я головой.

Всё произошло слишком быстро. В руках второго полицейского блеснули наручники. С резкой фразой на английском и корочкой Интерпола в лицо пришедшим Роберт бросился ко мне, как баллистический снаряд. От волнения я ни слова не поняла из его речи. Полицейские напряглись на одно мгновение. Во второе на моих запястьях защёлкнулся метал. Смуглый громила в форме бесцеремонно развернул меня и потянул к выходу. Я услышала рык Лембита и удар. Ещё удар. Ещё! Кто-то рухнул на пол. Кадка с фикусом упала на пол, комья земли засыпали мне ноги. Обернуться не удалось. Боковым взглядом я лишь уловила распластанного на полу полицейского, Лембита над ним.

— Нет! Я не пойду! — закричала я.

Меня вытолкнули за дверь.

— Help! This is not police! Not real police! Call real[31]!!! — проорала я, внезапно вспомнив нужные слова, чтобы услышал парень со стойки, люди у магазинчика, водитель такси, не решающийся выйти.

Я сопротивлялась, но громила впихнул меня на заднее сиденье авто.

— Help!!! They are gangsters! Criminals!!![32] — кричала я во все лёгкие.

Посыпалось битое стекло. Лембит отшвырнул от двери полицейского и вырвался на улицу. За его спиной я увидела занесённую биту и окровавленный оскал мнимого служителя закона. Нет! Где же каирцы?!

Я набрала воздух в лёгкие, чтобы кричать громче, до последнего. На мой рот легла здоровенная рука с влажной тряпицей. Зажала. Больничный запах ударил в нос. Не дышать! Не дышать! Но воздух закончился. Вдох, и в голове помутилось.

Роберт…

Глава 33

Я вынырнула из муторного, ненормального сна, как из омута в прохладу. Взгляд на руки — наручников нет. Почему так качает? Что происходит?

Ничего не понимая, я подняла голову и обнаружила, что сижу, завалившись на надувную подушку, на сиденье автомобиля, а за стеклом простираются бескрайние желтовато-серые пески, волнами спускающиеся и вздымающиеся по сторонам. Над ними светило белое солнце.

— Утро доброе, Нефертити! — с ехидной усмешкой заявил кто-то рядом.

Я вскинула голову. Грузный, как тяжелоатлет, в рубашке навыпуск с закатанными до буйволиных локтей рукавами Макаров занимал вторую половину кожаного сиденья подле меня и разминал пальцы. На его бедре, на синей ткани джинсов лежали наручники, будто невзначай. Я инстинктивно потёрла запястья и, поёжившись, осмотрелась. Судя по вместительности и высоте салона, мы ехали во внедорожнике.

За рулём некто жилистый и худой, с навязанным по-египетски платком на голове, в мужской хламиде длиной до щиколоток — из тех, что носят местные. Возле него подтянутый темнокожий Пьер, водитель и телохранитель мадам. Он обернулся, скользнул по мне взглядом, бросил краткое «Бонжур» и вновь вернулся к рассматриванию символической дороги впереди.

И никого больше…

Я села ровно и нервно переплела пальцы: теперь я одна среди хищников. По спине прокатилась капля холодного пота. А Роберт? — гулко бухнуло сердце, распространяя тревогу по телу. Он, должно быть, остался в той замшелой гостинице. Если бы я только не выходила из номера! Теперь рассчитывать можно лишь на себя, при условии что мне вообще осталось хоть на что-нибудь рассчитывать.

— Куда мы едем? Где мы? — спросила я глухо.

— Ты же умная, догадайся, — ухмыльнулся Макаров, продолжая планомерно напрягать и расслаблять пальцы один за другим, словно кикбоксер перед тем, как обмотать руки специальным бинтом и надеть перчатки на ринг. — Давай, рискни.

Мне нужна была информация, хоть что-то, чтобы начать думать и не впасть в паническое отчаяние, хотя я была к нему близка. Мышцы спины и шеи сжались от почти материально ощущаемой опасности.

С меня сняли наручники, уже хорошо. Больше ничего хорошего не было, — констатировала я.

Повсюду вокруг нас плыли барханы по морю песка, местами встречались унылые россыпи камней. Инопланетный пейзаж. Ни деревца.

Нас то и дело подбрасывало на кочках, скрипело под колёсами, шуршало и снова подкидывало. За лобовым стеклом царило такое же небытие между небом и землёй, как и в моём фальшивом сне. Казалось, не я пробудилась, а вся машина выехала из сонного измерения под распаренное жарой небо. Мы мчались не через пески, но по узкому жёлобу между ними. Я обернулась. Позади то же самое. Слева по горизонтали вырисовывалась в солнечном мареве гряда невысоких мёртвых гор.

— Я вижу только пустыню, — сказала я, преодолевая сушь во рту. — Мы едем не по дороге, а по вади, руслу высохшей реки. Одному из.

— А ты и впрямь умная, — произнёс Макаров, посмотрев на меня с издёвкой. — Но чего ж такая дура?

— Куда мы едем? — повторила я, пропустив мимо ушей то, что и сама о себе думала.

Надеюсь, с Робертом всё в порядке…

— Бедуинам хочу тебя продать, — сказал Макаров.

Я расширила глаза от ужаса, а он мерзко рассмеялся.

— Нефертити должна быть в большой цене, — заявил он и сделал паузу. — Но будешь себя хорошо вести, повременим пока. У тебя проект не завершён.

Несколько секунд на внутреннюю истерику, и я позволила себе выдохнуть.

— Меня будут искать, — сказала я как можно твёрже. — И вам лучше не делать ничего больше того, что вы уже сделали. Если мы договоримся, я пойду вам навстречу и не стану выдвигать обвинения.

Макаров присвистнул.

— Ого, как мы умеем! Но, девочка, поздно Боржоми пить, когда печень посажена, ты подписала договор, всё в его рамках.

— Гаагский суд по правам человека способен оспорить это, — несмотря на весь ужас, я старалась звучать убедительно. — Учитывая, что я подписала так называемый договор в кабальных условиях, он не действителен по законам Российской Федерации, где ваша компания и учреждена. Вы ведь поучаствовали в том, чтобы домой мне возвращаться было не с руки, правда?

— Хм, какая у нас бурная фантазия! — фыркнул Макаров, но глаза его выдали ошеломление.

— А вы на самом деле юрист? Или такой же, как продюсер? — вскинула я подбородок и посмотрела в упор.

Он сощурился.

— Значит, решила не истерить, а покусывать? Я ведь передумаю про бедуинов.

— Не передумаете, — мотнула головой я, умирая от страха, но стараясь этого не показывать. — Ваш босс мадам Беттарид не похвалит вас за это. Я нужна вам, а не бедуинам.

— Они б с тобой поспорили, — усмехнулся Макаров, хотя уже не так весело, как в начале. Он посмотрел на меня иначе. — Учти, я могу и не быть с тобой добрым, как Катрин просит, нарвёшься.

Я выдержала его тяжёлый взгляд и повторила:

— Напоминаю: меня буду искать. Уже ищут. У вас есть шанс всё исправить, Дмитрий, в самом деле.

— Ну всё, — поморщился Макаров и что-то крикнул водителю.

Внедорожник остановился. Я замерла от страха. Макаров выскочил из машины. И направился к моей дверце.

Что?! Что он собирается делать?! Я выбрала неверную тактику?!

Он распахнул дверь, снаружи в кондиционированный салон полыхнуло жаром, как из печи.

— Идём! — рыкнул он и выдернул меня на пески.

С моей ноги слетела сандалия, босой ступней я наступила на горячий песок, отдёрнулась. Подцепила пальцами обувь и неуклюже надела, обжигаясь краем пятки. Макаров направился к багажнику и потянул меня за собой. Между моими коленями путался длинный подол из плиссированного льна.

Макаров остановился, ткнул пальцем в кнопку, и я потеряла дар речи: в багажнике лежал Лембит. Рот заклеен скотчем, руки заломлены назад. Глаза завязаны, волосы взъерошены. Боже, бледный какой…

— Этот тебя искать будет? — зло прорычал Макаров. — Так вот, чтоб ты знала: больше нет. Вся его прыткость на том и закончилась. С полицией мы договорились.

Леденея, несмотря на зной пустыни, я бросилась к Лембиту. Макаров встал передо мной и не подпустил.

— Он… мёртв? — выдавила из себя я, голос прозвучал глухо, будто и не мой.

— Пока нет, — заявил «продюсер». — Хотя столько неприятностей уже доставил, что пора бы просто выбросить тут. Пусть феньков пустынных кормит.

— Не надо… — проговорила я непослушными губами.

— Тогда буду предельно ясным. Я не Катрин, уговаривать не буду. Со мной играться не стоит, — внимательно наблюдая за моими реакциями, заявил Макаров. — Жизнь интерполовца теперь полностью зависит от тебя. Понятно?

— Да…

— Мне уже нравится твоё немногословие. Так и оставим. — Макаров достал из кармана пистолет и покрутил передо мной. — Но для полной ясности добавлю: здесь можно кричать-не кричать, убегать-не убегать, всё попусту от слова «пустыня». Шанс выжить у этого прибалта только один: ты ведёшь себя хорошо и делаешь всё, что тебе скажут. «От» и «до». Да, ты права, ты нужна Катрин целой. Но этот, — он мотнул подбородком на Лембита, — не нужен никому. Я обещал Катрин, что привезу тебя шёлковой и сговорчивой. И ты такой будешь. Пойдёшь, куда скажут, сделаешь, что попросят. Начнёшь умничать, выпендриваться, прострелю ему колено. Одно, потом другое, если не поймёшь. И далее по списку. Хочешь?

— Н-не н-надо… — задрожала я, не в силах оторвать взгляд от серого лица Лембита.

Сердце моё разрывалось. Такого не может быть со мной. С нами…

Макаров отодвинул меня и захлопнул багажник. Глянул хищно.

— И Катрин не жаловаться. Не отвлекать её своим нытьём от дел. Никого не отвлекать. Молчать, пока не спросят строго по делу. Усекла, Нефертити?

— Да…

— Вот и чудно. Давно бы так. Топай в машину. И давай без соплей.

Я побрела, как зомби обратно. В раскалённой пустыне мне стало холодно до колик, потому что я понимала: они не оставят Лембита живым. Преступники не отпускают того, кто способен объявить на них охоту. И меня, как свидетеля похищения и планируемого убийства сотрудника международной полиции, вряд ли отпустят. Я уже слишком много знаю. Это факт.

Я забралась в салон. Макаров тоже сел со своей стороны. Я застыла, глядя вперёд, не в состоянии ни говорить, ни плакать. Я только дышала и считала выдохи, и казалось, что лежу в багажнике с Робертом. С каждым более глубоким вздохом я чувствовала его сильнее, словно воображением дотрагивалась до светлых волос, ссадины на скуле и ощущала муторное неудобство скрюченной позы сквозь затуманенное сознание. И вдруг меня осенило: каирцы! Они ведь наверняка приехали и ищут нас!

Надежда тут же рассыпалась в прах: найти нас в пустыне так же вероятно, как затерявшуюся в песках крупицу сахара.

Дрожащие в мареве горы приближались. Автоматический женский голос произнёс что-то по-арабски, и водитель начал разворачивать внедорожник налево — к ним. Мой взгляд упал на приборную панель перед водителем, и новая капля надежды появилась во всей этой невероятной суши: на современных автомобилях есть компьютерное управление и можно устанавливать связь со спутником. Об этом регулярно твердят в рекламе. Именно навигатор с одного из международных спутников указывает сейчас водителю, куда ехать, несмотря на отсутствие дорог.

Значит, в теории машину можно отследить. Стоп, а как? Тысячи джипов ежедневно вывозят туристов на сафари по Сахаре!

Меня снова накрыло.

Боже, это я виновата! Я подставила себя и Роберта своей беспечностью! Он погибнет из-за меня? А ведь именно меня он бросился спасать к чёрту на кулички. И пытался защитить до последнего. А теперь он обездвижен и даже просто от обезвоживания и жары может непоправимо пострадать в этом гадском багажнике! Я обязана что-то сделать! Но что?!

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Внутри меня бушевало, но только прописанный в подсознании принцип, что надо сохранять достоинство в любой ситуации, заставлял меня держать себя в руках. Я сидела, выпрямившись, словно проглотила штангу. Дышала и думала.

Папа говорил: главное, успокоить ум. Подсчётом выдохов его можно успокоить. Даже если есть хоть один выход, обнаружить его можно, только отказавшись от паники.

«Дышать, Дамира, и считать! Ты поняла меня?!» — твердила я себе мысленно.

— Бери воду. Пей! — сказал Макаров ровно в тот момент, когда я осознала: чтобы каирцы искали именно эту машину, нужно каким-то образом подать сигнал. Есть ли тут SOS? Логически должен быть.

Я взяла пластиковую бутылку из рук Макарова и сказала:

— Спасибо. Скажите, можно мне пересесть вперёд?

— Нет.

— А поменяться с вами? Меня сильно укачивает. Не хочу испортить вам машину.

Макаров пожал плечами.

— Ладно. Мне без разницы.

Мы поменялись местами и помчались, оставив позади высохшее русло реки. Я вперилась глазами в приборную панель, пытаясь понять, что есть что.

Надеюсь, мне удастся. У меня ещё есть время. У Роберта оно есть. Пока мы живы…

⁂

Внедорожник мчался, вздымая из-под колёс облачка пыли вдоль неровной гряды, не выбирая дороги. По левую руку от нас теперь высились меловые скалы, в которые изредка причудливо вписывались другие породы: от красноватой до жёлтой. В замысловатых обломках поменьше поблёскивали на солнце кристаллы, а, может, просто соль. Когда я обращала внимание на местность за окном или на экране смартфона, установленного возле водителя, почти как в такси, меня то и дело посещало странное чувство, будто здесь что-то неправильно: скалы должны вроде быть по правую сторону, а не наоборот.

Я отчаянно пыталась разобраться с приборной панелью, сверлила её взглядом, но заветную кнопку, увы, не обнаружила. И дала себе слово: если выживу, убьюсь, но выучу проклятый английский в деталях; и французский обязательно добью. Если даже такой бандит, как Макаров, свободно перебрасывался с остальными фразами, сидеть в данной ситуации не разумнее «Собаки Павлова» было отвратительно. А ведь в их разговоре мелькали имена Катрин и Финна, и даже Нефертити! Невежество убивает…

Джип вырулил за белую с серыми прожилками природную скалистую стену и въехал в подобие ущелья между двумя возвышенностями. Левая была изломанной, правая — похожей на глину, которую гигантский гончар смял в сердцах и бросил, так и не сумев вылепить кувшин. И она окаменела от горя под солнцем. Пустыня со всей её бесконечностью осталась за складками меловых гор.

Из узкого ущелья мы свернули под естественную арку и внезапно вкатились в окружённую скалами долину. На её песчаном с россыпью каменной крошки дне я с изумлением обнаружила лагерь. Под широченным тентом стояли два белых внедорожника и оставалось место для третьего. Другой белый тент вдали был не менее огромен, от его открытой части тянулись четыре каната, натягивая полог. И с каждого бока по краям виднелись другие тросы. Человек пять в шляпах и платках на головах что-то активно обсуждали у полога.

Как меня убивать?..

Сердце сжалось в ледяной ком.

Дальше по флангу виднелась ещё одна палатка поменьше, как отдельное шале рядом с пустынной гостиницей, тоже молочно-белая, растянутая на тросах, которые сопротивлялись ветрам. Рядом стояла техника, тачки сваленные в кучу. Я заметила помост и деревянную лестницу, уходящую вверх по скале. Какой-то шутник привязал к ней несколько узких белых флагов. Будто к празднику…

Я поджала губы, вскипая от гнева и чужого сарказма. Но стоило разыграться ветру, вместе с рвущимися на свободу полотнами в моей голове щёлкнуло и возникло то самое чувство узнавания. Дрожь ответной волной пронеслась по моему телу, словно всё это уже было. Почти так, как сейчас.

Господи, я же в самом деле никогда здесь не была! При чём эти дежавю?!

Теперь меня особенно раздражала любая мысль о реинкарнациях. Хотелось отринуть всё, что мне навязывали, любую игру, швырнуть подальше, пнуть ногами и убежать прочь. Но я не могу: я должна думать за себя и за Лембита. А я так ничего и не придумала…

Моё обледеневшее сердце налилось тяжестью. Водитель легко заехал на свободное место под тент.

— Приехали.

Мужчины высадились из авто. Макаров раскрыл передо мной дверцу и сказал:

— Идём, Нефертити. С твоими играми в кошки-мышки нас уже заждались серьёзные люди.

— А он? — сглотнула я и осторожно показала пальцем в сторону багажника.

В висках пульсировало: «Нельзя его так бросить! Невозможно! Здесь сколько градусов? Сорок? Сорок пять по Цельсию?»

— Мы договаривались без вопросов, — нахмурился Макаров.

— Да, конечно, я понимаю, — кивнула я. — Но…

— Вот и пошли.

— Но, — как можно спокойнее старалась проговорить я. — В раскалённом железе и без воды с прошлой ночи он умрёт и без пуль. — Я просто не могла произнести им его имя, словно это было бы ещё одним предательством. — Тогда у вас не останется предмета шантажа.

— Другой найдём, — раздражённо ответил Макаров.

Я подняла вверх ладони в успокаивающем жесте и замотала головой.

— А зачем? Я же нужна вам послушной! Я уже чувствую вину за ни в чём не повинного человека. Он просто делал свою работу, я сглупила. Мне стыдно и отвратительно. Даже больше, чем страшно. Видите? Я говорю начистоту. — И как же сложно мне это давалось! — Судя по тентам и всему этому лагерю, мы не скоро уедем отсюда. Вам в самом деле нужно, чтобы я была покорна. И я буду. Только дайте ему воды и доступ к воздуху. Прошу вас!

— Хм… — Макаров осмотрелся и закусил губу.

Видимо, не хочет демонстрировать Лембита кому-то из присутствующих. Или их ему. Его босса? Кто знает, кто пожелал принять участие в ритуале… Наверное, Макаров не зря говорил, чтобы я не жаловалась Катрин. Возможно, она была против таких мер? Хотя полагаться на её гуманность — последнее дело.

— Я всё сделаю, — сказала я тихо, чтобы слышно было только Макарову. — Оставьте господина полицейского у машины в тени. Наручники можете не снимать. И с той стороны будет не заметно, если это важно…

Я облизнула пересохшие от волнения губы. Держать себя в руках было всё сложнее.

— Слишком умная, да? — раздражённо пыхнул Макаров и вдруг сощурился хитро: — Что, реально, Нефертити? Красавчика нашего побоку? Прошла любовь, нашла новую?

Я удивлённо взглянула на моего похитителя: Любовь? К Лембиту? Я почти ничего о нём не знаю. Кроме того, что он преданный, умный и может погибнуть из-за меня. Сердце зашлось, руки задрожали предательски и слёзы подступили к глазам. Но ничего из этого видеть уродам не стоило.

— Нет, — отрезала я, снова с усилием воли собирая себя из лохмотьев и разбитых в хлам чувств, и сказала полуправду: — Никакой любви. Я его едва знаю. Но я не хочу потом всю жизнь мучиться от чувства вины. Просыпаться от кошмаров. Я хочу жить нормально, а от вины, говорят, рак бывает.

— Хочешь жить до ста лет, эгоистка? — усмехнулся Макаров.

— Меня и семьдесят устроит, — поспешно буркнула я. — Но без сожалений.

— Ну-ну…

Кажется, Макаров купился. Он хмыкнул снисходительно, пойманный на крючок собственной важности. Власть — это, должно быть, сладкое чувство, раз он так скалится.

— Ладно, воды дам. Но сидеть мент будет в машине.

— В закрытой он задохнется…

— Зачем закрывать? Ты видишь тут угонщиков? — изогнул в кривой улыбке губы Макаров.

И я обрадовалась. Если внедорожник будет открыт, не нужно будет думать о том, как раздобыть ключ. Останется только пробраться обратно. Если успею, если буду жива. Главное, Роберту будет немного лучше! А потом…

Стоп! Надо решать проблемы по крупицам. Моментами.

О чувстве вины я не соврала, оно уже жрало меня и готово было поглотить быстрее, чем меня размажет одним из уготованных этими одержимыми ритуалов. Я скосила глаза на мужчин в джинсах и в светлых брюках хаки и сафари. Почему их так много? Лиц не разглядеть, но мы же не станем реально снимать тут кино? Даже для мадам Беттарид это чересчур.

Пьер и Макаров наклонились над багажником, подхватили под мышки Лембита с обеих сторон и поставили на ноги. Он обвис. Моё сердце зашлось. Я схватилась рукой за голову и почувствовала тонкий металл шпильки за ухом. Эти два бугая встряхнули полицейского. Я осторожно вынула шпильку. Зажала между пальцами.

Лембит пошевелился, видимо, приходя в себя. Кажется, Роберт был полностью дезориентирован после тряски по пескам с повязкой на глазах. Я подошла ближе.

— Стоять! — цыкнул Макаров.

— Дмитрий, — я с усилием воли прикусила ругательства и произнесла как можно мягче, покладистей: — Я женщина, я ухаживала за своими близкими, когда они болели. За мамой, дедушкой. Мне проще напоить человека… даже со скрученными за спиной руками. Или вы хотите его развязать?

— Мы договорились, что ты не умничаешь, — рыкнул Макаров.

— Я только помочь…

Он выругался. И вместе с Пьером усадил Роберта на место за водителем. С вывернутыми назад руками Лембит постоянно падал. Макаров чертыхнулся и с помощью Пьера приподнял Лембита и завалил боком на надувную подушку, на которой проснулась я. Макаров дёрнул липкую ленту, Роберт коротко застонал. Тут же встряхнул головой и проговорил размазано, как пьяный:

— Вы… кто…? Где… я…?

— В аду, — хмыкнул Макаров и повернулся ко мне, доставая из сумки-холодильника в салоне очередную бутылку. — Пои давай, чего стоишь?

Я открыла дверцу с другой стороны и приблизилась к Лембиту. Волнение шарашило по моим нервам, как электрические разряды, а вина придавливала плечи тяжёлым камнем. Роберт облизнул сухие губы, видимо, пока ничего не понимая. Что они с ним сделали?!

— Дамира? — проговорил он шелестящим от сухости голосом и повёл головой, словно пытался разглядеть меня сквозь повязку.

— Это я. Сейчас-сейчас. — Я поднесла бутылку к его сухим губам, аккуратно придержала щёку и слегка колючий подбородок, еле сдерживаясь от желания погладить его.

Странная нежность на фоне риска смерти! И я бы отдала всё, чтобы увидеть сейчас его глаза! Замечательные инквизиторские буравчики. Серые, умные. Но я только сказала, понимая, что Макаров не шутит.

— Я в порядке. Ты, пожалуйста, пей.

Роберт пил жадно. Запрокидывал голову и некоторые струйки стекали по его подбородку и крепкой шее. Я судорожно думала, что могу ещё предпринять. Заметила, что Макаров отвлёкся и смотрит на кого-то в кемпинге. Проговорила шёпотом:

— Прости меня.

Выронила на сиденье рядом с ним шпильку из волос.

— Дамира…

Я оперлась свободной ладонью о сиденье, незаметно придвинула растворившуюся на чёрном шпильку к нему ближе. Хотя он же не видит ничего в этой повязке! Чёрт!

— Роберт…

Я коснулась его щеки, провела пальцем в сторону шпильки, будто погладила. Догадается? Хотя разве это поможет? Он искусствовед, а не домушник.

Внезапно проклятый Макаров подхватил меня под руку и отдёрнул от Лембита.

— Стоп. Сеанс Тристана и Изольды окончен. А ты, герой, слушай сюда… — И Макаров выпалил фразу Лембиту на французском, из которой я поняла только слово «флик».

Лембит огрызнулся. Макаров тут же заклеил ему рот и, дёрнув на себя, пристегнул второй парой наручников к дверце. Шпилька осталась лежать в стороне. Всё, теперь без шансов. Макаров оставил открытой лишь щель и повернулся ко мне.

— Давай, Дамира, не тормози! Твой выход, пора играть царицу! Тебя ждут.

Я шагнула от машины к тентам. И с повышенной до боли ясностью осознала, что наверняка это последний день, когда я вижу солнце.

Глава 34

Макаров задержал меня, сжав больно локоть, и рыкнул:

— Итак. С этой минуты хитровыдуманной Дамиры с самомнением и претензиями не существует, пока я не разрешу. Для Катрин и остальных: ты испугалась, осознала свою ошибку, заблудилась. Мы тебя нашли. Слово мимо, и Пьер выполнит всё, что я обещал сделать с твоим прибалтом. Тебе доверять нельзя. Пьер останется здесь, а я возле тебя. Кивни, если поняла.

Я кивнула. Он зыркнул на меня, будто проверяя, и добавил в самое ухо:

— Там… тебе не всё понравится. Но слово «нет» в твоём лексиконе отсутствует. Кивни.

Я кивнула снова, искренне жалея, что даже лицо не могу ему расцарапать. Макаров зачем-то осмотрел меня, цокнул языком. Затем завернул в чёрный шёлковый плащ и, накинув капюшон мне на голову, повёл, придерживая под локоть, к тентам.

Едва мы приблизились, он рыкнул:

— Под ноги смотри и не пялься.

Мужчины замолчали, когда мы проходили мимо. Я почувствовала взгляды. Выглянула осторожно из-под капюшона и, чёрт меня возьми, если вон тот пожилой господин в ковбойской шляпе рядом с бегемотообразным Фёдором не был начальником Лембита! Благообразный подонок!

Стоп, — сверкнула в голове мысль, — а не мог он завернуть каирцев, известив по своим каналам, что Лембит устроил ничем не оправданную самодеятельность или вообще слетел с катушек? Возможно, для продажного шефа дотошного Лембита уже не должно быть в живых? Но значит, он зачем-то нужен Макарову? Или только как способ шантажа? Чёрт, и ведь действительно работает. По моим щекам разлился жар. Боже, как трудно сдерживать гнев! Но я должна…

Перед пологом в палатку поменьше Макаров шикнул в самое ухо:

— Я буду рядом. Здесь слышно каждое слово. Не просри всё.

Я кивнула и на выдохе шагнула в неизвестность.

Мадам и в походных условиях умела устраиваться по-королевски: ковёр на полу в багровый ромб, надувная кровать под красным покрывалом с восточным орнаментом. На складном столе — пара древних книг, современный кофр, обтянутый чёрной кожей, оббитый по краям стальными планками, на ручке замочек, кодовые ключи. Рядом ещё три. Ширма с орнаментами. Оконца.

Мадам Беттарид сидела в широком складном кресле, побивая аристократическими пальцами одной руки о плетёный подлокотник. Она облокотилась о круглый стол, задумчиво глядя на разложенные под зажжённым серебряным светильником карты. Отсюда бросалась в глаза их яркость. От светильника струился к потолку дымок, наполняя палаточную комнату ароматом мирры. Всё это точно не могли привезти те три машины, что стояли под тентом.

— Мадам… — произнесла я, остановившись на пороге. — Добрый день, я вернулась.

Катрин вскинула голову, её лицо расцвело фальшивой улыбкой. И я выдала, как заученный стих всё, что требовал Макаров. Громко, чтобы он слышал: ложь за ложью.

Хозяйка преступного замысла встала ко мне и протянула руки будто раскаявшейся блудной дочери.

— Девочка моя! Как я рада, что ты одумалась!

Она приблизилась. Я сжала кулаки, впившись себе ногтями в ладони, чтобы не сорваться.

— Я тоже…

Катрин осмотрела меня и покачала головой:

— Выглядишь ужасно. Но ничего, мы приведём тебя в порядок. Всё будет хорошо.

— Спасибо.

Мадам Беттарид взяла меня за руку, приподняла её и провела пальцами другой по запястью, сжала. Замерла, будто прислушиваясь, по её лицу пробежала тень. Взгляд Катрин больше не был таким дружелюбным, но губы улыбнулись:

— Иди, садись, Дамира. Я ждала тебя. Знала, что ты вернёшься.

Я сглотнула и села в свободное кресло. Она нажала на кнопку рации и сказала холодно:

— Воды и кофе. Ты голодна?

— Не голодна.

— Прекрасно. Сегодня тебе всё равно лучше попоститься. Ты не против?

— Если нужно, значит, нужно.

Я скосила взгляд на замысловатые, красочные и одновременно жуткие изображения на картах, ничем не похожих на обычные. Мадам Беттарид собрала их умелым жестом, провела пальцем по колоде.

— Всё должно было случиться не сегодня, Дамира. Но ты подсознательно ускорила процесс, значит, так надо. — Голос её был жёсток, но при этом она снова любовно, почти с нежностью провела пальцами по шелковистой рубашке колоды и добавила: — Карты указали, что сегодня и есть то самое время, «эм атеф», как говорили мудрые предки.

— Египтяне? — тихо спросила я.

— Да. Знание точного предсказывания времени ритуалов и обращения к высшим силам исчезло за дикостью последующих веков, но Ortus Ra возрождает истинное верование.

— Ortus Ra? — Я облизнула пересохшие губы.

— Да. Настала пора и тебе узнать, в каком великом действе ты стала участницей. Ты допытывалась ещё в Париже, масоны ли мы и что мы такое? — Мадам Беттарид склонила голову чуть вперёд отчего её взгляд стал хищным, как у коршуна, несмотря на красивые черты лица. — Ответ: и да, и нет. Ты не должна этого знать, не являясь членом нашего Устава, а главное, сообщества. Однако ты исключение. Твоя уникальная внешность как дар свыше стала для тебя пропуском в мир избранных. Ты и сама избранная. Мы не тайное общество, но общество с тайнами.

— Я не совсем понимаю…

В палатку вошла, к моему удивлению, Лили с подносом в руках, и Мадам Беттарид замолчала. Лили поднесла поднос с чашечками кофе и стаканами с водой, поставила на столик и, опустив глаза, как прислуга, удалилась. Мадам Беттарид проследила за ней. Лишь когда прошла пара минут, она заговорила вновь:

— Во-первых, пей и постарайся расслабиться. Ты измождена, это видно. Трансформации твой организм принимает болезненно, потому что они проходят слишком быстро. Но опций нет, мы должны торопиться.

— Почему?

— «Всему своё время», помнишь? И ты ускорила своё. Я наблюдала за тобой, удивлялась, даже злилась, но потом поняла: все твои действия говорят о том, что ты не готова растягивать то, что должно случиться. Это произойдёт сегодня.

Мадам Беттарид сделала торжественную паузу.

— И что это будет? — сглотнув, как можно тише спросила я.

— Минутку терпения. Я должна объяснить тебе всё по пунктам, чтобы твой страх сменился на восторг, на радость в том, чтобы принять свою участь.

— Радость?

Я сжала кулаки сильнее, понимая, что только чудом не выплесну ей сейчас чашку горячего кофе в лицо. Макаров был прав, сковав моё поведение ответственностью за Лембита. Если бы не он, я бы вела себя совсем иначе. Не в моём характере — прогибаться.

— Да, радость, — завораживающим тоном проговорила мадам Беттарид. — Твоя жизнь, Дамира, была скучной, никчемной, пустой, потерянной, ты готова была выйти замуж неизвестно за кого. Теперь ты станешь важной, как говорят предсказания. Тебя никогда не забудут! Разве возможно такому не радоваться?

— Меня не забудут члены вашего сообщества Ортус Ра?

— Не только. Мы призваны изменить мир, погрязший во тьме и грехах, в распрях и жадности. Собравшись в одном из масонских Уставов, мы поняли, что всё надо менять. То что было создано ради Высших целей за века исказилось, узкое человеческое сознание опошлило даже великие принципы. Потомки Тамплиеров стремились сохранить мудрость египетской цивилизации, а на деле всё ограничилось вопросами политики, влияния, иерархиями, правлением мужчин и денег. Нужен новый Устав, новое видение и вектор. А, как ты знаешь, всё новое — незаслуженно забытое старое. Истина лежит рядом, только протяни руку. И мы протянули. Возрождение Ра — так переводится название нашего сообщества. И именно с нас пойдут изменения: с меня и с тебя. Волна за волной, действие за действием, прилив за приливом, и человечество узрит Свет!

Я взглянула в глаза валькирии напротив, но спросила не то, что вертелось на языке:

— Вы считаете, люди готовы к этому?

— У них просто не будет выбора, — объявила мадам Беттарид.

Как у меня? Доброе Добро подомнёт под себя Зло и уничтожит инакомыслие?

— И что я должна делать?

— Ты станешь первой жрицей Ортус Ра, легендой, какой была Нефертити. Это твоя судьба.

Мадам Беттарид смотрела на меня в упор, но я не отводила глаза. Взгляд — единственное, что я могу оставить своим в этом горячечном бреду. Она продолжала:

— Ты пройдёшь ритуал очищения, как положено жрице. Древний, настоящий ритуал. Я проведу тебя по нему и мои подданные. Ради твоего нового рождения они бросили всё и приехали сюда. Затем, обновлённая и полностью готовая, ты войдёшь в тайник Нефертити и проведёшь там ночь. И родишься заново.

Я подумала о Ка прóклятой Нефетити, которое, по моей версии, должно было быть замуровано в тайной гробнице, и поняла, что была права. Если я выживу, проклятия, наверное, не будет. И если нет, тоже. Я — ключ… Вход для остальных будет открыт. Интересно, они уже пробовали это сделать без меня? Судя по выцветшим тентам, стоят они давно.

— Это здесь? — спросила я севшим голосом, стараясь не выдавать бурю эмоций. — Там, где лестница?

— Да.

— И Финн здесь?

— Нет. Он провёл с тобой обряд инициации, как и был должен. Его роль закончена. То, что будет происходить сегодня, выше его уровня доступа.

Я поразилась: и это она выступает против иерархий? Какие удобные двойные стандарты!

— На первые роли в новом мире выйдут женщины. Достаточно мужского шовинизма, претенциозности, кичливости, агрессии, разнузданной сексуальности! Ты видишь, во что они превратили мир? — она говорила это пафосно, как с трибуны.

А я подумала о скованном Лембите, о том, что ему больно, жарко, плохо. Я, казалось, физически чувствовала это на себе. Невольно осмотрела палатку на предмет оружия. Прикинула, смогла бы я взять Катрин в заложницы, приставив к горлу нож? Она крупнее, я моложе. Но быстрее, чем я чего-либо добьюсь, они его искалечат. От этой мысли у меня похолодело в животе.

— Вижу, — процедила я и сконцентрировалась на чашке кофе.

Отпила глоток крепкого, настоящего, арабского.

Мадам Беттарид говорила о несовершенстве государственных систем, их правителей, коррупции, об ужасах войн «мужского мира», об экологических катастрофах, которые следует прекратить, а я не слушала.

Манипуляторы пользуются красивыми, правильными словами, большими идеями, великими целями, но на самом деле им нужна власть. Только власть. Любыми средствами. Ненасытная жажда власти превращается в болезнь, она разъедает разум; увеличивается, как раковая опухоль, и высасывая всё светлое у тех, кто ею болен. Остаются только красивые слова. Но при чём тут я?

⁂

— А что будет потом? Утром? — решилась спросить я, покосившись на полог, когда речь о светлых идеалах валькирий подошла к концу.

Мадам Беттарид снисходительно отмахнулась:

— Оставь заботы утра следующему утру. Сейчас придёт Лили, она поможет тебе избавиться от волос. У Великих Супруг Бога, как называли истинных жриц, не должно быть на теле ни волоска.

Я посмотрела на гладкие после недавнего шугаринга руки.

— Я вроде бы и так…

— Допивай кофе, потом будет некогда. Нужно многое успеть до заката, — сказала мадам Беттарид.

Я отхлебнула горький напиток из белой чашечки.

— На голове тоже не должно быть волос, — добавила эта одержимая.

Я поперхнулась. Вошёл Макаров.

— Ну-ну, осторожно. Не захлебнись, — ухмыльнулся он.

— Что такое, Дмитри? — спросила мадам Беттарид, недовольная, что её прервали.

— Дамира отдала мне и забыла, — ответил он ей с каким-то особым бандитским почтением, просыпающимся только в её присутствии.

Протянул мадам Беттарид браслеты со скарабеями и мои перстни почти с поклоном.

— А парик с уреем? — строго спросила она. — В нём одного золота больше килограмма.

Я опешила, глядя, как Макаров бледнеет и говорит поспешно:

— В машине. Сейчас принесу.

— Не терплю безалаберности, — прошипела она, — всё должно быть точно в деталях!

Макарова вынесло её шипением из палатки в одно мгновение. Воспользовавшись моментом, когда он точно ушёл, я спросила, холодея:

— Вы хотите, чтобы я остриглась налысо?

— Разумеется.

— Зачем?!

Она обернулась резко, внезапно лишённая маски спасительницы мира и посла добродетели, и сверкнула глазами:

— Потому что дьявол в деталях! Всё должно быть точно! Иначе ничего не выйдет! Нефертити брила голову, и ты будешь!

В моей голове пронеслись изображения Нефертити, других великих жриц, начиная от Яхмос Нефертари до алебастровой статуэтки жрицы Аменердис, в которую влюбился создатель либретто к опере «Аида», и да, на них всегда были парики… Однако тут же вспомнилась мумия матери Эхнатона с прекрасной гривой, сохранившейся до сих пор.

— Это не обязательно, — попыталась вставить я. — Нефертити попирала каноны. У царицы Тийи, к примеру, не была бритой голова.

Катрин Беттарид сузила глаза в болезненной злобе.

— Потому что Тийя была еретичкой, а не жрицей. В храм её не допускали. Все супруги Бога брили головы и тела. Разговор окончен!

Я похолодела, а мадам Беттарид громко выдохнула, почти фыркнула:

— Дмитри! Лили!

Никто не отозвался, Катрин выскочила из палатки, я осталась одна, глядя расширенными глазами на дымящийся светильник. Голоса Катрин и Макарова пронеслись вдали, чуть ближе ещё какие-то выкрики, всплеск воды. Я напряжённо вслушалась. Сердце дрогнуло с мыслью о Лембите, и я поняла, что мои волосы по сравнению с угрозой его жизни ничего не стоят. К счастью, в разговорах с улицы никто не упоминал о нём.

Я провела ладонью по своей шевелюре, стало до рези в глазах её жалко. «Волос не коверкот — отрастёт», — говорила мама, повторяя слова бабушки. До сих пор не знаю, что такое «коверкот».

Вдруг прямо за светильником послышалась вибрация. Я осторожно сдвинула серебряное изделие, на экране телефона высветилось имя: «Finn». Я скользнула пальцем вверх по экрану, приняв звонок.

— Катрин! Наконец-то! — взвопил он. — Почему ты не берёшь трубку? Что происходит? Почему вы уехали без меня? Что значит твоё письмо? Я же всё выполнил! И после этого «просто жди в Луксоре»?! Катрин, да пойми же, я не виноват, что она сбежала! Ею вообще невозможно управлять с таким характером!

— Возможно, — горько и тихо усмехнулась я.

Пауза. Вдох-выдох. Финн взволнованно уточнил:

— Дамира, малышка, это ты?

— Я.

Странно, сейчас я на него не злилась. Вспышка влюблённости, страсть и нежность превратились в пустое место. Вакуум.

— Какая ты умница, — забормотал он скованно, — хорошо, что ты вернулась, хорошо что осознала!

— Хорошо, — прошептала я, покрываясь триллионами мурашек совсем не из-за него. — Скоро буду лысой и мёртвой.

— Что ты такое говоришь, малышка?

— Прощай, Финн.

Услышав приближающиеся голоса, я отбила звонок и стёрла его из истории. Откинулась на спинку и залпом выпила оставшийся кофе. От судьбы не уйдёшь, — говорили древние, — особенно если она настигла тебя во время «эм атеф» — твоё собственное, ею предназначенное.

⁂

Потом всё происходило, как во сне. Солнце за оконцами повернулось к западу. Мадам Беттарид рассказывала о ритуале очищения, я не слушала. То, что описывалось в исторических документах, я и без неё знаю. Как и то, что открытая сексуальность не считалась греховной. Только почему-то слушая лекцию на дополнительном курсе, я не примеряла это на себя.

На пол падали мои остриженные пряди, будто куски недавней жизни. За плотными полотнами стен, которые пытался сорвать ветер, вовсю шли приготовления. Я больше не могла думать, к чему. Так или иначе, до ночи доживу. И подчинюсь. Значит, и Роберт тоже доживёт. А каирцы?.. Я уже ни на что не надеялась.

Лили трудилась над моим телом с особой тщательностью, почти с остервенением. Отёрла горячими полотенцами, удалила вчерашний грим и нанесла новый. А потом повернулась к солнцу в молитвенной позе и замерла. Затем достала из папки трафарет и обернулась ко мне с несмываемыми маркерами в руках.

Я удивилась, но и без комментария мадам Беттарид вспомнила, что перед служением в храме египетским жрицам расписывали священными текстами тела. И эта часть древней истории тоже происходила со мной.

Лили приступила к работе. Ничего не оставалось, кроме как смотреть на собственное преображение в зеркале, установленном напротив. А Лили была увлечена, с фанатичной восторженностью в остекленевших глазах она рисовала тонким чёрным маркером иероглифы на моём корпусе и бёдрах. И это были не священные тексты, а картуши с разными именами Нефертити: Нефернеферуатон Мери Уа-эн-ра, Анххеперура Мери Атон и так далее, все десять.

Я сглотнула и вновь подумала о мистическом Ка, ожидающем в гробнице. При условии веры в его существование, логика в этом действе была: если замурованному Ка окажется мало внешней схожести, оно может «узнать» имя — Рен. В Древнем Египте имя было также священным, а забвения боялись больше смерти. Именно потому уничтожали имена тех, кого ненавидели. Как например, царевна Меритатон стирала имя второй жены фараона Эхнатона Кийи, выводила любое упоминание везде, где могла. Что-то неприятно зашевелилось в моей душе, словно от нехорошего поступка. Чьего? Странно.

Лили работала, не покладая рук, пряди её убранных в короткий хвост волос, растрепались. Она то и дело встряхивала головой и, стирая капли пота платком со лба, рассматривала меня, отстраняясь, как художник картину.

Мадам Беттарид подходила часто, живо заинтересованная в процессе. И только мне было всё равно.

Лили расположила овальные картуши вдоль моего тела, на каждой груди старательно вырисовала жуков-скарабеев, на плече — по грифу с распростертыми крыльями, окантовку, похожую на браслеты, новые картуши с именами Нефертити поменьше, а по центру груди от яремной выемки типичное для амарнского периода солнце с очеловеченными ладонями на краю каждого луча. Приходилось переворачиваться. Спустя несколько часов ажурная вязь из рисунков и иероглифов покрыла всё моё тело, как татуировка. Лишь шея, голова и кисти рук остались незатронутыми. Я больше не казалась себе обнажённой. Кожа горела, саднила и пульсировала в местах двух картушей, словно они были вырезаны ножом.

Закончив работу, Лили посмотрела с благоговением и вдруг произнесла неслышно, почти шёпотом:

— Idol. I envy you[33]. — И с поклоном вышла.

Да, сейчас я безмолвный идол, кукла. С отвращением к себе и вынужденному бездействию я откинулась обратно на раскладной массажный стол посреди комнаты, да так и осталась лежать. Не было ни желания, ни сил вставать. Зачем? К Роберту мне не пробраться: у входа в палатку стоял, как Цербер, Макаров, по периметру — ещё три бугая. Я — ценный артефакт, который охраняют даже от своих. Судя по голосам, вокруг было человек двадцать, и все чем-то заняты. Чем именно? Мне не узнать.

Мадам Беттарид постоянно находилась рядом, готовясь по-своему. Фоном звучала негромкая музыка, предполагая расслабление, а в воздухе чувствовалась суета. Или агония.

Я закрыла глаза.

Сейчас, как никогда, хотелось жить простой, обычной жизнью; ходить в магазин за хлебом, радоваться первым листикам весной, цветению абрикос, запаху клубники, черешне с ветки; хотелось просто мыть полы и смотреть на небо, читать книги, дышать, гладить кота; заваривать чай. Такие маленькие радости, которых не замечаешь, пока не лишишься.

Мне не надо ничего великого! Стремление к исключительности — прямая дорога в ловушку, теперь я знаю. Счастье в простоте. Я даже согласна на одиночество, лишь бы жить. Но в тени закрытых ресниц отчего-то представился взъерошенный Роберт в мятой футболке и джинсах. Он смеялся в светлом фонтане солнечных зайчиков.

Кто-то провёл пальцами по моей руке. Я вздрогнула, просыпаясь.

— Такая нежная кожа и столько магии, — сказала гипнотически томно мадам Беттарид и заглянула мне в глаза.

— Я не чувствую магии, — устало пробормотала я.

Её было не узнать: простая белая туника из льна, парик из синих, сплетённых мельчайшими косичками волос, подведённые чёрным глаза, ожерелье «усех» и явно древняя пектораль на груди. В отличие от египетских традиций пояс на ней был подвязан расшитым золотом на синем в цвет ночного неба переднике, явно позаимствованном у масонов. Мадам Беттарид провела руками над моим телом и удовлетворёно улыбнулась:

— А она есть. Нефертити, как и я, была видящей. И ты становишься, это происходит постепенно. Иначе можно сойти с ума.

«Кого-то, видимо, и не пощадило…» — ехидно подумала я.

Мадам Беттарид сощурилась и вновь провела ладонью по моей коже, я отдёрнулась, бессознательно скривившись от отвращения.

— Если сопротивляться своему естеству, тоже можно сойти с ума. Не забывай это, Дамира!

— А вам не бывает жалко людей? — спросила шёпотом я, заставляя её прислушаться.

— Жалость — низменное чувство, — ответила она и сквозь паузу бросила жёстко и зло: — Меня никто никогда не жалел. — А затем ткнула пальцем на один из раскрытых кейсов. — Надевай свои браслеты со скарабеями. И вот эти два на лодыжки.

— Как скажете, — забывшись, раздражённо процедила я и тут же поправилась, вспомнив о Лембите: — Да конечно.

Когда всё было завершено, я не узнала себя в зеркале: не одетая и не голая, не живая и не мёртвая, но уж слишком похожая на статую, сплошь покрытую письменами, с тяжёлыми украшениями на руках и ногах. Мадам Беттарид протянула мне короткий нубийский парик с множеством косичек с золотыми бусинами на концах. Золотой обруч прижал чужие жёсткие волосы к голове. Я поёжилась.

Мадам Беттарид удовлетворённо улыбнулась:

— Детали — это всё! — Затем достала из кармана передника рацию и скомандовала: — Зажечь огни! — Отсчитала до десяти вслух и объявила: — Всё, Дамира. Нам пора!

Сердце моё сжалось, от волнения стало нечем дышать, но я заставила себя пойти вслед за валькирией. Паника не поможет.

⁂

В центре площадки перед тентами появился крошечный бассейн, совсем не священный пруд Нун для омовений, но всё же. Даже удивительно, как они приволокли его в пустыню… Над голубой водой гулял ветер, вызывая рябь. Он мигом овеял песком, как прахом, мою обнажённую кожу. Попытался затушить огни в расставленных по периметру треножниках, увенчанных чашами. Языки пламени из них потянулись за ветром, но не погасли. Ветер пошёл гулять дальше по развешанным повсеместно узким белым стягам, как дóлжно было в Египте в дни великих праздников.

Я будто уже видела это где-то…

Солнце плавилось в оранжевом с багровыми полосами закате над меловыми скалами. Мадам Беттарид чуть подтолкнула меня к деревянному помосту, ведущему к бассейну. Едва я ступила на него, забили барабаны, и шесть мужчин выстроились по три с двух сторон, освободив мне дорогу до ступеней передвижного бассейна. Солнечные лучи отразились в шести одинаковых золотых лицах, смотрящих на меня. Одетый по-египетски, с сине-золотыми передниками и пекторалями на груди, с леопардовой шкурой через плечо, разной комплекции и роста меня приветствовал выставленными ладонями вперёд и единым возгласом из-под масок Эхнатон.

Глава 35

Роберт Лембит доводил дотошностью учителей в школе, родителей, репетитора по-английскому, задавая такие вопросы, которые другим и в голову не приходили. Он считал, что вещи стоило знать досконально или не браться вообще. Когда решил в пятнадцать лет приготовить лимонный пирог, в результате множества опытов превзошёл маму. Или с теми же с наручниками. Однокурсники в академии ухохатывались, Лембит и бровью не вёл. Глупо было бы не разбираться в одном из инструментов, с которым ежедневно будешь иметь дело. Механизм в наручниках элементарен: фиксатор, кнопка, замок. С одной стороны, надёжно: самостоятельно железные браслеты никогда не раскроются; с другой — открыть их можно запросто, если знать, куда сунуть скрепку или иглу.

«Острое и тонкое, острое и тонкое», — бубнил про себя Лембит, ёрзая по креслу и пытаясь нащупать хоть что-то. Руки уже затекли, во рту снова обосновалась Сахара, но просто так сидеть и ничего не делать он не мог. Лембит слышал каждое слово, сказанное Дамире этим уродом, типичным представителем русской мафии, которую на западе прозвали «братва». Он не видел Макарова, когда их с Дамирой, как две бандероли разной ценности, передавали фанатикам продажные копы. Однако Лембит знал, что в компании приближённых Катрин Беттарид имелось лишь трое мужчин, говорящих по-русски: слащавый хлыщ певец, толстяк-режиссёр и Макаров, наследивший везде, где только можно. Вряд ли она стала бы привлекать кого-то нового теперь.

Прожжённый преступник не должен был догадаться, — думал Лембит про себя, — что он в сознании и здравом уме. После драки всякое случается. Поэтому пришло решение сыграть «расслабленного». Вовремя: иначе бы он уже прожарился в багажнике, как хороший стейк.

Лембит подумал о Дамире. Поначалу он дико злился на неё. Но потом её тихое «Прости, Роберт» и согласие на всё, лишь бы его не трогали, напрочь лишили возможности сдаться. Она коснулась его, и от этой внезапной нежности сердце Лембита перевернулось. Оно и так было переполнено странной русской девушкой. Порывистой, умной, бурной. Слишком красивой. С пугающей фатальностью в глазах.

Но Лембит жертв не принимал, от неё — тем более. Оттого невыносимо было сидеть с закрученными назад руками, почти подвешенным на ручку автомобильной дверцы вторыми наручниками, как тряпичный клоун кукольника на площади в Старой Праге.

Неестественно вывернутые в суставах плечи болели, всё затекло. Лембит не успокаивался. Думал, ёрзал, пытался что-то нащупать. Вспомнился фильм про застрявшего в скалах парня. Кажется, «127 часов»? Тот не сдался.

С чрезвычайными сложностями Лембит скинул с себя туфли, стянул носки, высвобождая ступни, чтобы хоть что-то почувствовать с их помощью. Плечом сдвинуть повязку с глаз не удалось. Пожалел, что не йог.

Хотелось пить. Одолела жара. Кто-то периодически приближался к машине. Проверял его? Лембит замирал и слушал. Слух без зрения стал острее. Можно было расслышать дыхание охраняющего, а вдалеке — звуки, похожие на подготовку площадки в парке к массовым мероприятиям: стук, переговоры с выкриками, лязг. Будто строили сцену. В один из таких моментов Лембита унесло в туманную дымку, но всего на пару секунд, наверное. И он снова принялся искать выход. Планомерно, концентрируясь на деталях, со здоровой злостью.

Наконец, жара начала спадать. От бесплодных трепыханий металлические браслеты стиснули запястья сильнее. Пропотевший насквозь, Лембит вновь обвалился на надувное нечто. Сил уже не было, но он помнил касание Дамиры. Он подвёл её. Прообещался. А потом на ум пришёл парижский саркофаг с мумией. Лембита передёрнуло. В груди сдавило, он заставил себя встать.

Прошёл час, ничего не изменилось. Вымотанный, Лембит начал было погружаться в очередной блэкаут, как вдруг что-то кольнуло в бедро. Тонкое и острое.

Ещё час танцев с бубном, и в пальцах Лембита оказалась тонкая металлическая вещица. Не скрепка. Неужели шпилька? Он сосредоточился и, усилием воли уводя внимание от боли в плече, воткнул тонкую пластину в отверстие наручников. Щёлкнул фиксатор. Запястье отпустило — браслет раскрылся. Издалека послышался бой барабанов…

⁂

Рядом было тихо. Лембит сорвал с глаз повязку и освободился уже известным способом. Содрал клейкую ленту с ног и осмотрелся, липкий, потный, солёный. Увидел контейнер-холодильник рядом, нашёл в нём воду — необходимость, чтобы не отключаться.

Оранжевые всполохи заката не освещали скалы и песок. На фоне фантасмагории неба всё было тёмным. В центре у призрачных отсюда палаток зажглись огни. Одновременно несколько тёмных фигур скользнули, как по команде, в тень, площадка стала пустынной.

А затем Лембит, морщась и разминая затёкшие члены, увидел людей в золотых масках, ёмкость с водой, женщину в белом. И девушку. Он сразу узнал в ней Дамиру, несмотря на расстояние: точёную, гибкую, с высокой посадкой головы и королевской осанкой. Что-то покоробило его при виде чёрно-белого одеяния, как комбинезон, облегающего тело. По указке белой, — наверное то была сама мадам, — Дамира вошла в воду, его сердце сжалось. Час икс настал. Времени на раздумья нет.

И вдруг рядом раздались шаги. Лембит мгновенно вернул повязку, не полностью закрыв глаза, изобразил потерявшего сознание заключённого. Высокий, крепкий африканец из свиты Беттарид мельком осмотрел пленника и сел в водительское кресло. Мда, если часами делать одно и то же, внимание притупляется.

— Я не смотрю. Понимаю, что никто не должен. Сел в машину и отвернулся, — по-французски проговорил африканец в рацию. — Да, босс.

Глядя на бицепсы африканца, Лембит пожалел, что в Интерполе больше ценятся дедуктивные способности. Оперативника из него не готовили.

Но и «ёж выгонит медведя из берлоги[34]», — подумал Лембит.

И не дав противнику ни секунды на размышления, придушил его со спины наручниками. Африканец захрипел, пытаясь содрать металл, впивающийся в кадык. Лембит держал со всех сил, тянул на себя через спинку кресла, его раскачивало следом за громилой. Он вдавливал ступни в пол, будто рыбак, удерживающий в сетях двухметрового сома.

Африканец был чертовски силён, но Лембит давил не за себя. Вспомнил о сонной артерии, рывком прижал к ней железную цепь. Соперник обвис, на пол упал с лязгом пистолет.

Лембит пристегнул ручищу африканца к креслу, затем вторую. Пощупал пульс на шее врага. Еле слышен, но есть. Лембит забрал пистолет из-под гигантских ботинок. Отёр руки о штанины и зыркнул на отключившегося африканца.

Сколько их ещё, помимо тех, что он видел? А он один и не в лучшей форме. Беглый осмотр, оценка ситуации. Заметил навигатор на приборной панели. Лембит включил его и заученным способом активировал в настойках «тревожную кнопку». Мало кто знает, но такая есть.

Секунда вечности, и женский голос ответил на арабском.

— Тише! — шикнул Лембит и произнёс медленно: — Интерпол. Вы говорите по-английски?

— Да.

— Срочное обращение для отделения Интерпола в Каире от Роберта Лембита, ID 546782. Франция. Записывайте.

— Все разговоры записываются, мистер.

— По этим координатам, вы их видите?

— Да, мистер. Что случилось?

Лембит выдохнул и изложил ситуацию с похищением и угрозой жизни.

— Здесь работают террористы. Требуется отряд оперативников.

Под эти слова барабаны забили нечто шаманское. Даже сюда, за сотню метров эти звуки пробивали по позвоночнику, вызывая дрожь и пульсацию в теле. Лембит обернулся и увидел выходящую из бассейна Дамиру. Мужчины в масках с золотыми посохами и анкхами в руках приблизились к ней. Единственная женщина во главе ритуала набросила на девушку белую хламиду, перехватила красным поясом на бёдрах. Дамира была, как неживая. Ни толики привычной порывистости. Гипноз или снова наркотики? Лембит сжал кулаки.

Решение пришло мгновенно: нужны ключи от любой из этих машин. Угнать их дедовским способом не получится, чёртова электроника! Эффект неожиданности сработает на опережение. Въехать на джипе в ритуальную идиллию, забрать Дамиру, увезти туда, где не найдут. Остальные Крузеры сжечь, чтобы не догнали. В багажнике он постоянно бился о запасную канистру с бензином, до сих пор вся спина болит и в носу мерзкий запах. Надо разлить топливо по кругу и выстелить на прощанье. Звучит как план.

Обшарив карманы темнокожего верзилы, Лембит присвоил себе рацию, ключи от наручников и мятные пластинки. Странно, что не было ни телефона, ни гаджетов. В зоне фанатиков объявлен период информационной тишины? Что ж, с навигатором они сильно прокололись. Может, не только с ним? Вот сейчас и проверим.

Лембит обулся, с опаской приоткрыл дверь и вытащил из авто на песок тело темнокожего, сковав предварительно за спиной наручниками. Времени возиться с ним не будет. Времени уже нет. И вдруг на прорезиненном коврике увидел ключ от машины.

Глава 36

Я пыталась отключиться, заморозить чувства, чтобы не ощущать. Ничего не вышло: барабанные ритмы вызывали неуместное возбуждение, лица в масках — страх, властительница душ в образе египтянки — ненависть. Так и предполагалось?

Участники ритуала подходили ко мне по очереди, касаясь крупными золотыми египетскими крестами-анкхами ушей, глаз, уст, рук, картушей на теле. Но пели не они. Глубокий голос Финна и хора раздавался отовсюду, видимо, из повсеместно установленных динамиков. Мадам Беттарид произносила длинные фразы, возможно, на египетском. Она поочередно поднесла к моим губам один нож замысловатой формы, похожий на ритуальный песеш-кеф, затем другой. И вдруг достала из мешка окровавленную ногу быка и мазнула мне по губам. Я отшатнулась и поняла: «Господи, это же ритуал отверзания уст мумии!».

— Я живая! — вырвалось у меня.

Мне подали кубок и блюдо с нарезанными фруктами.

— Ешь, — приказала мадам Беттарид.

— Я не мумия, я живая! — глядя на неё в ужасе, проговорила я.

— Чтобы родиться снова, надо умереть. Символически, — сказала, сверля меня глазами в упор, мадам Беттарид. — Выхода нет.

Мужчины в масках обступили меня. Звон и лязг металла. У каждого анкх превратился в нож. Я почувствовала шесть точек заострённого железа на своей коже. Один надавил до боли, намеренно уколов, показывая, что они не шутят. За тысячную долю секунды до моего вскрика кинжалы перестали давить.

— Ешь. Пей, — велела мадам Беттарид холодно.

С дрожью во всём теле я подчинилась, пригубив терпкой жидкости и надкусив инжир. Мадам Беттарид убрала поднос и внезапно крепко, как мужчина, обхватила мои щёки ладонями. Поцеловала поочередно в глаза, потом губы. Омерзительно! Я отдёрнулась. Дюжина рук удержала меня на месте. Мадам Беттарид отстранилась сама и с безумием торжества власти в глазах провозгласила:

— Нарекаю тебя Нефернеферуатон Мери Уа-эн-ра, — и коснулась губ анкхом, раскачивая перед глазами золотой подвеской, как маятником.

Титул за титулом, имя за именем, она перечислила каждое из известных, что принадлежали когда-то Нефертити, а моя собственная душа сворачивалась и сворачивалась, как белая салфетка в пальцах Лембита. Вспомнив о нём, я подняла подбородок и вернулась в себя.

Нет! Я не засну! Я останусь до последнего в сознании, хоть это и очень страшно! Я не кукла. Не мумия. Не ожившая статуя. Я — человек! Бог, услышь меня! Ты должен услышать! Ты должен вмешаться, больше некому!

Мне вручили сноп водяных лилий и, окружив со всех сторон, повели к помосту, с которого подсвеченная голубыми огнями деревянная лестница уходила вверх по скале. К гробнице. Барабаны замолчали.

Это всё.

Ритуальную тишину вспорол звук сорвавшегося с места автомобиля. Я оглянулась.

Белый внедорожник мчался к нашу сторону с отдалённой стоянки, будто вырвался из пламени, вспыхнувшего по контуру.

С матом и криками в нашу сторону ринулись от палатки поменьше вооружённые люди. Моё сердце ухнуло. С резким облаком пыли возле помоста развернулся внедорожник, отгородив помост от охраны. Я снова воззвала к Богу.

Лембит выскочил из авто с пистолетом, нацеленным в голову мадам Беттарид, и выкрикнул по-французски:

— Прострелю! Руки вверх! Все! — и по-русски: — Дамира, сюда!

Жрецы в масках замерли. Я рванула к нему. Мадам Беттарид не выпустила, вцепилась в мою руку. Рывок, она закрылась мной, перехватив захватом под горлом. Я дёрнулась и почувствовала укол стали у шеи. Водяные лилии выпали из моих пальцев на деревянный настил.

— Ты никуда не пойдёшь! — хищно проговорила мадам Беттарид.

Лембит сжимал пистолет в вытянутых руках, целясь в нас.

— Я не шучу! Отпускай Дамиру!

— У тебя нет шансов, — язвительно ответила мадам Беттарид. — Здесь везде мои люди.

— Не приближаться! — проорал Лембит, увидев бегущих охранников. — Перестреляю!

Он пригнулся, спрятав голову за высоким салоном внедорожника, и пальнул в ногу одному из жрецов. Тот с криком скорчился и осел на помост. Люди Макарова не остановились. Лембит выстрелил по ногам второго. Третьего. Они попадали с воем. Послышались ответные выстрелы. Небо рассекли огненные штрихи. Боже, это автомат?! Я инстинктивно вжала голову в плечи. Мадам Беттарид потянула меня назад. Двое жрецов, сдирая маски, бросились врассыпную. Лембит кинул наручники шестому:

— К лестнице пристегнись! Руки, чтоб я видел! Катрин, девушку отпусти! Оставлю в живых!

— Я лучше умру, — прошипела мадам Беттарид.

Я попыталась высвободиться, кинжал сильнее надавил на мою шею. В одной точке стало жарко и влажно, запульсировала боль. А бегущие в темноте люди множились, как агенты Матрицы в компьютерных спецэффектах. Они окружали помост и внедорожник. От горящей стоянки разносились вопли.

— Роберт, уходи! — выкрикнула я в отчаянии. — Обходят сзади! Уезжай!

Он бросился ко мне. И я рванула в сторону изо всех сил, которые были. Кинжал Беттарид полоснул по воздуху. Не думая, я оттолкнула её руку и, развернувшись, ударила наотмашь.

Мадам Беттарид отлетела назад.

Поздно!

На Лембита набросились сзади. Пара выстрелов. Пистолет выбит. Меня взяли в тиски с двух сторон, схватив за руки. На помощь к подстреленным «жрецам» торопились вооруженные мужчины, похожие на вышколенных, тренированных военных. Они быстро и организованно уносили со спонтанного поля боя стонущих раненых одного за другим.

В центре хаоса, запаха пороха и крови мадам Беттарид поднялась, утирая юшку с носа. На белом льне платья жрицы проступили алые пятна. Зажимая нос, она зыркнула на меня, перевела взгляд на поваленного наземь Лембита.

Мы проиграли. Но от торжественности мистерии ничего не осталось. Театральная постановка провалена. Хоть что-то! Я глянула на верзил по обе стороны. Достали! Попыталась вырвать руки. Тщетно. Впились, как клещи.

— Поднимите флика! — раздалось позади, приправленное крепким матерком.

Я обернулась, вычленила взглядом в толпе наёмников Макарова. При виде окровавленной валькирии он перестал выдавать матерные рулады.

— Что ЭТО? — спросила мадам Беттарид, кивком показывая на Лембита.

Того поставили на ноги. Он смотрел исподлобья жёстко и осознанно, словно продолжал высчитывать варианты развития событий. Наши взгляды встретились. Лембит угрюмо, едва заметно кивнул. Моё сердце забилось. Не всё потеряно?

— Это? Роберт Лембит, живучая крыса из Интерпола, — буркнул Макаров. — Хитрый эстонец, который притворился падалью, мать его! Инструмент шантажа. Рычаг.

— Но ты не Архимед[35], — заявил Лембит. — Я утоплю тебя в ванне.

— Что это, Дмитри?! Ты не убил этого флика? Я вижу прямое неподчинение моим приказам и Уставу! Это предательство! — рявкнула мадам Беттарид, игнорируя Лембита, словно тот был неодушевлённым предметом.

Значит, всё давно предрешено. Возмущение, ярость, смешанные с предчувствием, что ничего нельзя изменить, выдавили страх. Я выдохнула его из себя вместе с облаком гнева и отчеканила:

— Убить его. Потом меня. Как просто идти к свету по головам, да? Превращать людей в пешек, в мумии, раздавать указы из мягкого кресла? Играться в Бога и попутно врать, запугивать, похищать? Красивыми словами так удобно манипулировать! И что, все эти дураки вокруг верят?! Так знайте: что бы вы не искали в гробнице, вам не поможет! Как Гитлеру Копьё Нибелунгов. Потому что вы понятия не имеете, что такое Добро, Свет, Любовь. Это не пункты в ваших лживых договорах! У вас ни-че-го не получится! И я не Нефертити!

Глаза мадам Беттарид нехорошо сверкнули.

— Стоп. — Макаров просто заткнул мне рот ладонью. Я попыталась куснуть. Макаров прижал меня с руганью.

Лембит дёрнулся, его удержали, заломив руки назад.

— Предательство, говоришь? — ехидно осклабился Макаров. — Если бы этого белобрысого питбуля мы не подцепили на цепь в багажнике, ты бы с ней ничего не сделала. Она не ведётся, не заметила? А этот… Кто ж знал, что он ещё и циркач? Гудини, мать его!

И вдруг в разговор вступил шестой «жрец», которого отцепили от лестницы, сняв наручники. Он говорил по-французски, но я почти всё поняла.

— Ритуал не окончен. Мы должны продолжать, Мастер. Есть то, что мы не можем остановить — время.

При звуке его голоса Лембит позволил себе эмоцию.

— Mon colonel[36]?

Жрец не посмотрел в его сторону и не снял маску. Произнёс сухо:

— Территорию надо расчистить. Толпа помешает. Лембит войдёт в гробницу с ней. Всё равно никто до этого не выжил. Сколько археологов погибло? Трое? Пятеро? Пусть идут. Заодно и проверим.

Мадам Беттарид озадаченно взглянула на жреца, затем на Макарова. И скомандовала:

— Пусть будет так. Ведите флика сюда!

Глава 37

Одни холуи Беттарид продолжали подчищать хаос вокруг, другие тушили пожар. Раздался взрыв. Все пригнули головы, со стороны парковки грянули новые крики. В песок дугой полетело охваченное пламенем колесо.

Лембит ухмыльнулся уголком губ: обратно пойдут караваном, как верблюды.

Макаров выругался. Затянувшуюся паузу под разлитыми над пустыней звёздами прервала Дамира. Она гордо вскинула подбородок и сказала:

— Отпустите меня. Я пойду сама.

Продолжая зажимать нос, Катрин Беттарид взглянула на пленницу и кивнула охранникам:

— Отпустите.

Дамира выпрямилась и потёрла пальцами предплечье. Лицо её изменилось: из отрешённой сомнамбулы она превратилась в королеву, полную жизни и решимости.

Снова в наручниках, обездвиженный и злой, что задуманное не вышло, Лембит невольно ею восхитился. И вдруг понял: чёрно-белые штрихи, просвечивающие сквозь прозрачную тонкую робу, не костюм, а иероглифы прямо телу. Тату? — содрогнулся он и тут же исправился: нет, только роспись, свежие татуировки сейчас бы выглядели сплошной раной. Гнев пришлось проглотить. Для сантиментов не время. Кстати, его стоило тянуть — вызов сотрудника Интерпола по делу о террористах в Египте проигнорировать не могли. Увы, судя по навигатору, занесло их чёрт знает в какие дебри.

Дамира будто услышала его мысли и мрачно спросила:

— Гробница давно распечатана?

— Её закрыли снова, — ответила Катрин, морщась.

— Я правильно понимаю, что вы используете меня, как ключ? Пытаетесь обмануть запертое в ней Ка?

Бровь Беттарид изумлённо изогнулась.

— Ты и об этом догадалась?!

— Вам стоило искать дуру, — отрезала Дамира. — Я войду в гробницу. Но у меня есть условия.

— Эй, Нефертити, не тебе тут ставить условия! — заметил Макаров.

Дамира посмотрела на него с едким прищуром и припечатала:

— Именно Нефертити. Поэтому мне. Если вы хотите, чтобы хоть что-то выгорело. К Ка приходят с подношениями.

— Взятку дать хочешь? — оскалился Макаров.

Катрин Беттарид резко выставила ладонь, затыкая ему рот.

— Да, верно, Дамира. Водяные лилии…

— К чёрту лилии! — сверкнула глазами Дамира. — Сделали меня жрицей, слушайте, что я говорю. Нужна корзина с хлебом, водой и вином, и угощениями пороскошней, как для царицы. Так приветствуют Ка. И баранья голова.

— Баранья голова? — присвистнул Макаров и кивнул в сторону Лембита: — Эта подойдёт?

— Нет. Нужны рога, — ответила Дамира серьёзно.

— Ещё не наставила? — начал было Макаров. — Финна подогнать?

Катрин Беттарид его перебила:

— Кретин! Что ты имеешь в виду, уточни, Дамира?

Девушка с таким же прищуром, словно целясь, произнесла:

— В Книгу Мёртвых заглядывали? В конце пути в загробном мире Исида и Нефтида отправляют Ба в так называемый рай, сады Иилу. Это потребуется изобразить. На древнеегипетском Ба — не только душа, но и голова барана, это стоит вам объяснять?

— Где же сейчас взять барана? — в замешательстве проговорила Катрин.

— Мне всё равно. Хотите результат? Ищите барана, — заявила Дамира. — Я завершу ритуал в гробнице, к утру она будет открыта для доступа.

— Откуда ты знаешь такие подробности, Дамира? — спросила Катрин.

— Оттуда же, откуда и древнеегипетский, — фыркнула Дамира. — Сами говорили: всё не случайно. И да, случайностей не бывает. — Она скрестила руки на груди. — Вы возложили на меня миссию, я её выполню. Жду голову барана и корзину с едой.

— Но ты не можешь знать больше, чем знаю я! — возмутилась Беттарид.

— Проверьте, — ехидно ответила Дамира. — Сколько вы готовили эту аферу: два года, десять? А мелочь не учли. Дьявол в деталях.

Лембит ошеломлённо следил за разговором женщин, обнаружив растерянность на лице Беттарид. Она верит словам Дамиры?

— Что она говорит? — спросил жрец в маске. Без сомнения это был полковник Морэ.

— Что свою работу надо выполнять качественно, — бросил Лембит по-французски.

Катрин Беттарид поморщилась и перевела требования Дамиры, жрец склонил голову. Выходит, тоже не посчитал их бредом? Лембит обрадовался: каждая лишняя минута играла им на руку!

Беттарид выдала распоряжения одному из наёмников. Тот сел за руль внедорожника, она — рядом, и умчали к палаткам. Макаров и второй наёмник наставили на пленников оружие.

— Поднимаемся, не тормозим! — приказал Макаров.

Под дулом короткого автомата Лембит шагнул к лестнице. Дамира пошла первой, ни на кого не глядя.

«Железная выдержка» — с уважением подумал Лембит.

⁂

У входа в пещеру, не видимого снизу, люди Беттарид заблаговременно настелили доски, удобные, чтобы складывать то, что удастся вынести из тайника. Как и лебёдка в стороне слева. Продуманно.

Дамира села, скрестив ноги, на дощатые плиты и уставилась в темноту перед собой. Вся её фигура выражала напряжение. Лембит сел рядом и чуть впереди, ограждая её хоть так от нагло пялящегося Макарова. Тот поглаживал пистолет, не спуская палец с курка. Сердце Лембита гулко стучало. Он заговорил, обращаясь к Макарову по-русски, чтобы не понял стоящий рядом наёмник:

— Не будем терять время. Вам нужно то, что внутри, — сказал Лембит. — Что именно? И что мы должны делать?

— Войти и выжить. Она поняла.

— Подробнее? — напирал Лембит, как на допросе. — Как погибли археологи раньше? Что случилось? Вредные испарения? Насекомые?

Макаров поджал губы и, немного подумав, снизошёл:

— Если бы! Чертовщина. Электричество выключается. Аппаратура тоже.

— Магнитная аномалия?

— Да хрен разберёт! — сплюнул в сторону Макаров. — Все кто заходил, выползли и отбросили копыта сразу же. Трое с разбитой головой.

— Остальные?

— От сердечного приступа.

— Чýдно, — сказал Лембит.

— Да ты оптимист, питбуль, — удивился Макаров, поглядывая на то, что происходило ниже.

Пожар удалось потушить. Дым валил клубами, разнося запах гари, бензина и жжёного пластика.

— Я реалист, — буркнул Лембит и, покосившись на Дамиру, добавил: — Когда всё принесут, я пойду сам.

— Э нет, так мы в эту игру не играем, — помахал пальцем перед его носом Макаров. — Она пойдёт прежде всего.

— Почему?

— Ты тупой? Она Нефертити вылитая! То, чего не доставало, ей подогнали. Третий глаз, прочую хрень. Чтобы соответствовала хоть отдалённо оригиналу.

— Зачем? Так было указано на колонне храма?

— На твоём надгробии наверняка напишут: он слишком много знал! — съёрничал Макаров.

— Не всё. Просвети.

— А ладно, смертничек, слушай. В Абидосе жила одна старушка. Прошлые жизни помнила. Говорила, что была жрицей при храме. Археологам пальцем тыкала, где что раскапывать, и всегда точно. Она знала, где похоронена Нефертити, но сказала, что гробницу вскрывать нельзя.

— Так зачем лезть?

Дамира молчала и сидела прямо, будто отключившись снова.

— Не твоё дело, — отрезал Макаров.

— Как раз моё.

— А ты прав, — ухмыльнулся Макаров. — В общем, сдвинутая старушка говорила, мол, никого из семейства Нефертити находить не стоит. Не к добру. Эти скалы местные называют проклятыми. Люди пропадали и пропадают.

— Да тут и искать нечего. Пустыня.

— Кроме сокровищ, на которые местные диггеры особо падки. С древности обворовывали древних.

— Ясно. Допустим, мы выживем. Вы попадёте в тайник. Что дальше?

— Катрин решит.

— Так я и думал: решает она. Поэтому предлагаю сотрудничество: сдать секту. Полный иммунитет в обмен.

— Ты дебил?

— Дебил в данной ситуации ты. Такие, как Катрин Беттарид, неудобных свидетелей не оставляют. Ты не только свидетель — ты доказательство всех её тёмных делишек, исполнитель. Нет тебя, она чиста. Пойдёт отсюда с артефактами и литургией пудрить мозги другим.

— Разговорился ты, как я посмотрю, — сощурился Макаров, но почему-то слушал.

— Удачное время для переговоров, — заметил Лембит уверенно и безапелляционно, словно не его руки были скованы наручниками. — Имей в виду: в Египте не гуманным образом проводят смертные казни. За одну организацию беспорядков и разграбление древностей ты тянешь на вышку. Но ведь это был приказ Беттарид, так? А она не особо церемонится со своими людьми.

Макаров ощерился.

— Красиво поёшь, питбуль, но мимо. Здесь пустыня.

Лембит понял, что задел нужные струны.

— Из пустыни придётся выбираться.

— На самолёт и фьють.

— Она да. Тебя повяжут на таможне, ты в национальном розыске Египта, я проверил.

Макаров поморщился и всё-таки усмехнулся:

— А ты не переживай за меня, питбуль. Иди, пообщайся с духами. Может там переговоры пройдут удачнее.

Лембит обернулся на Макарова и добавил:

— У тебя есть время подумать. До утра. Потом ты ей будешь не нужен.

— Не умничай, питбуль.

Похожий на взъерошенного волка, Макаров прошёлся к краю площадки, разминая ноги. Стараясь игнорировать направленный на них автомат, Лембит придвинулся к Дамире. Сейчас, без чужих глаз она буравила взглядом темноту перед собой так, что ему стало не по себе; её губы что-то неслышно шептали. Мерзкое чувство неловкости за то, что она вообще очутилась здесь, прокатилось по загривку.

— Дамира! — тихо позвал Лембит, кляня про себя наручники. — Эй!

— Не могу вспомнить… — прошептала она.

— Что вспомнить? Поговори со мной.

— Нужные слова, — она взглянула на него, в больших глазах вновь расплескалось отчаяние. — Я забыла строки из Книги Мёртвых…

«Зачем? Разве ты не просто тянешь время?» — поразился Лембит. Но вслух сказал:

— Не важно. Даже если не помнишь. Главное — не бойся. Ты мне веришь?

В её глазах тревога сменилась грустью, и вдруг вспыхнул огонь. Вместо «Да» из чувственных губ вылетел окрик, почти приказ, обращённый к Макарову:

— И ещё мне нужен кинжал. Острый. Ритуальный. У Беттарид есть такой!

«Что она задумала?» — опешил Лембит.

Глава 38

Как бы я ни пыталась отсрочить неизбежное, они торопились. Мадам Беттарид вернулась со свитой. Теперь в её глазах больше не было ни сомнения, ни растерянности, на одежде — крови. Расчёт и любопытство.

— Голова барана не нужна, ты ошиблась, — жёстко сказала она и поправила браслет на моём запястье.

Я резко убрала руку. Это подтвердило мои опасения. Худшие из них.

— Le temps[37], — сказал немолодой, но крепкий мужчина, больше не посчитавший нужным скрываться. Я узнала в нём начальника Лембита, с которым при моём задержании тот пререкался в здании Интерпола.

Роберт и сейчас сказал ему что-то вызывающе, встав между ним и мной, будто закрывая. Полковник не отреагировал, ещё раз подтвердив мои мысли: что бы ни произошло там, в гробнице, мы не покинем этого места. Сердце ухнуло, несмотря на то, что я уже и так это знала. Полковник и мадам Беттарид отошли в сторону, Макаров под дулами автоматов снял с Лембита наручники. Роберт посмотрел на него так, словно ещё давал тому шанс. Парадокс перекрёстных взглядов.

— Пора. Мы проводим вас, — сказала мадам Беттарид.

«В последний путь?» — едко отозвалось внутри меня.

Тёмное жерло в скалах, от которого по рукам пробегали мурашки, оказалось не входом в гробницу, — только преддверием, расширенной далее зубилами и отбойными молотками пещерой. Это было не типично для гробницы, а вот для тайника… Что в нём? От предчувствий желудок сворачивался в холодный ком.

Без фальшивых мистерий, в окружении валькирии, седовласого полковника, Макарова и свиты вооружённых наёмников мы с Лембитом прошли по широкому тоннелю, подсвеченному фонарями до заложенного камнями тупика.

— Дальше сами, — заявила мадам Беттарид.

— Лбом в стену? — без тени эмоции спросил Лембит.

— Зачем же? — Она извлекла из кармана пульт и нажала на кнопку.

Свет фонаря упал на выдолбленные в стене два картуша — печати Нефертити, так тщательно и не единожды выведенные у меня на теле, и массу неизвестных мне знаков. Моё сердце дрогнуло, каменная стена начала отползать в сторону.

— Закладывать вновь не имело смысла. Мы знали, что найдём тебя, — проговорила Катрин, с довольством фокусника предваряя вопросы.

Я оглянулась на короткие автоматы. Было бы иронично сейчас броситься на них и остаться на стенах кучей кровавых лужиц и ошмётков, испортив на самом интересном месте план валькирии добра. Но даже не глядя, я физически чувствовала Лембита. И то, что он смотрел на меня. Подняла ресницы — действительно так. Спокоен, непоколебим, словно взрослый мужчина в стане не значимых идиотов. В его серых глазах вес имела каждая секунда. И выбор, как её прожить. Как бы эгоистично это не звучало, мне повезло, что рядом он.

— До гробницы ориентировочно семьдесят метров вперёд и вниз, — монотонно говорила мадам Беттарид. — Возможно дальше. Как показывает практика, через двадцать метров фонари отключатся, привыкайте. Обратно ждём вас здесь, в шесть утра. Вы услышите звук.

Лембит усмехнулся уголком губ.

— Раньше девяти не ждите. По выходным предпочитаю высыпаться.

Мадам Беттарид кивнула.

— Что ж, на этой позитивной ноте и попрощаемся. Идите.

Я посмотрела на неё в упор.

— Что рассказали погибшие археологи?

Она посмотрела на меня долгим взглядом и вдруг улыбнулась:

— Не будем нарушать чистоту эксперимента. Прошу.

Макаров поставил корзину с подношениями и масляный светильник на пол за барьером. Наёмники с автоматами не позволили нам выбирать. Мы с Лембитом сделали несколько шагов вперёд. Стена с лёгким скрежетом поползла обратно, выжимая по капле яркие полосы освещения за нашими спинами. Роберт включил светодиодный фонарь. Перекрытие позади захлопнулось. Голубоватый луч высветил стены, облицованные шлифованными блоками из известняка, уходящий наклонно вглубь скалы тоннель.

— Барельефов нет, как в пирамиде Сенусерта Третьего в Абидосе, — подметил во мне археолог, пытаясь заглушить крадущийся по ногам страх. Надо было собраться, но обрушившаяся душная тишина выбила почву из-под ног. — Я там не была, смотрела видео.

— Это просто бункер, — констатировал Роберт. — Блоки. Кладка. Камни.

— Да… Ты побудь здесь. Дальше я пойду сама.

— С чего бы это? — Лембит развернулся ко мне всем корпусом.

Я почувствовала касания сквозняка на коже, подумала, что почти обнажена — условную тунику, надетую через голову и перевязанную красным поясом на талии нельзя было назвать платьем. Вспомнила о своей обритой голове, меня передёрнуло от унижения, ещё больше — от возможности, что он это поймёт. Я прокашлялась. Думать стоило не об этом.

— Если пять человек умерли, у меня есть шанс, — стараясь звучать убедительно, произнесла я. — У тебя нет. Просто жди меня здесь.

Лембит чуть склонил голову.

— Считаешь, я отпущу тебя одну?

Я облизнула пересохшие губы. От новых касаний сквозняка по моему телу пробежала волна дрожи. Лембит добавил:

— Ничего бояться не надо. Я вызвал спасателей через кнопку навигатора. Координаты известны. Просто надо подождать. А суеверия — это… Дамира, у тебя есть же высшее образование? Да. И у меня два. Любая аномалия подчиняется логике. То, что фанатики называют мистикой, можно разложить на атомы.

— А если нет? — Я посмотрела ему в глаза, понимая, что действительно боюсь. За него больше, чем за себя. Вырвалось повинно: — Это я тебя втянула…

— Меня втянуть нельзя, если я не решу сам.

Он взял меня за руку. Вторую тоже. Основательный, как фундамент, на котором устоит даже хлипкая конструкция. Моя… И тени, что пляшут вокруг, разлетаясь от светодиодов.

Мы взглянули друг на друга. В направленном только на меня внимании серых глаз Лембита разлилось неожиданное тепло. Он подался ко мне. Ответное движение навстречу родилось изнутри, произвольно. Горячие губы с запекшейся корочкой обхватили мои. Лаская осторожно, до дрожи. Так мало! Рывок друг к другу, как вспышка, спалившая воздух между нами. Вакуум. Жар в губах и движениях. Ощущать. Жить. Сейчас! Мы приникли друг к другу так страстно, так неистово, будто пытались растворить контуры тел. Будто в поцелуе было спасение. Судорожный вздох.

На нас смотрят! Я раскрыла глаза и резко повернулась.

— Кто там?!

Роберт очнулся и проследил за моим взглядом.

— Никого нет.

Я выдохнула в колючий подбородок тревогу. Убрала руки с его шеи, осознав не разумом, чем-то другим:

— Нам нельзя.

Он расцепил объятия и осветил темноту. Синеватый луч ощупал каменные стены, плиты. Тишина давила.

— Это стресс, Дамира. Мы одни. И ты же понимаешь, что мы не обязаны идти дальше, — сказал Роберт. — Можем устроить пикник…

Вскинув ладонь, я перебила его жестом. Мотнула головой, возвращаясь из секундного взаимного забытья к мыслям, которые не отпускали меня до этого. О египетских мистериях и культуре, столь древней и отличной от нашей, с совсем другим восприятием мира. Я прислушалась. По телу бродили сквозняки. Однако присутствие, только что явное, стало дальше, почти неразличимо.

— Мы не одни, — шепнула я, и фонарь погас.

Несколько бесплодных щелчков. Нет, не включился.

— Второй тоже сдох, — сказал Роберт.

Чиркнула спичка, красноватый свет масляного светильника осветил его лицо. Странные тени, круги под глазами.

— Ты просто устала, плюс всё что было с тобой.

— Тихо…

Я внимательно всмотрелась в темноту. Ни тени, ни движения — ничего. Только чувство, какое охватывает, если войти в комнату, где только что бушевал скандал. Не взвесить, не поймать повисшую в воздухе эмоцию. Чужую. Явственную. Совсем рядом. Но и не почувствовать невозможно. Стало жутко. Захотелось ринуться обратно к закрывшимся камням за спиной и колотить, колотить отчаянно, чтобы выпустили.

— Не бойся. Всё в порядке, — сказал Роберт, взяв меня за руку.

— Нет, — ответила я и через паузу добавила: — Мы в гостях.

Чувство исчезло, вместо сквозняка навалилась духота. Несколько вздохов, и она ушла тоже. Свет маленького пламени в светильнике плясал в тишине под наше дыхание.

Ненадолго, — ощутила я. — Всё только началось.

⁂

Красноватый факел в светильнике играл беспокойным пламенем, оставляя тени на серых блоках. Где-то совсем рядом послышался тихий шелест, будто по крупице осыпалась каменная крошка. Наверное, после движения устроенного компанией Беттарид каменного барьера. Я обернулась на дверь, с этой стороны похожую на обычную кладку, и замерла. В камне была вырезана печать. Одна из тех, какую я видела в особняке Беттарид, когда мы были там с Финном. Не лучшее воспоминание.

— Роберт. — Я показала на изображение. — Я уже видела такое. Знаки не типичные для Египта.

Он поднёс светильник поближе.

— Похоже на рисунки Папюса.

Я вспомнила слова Финна: «Ты теперь не уйдёшь», и чёрт, он оказался прав — уйти мне так и не удалось. Не от него, а от них. Он — даже не голый король, только пешка, возомнившая себя звездой, пока позволено.

— Как ты думаешь, что это значит? — с волнением спросила я.

Роберт вручил мне светильник и потянулся за корзиной с едой, которая явно вызывала у него больший интерес.

— Что маньяки-парапсихологи-любители-артефактов плодятся, и работа у меня будет всегда, — вздохнул он. — И ещё то, что мне теперь и эту чертовщину учить придётся…

И вдруг я отчётливо услышала скрежет камней. Прямо над головой Лембита из блока опускалась каменная пика. Сейчас он поднимется и…

— Замри! — вскрикнула я и, схватив его за руку, протащила вперёд.

Он неожиданности он упал на колени. Ругнулся, тут же увидел вздыбившуюся над головой громадину. С кувырком отскочил в сторону. В последний момент Лембит выдернул корзину. Крупное манго покатилось от рывка. Всё затряслось. Там где мы только что стояли, со страшным звуком разъезжался пол. Скрежет стал таким громким, словно спустя тысячелетия запустились жернова гигантской мельницы. Тоннель становился уже. То гаснущее, то разгорающееся от сквозняка пламя осветило с десяток каменных препятствий, опускающихся с потолка.

Мы побежали. Огонь цапнул за пальцы, я выпустила светильник из рук. Он с лязгом и звоном покатился по плитам. И остался гореть за спинами.

Пригибая головы, мы неслись прямиком в чёрное жерло тоннеля из-под обстрела каменной крошки. Выскочили за угол. Чуть не упали в колодец без перил. Позади продолжали стонать потревоженные блоки. А здесь всё было неподвижным. Мы с Лембитом прижались к стене, тяжело дыша. Обернулись. В пятне горящего света неповоротливые ловушки ещё продолжали своё дело. Сердце выпрыгивало из груди.

— Механика, — выдохнул Роберт. Пощупал мою голову, плечи. — Ты как? Цела?

— Да…

— Чудно.

— А ты?

Он, кажется, принялся вытряхивать пыль с головы и плеч. В темноте ничего не было видно, но в пятнышке лучей от догорающего в коридоре разлитого масла я обнаружила тень от корзины в его руке.

— Самое ценное удалось спасти, — сказал он. — Мятные пластинки на завтрак, обед, ужин — так себе рацион. Хочешь?

Я моргнула. Дикий ужас распался на пиксели, несмотря на то, что дыхание никак восстановить не удавалось.

— У тебя есть время подумать, — сказал Роберт. Мягко отстранил меня и выглянул на искорёженный будто после землетрясения тоннель. — Интересно, через сколько времени эта занимательная механика вернёт всё в нормальное положение?

— Почему ты думаешь, что вернёт? — мой голос дрожал.

— Как минимум, двоим уже проломило голову. Но мы вошли не в катакомбы, а в пыльный тоннель. Значит, будет обратный отсчёт.

— И правда.

Масло на плитах погасло, мы остались в полной темноте. Из невидимого колодца возле нас потянуло сквозняком. Роберт завозился, щёлкнул чем-то. К моему удивлению, в его руке зажёгся светодиодный фонарь. Роберт поднял на меня глаза с тем видом, будто просто вкрутил обратно пробки в саду на даче.

— Магия, — заявил он удовлетворённо.

В это мгновение благодаря его юмору показалось, что всё в порядке, а мои ощущения — лишь сдавшие окончательно нервы. Лембит посветил по стенам крошечного пятачка, на котором мы стояли, провёл лучом по гладко отшлифованному потолку, затем вниз, в колодец. Это была лестница. Довольно крутая, без перил, но с тщательно выложенными блоками-ступенями.

Голова моя закружилась, и опираясь на стену, я медленно опустилась на пол.

— Тебе плохо? — Роберт склонился надо мной.

— Просто… надо посидеть.

Он быстро стянул с себя поло, протянул мне.

— Тогда на этом. Камни холодные.

— Спасибо. Дашь мне минутку?

— Сколько угодно.

Я прикрыла глаза. Услышала, что Роберт разместился рядом. Представилось, что он сидит, присогнув колени, перехватив одной рукой запястье другой. Приоткрыла веки: он так и сидел на самом деле. «Третий глаз», говорите? — с холодком по спине усмехнулась я, обращаясь неизвестно к кому. Хотелось быть безапелляционно скептичной и приземлённой, как Лембит. Но по телу волнами накатывала дрожь и почему-то вспомнился папа: он тоже говорил об «умении видеть» как о возможности, доступной только продвинутым, танцующим дервишам, шейхам в пустыне, Хайяму. А ведь он сам ничем не обладал, был обычным романтиком, мечтателем с задумчивой улыбкой, который не вынес жизни без любви…

Дыхание Роберта рядом успокаивало, не позволяло захлебнуться в эмоциях. Я выдохнула и посмотрела на него с благодарностью.

— Лучше? — спросил он.

— Наверное.

Он не очень-то поверил.

— Дрожишь вся.

Горячая рука опустилась на моё плечо, он притянул меня к себе. Я ощутила его кожу, грудную клетку, вздымающуюся дыханием, терпкий запах пота, отчего-то приятный, и мяты, если не считать каменной пыли, которой мы пропахли оба. Смущения не было, наоборот. Захотелось прижаться и остаться так. Расслабиться. Вот только не получалось. Новое предчувствие стояло где-то рядом.

— Пожалуй, приключений хватит на сегодня, — сказал Роберт. — Просто сидим и ждём. Заявление о терроризме сейчас в Египте не проигнорируют. Да, проверят меня. Да, соберутся, потратят время на дорогу. Но между прочим, Египет для групп оперативного реагирования закупил во Франции вертолёты Мистраль — те, что вам, русским не достались. Зато одной русской девушке польза будет. Уже профит.

— Терроризм? — удивилась я, боясь говорить громко в полутьме. — Было же только дело о пропавших артефактах…

— Было. Пока не добавилось похищение, шантаж, подкуп, покушение на убийство вооруженной секты на территории чужого государства.

— А-а…

— Нам повезло: до подкрепления не нужно созерцать эти рожи. Полковника лично скручу, когда выйду. Всегда мне не нравился, но в офисе как-то не досуг было физиономией об стол, а здесь такой шанс.

Я опешила — он улыбался. Вымазанный, уставший, с каплями пота на лбу и ссадинами. Его лицо, такое мужественное и внезапно доброе, светилось. Сквозняки зашептались во мраке лестничных проёмов, и будто внутри меня…

— Роберт, — тихо сказала я.

— Да?

— Спасибо, что ты рядом.

Его глаза зажглись. Вместо ответа он обхватил мои щёки ладонями. Посмотрел долго и очень серьёзно, словно шутки у него были припасены только на экстренные случаи. А потом поцеловал меня в лоб, мягко. Потянулся к губам. Вдохнул из них моё дыхание, не закрывая глаз, будто запечатывая в памяти прикосновение. И обнял так крепко, что мои руки сами потянулись ответить касанием. Как было бы хорошо забыться. С ним…

Вдох.

Ощущение взгляда из темноты за спиной Лембита проступило явственно. Немой вопрос во мраке, сгусток эмоций и холодок по телу. Я продолжаю сходить с ума? Голова снова закружилась, я сморгнула, отбрасывая от себя ненужное, и взяла себя в руки. Отстранилась.

— Что тебя беспокоит? Ну, кроме всего… этого… — спросил он.

Сказать ему?

— Роберт, ты видел реакцию Беттарид на мою догадку о двойнике Ка? — начала я издалека.

— О да. Спасибо за повод для злорадства.

— Хочу тебе задать вопрос на засыпку: как можно обезвредить прóклятого двойника в древней гробнице, чтобы после не мешался? — Я говорила шёпотом, будто кто-то рядом мог нас услышать.

— Обезвредить? Зачем? Ты говорила, твоя задача — вынести из гробницы спрятанный артефакт.

— Мне её не озвучили. Зато пообещали, что меня будут помнить. Я ошиблась. — Я коснулась ладонью щербатого камня. — Всё что я скажу сейчас, для тебя точно прозвучит бредом, но… как сказать лучше?

— Просто говори.

— Подмога будет, это хорошо, но пока мы здесь. Мы одни. И… Знаешь, чтобы понять ход мыслей преступника, нужно думать, как преступник, а в голове Беттарид мистика Древнего Египта реальней, чем Гугл-новости. Все её поведение об этом говорит, а скрупулезность к деталям восхищает. — Я обнаружила в корзине между фруктами и хлебом ещё один светильник и достала его, от сосуда разнёсся аромат ладана и мирры. — Смотри: она учла даже фитиль из красной ткани и нужные масла; с такими жриц провожали в ночные службы в Древнем Египте. Кто знает об этом?

— Единицы. К чему ты клонишь?

— К фактам. Беттарид привела нас к своей цели, в гробницу. Здесь — запертый между мирами около трёх тысяч лет «дух», а ей нужно сюда. Видел её взгляд?

— Маниакальный.

— Именно. Ка — призрак. По мнению Беттарид, он перестанет представлять опасность, только если не будет самостоятельным. А это случится, если он подселится вот сюда. — Я ткнула себя в грудь. — В это очень тщательно подготовленное для него тело, которое Ка способен узнать благодаря портретному сходству.

Роберт больше не улыбался и не перебивал, он мрачно осматривал иероглифы на моей коже.

— Знаки нарисованы для Ка — это имя, — пояснила я. — Указатель — вам сюда. Всё равно, что для голодного в Макдональдсе «свободная касса». Если допустить, что Ка — существо астральное, оно способно будет проникнуть внутрь, только если оболочка окажется пуста. То есть я, Дамира Сабиева, должна здесь отключиться.

Лембит выругался на эстонском так, что я вздрогнула. Мне ещё ближе почудилось присутствие.

— Прости, — сказал он. — Плевать, что творится в извращённом мозгу Беттарид. Мы живём в реальной жизни. Ты что-то пила? Ела?

Он взял мою руку, сжал с силой, явно не рассчитав. Его пальцы стали холодными, холоднее моих.

— Да, во время ритуала. Инжир и вино. Больше мне ничего не позволили съесть. Я уже чувствую себя странно.

— Так, — нахмурился он. — Во время ритуала. Значит, от силы час. Сможешь вырвать?

— Не знаю. Думаю, не имеет смысла: что бы там ни было, оно уже действует. — Я сглотнула и посмотрела на него с мольбой. — Роберт, пожалуйста, не дай мне заснуть.

Глава 39

Мы осторожно спускались по каменным ступеням, придерживаясь свободной рукой за стену. Чувство двоякое не покидало меня — нарастающей опасности и исполнившейся мечты — разве не мечтала я стать археологом и пробираться по лабиринтам подземелий фараонов? Вот только никто не предупреждал, что желать надо с оговорками.

Лембит шёл впереди, хотя я настаивала на обратном. Пару шагов, и светодиоды в фонарях замерцали, как огни Святого Эльма.

Нам были не рады, — почувствовала я и шепнула:

— Стой, Роберт.

Он обернулся, встряхивая фонарь:

— Тебе опять плохо?

— Нет. Мы забыли кое-что важное.

— Хочешь вернуться?

— Нет. — Я посмотрела в его глаза, чувствуя волнение. — Помнишь, ты спросил меня: верю ли я тебе? Я сказала «Да». А ты мне веришь?

— Верю, — сквозь мимолётную паузу сказал он.

— Тогда давай сделаем вместе одну простую вещь: поприветствуем хозяина этого места, — я погладила Лембита по предплечью, боясь, что он не послушает меня, и пояснила: — Мой папа увлекался эзотерикой, он говорил, что любая сущность, материальная или астральная, любит вежливость и такт. Когда мы выезжали на природу, он приветствовал хозяина места, и с нами всегда всё было в порядке…

— Хм, а мой папа просто любит рыбалку, — заметил Роберт.

— Хорошо, — кивнула я, продолжая его поглаживать и волнуясь ещё сильнее. — Тогда давай будем вежливыми: поприветствуем того, кто тут есть.

Он чуть сощурился.

— Если тебе так будет спокойнее.

— Да, спасибо!

Лембит повернулся лицом к уходящим вниз ступеням шахты.

— И как правильно говорить надо: привет, мы с добром?

— Почти, — я шагнула к нему на ступень, встала рядом. — Подними руки вот так, от центра груди ладонями вперёд и скажи: «Приветствую тебя, Хозяин этого места!» и немного поклонись. От сердца говори, пожалуйста.

Роберт глянул на меня и, подозреваю, подумал не лучшее, но сказал:

— Окей.

Так получилось, что слова приветствия мы произнесли с ним хором и замолчали одновременно. Тишина прошелестела эхом. Чувство тяжести уменьшилось, выдохнуть получилось полной грудью. Фонарь перестал мерцать.

Лембит взглянул на меня с долей изумления, я улыбнулась. И мы пошли дальше. Ступени шахты были высокими, выдолбленными в породе. Иногда приходилось сесть на них, чтобы спуститься. Роберт страховал меня и направлял, аккуратно пробуя каждый выступ и прислушиваясь к звукам — не пришло ли в движение новое ухищрение древних? Я поглядывала на стены в поиске барельефов или иероглифов, ничего не было. Это странно.

Мы достигли дна шахты. От небольшого пятачка шёл проход в темноту. Здесь было прохладно. Я взглянула на стены проёма и замерла: вдоль всей арки по периметру были изображены на камнях печати в виде геометрических фигур и знаков, вписанных в двойной круг, множество магических печатей, подобных тем, что были в особняке Беттарид на столе в зеркальной комнате, значение которых было мне неизвестно.

Роберт встал, как вкопанный. Я выглянула из-за его спины. В свете луча в глубине камеры стыл огромный саркофаг из чёрного гранита. Моё сердце ухнуло. Вот мы и пришли. Неужели это и в самом деле — последнее пристанище Великой Жены Царской — Нефертити?!

Я бросилась внутрь. Роберт поймал меня за руку:

— Осторожно!

— Да-да, хорошо, — пробормотала я. — Идём?

— Хм, да… — ответил он.

Я проникла под арку, затаив дыхание, и жадно обвела глазами. Возникло… недоумение. Вспомнилось, что первооткрыватель гробницы Тутанхамона Говард Картер говорил, как внезапно из темноты выступили золотые фигуры зверей, странных существ, лица, а затем роскошные росписи стен, золото, иероглифы, скульптуры! Здесь же было… ничего. Голые стены из серых отшлифованных плит, потолок без привычных для культуры Египта звёзд. Не было ни ниши с «ложной дверью», ни каноп[38], ни поддерживающих колонн в виде бутонов лотоса, ни статуй, ни фигурок ушебти. Один лишь саркофаг, мрачно возвышающийся на помосте, отблескивал чёрным в лучах светодиодов, как памятник трагедии. И одиночество. Вселенское, безысходное, злое одиночество, разрывающее сердце пополам. Я почувствовала его так сильно, что на глазах выступили слёзы и стало трудно дышать. Лембит стоял, окаменев, у входа и смотрел на меня.

Я развернулась к саркофагу, взошла на ступеньку помоста. Крышка была сдвинута, изнутри сочился мрак. По спине пробежал сквозняк и мне отчаянно, до боли в груди захотелось заглянуть вовнутрь, оказаться там. Я приподнялась на цыпочках, наклонилась. Лембит отдёрнул меня за руку.

— Не надо!

Даже в том скудном освещении, которое давали фонари, было видно — он ужасно бледен. Его черты заострились. Он подхватил меня под локоть.

— Осторожней, Дамира, — проговорил Роберт сипло, справляясь с собой. — Отойди подальше. Тут тоже может быть ловушка… Любые движения способны активировать непрошеную механику.

— Хорошо.

Я попыталась улыбнуться, но стало не по себе: нервы сдают, оказываются, и у железных инквизиторов. Роберт выглядел вымотанным. Впрочем, неудивительно, — сколько навалилось на него за этот день, а он до сих пор на ногах и находит силы заботиться обо мне.

Я постаралась не выдать собственные чувства.

— Ну, вот и конец приключениям! Мы шли-шли, а тут ничего нет, — мой голос прозвучал почти весело. — Наверное, расхитители гробниц вынесли всё, несмотря на ловушки. Ловкачи!

— Или моя версия тухлого яйца не стоила, — Лембит осмотрел с дикой мрачностью голые стены. Задержался взглядом на стыке с потолком. Громко выдохнул. — И мы вместе с Великовским два дурака.

— Остаётся саркофаг, — напомнила я. — Можно изучить, что внутри.

— Оставь это фанатичке! Пусть обливает крокодиловыми слезами.

— Если её раньше не арестуют, — добавила я.

— Да, если не арестуют.

— Да ну её! — махнула я рукой, не узнавая его потухший от усталости взгляд. — Давай лучше перекусим. Или ты тоже расстроен, что тут ничего нет?

— Я? Мне-то оно зачем? — Он поморщился и сдвинулся с места. — Ладно, ты права, желудок уже и так к спине прилип. Помянем царицу Нефертити.

Я направилась за корзиной, оставленной в проходе шахты. Он пошёл за мной, пытаясь обогнать исключительно на морально-волевых.

— Я сам.

— Ты уже на ногах не стоишь…

Я подняла корзину и переставила её внутрь. Пронесла пару шагов и остановилась, она была тяжёлой.

Роберт притормозил у арки, с этой стороны так же, как и с той окаймлённой символическими изображениями, вписанными в круг. Положил ладонь на одну из них и проговорил задумчиво:

— Тайная печать защиты Соломона…

— Что?

— Печать. Магический знак всё из той же книги Папюса. Я присылал тебе, когда ты спрашивала в Париже. — Он провёл пальцем по окружности. — Видишь? Линии повторяются. В Интернете говорится, что царь Соломон запечатал с помощью этих символов целый полк демонов в медном сосуде.

Запечатал? Как здесь астрального двойника Неферити кто-то недобрый?

У меня пересохло в горле. Заскрежетали камни. Лембит отскочил в шахту, я — к центру камеры. С ужасным грохотом в проход обрушились несколько огромных блоков. Спустя мгновения в каменной пыли и крошке между нами оказалась непреодолимая преграда. Моё сердце ухнуло.

— Роберт! Ты в порядке?! Роберт! — кинулась я к завалу.

— Нормально, — сипло донеслось откуда-то снизу.

Задыхаясь от волнения, я наклонилась, пытаясь высмотреть его в щелях между камнями. В глаз ударил луч светодиода.

— Роберт, Роберт! — повторяла я, пытаясь протянуть к нему руку.

Наконец, между обломками в пыли я увидела его, лежащего ничком и пытающегося высвободиться.

— Тебя сильно придавило? — встревожилась я.

— Ничего страшного, — прохрипел он. Повернул голову и увидел меня в просвете. — Можно считать один-один на счету идиотов: твой в гостинице, мой — тут. Квиты.

Я засмеялась сквозь проступившие слёзы.

— Какой же ты замечательный, Роберт! Шутишь, даже сейчас…, — приговаривала я, суетясь у камней и не зная, как дотянуться до него сквозь груду обломков.

Его веки медленно, как-то сонно моргали, пока он не зацепился за меня взглядом.

— Не засыпай! Дамира, слышишь меня? Нельзя… — произнёс он хриплым шёпотом, с сипением выдохнул, и глаза его закрылись.

— Роберт! — закричала я.

Он не ответил. Попытки оттащить блоки оказались бесплодными — слишком тяжело, я не нашла ничего, похожего на рычаг. Что делать?!

А Роберт молчал. Как бы я не билась, не просила его, не умоляла сказать хоть слово, не пыталась просунуть ему бутылочку с водой, брызнуть в лицо, он не подавал признаков жизни. Сердце моё оборвалось. Я разрыдалась. Сидя на коленях и сгибаясь пополам, до полу, я плакала долго и истошно, срывая голос. И только спустя какое-то время я смогла извернуться в невероятной позе и, дотянувшись кончиком пальца до его пальца, почувствовать, что он тёплый.

— Живой… живой… хороший мой… — бормотала я этому пальцу, отчаянно жалея, что не знаю никаких магических заклинаний печатей, способов, чтобы облегчить ему состояние, и так и не нашла волшебного Ковчега, чтобы освободить его. — Ты подожди, только подожди до рассвета. Нас найдут, обязательно найдут! Нас откроют, Роберт! Пожалуйста…

Его грязный, недвижимый палец был тёплым, и весь мир для меня сосредоточился в этом тепле, как в дзенской притче — на кончике иглы. Важнее ничего не было! Светодиоды потухли. Меня обступила темнота. Я выпрямилась, и сквозняки, которым я не уделяла до этого внимание, обжигая, заиграли на моей коже. Где-то под потолком проявилось голубое свечение, я снова ощутила взгляд и холод. Роберт вдруг застонал, и тут же я услышала шелест каменной крошки, осыпающейся сверху. Обрушится что-то ещё?!

И я ничего не могу сделать?!

Гнев затмил страх, я вскочила на ноги. Посмотрела прямо на мерцание, которое, возможно, было лишь игрой внезапно обрушившейся тьмы. Расставила руки.

— Вот я! Бери! Хочешь?! Забирай! — Я сдёрнула в порыве ярости парик с головы и накидку с тела. Встала, как есть, в темноте, распахнутая, испещрённая именами на коже. — Давай! Что же ты?! Бери! Жри! Захватывай! Мне не страшно! Меня трогай, раз уж изголодалась! Меня! Чего ты хочешь, Нефертити?!

Я перевела дыхание. И вдруг почувствовала укол неприязни. А затем одиночество. Не моё. Чужое, идущее извне. Тоскливое. Колкое, как изморозь. Оно окружало меня холодящим облаком, полным мучительной невысказанности. Безысходности. Вечного забвения. Мерцание в воздухе, как мошки перед глазами, вспыхивало то здесь, то там, будто пыталось мне что-то сказать. Мурашки пробежали по моей коже. Не столько от холода, сколько от соприкосновения с непонятным, с тем что не существует, но определённо есть.

Оно билось вокруг движениями воздуха, белесыми вспышками, толком не определимыми, прорывалось ноющим чувством, скользящим сквозь меня и дальше. Возможно, я просто сошла с ума? — прошептал мой европейский мозг. Или нет, — ответила память о папиных сказках.

Впрочем, и выбора у меня особенно не было. То что было, уже происходило, и моя паника не играла в этом никакой роли, а умение чувствовать? Две ясные мысли разделились в голове и осели: Что я могу сделать, чтобы Роберта не завалило сильнее? Могу ли я понять больше, что происходит?

«Уважение и вежливость», — говорил папа. — «К любым существам». Я замерла, слёзы гнева и жалости застыли на моих щеках. Всё на мгновение затихло, и я внезапно поняла, что это мой момент истины.

Такие, наверное, бывают в жизни каждого, когда остаёшься один на один с бедой; с вопросами без ответа! С собой! С жизнью, сколько бы её не осталось! С криком изнутри! Момент, когда понимаешь, что не ты — венец творения, а то необъятное, непостижимое, всеобъемлющее, что мы называем Богом. Какими бы именами мы не наделяли Его, в какой бы традиции не поклонялись, Бог будет Движущей силой и Источником, а мы… — лишь функцией. И только сердце знает, как пропустить через себя то, что дано, как распахнуть Богу сознание и отдать ему свои руки и тело, и разум, потому что сам ты справиться не можешь.

А я не могла…

Я опустилась на колени и сложила руки в молитвенном жесте у сердца. Эмоции бушевали. Слёзы полились вновь. Я начала молиться. Губы шептали разное, всё что когда-либо знала и слышала. А потом молитвы закончились, ноги затекли, но состояние осталось. Отчаяние заменило спокойствие, сначала муторное, слёзное, с горьким привкусом трагедии. Но постепенно внутри становилось тихо, ясно, и даже чуть сладко, словно потоки голубые, кристально чистые обрушивались на меня сверху и омывали изнутри и снаружи.

А затем откуда-то из памяти пришла потребность считать выдохи и не шевелиться, словно это было единственное, что я могла сделать. Возвращались молитвы, и я повторяла их всё легче и легче. Одну за другой, одну за другой.

Не знаю, сколько времени прошло — час или два, колени мои саднили, ноги задеревенели, а тишина стала звонкой. И вдруг пришло сочувствие к тому, что находилось в этой камере. И понимание, что делать теперь. Тело покрылось мурашками, будто отозвалось на моё решение.

Я осторожно поднялась, и тут же упала — ноги, как резиновые, не удержали меня. Ударилась больно, выдохнула и принялась растирать их. Через боль и тысячу иголок я снова встала, надела на себя тунику. Нащупала в темноте корзину, достала светильник. Между двумя гладкими, упругими боками плодов обнаружила зажигалку. Щелчок, и крошечное пламя передало светильнику жизнь. Оживило его и пространство вокруг. В воздухе запахло ладаном и миррой, красноватые тени заиграли на стенах и на саркофаге.

Я должна была проверить, наклонилась и через обнаруженный просвет дотронулась до пальца Роберта. Тёплый, ещё тёплый.

«Держись, прошу тебя», — прошептала я и вернулась к тому, что задумала. Казалось, ночь продлится бесконечно, и от этого накатывал волнами страх. Но другого выхода не было, только один — завершить тот ритуал, что когда-то намеренно оставили незаконченным. Не важно кто и не важно когда, главное, что это будет правильным — сомнений не было. Получилось, наконец, вдохнуть полной грудью.

Я не помню всё, — понимала я, — но что помню, то сделаю. И да поможет мне Бог!

В саркофаге останков не было, уверенность вместе со сквозняком осела в моей голове и подтверждения не требовала. Лёгкая дрожь пробегала по моему телу, но она не мешала, лишь подстёгивала. Я взяла обломок камня и нацарапала как могла «ложную дверь» на западной стороне для Ка. Это заняло много времени, но я знала, что до рассвета успею.

Я поставила перед выцарапанным контуром выцарапанной двери масляный светильник и выложила воду и хлеб, разложила на камнях персики, финики, инжир и жареную утку. Поставила бутыль с вином, омыла водой руки. И сказала, обращаясь к невидимому:

— Здравствуй, Ка, питайся моими дарами! Отведай Ка инжира, и персиков, и утки, испей Ка вина, вкуси Ка хлеба. Пусть твоя Ба, где бы она ни была, и сердце Иб, знают, что память о тебе живёт. Я буду помнить о тебе так же, как о моих родителях, как о моём дедушке и бабушке, которую я совсем не знала, ты останешься в моей памяти, обещаю!

С волной мурашек на руках, похожей на ответ, я отломила по кусочку от всего, что лежало перед светильником и произнесла по очереди десять имен по порядку: Нефертити, Нефернеферуатон Мэри Уа-эн-Ра и так далее, каждому воздавая почести. Я не помнила и двадцатой части правильных слов из ритуалов Книги мёртвых, лишь намёки, но осознала, что это было не важно, важен был трепет в душе и искреннее желание помочь, которые со стороны могли бы показаться сошествием с ума. К счастью, меня никто не видел.

Я села на колени и провела светильником по воздуху, проговорила торжественно:

— О Ка великой супруги царской Нефертити, да жить тебе в вечности и в бесконечности… Божественная Богиня Нут питает тебя силой и радостью, змей Апоп будет повержен и пройдёшь ты через четырнадцать холмов загробного мира в Аменти, и я проведу тебя, не бойся, чтобы ты не оступилась. Господи, помоги душе этой, помоги сущности, которая сокрыта здесь, улететь свободно, отпусти её! — память подводила и приходилось импровизировать. — «Пусть твоя душа поднимется вверх перед ликом Бога, после того, как обнаружится, что она была чиста, когда была на земле. Пусть ты предстанешь перед Владыкой Богов. Пусть ты прибудешь в округ Богини Маат-Истины. Пусть ты поднимешься на свой престол подобно Богу, одаренному вечной жизнью. Пусть ты излучаешь свет подобно сонму Богов, которые обитают на небесах. Пусть ты станешь подобной бессмертным[39]».

С полузакрытыми веками я говорила и говорила, больше не текст самой Книги мёртвых, а вольный её пересказ. Мне было плохо, одиноко, тоскливо, подкатывало комом отчаяние к горлу, будоражили мысли, что всё напрасно; тело затекало, болело, чесалось, просило отдыха. Голова кружилась, световые пятна мерцали и вспыхивали перед глазами, а я не позволяла себе прерываться. Даже в папиных сказках только полная отдача приносила дары. Я не имела права смалодушничать и отступиться. Хоть мне никто ничего и не обещал.

Возможно, порой я засыпала или меня накрывали видения. С древними храмами, распростёртыми под солнцем, священными прудами и белым городом, с эмоциями предательства и желанием мести, с мукой рождения детей и радостью, а затем отчаянием, с лицами, животными, звёздами и огромной луной над пустыней, с узкими белыми стягами на башнях и пожирающей всё темнотой.

Я возвращалась в реальность, и мой произвольный транс переходил в молитвы. И я знала: не важно было, что я предлагала древней душе имя более современного Бога, потому что свет исходил от любого. Света не хватало сущности, замурованной тысячелетиями в этой холодной, пустой камере, в этом суть.

Ноги болели всё сильнее, в небольших перерывах я на четвереньках подползала к завалу и проверяла палец Лембита. Тёплый! Тёплый! Тёплый… И это значило, что я буду продолжать мою всенощную до тех пор, пока держусь, словно так я продолжала его жизнь. И мою. И явления, которого давно не существовало для живых. Никто не знает, поможет ли это на самом деле, изменит ли хоть что-то. Я поручила всё себе сама, не зная о результате, только надеясь. Я следила за дыханием, считала выдохи…

Светильник погас. Я продолжила молиться до тех пор, пока совершенно обессиленная, не уснула прямо на камнях.

Разбудил меня шёпот.

Глава 40

Плотно обступающая темнота была наполнена запахами католической службы: свечи, воск, ладан. Лембит открыл глаза и на мгновение испытал ужас — над ним простиралась каменная плита. Он умер и его отпевают?!

Лембит упёрся в плиту ладонями. Безрезультатно. Стал щупать то, что сбоку. Камень пористый, длинный. Саркофаг?! Лембит заворочался и вдруг правая рука провалилась в пустое пространство. А он вспомнил всё, что было до блэкаута: Дамиру, магические печати, обвал, сильный удар в солнечное сплетение, который выбил дух. И свои мысли: «Дамира, не спать…». Или слова?

Темнота настораживала. Тишина — ещё больше. Сколько он пробыл в отключке? Пару секунд, наверное. По ощущению было так. Лембит прислушался к темноте, позвал отчего-то громким шёпотом:

— Дамм…, Дамира! — Звук его голоса прозвучал слишком резко, громко, словно в пустой комнате внезапно включили радио.

Ответа не последовало. А если она тоже под обломками? Чёртовы египтяне!

Лембит ещё раз с усилием упёрся в плиту. Бесполезно. Вспомнился курс по технике поведения в завалах после взрыва. После участившихся терактов им регулярно проводили такие. Спец из спасателей говорил: «Если вас завалило в здании, попробуйте обнаружить лаз между плитами, обломками мебели, но будьте осторожны — не пораньтесь об арматуру. Кроме того, собственными движениями вы можете вызвать новое смещение плит. Иногда лучше ждать спасателей». При мысли о тех, кто остался за пределами гробницы, Лембит скривился. Спасатели… с пулемётами. До утра ещё целая вечность, надеяться можно только на себя.

Рука нащупала аккуратно края обломка и вырвалась на свободу. Торсу сбоку тоже ничего не мешало. Нащупал усыпанный крошкой и пылью пол. Дальше и дальше. Левую ногу что-то сдавливало, но судя по ощущениям, она была цела.

«Проблемы буду решать по одной», — сказал себе Лембит.

На всякий случай придерживая ладонями плиты, он принялся сползать ниже — к обнаруженной пустоте справа. Напомнил себе извивающегося червяка. Шелест сыплющегося песка, как сигнал тревоги. Сейчас всё обрушится снова! — мелькнуло понимание.

Рывком Лембит выдернул левую ногу из плена, вскрикнул от боли, порвав и штанину, и кожу. Но смог перекатиться к ступени шахты, чуть не приложившись лбом о породу. Дёрнулся вверх. Вовремя! Еле различимое в темноте нагромождение плит и блоков издало свист, скрежет и пришло в движение.

Инстинктивно Лембит подтянулся на руках и оказался на ступени в тот момент, когда каменная громадина — та, что была сверху, — с адским грохотом распласталась у его ног. Всё сотряслось. Внутренности тоже. Переведя дух, Лембит сунул руку в карман и достал зажигалку — ещё один трофей. Даже странно, что его не обыскали люди фанатички. Хотя они были уверены, что он живой труп — чего мараться?

Огонёк в руке заставил Лембита сощуриться. Часто моргая, он отвёл руку дальше и сумел рассмотреть, что проход в погребальную камеру стал значительно выше, если не считать неровное нагромождение блоков понизу. Увидел белую фигуру на полу. Она сидела, опираясь на руку, будто только что привстала.

— Дамира! — громким шёпотом выкрикнул он, опасаясь нового обвала. — Дамира, не подходи, я сам! Жди, я сейчас!

Резко вскочил, слегка повело. Он расставил ноги и заставил себя двигаться медленно, осторожно нащупывая ступней дорогу и подсвечивая зажигалкой. Чёртов светодиодный фонарь снова сдох. Устроителям этой мистики хотелось выкрутить ноги. Жаль, что гниют уже тысячелетия где-нибудь в песках. Лембиту больше верилось в магнитные аномалии в горной породе, несмотря на то, что почудилось в первые минуты в этом адовом днище. Голубые всполохи, туман ледяной. И никогда же не считал себя эзо-невротиком.

Лембит перелез через последний крупный блок, чуть не споткнулся о растворённый в темноте обломок и бросился к Дамире. Она почему-то до сих пор сидела на полу, недвижимая, будто сомнамбула. Запах жареной птицы потянул влево. С усилием воли Лембит сглотнул слюну и не повернулся. Успеется.

— Дамира! — Он склонился над девушкой и опешил: её голова была выбрита налысо.

Но это её запах, её глаза! Живая!

Она медленно пошевелилась, подняла осунувшееся, измученное лицо и, протянув к нему руки, произнесла:

— Aui nek’em kishat. Nek Ankh’a. Ank’sh’a, Neteru.

Что это за язык?!

У Лембита широко раскрылись глаза. Он помог ей подняться, растерянный. Выдавил:

— Ч-что ты сказала?

Она обвила ему шею руками и прижалась, буквально повисла на нём. Лембит осторожно обнял её, чувствуя под пальцами хрупкие дрожащие лопатки. Она выдохнула:

— Живой. Спасён… Слава Богу! Роберт… — и уткнулась носом ему в шею.

Лембит почувствовал горячую влагу. В сердце стало так же горячо, и в глазах. До остроты.

— Цела…

Вместо слов она покрыла поцелуями его шею, подбородок, щёки, губы. Лембит погладил её по голове, так неожиданно гладкой и спросил, чувствуя головокружение от голода.

— А корзину с едой не раздавило?

⁂

Я подвела Роберта к спонтанному алтарю, где перед потухшим светильником была разложена еда.

— Прости, что на полу, — прошептала я и подтянула к нему почти пустую корзину. — Тут тоже есть немножко.

Он кивнул. Без лишних слов сел на пол и схватился за утиную ножку. Уже доедая, опомнился:

— А ты ела?

— Да, да, — устало произнесла я, — немного.

— Садись и ешь. — Он разломил кусок подсохшего хлеба, протянул мне. Придвинул вино. — Почти The Last Supper. Как это по-русски называется?

— Хлеб и вино? Тайная Вечеря? — удивилась я. — Нет, ну что ты, нет… Ты кушай.

— И ты.

Прожевав кусок быстро, Роберт порылся в корзине и выудил ещё одну баночку с маслом. Без слов наполнил светильник. Поднёс зажигалку. Наш склеп охватило приятное, ароматное тепло света. Надо же, а мне и в голову не пришло…

Я поднесла к губам финик и застыла, глядя, как он ест. Быстро, сосредоточенно, немножко хищно. Громко глотает, торопясь, запивает из бутылки. Вспоминает о моём присутствии, даёт что-то мне и тут же снова занят едой.

Проголодался. Значит, не тошнит, значит, нет сотрясения мозга, и это хорошо.

Чёрный саркофаг превратился в валун. Вокруг не было больше всполохов, мерцания, чужих чувств, способных раздавить, будоражащих сквозняков. Наступил штиль. Здесь были только он и я. И тихое красноватое пламя светильника с пряными ароматами. Мы, будто два неандертальца в пещере: он пришёл с охоты домой, а я насобирала, что насобирала. И теперь это было самое важное — чтобы он поел. Странное ощущение дома там, где недавно царил ужас.

Я не буду ему рассказывать о видениях, что закрутили меня, погрузив в другое измерение, из которого, казалось, я не вынырну. Ещё одна жизнь, прожитая за мгновения и пока не отпустившая меня до конца, улетала назад, как сорванный с флагштока стяг. Я не хотела её задерживать, вглядываться, оборачиваться и разгадывать что-то. Пусть уходит. Главное, чтобы наелся. Потому что живой.

Роберт начал есть медленнее, взял банан и взглянул на мою макушку. Я коснулась рукой и оторопела: парик!

Он убрал мою руку и поцеловал её, погладил пальцами, глядя на меня серьёзно и вдумчиво.

— Ты самая красивая. Как есть, — произнёс он. — Тебе ничего не нужно.

— Спасибо… — пролепетала я смущённо. — Но парик куда-то…

Он чуть неловко указал на мой затылок пальцем.

— Всегда так было?

— Нет. Она сделала. Для ритуала… — ответила я, опустив ресницы.

Закусила губу, чувствуя себя насильственно обнажённой, униженной.

— Меня тоже в детстве побрили налысо, — кивнул Роберт, не моргнув глазом, — попробуй, какие густые выросли. Стригу покороче, иначе не расчесать. Львиная грива. А так — как шерсть у кота, как там его мама называла? У экзота. Попробуй.

Он положил мою ладонь себе на затылок.

— Ты весь в камнях, — пробормотала я и принялась стряхивать.

Роберт остановил меня, притянул поближе.

— Вот, даже камни застряли, — сказал он, чуть склонив голову. Рассматривая внимательно, как искусствовед попавшую в руки картину, он проговорил: — А ты… идеальна. Твоя форма головы, линия шеи, чистый лоб, брови. Игра светотени вот здесь, на скулах. Ресницы и веки, словно эффект сфумато в картинах да Винчи. Твой подбородок, губы, нос, глаза… Пропорции, достойные всеми искомого Золотого сечения. Но ни да Винчи, ни Рафаэль, ни Тутмос, что лепил Нефертити, не способны передать ту глубину, что есть в твоём живом взгляде, достоинство и великую смелость. «Описывать бессмысленно — смотреть!» — сказал Борхард[40] — дурак он! То был лишь бюст, а ты живая. Прекрасная. Я скажу по-другому: описывать бессмысленно! Любить!

Я растерялась, не ожидая от немногословного Лембита таких речей. В серых глазах не было ни искры шутки.

— Ты… любишь меня? — выдохнула я.

— Да, — ответил он просто.

Я обняла его за шею так сильно, как только могла, прижала крупную голову к себе и зажмурилась, понимая, что всё-таки плачу. Щекой к его щеке.

В памяти, как перед смертью, пронеслись вихрем моменты в обратном порядке: Лембит со взглядом инквизитора во время первой нашей встречи, Финн с розами, Финн в Галери ЛяФайетт, его признание; я, кричащая крышам Парижа, что влюбилась; взгляд глаза в глаза в Лувре опять же с Финном. Я была уверена, что люблю, а потом от собственного легкомыслия и легковесности чувств стало тошно. Я ничего теперь не чувствовала к Финну, вместо огня — пепел, пустота. А рядом был Роберт. И глядя на него, я догадывалась о его чувствах и боялась этого, не понимая, что испытываю к нему: влюбленность, благодарность, надежду на поддержку и возможность выжить? Или страх за наши жизни, вину, ощущение, что он — якорь, основа, столп, и если он со мной, я обязательно вырулю? Что на самом деле?! Сколько раз я смотрела на Роберта и будто стояла перед судом Осириса, где взвешивали моё сердце, понимая, что не имею право врать тому, кто не лжёт! И вот теперь, после всего, я плакала без задних мыслей и шептала в стриженный затылок, роняя слёзы за воротник вымазанного в пыли поло:

— Я люблю тебя, тоже люблю!

— Задушишь… — хрипло сказал Роберт.

Ойкнув, я распустила хватку и, подавшись назад, посмотрела на него растерянно.

— Прости.

— Ни за что!

Он улыбнулся светло. И мы рассмеялись.

Глава 41

Волшебство мгновения рассеялось, и Роберт сказал, поднимаясь:

— Сиди-не сиди, а утро близится. Надо посмотреть, что изменилось после обвала.

— Надеешься на тайный ход? — спросила я, вставая вслед за ним.

— На спецназ надейся, а сам себе помогай. В пирамиде Хеопса археологи обнаружили множество ходов и полостей, оставшихся от древней «системы безопасности». Так что у нас есть все шансы.

Я заметила жутко изодранную штанину с потёками крови.

— Ты поранился!

— Пройдёт. Ты ничего больше не замечала подозрительного, похожего на вход, выход или лаз?

— Нет.

Роберт покосился на саркофаг.

— Не нравится он мне.

— Он пуст, — ответила я. — Это кенотаф — саркофаг, в который никогда не клали тело.

И бросилась к оставленной им бутылке в надежде, что там будет хоть немного вина. Какой-никакой, а всё-таки спирт. С усилием оторвала полоску собственного подола и, промакнув в винных остатках, подошла к Роберту.

— Ты успела заглянуть внутрь саркофага? — нахмурился он.

— Нет. Просто знаю.

— Дедукция аксиом не терпит, — пробурчал он.

— Можно проверить. Но сначала я обработаю твою рану, — сказала я, приседая перед ним.

— Да это царапина…

— Стоп, — перебила я его. — Стой и свети! Не хватало ещё выжить в ловушках, обвале и под прицелом, чтобы кончиться от тысячелетнего столбняка.

Я решительно оторвала лохмотья штанины, поморщилась при виде раны.

— А ты не так проста, — заметил сверху Роберт.

— Лысая Нефертити, которая пережила охоту, ритуалы фанатиков, твою почти смерть и эту сумасшедшую ночь? Нет, я не проста! — заявила я.

И принялась промывать рану от пыли и грязи скудными остатками воды, а затем промакивать винным бинтом. Он втянул воздух сквозь зубы и отдёрнулся.

— Стой смирно, господин детектив! — строго сказала я.

— Стою. Хм, за это ты мне и нравишься.

— За то, что командую или за то, что сумасшедшая?

— Сложный выбор. Думаю, всё в комплекте.

— Я думала, любят ни за что, — заметила я, сосредоточенно отрывая от своей туники ещё полоску.

— Любят — да. Но для начала надо же за что-то зацепиться.

Я принялась перевязывать ему рану и пробормотала, словно незаинтересованно:

— И что же стало крючком?

— Даже не помню, что первое: или то, как ты чуть не перевернула на меня стол, когда я обвинил тебя в незаконной деятельности…

— В проституции, — рыкнула я и затянула рану потуже.

— Эй! Полегче!

— Или? — спросила я, продолжая возиться с его голенью.

— Или когда сказала, что ты самая красивая и потому всем нужна, а у меня глаза не в том месте. А они были как раз там, где надо.

— Я так не говорила! — Я сосредоточенно перевязывала его рану, на светлой ткани через каждый слой проступала кровь.

— Не буду спорить. Похоже, это опасно.

— Конечно, — косо ухмыльнулась я, завязывая, наконец, на два узла концы своеобразного бинта. — Ты лучше проявляй осторожность, а то вдруг в меня вселилась царица Нефертити? А она собственноручно побивала булавой врагов.

— Спасибо за предупреждение! Поищу булаву для группы фанатов на случай, если спецназ опоздает, — проговорил Роберт.

Взял светильник и, осторожно переступив на ступень, склонился над щелью в саркофаг. Сдвинул тяжёлую крышку, с опаской посматривая на потолок. Нет, хляби небесные не разверзлись. Заглянул внутрь.

— Правда, пустой. Даже мышь не сдохла.

Меня слегка передёрнуло, но я не показала этого и пошла подбирать парик. Теперь погребальная камера не вызывала ни страха, ни волнения. Казалось, я знаю каждую выбоинку в камне, трещину в углу, вид гранитного саркофага изнутри, словно я провела там не один час, не день и не месяц. Мне знакома эта надпись… Я провела ладонью по полу рядом с париком и ощутила кончиками пальцев бороздки и углубления иероглифов.

— Дамира! — вдруг окликнул Роберт, приближаясь с обеспокоенным видом. — Чёрт, я тормоз… Когда я тебя увидел после обвала на полу, тебя отбросило? Ты точно в порядке?

Я кивнула и надела парик.

— Блоки обрушились только в твою сторону. Не волнуйся, я просто не сразу проснулась от шёпота. Думала, мне показалось.

Я поправила на лбу диадему, закрепила. Без неё эта шапка из плетёных косичек с бусинами на концах непременно бы начала сползать. Жалкое зрелище.

— Ты спала? — в голосе Роберта напряжение усилилось, он положил руки на мои предплечья, заглянул в глаза. — И как ты чувствуешь себя теперь?

— Как видишь, жива.

— Я что, долго был в отключке?

— Достаточно. Главное, ты пришёл в себя.

Роберт нахмурился.

— Значит, с отравлением ещё одна ложная версия? Впрочем, и Слава Богу! Кстати, что ты сказала мне, когда я подошёл? И на каком языке, на узбекском?

— Видимо ещё не проснулась, во сне я тоже читала Книгу Мёртвых и Книгу Ритуалов.

— Тоже?

— Да, только в оригинале.

— Хм, немного не по себе от твоего спокойствия, — признался Роберт. — Но хорошо, что всё хорошо. Скажи, почему Беттарид сказала про шесть утра? Тоже сакральный смысл?

— Угу. Как говорится в 148-м изречении Книги Мёртвых, шестой час ночи — из смерти в свет дня. Почти как в Гоголевских сказках про крик петуха, любой Вий засыпает.

— И Ка?

— И Ка.

— Как любая помешанная на эзотерике, фанатичка боится духов. Тем более надо торопиться, — нахмурился Лембит. — Ты будь здесь.

— Здесь нет другого выхода! — крикнула я ему в спину.

Но упрямец уже перебирался через обрушенные блоки, подсвечивая себе светильником, словно мог что-то изменить. Очень хотелось поверить, что он может!

⁂

Время — хитрый обманщик, оно способно вытягивать жилы из минуты, делая её бесконечной, и в одно мгновение сжирать жадной пастью часы. Я не успела подняться над выбитыми в плите иероглифами и подумать, скрыт ли в них ещё один смысл, как тишина, разбавленная движениями Роберта, вдруг окрасилась звуками. Скрежет, шаги, голоса!

Слов было не разобрать, но по интонациям я поняла — сюда направлялись Макаров, Беттарид и кто-то ещё вместе с ними — тишина раздвоилась эхом и тревогой. Я затаилась в надежде на древние механизмы. Увы, стены не задрожали, механика не ожила.

— Роберт! — позвала я, задохнувшись от осознания: они идут убивать!

Он перелез ко мне обратно через блоки. Тоже услышал.

— Чёрт, разве уже шесть?!

— Это не спецназ, — сиплым от волнения голосом проговорила я.

Он нахмурился, прислушиваясь. Громко выдохнул в сердцах, взглянул виновато.

— Ты была права. В освободившийся после обвала ход разве что птица выпорхнет.

— Ба… — пробормотала я. — Символическая душа. А мы заперты.

Шаги приближались. Кажется, перешли на бег. От тона Катрин Беттарид хотелось зажать уши, — какой праздничный ажиотаж! Голоса прозвучали совсем близко. Показалось, что с ними доносится запах оружейного масла. Дно шахты облапали пятна искусственного света.

Роберт без слов обнял меня, закрыв спиной от входа. Я обняла его в ответ. Мурашки пробежали по моей коже, распространяя панику. Выдох. Подлое время украло у нас последние мгновения. Взмах ресниц, их уже нет.

Глаза в глаза, как прощание. Страх совсем не мистический и желание жить. Острое, отчаянное, одно на двоих. Вдох. Воздух стал объёмным, ясным, по капле наполняя грудь. Так чувствуют себя перед расстрелом?

— А если попробовать ещё один обвал? — шепнула я.

— Мы будем погребены.

— Или они.

— Хорошо. Спрячься за саркофаг.

Роберт разбил бутылку о гранитную гробину и, выставив вперёд острыми краями, пошёл к краю арки с вырезанной магической печатью. Я подняла один из осколков, достаточно острый на ощупь, и присела за выставленный на постаменте чёрный монолит. Коснулась свободной ладонью основания. Пальцы провалились в закруглённое углубление, внезапно нащупав бороздки и формы, что-то напомнившие. Но изучать было некогда.

Они ворвались в тишину, как стая саранчи. Отвратительно громкие. Хищные, как крокодилы. С оружием и слепящими пятнами фонарей. Задержались в шахте, обнаружив завал из блоков. Роберт положил ладонь на вырезанную в камне печать. Сработает?!

Наши палачи не торопились шагнуть. Осторожные, сволочи! Роберт с силой вдавил на печать. Ничего. Он нажал на следующую. Пусто. Всё обрушилось раньше?

— Дамира! — напряжённо позвала Катрин.

Я не выглянула. Кто-то перелез через на камни. Послышался вскрик мужчины. Возня. Выстрел. От гранита отлетела крошка. Застонал Роберт. Моё сердце оборвалось.

Я должна всё видеть, — сказала себе я. И вышла из-за саркофага. Пальцы сжали обмотанный в тряпку осколок.

— Дамира! — повторила мадам Беттарид так, словно за ней гнались.

Мгновение я не видела ничего, отвыкнув от столь яркого освещения. Затем рассмотрела Макарова и полковника; распластанного на плитах охранника, бьющегося в конвульсиях. Роберт стоял рядом лицом в стену, подняв руки. Другой охранник воткнул дуло автомата ему между лопаток. Убьют!

Мой окрик на забытом языке, так похожем придыханиями и прерывистыми звуками на проклятие, прозвучал неожиданно и зловеще.

Всё внимание переметнулось ко мне. Сердце стучало, как ритуальные барабаны. Ни движением мускула, ни взглядом я не выдала страх. Высокомерно вскинула голову и распрямила плечи. Моя последняя роль.

Мадам Беттарид подняла руку и на французском велела всем не двигаться. В её виде и глазах не было ничего, похожего на праздник. Необычно взбудораженная, взъерошенная, без маскарада и пафоса, она приблизилась ко мне. Напряжением свело мышцы её лица и шеи, тени гробницы усилили эффект, превратив в маску. Пугающе некрасивая, старая женщина пронзила меня таким настороженным ожиданием и алчностью во взгляде, с каким голодная волчица смотрит перед тем, как начать выгрызать глотку пойманной жертвы.

Губы её дрогнули, жилистая шея вытянулась. Загробным голосом Беттарид произнесла на древнем языке изменённую первую строку из Гимна Атону[41]:

— Да живёт Ра-Горахтэ, ликующий на небосклоне, в имени своём как Шу, который Атон! Да живёт вечно и бесконечно владычица Обеих Земель Нефернефруатон-Нефертити, да будет жива, здорова, молода вечно и бесконечно!

Медленно и хищно, продолжая наблюдать, она подняла ладони в знаке адорации. Ошибиться было нельзя. Каждая секунда стола вечности.

Я ответила аналогичным жестом и позволила сну, улетевшему прочь, вернуться. С мурашками по коже чувство презрительной царственности опустилось на меня, как плащ.

— Да сияет прекрасно на небосклоне неба живой солнечный диск, положивший начало жизни! — произнесла я последующую строку на языке Нефертити.

Глаза Беттарид ответили лихорадочным блеском, ещё напряжённое лицо налилось всеми оттенками торжества. Губы дрогнули и расплылись в искажённой улыбке. Стало по-настоящему страшно: она безумна!

Внезапно седой полковник, меньше всего похожий на фанатика, засунул пистолет за пояс и, шагнув ко мне, тоже поднял ладони в традиционном приветствии. Они переглянулись с Катрин и… поклонились. Я опешила: значит, Нефертити всё-таки станет балаганной куклой? Выставочным экземпляром для усиления новой веры? Но это же смешно!

Пауза затянулась.

Макаров крякнул, зыркнул с опаской в сторону шахты, сжимая в руках пистолет. И, кашлянув, негромко напомнил по-французски о времени. Я скользнула взглядом в сторону Роберта. Урод с автоматом ждал распоряжений, но о нём пока забыли.

Мадам Беттарид поднялась и обвела глазами освещённую гробницу. Сладостное вожделение в глазах сменилось увеличивающимся, как ядерный гриб, вопросом. Напряжение вновь исказило её лицо жилистой маской.

— Ta’ en kisheput! — требовательно прохрипела она.

Я изумлённо подняла бровь и переспросила. При чём тут Земля Жезла?

— Жезл! — повторила мадам Беттарид. — Где Жезл фараона?

Я растерялась, судорожно пытаясь найти в памяти подходящий ответ. Катрин Беттарид что-то крикнула Макарову и кинулась по углам пустой усыпальницы в надежде обнаружить искомое. От её напряжения сводило зубы. Полковник начал освещать стены блок за блоком. Они обшарили саркофаг, резко сдвинув крышку, заглянули внутрь. Макаров смотрел на меня, не опуская пистолет. Крикнул охраннику. Тот ударил со всей силы Роберта между лопаток автоматом. Роберт скорчился от боли. Я вздрогнула, расширив глаза.

— Катрин! Это не Нефетити! — гаркнул Макаров с некой долей удивления в глазах. — Ничего не вышло, Катрин, Дамира притворяется. Скажи им, Дамира!

Мадам Беттарид зло огрызнулась, полковник потребовал перевода.

Я услышала знакомый шелест струящегося песка. По моей спине сползла ледяная капля пота. Время пошло на миллисекунды. Макаров отдал приказ верзиле с автоматом. Тот снова ударил Роберта. Я опять вздрогнула.

— Будешь продолжать театр, прикажу прошить питбуля автоматной очередью, — фыркнул Макаров. — Заканчивай! Скажи уже, Дамира, что ты против. Но если вы, мадам, Нефертити, вам, конечно, плевать. Ну?

— Не делайте этого! — вскрикнула я.

Катрин и полковник обернулись на меня. С расширенными, потрясёнными глазами мадам Беттарид ринулась ко мне, потом к полковнику и опять ко мне. Её трясло. Как и внезапно появившийся пистолет в её руках.

— Дамира? — Она приблизила ко мне своё страшное лицо, воткнув дуло мне в живот. — Ты посмела обманывать меня?! Смеяться?!

Её привычный акцент исчез, взгляд был настолько жутким, что я отступила. Холодное дуло снова ударило мне в солнечное сплетение.

— Я не смеюсь. Это не смешно, — сдавленно проговорила я, вновь слыша шелест песка и лёгкий скрежет камней. Глянула с опаской на потолок.

— Катрин, время! — выкрикнул полковник на французском.

Но она сконцентрировалась только на мне, заставляя давлением холодного дула отступать. Я почувствовала за спиной гранитную глыбу. Саркофаг…

— Новые уловки, Дамира?! Многому же ты научилась. Не притворяйся! Ты слишком умна, маленькая гадина, чтобы не сообразить, что мне нужно!

— Я не понимаю! Какой жезл? Ковчег Завета? Скажите уже прямо, наконец! — проговорила я, покрываясь холодным потом.

Катрин сверлила меня взглядом, как ожившая фурия из легенд, её светлые волосы вздыбились, глаза округлились.

— Жезл Завета! Мне нужен жезл первых фараонов! Посох, Скипетр власти, который исчез вместе с Нефертити, говори, где он! У меня больше нет времени! Говори!

— Я не…

Расплескавшееся в глазах безумие нарастало, я ощущала себя будто в центре урагана.

— Говори! — прокричала Катрин Беттарид, вдавливая дуло пистолета мне под рёбра так, что оно вот-вот готово было воткнуться в мой позвоночник. Голос её налился угрозой и низкими звуками, казалось, говорил мужчина. — В тебе всё равно остался дух Нефертити, если ты пережила эту ночь! И теперь ты знаешь! Не можешь не знать, проклятая кукла! Слышишь меня, Нефертити? Я обращаюсь к тебе! Ты не обманешь меня! О тайне жезла фараонов говорится в легендах, в таль-ат-татах[42], не уничтоженных, а попавших в колонну древнего храма! Ты, проклятая, забрала у меня тысячи лет назад то, что я, я, достойный власти, истинный правитель Кемета[43], должен был получить! Ты решила похоронить с собой то, что принадлежало людям! Великий Кемет пал!

Я смотрела на Катрин расширенными глазами, пригвождённая пистолетом к саркофагу, и внезапно увидела за её чертами мужчину, измождённого ненавистью и ожиданием, униженной алчностью и верой в свою правоту, высокого, властного, старого, с лысой головой и подведёнными глазами. Однажды он уже убил меня… И до сих пор живёт этим тысячелетия спустя, бедный. А я благословлена любовью с тех пор! Слова на древнем языке вырвались сами:

— Я не сержусь на тебя, отец… Я простила тебя…

Слова будто застряли в глотке Катрин комом. Она вытаращила глаза. За её спиной блеснул зелёный свет. Раздался выстрел. Что-то брызнуло мне в лицо. Пистолет рывком вперёд почти проткнул меня насквозь и, скользнув по животу, упал на пол. В моих глазах потемнело. Катрин начала оседать.

Ухватившись за саркофаг, я стёрла что-то липкое с лица и увидела сноп зелёных лучей в шахте. Макаров перевёл пистолет и выстрелил в голову охраннику с автоматом. Роберт резко развернулся, но отбиваться уже было не от кого. Он кинулся к автомату убитого.

Макаров произнёс:

— Спокойно, спокойно, питбуль, эм… господин Лембит. Ну что ж, как договаривались. Тшш, Дамира в порядке. Я свою партию сыграл, очередь за твоей, — и опустил пистолет.

Роберт шагнул к нему и со всей силы врезал в челюсть. Макаров отлетел. Поднялся, морщась, и отложил пистолет. Поднял руки:

— Справедливо, но я не о том.

— Понял я, о чём ты. Я обещаний не отменяю. — рыкнул Роберт и двинул с автоматом на полковника. — Вы арестованы, господин Морэ!

За зелёными лучами приборов ночного видения в шахту спустились вооружённые люди в чёрном.

Глава 42

Мы вышли из смерти в свет нового дня в половину шестого утра. Совпадение? Не знаю. С недавнего времени мне кажется, что совпадений не бывает. Впрочем, об этом я думала позже, не тогда, когда пробиралась обратно по шахте древней гробницы. По наклонному тоннелю, искорёженному глыбами так и не вставшей на место хитроумной механики. Через пещеру и на воздух. Вдохнула раскрытым ртом и увидела в сероватом небе красно-жёлтый диск солнца. С движением вверх он растекался оранжевым и розовым над известковыми скалами, над пустыней, благословляя мрак светом. Солнце было гигантским, таким я никогда не видела его на наших российских просторах. Огромным зрачком оно смотрело с Востока прямо на нас, как глаз Гора.

Роберт сжал мою руку. Я сжала его пальцы в ответ. Ему было трудно стоять, я видела, — побои бесследно не проходят. Он арестовал своего босса на чистом адреналине и на нём же доказывал бойцам спецназа, кто он и что здесь происходит. До сих пор держался и меня умудрялся поддерживать, усиленно делая вид, что сталелитейные прессы не падают от усталости. А мои ноги дрожали, и я наверняка была ужасна с исцарапанными коленями, в разодранной тунике, со следами чужой крови на лице, разрисованная несмываемым маркером.

Но сейчас это было не важно. После духоты подземелья на нас грянула прохлада и торжество нового дня. Солнце победило смерть, и мы тоже. Слёзы потекли по моим щекам — от потрясения, от радости. А в голове застряла глупая мысль: я теперь снова смогу ходить за хлебом. Почему за хлебом? Я его толком не ем. Буду есть. И пить чай. И жарить картошку. Петрушку посажу… где-нибудь.

— Всё хорошо, — шепнул в ухо Лембит.

Я закивала мелко. Обернулась — по его щеке тоже ползла слеза. Одна, но дороже тысячи.

— Жить хорошо, да? — с выдохом спросила я.

— Да, — ответил он.

За нашими спинами бойцы египетского отряда особого назначения «Чёрная кобра» выводили полковника Морэ. Промелькнуло лицо Макарова. Я отвернулась. Роберт кивнул куда-то вниз — в лагерь, теперь напоминающий место битвы с гиксосами и пожары Меггидо на месте стоянки, сказал хрипло:

— Мои каирцы! — и всё-таки сел.

К лестнице направлялась группа крепких египтян. Я с удивлением обнаружила бронемашины с бойницами песочного цвета и уложенных рядами лицом в песок «археологов» под бдительными автоматами бойцов. Сглотнула. Как быстро карма развернулась в обратную сторону!

⁂

Нам помогли спуститься. Закутали меня в безразмерное покрывало, чтобы вид ободранной жрицы не смущал доблестных египетских воинов. Да и просто было прохладно — пустыня остывает ночью. Нас с Робертом обступили, принялись расспрашивать обо всём на разных языках. Я глупо моргала, и вопросы сыпались мимо моей головы. Отвечать не было сил, попытки провалились.

— Ей нужно отдохнуть, — выдавил Роберт, которому, кажется, отдых был ещё нужнее.

На удивление, никто не стал возражать. Работы теперь у оперативников было выше крыши и объектов для допроса тоже. Сотрудники каирской розыскной группы повели нас к вертолёту, который, к моему удивлению, тоже здесь обнаружился. Похоже, у кого работает «третий глаз», так это у Роберта…

— Je vous aime, ma reine Soleil[44]! — раздался внезапно истошный вопль, когда мы спустились с площадки.

Из ряда арестованных в нашу сторону метнулась тонкая женская фигура в бордовой футболке и джинсах, с коротким хвостиком растрёпанных волос на затылке. Лили…

Каирцы и Лембит окружили меня плотной стеной. Спецназовец в защитной светлой униформе с бронежилетом поверху с рыком вернул гримёршу обратно. Я содрогнулась: надеюсь, таких неистовых фанатиков больше мне не встретится, очень надеюсь!

Что-то толкнуло меня повернуть голову влево, и я опешила, увидев Финна. Он вытянул шею из-за одной из служебных машин, скользнул по нашей группе опасливым взглядом и спрятался снова. Мы прошли мимо. Я глянула ещё раз. Безупречно красивый, одетый, как для съёмок сафари в модном журнале, Финн героически снимал селфи.

А меня не узнал.

Немудрено, мы не в Лувре.

— Зачем он здесь? — тихо спросила я, когда мы миновали ряд военных авто и героя от кутюр.

— Помог обнаружить через спутниковую связь телефон Беттарид. Взяли свидетелем, — выяснил у каирцев и перевёл мне Роберт. — Сначала послал детективов, когда мы исчезли. Потом нашёл их почему-то сам и выдал контакты Беттарид. Во всём лагере гаджеты были отключены, кроме её телефона со спутниковым интернетом и навигатора, по которому я вызвал бойцов.

— Всё решают детали, — пробормотала я.

— Угу. За GPS схожу помолюсь.

— Мне не верилось до последнего…

— Нам повезло, что нас искали. И красный циркуляр мне удалось провести на Беттарид в аэропорту. Повезло, что полковник уже был здесь: не отклонил, как раньше.

— Красный циркуляр?

— Международный запрос на арест особо опасных преступников.

— А-а…

С каждым новым шагом мне всё больше казалось, что сейчас я обрушусь наземь, как песочный ком, и развеюсь по пустыне. А ноги продолжали идти.

Уже перед вертолётом Роберт добавил:

— Странно, что у звезды зашевелилась совесть.

— Да…

Я подумала о нашем последнем разговоре с Финном. Значит, всё-таки что-то в нём нормальное есть? Я обернулась: Финн был занят собой и, видимо, Тик-Током. Разрушать эту идиллию не стоило. И не хотелось.

Я коснулась руки Роберта, и мы стали забираться в вертолёт. Ну вот и конец мистике.

Глава 43

Когда вертолёт поднимался над скалами навстречу солнцу, землю сотряс ужасающий грохот. Мы резко обернулись — из пещеры наружу вырвались серо-рыжие клубы каменной пыли. Люди на площадке ниже разбегались в разные стороны с криками, прикрывая голову. Даже арестанты. Но выплюнув облако гнева, скалы не сдвинулись с места.

— Обвал внутри. Хорошо, что все уже вышли, — сказал сидящий рядом с нами египтянин, от которого разило одеколоном так, что можно было задохнуться.

Роберт перевёл мне. Я вспомнила звук струящегося песка и задержала дыхание, глядя на удаляющиеся меловой гребень, палатки, вооружённых людей и военные авто. Старушка из Абидоса говорила не вскрывать гробницу Нефертити и была права. Некоторые тайны вскрывать не стоит, об этом знают даже горы.

Выдохнув, наконец, я вспомнила о браслетах. Они по-прежнему были на мне, скрытые под покрывалом. Собралась было снять их, напоследок провела пальцем по спинке громадного синего скарабея с золотыми прожилками и застыла от ощущения чего-то до боли знакомого. Сосредоточилась, и вдруг в моей голове щёлкнула догадка. Поражённая, я провела пальцами по изображению Хепри снова. А затем накрыла скарабея всей ладонью. Прикрыла веки. И вспомнились выемки в основании саркофага, в которые идеально бы вписались спинки древних жуков, как ключи в паз: вот эти крылышки, головка, зазубринки выступающих лапок… А затем моя память вынесла на поверхность резные цветы в панели библиотеки особняка Бель Руж и то, как мсьё Фёдор нажал на них ладонями с двух сторон, открывая тайный ход. Меня прошибло до макушки волнением, как электричеством.

Да, верно, предок Беттарид любил египетскую энигматику! И Катрин не ошиблась — тайник действительно существовал! Но никто не догадался, что искать его стоит под кенотафом, а открывать — скарабеями на этих браслетах. Даже Катрин Беттарид. Боже…

Моё сердце учащённо забилось, я оглянулась на горы. Облачко рыжей пыли у зева пещеры рассеивалось на глазах. Жезл первых фараонов теперь погребён под завалом? Я не могла оторвать от скал взгляд.

— Что с тобой? — спросил Роберт.

— Всё нормально. Нормально, — пробормотала я, стараясь не задумываться о том, что было бы если…

— Точно?

Я сглотнула. Нет, на этом стоит поставить точку. И с ощущением, что расстаюсь с чем-то по-настоящему моим, я сняла браслеты один за другим, с ног тоже — но то была лишь бутафория. «Всё так, как должно быть», — сказала себе я.

Обернулась ещё раз на суровые скалы, которые решили за меня, и отшвырнула сожаления.

— Мы забыли, — хрипло сказала я и протянула древние украшения Роберту. — Пора отдать.

Рукам стало легко. Может, на сердце тоже станет?

Он коснулся плеча каирского коллеги. Тот обнаружил артефакты на ладони Роберта и перевёл взгляд на меня, в чёрных глазах египтянина блестели восторг и благодарность. В словах тоже, гораздо более красочных, чем скудный перевод Роберта. Но мне было достаточно.

— Надеюсь, в музее Каира теперь лучше охрана? — спросила я на ломаном английском.

Полицейский закивал и принялся мне что-то рассказывать цветисто и многословно, с раскатистым «р», словно это был драконий, а не английский. Я понимала только отдельные слова, из которых складывался весьма странный смысл, мол, «звёздные врата не пробить внутрь даже красным атакам туристов» или… «популярных террористов». Хм, лучше и не пытаться понять, я безнадёжна. Из вежливости я кивнула с улыбкой и отвернулась к окну.

Солнце гигантскими мазками раскрашивало пустыню. Огромное, яркое и божественное в своём великолепии, оно просило помолчать. И то, что было внутри меня, тоже. Слова забирают слишком много сил.

Вскоре впереди показался город, бутылочно-зелёный Нил в искрах утра и пальмы.

— Эль-Минья, — сказал каирец. — Город Нефертити, она даже на гербе изображена.

Я закрыла лицо ладонями и тихо рассмеялась. О, нет! Снова она…

⁂

И вдруг началась жизнь. Местами красивая, местами ободранная Эль-Минья удивила подобием голливудских букв, установленных на красноватой горе, современной больницей, блестящими от масел волосами местных жителей, туниками по щиколотку для любого пола, розовыми носками в жёлтых шлёпанцах, растянутыми свитерами и разноцветными кедами, запахами по-восточному сладких, вырви-нос парфюмов, стоящими в воздухе так, словно они были необходимы, как защитное облако от мух.

Меня поразили улыбки вокруг — наконец, открытые, южные, искренние, почти детские даже у взрослых. Взгляды заинтересованные, сочувствующие, добрые, наивные, хитроватые — живые! Боже, от них стало возможно дышать, словно чёрный занавес сдёрнули, и за сценой оказалось настоящее… Всё настоящее! И вон тот ослик, и паренёк с невероятными связками бананов в прицепе грузовичка, и старик в белом балахоне и подобии тюрбана, совершенно уютно жующий нечто длинное и сушёное.

Отмершая от ужаса и близости смерти, от брызг крови в лицо и сумасшествия без границ, часть моей души шевельнулась, как больной после комы, и потеплела. И что-то внутри меня удивлялось каждому мгновению, с морганием запечатлённому, как кадры объективом. Я живу! Я живу! — говорило оно во мне и хотелось сесть на землю, покрытую скудными травинками, обнять её, расплакавшись, и так остаться. А говорить сил не было. Совсем.

Нас с Робертом разделили, напомнив, что мы в мусульманской стране. Осмотрели, пустили в душ, обследовали, обработали ссадины и царапины. А потом средством, которое принесла пухленькая смуглая медсестра в платке, удалось стереть несмываемый маркер. Почти весь. Кожа горела, там, где Катрин Бетарид тыкала меня пистолетом, расплывалось синюшное пятно, болел желудок, но едва я коснулась подушки, я выключилась, словно кто-то вырубил тумблер.

Пробуждение меня удивило адским голодом и стуком в дверь. С трудом вспомнив, где я, я накинула выданный платок и больничный халат, открыла. В палату вошла медсестра, за ней — долговязый курьер, везущий на тележке два громадных ящика, тщательно упакованные в жёлто-красные цвета бренда экспресс-доставки. У меня расширились глаза.

— Мисс Дамира Сабиева? — спросил курьер, переминаясь, и ткнул мне под нос формуляр, в котором я обнаружила то, что спала я почти сутки, а посылка была из Франции. И отправила её Арина Лавуазье. Кудряшка? Как она узнала?! Что там?!

Я поражённо расписалась и уставилась на желто-красный пластик, боясь к нему прикоснуться. Медсестра увела курьера, а я продолжала смотреть как зачарованная, на посылку, представляя чёрт знает что. Разозлилась и, махнув рукой, содрала упаковку к чертям. Это были два чемодана. Один мой, второй — новёхонький, фирменный, явно дорогой. На ручке — ключ и конверт. Сглотнув, я сорвала его и прочитала записку на русском:

«Мне очень жаль, Дамира».

Я села на кровать, понимая, что до сих пор опасаюсь чего-то. Арина — одна из фанатиков или в ней дрогнула совесть? Я боялась. Паранойя или вызвать полицию? Позвать Роберта?

Минут десять медитации на чемоданы, я выдохнула и открыла свой. Обнаружила свои вещи, сложенные с педантичной аккуратностью, а в кармане — мои записи, планшет, блокнот, тетрадь с французскими словами. Второй чемодан потребовал от меня ещё пары минут на решимость. Когда я всё же раскрыла его, то с облегчением выдохнула скопившееся напряжение — Арина упаковала сюда подарки, сделанные мне Финном в Галери ЛяФайетт: платья, безделушки, туфли… Так много всего!

Я поморщилась, но потом решила: к чёрту, не буду из-за вещей мучиться! Где мне искать здесь Финна, чтобы надеть ему на голову чемодан? Вещи не при чём, их просто сшили, просто продали, а я выбрала. Они мне в самом деле нравились. Будем считать их компенсацией за мои волосы.

И всё равно с неприятным чувством пришлось договариваться, прежде чем я склонилась над массой фирменных пакетов. Вытянула на свет шёлковый шарфик с яркими принтами, нежную блузку, сумочку, упакованную, как произведение искусства, раздвинула пакеты и на самом дне обнаружила запаянную в полиэтилен, обёрнутую в бумагу книгу. Сердце пропустило удар.

Почему-то представился тот антикварный фолиант с изображением тамплиеров и египетского саркофага. Стало трудно дышать. Я встала, выпила воды из бутылки. Подошла к окну, за которым резвилось вечернее солнце и дети на дорожке под пальмами. А потом вернулась к чемодану и медленно, кончиками пальцев, чуть морщась и ловя себя на страхе, расползающемся холодной струйкой между лопатками, распаковала пакет.

Это была не книга, тетрадь. Толстая, как ежедневник, объёмная, форматом А4. В кожаном переплёте, в золотым тиснением в виде глаза Гора, заключённого в треугольник. Со множеством закладок. Я затаила дыхание и раскрыла её наугад.

Нервным, кривоватым почерком по центру страницы было написано по-русски:

«Для чистоты эксперимента она ни о чём не должна догадываться. До самого конца. Это важно! Детали решают всё!!!»

Ниже дата: годом и тремя месяцами ранее. К следующей странице были с тщательностью коллажиста приклеены мои фотографии из Инстаграма.

С пересыхающими от волнения губами я пролистала тетрадь и поняла: это был дневник Катрин Беттарид!

Глава 44

«Значительно упрощает дело то, что большинство людей невнимательны и ограниченно воспринимают информацию, — читала я в дневнике Катрин Беттарид. — Их даже не требуется обманывать, они обманывают себя сами. Опытным путём я выяснила многократно: если среднестатистический человек слышит фразу, в которой есть хотя бы одно слово, способное подцепить его на страхи, похоть или суеверия, он не поймет остального. Включается эмоция, человек реагирует только на неё. Для некоторых экземпляров требуется чуть больше крючков или подцепить глубже. Это хороший инструмент для создания агитации и вовлечения нужных персонажей в процессы.

Распространение идей через сеть фанатов звёзд корпорации возможно с использованием специально подобранных визуальных эффектов. Его стоит начать как можно скорее.

Необходимо включить явные и скрытые магические символы в промоушн кампанию Ф. То что примелькается, вызывает привыкание. Через привыкание — принятие. Акцент ставлю на Ф., незрелые молодые женщины более прочих склонны к слепому обожанию и поклонению, а также к повторению за объектом. Мы постепенно изменим сознание «овец», остальное они сделают сами: вырастят потомство с новыми установками и ориентирами.

Следующий пункт — клип Ф. на заданную тему.

Ввести в сюжет ритуальные элементы и психологические крючки. Музыка к новой песне мне понравилась, но требует доработки…»

Стук в дверь заставил прерваться. На ломаном языке жестов круглолицая медсестра попросила меня одеться и собрать вещи. Через пять минут за мной пришли, а ещё через двадцать выписали: гематомы и царапины реанимации не требуют. С улыбками благотворителей медики выставили мне внушительный счёт, а я растерялась: ведь ни паспорта, ни кошелька при мне не было, хоть брендированными нарядами расплачивайся… К счастью, в холл вошёл Роберт и с ним пахнущий парфюмерной лавкой Халед аль-Хайкаль, следователь из каирского отделения.

— Откуда это? — удивился Роберт, увидев возле меня чемоданы.

— Мои вещи, Арина прислала из Франции.

— Хм, быстро распространяется информация. — Он нахмурился и посмотрел на багаж с пристрастием рентген-сканера. — Там всё нормально? Ты смотрела?

Я кивнула и спросила поспешно:

— Ты в порядке? Удалось отдохнуть?

— Да, а ты?

— Нормально.

— Никто не заявлялся? Не тревожил тебя?

Я мотнула головой. Роберт посмотрел так, будто не поверил. И правильно. Я спрятала исцарапанную кожу под длинными рукавами фирменной рубашки и под штанинами элегантных брюк, шёлковый шарф на голове скрыл бритую макушку, но душа моя была не на месте.

— Прекрасно выглядишь, но надо ещё отдыхать, — сказал Роберт, нежно сжав мои пальцы.

Мужчины отправились решать вопрос с врачами. А я осталась стоять у чемоданов с обжигающей мыслью: Роберт не должен узнать, что написано в том дневнике! Его бы сжечь и промыть остатки пепла в канализацию! Однако я должна была дочитать, зарывать голову в песок достойно только страусу с мозгом размером с орех.

Я успела ознакомиться всего лишь с несколькими страницами записей Катрин, но и того хватило, чтобы чувствовать, будто с меня медленно и тщательно снимали кожу, препарируя под микроскопом, как лягушку.

«Пропорции тела Д. такие же, какими должны быть у Нефертити согласно компьютерной реконструкции учёных, — писала обо мне Катрин Беттарид. — Не то что та подделка, которую мне пытались подсунуть ранее. Даже тонна грима не превратила бы ту модельку в Нефертити! Д. — идеальный клон. Я знала, что он существует. Двигается завораживающе. Много энергии. Естественный магнетизм. Влечение и желание наблюдать за ней возникает на уровне рефлексов. Сама этого не осознаёт.

Ф. хорошо выполняет свою задачу, но вовлечён более допустимой нормы. Необходим разговор. Встряхнуть, напомнить цели и мотивацию.

На данный момент Д. легко управляема. Переключить не сложно, болевые точки очевидны. Требуемые эмоциональные состояния запускаются с помощью стандартных психологических триггеров. Поставила несколько «якорей».

Важно: не допустить осознания, что Д. может получить больше свободы. Исключить понимание. Не допустить эмоциональной стабильности, успокоения, продолжать психологическую раскачку.

Во время соития Д. реагирует должным образом…»

Меня снова прошибло холодным потом: да, Катрин Беттарид наблюдала за всем, что происходило у меня с Финном. Камерами были нашпигованы комнаты особняка, спальня, душ, автомобили, дом в Сансе. Недаром я чувствовала постоянно взгляд за спиной. А мадам Монстр описывала всё, что происходило со мной, с учёной педантичностью и пометками «сделать».

Финн был шутом для мадам Беттарид, марионеткой — так же, как и я. Люди — подопытными, инструментами, средствами. Уровень цинизма зашкаливал. Внутри меня всё переворачивалось, Катрин Беттарид даже после смерти продолжала дёргать меня за ниточки. Не хочу! Нет! Не позволю! Она мертва, и точка, но…

⁂

Я думала об этом, когда мы ехали по жаркому городу вдоль Нила. Думала, когда отвечала на вопросы следователей через переводчика, стройную быстроглазую египтянку в багряном платке. Думала, когда мы приехали в гостиницу.

Как не попадаться на удочки манипуляторов? Как работают эти «стандартные триггеры», с помощью которых можно управлять эмоциями, нажимая на них, как на клавиши фортепиано? Как не быть больше никогда среднестатистическим человеком, который реагирует на приманку? Хотелось раз и навсегда оказаться вне этого, будто только так я смогу стать свободной от подобной человеческой мерзости.

Да, я хочу свободы! И чистоты! Больше всего на свете!

Что нужно для этого? Кажется, в записях мадам Беттарид был скрыт ответ на этот вопрос. Всему, что она хотела «не допустить», требовалось научиться: спокойствию, умению понимать ситуацию и видеть чужие ловушки; управлять собственными эмоциями, не становясь игрушкой для других; различению. Как? Наверное, стоит понять, кто я есть.

И я вынуждена была признать, что я на самом деле не знаю себя! Сомневаюсь, не задумываюсь, живу по накатанной, реагирую автоматически; пытаюсь быть, как все. Пыталась…

Я и не заметила, как нам выдали ключи на ресепшене, засунула паспорт, который вернул Макаров, в сумочку. Роберт в очередной раз взглянул на меня с некоторой тревогой. Перед дверью в номер спросил:

— Хочешь отдохнуть?

— Да…

Он внёс чемоданы в мою комнату, я задумчиво вошла за ним. Роберт поставил вещи и разогнулся.

— Дамира, мне ещё нужно будет вернуться в полицию. Вопросы не заканчиваются, сыплются новые. Снежный ком.

— Хорошо.

Роберт направился к выходу, но поравнявшись со мной, остановился:

— Дамира, я тебя ничем не обидел?

И я очнулась от его слов, поражённо взглянув на него:

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Весь день тебя будто нет. Не смотришь в глаза, — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Я понимаю, тебе сложно. Но если…

— Не надо «если»! — испугалась я.

Шагнула к нему, положила руки ему на плечи. Наши взгляды встретились, в серых глазах застыл вопрос и многоточие. Я причиняю ему боль? Я не хочу этого! Моё сердце затрепетало.

— Не надо «если», пожалуйста! — проговорила я. — Роберт, прости меня! Оказывается, я не такая сильная, как хотелось бы. И я прихожу в себя. Думаю-думаю-думаю, как я попала в эту историю, в манипуляции, в весь этот ужас, пытаюсь понять и пока не могу…

Он ласково провёл ладонью по моей голове, косынка сползла. Я хотела вернуть её обратно.

— Не надо. Красивая, — улыбнулся он и поцеловал мою бритую макушку. — Дай себе время, ответы придут. Ты попала в ситуацию, значит, попала. Прими, как опыт. Какой смысл искать версии альтернативной реальности? Главное, что ты выбралась.

— Ты думаешь?

— Да.

— Но Беттарид, она так манипулировала…

— И теперь с пулей промеж глаз в городском морге. Знаешь сказку про лису, у которой был мешок хитростей? Вот-вот. Фанатичка и на шубу не сгодится. И вся её активная орда от младших адептов до высших жрецов в камере предварительного заключения. Рассказать, какие в Египте тюрьмы? — Он усмехнулся. — Там даже нар нет. Полтора метра на человека на полу и дырка в углу камеры. Вот где оно, величие!

Пауза. Роберт посмотрел в мои глаза, обхватил мои щёки тёплыми ладонями.

— Тебя что-то ещё беспокоит?

— Я не хочу быть среднестатистическим человеком, не хочу быть автоматом! — выпалила я, чувствуя страдание. — Больше никогда!

— И ты не он. Ты удивительная.

Он смотрел на меня долго и прямо, в его взгляде было столько правды и неподдельного тепла, что во мне распустилось напряжение.

— Поцелуй меня, — попросила я.

И он поцеловал. Нежно обхватил мои губы своими, нежно коснулся шеи, провёл ладонью по спине. Захотелось ответить тем же, потому что мы живые, мы можем и ничего не помешает! Мы целовались с открытыми глазами, пропадая в зрачках друг друга, отражаясь в них до головокружения. Одежда упала на пол. Роберт взял меня на руки, перенёс на кровать. Волны тепла перетекали друг в друга; одно движение в другое. Медленно, будто танцуя, с одним только желанием — отдать то, что струилось изнутри навстречу. Касание губ, горячая кожа к прохладной, смешение запахов, смешение ласк, словно руки, живот, бёдра, губы, всё было продолжением сердца и не могло дарить ничего, кроме нежности. Наши тела переплелись в едином ритме и, окружённая его силой и лаской, я растаяла, растеклась, словно тёплый мёд. Совсем другая… любовь…

⁂

— Спасибо тебе за всё, — прошептала я, укладывая голову на его широкую грудь.

Он обнял меня обеими руками и затих. Лежать, приникнув друг к другу, слушать его дыхание было бесконечно хорошо, словно для блаженства и понимания не нужны слова. Не было «до», не было «после», просто мы. Сейчас.

Наконец, Роберт поцеловал меня в лоб и аккуратно переложил на подушку.

— Прости, они меня всё-таки ждут.

— Да, иди, — улыбнулась я.

Он встал, подобрал брюки. Натянув на себя простынь, я села и решилась:

— Роберт, Арина Лавуазье прислала мне дневник Катрин Беттарид.

— Что?! — Он застыл, воззрившись изумлённо.

— Извини, что не сказала сразу.

Роберт в одно мгновение натянул на себя штаны. Присел рядом, подхватив поло. Я закусила губу.

— Дневник придётся приложить к делу? — спросила я.

Сосредоточенный взгляд в ответ.

— Думаю, да.

Я сглотнула и опустила глаза.

— Там много того, что мне сложно принять… Про меня. Я ещё не всё прочитала, точнее, совсем не много. Искала ответы, но… Прости, мне правда не хотелось бы, чтобы ты это читал…

Роберт молчал и ждал, что я ещё скажу.

— Впрочем, ладно! Лучше, чем я есть, я всё равно не буду, — не выдержала я и привстала с кровати.

Он остановил меня.

— Ты сама сказала, любят не потому что.

Я пожала плечами.

— Ты не читал того, что там есть…

— Ты производишь наркотики?

— Нет.

— Воруешь маленьких детей? Занимаешься работорговлей? Торгуешь оружием с террористами? Пьёшь кофе с лимоном?

— Нет! Нет! Нет! И Нет! — расширив глаза, воскликнула я и даже подпрыгнула от возмущения. — А при чём тут кофе?

— А не при чём, — он щёлкнул меня тихонько по носу и улыбнулся.

Инквизитор выдал индульгенцию.

— Просто я хотела выяснить, почему. До конца… — вздохнула я.

Он накрыл ладонью мою руку.

— Тогда читай. Никто не может знать, что ты уже нашла дневник среди вещей в чемодане. — Роберт поцеловал меня в лоб, натянул поло и направился к выходу. — До вечера. Потом будет подозрительно.

⁂

И я прочитала. Это была трепанация души. Жёстко, без обезболивающего. Казалось, Катрин не позволяла себе чувствовать, поставив во главу угла контроль и наблюдение. И даже цитаты мудрецов, часть из которых я слышала от папы, в её интерпретации служили лишь доказательством того, что мир иллюзорен, и в нём никого нет. А значит, некого жалеть, некого любить. Она возомнила себя демиургом, способным собственными руками сотворить вселенную, точнее, цивилизацию для начала. Не вышло.

Её мир, полный богатств и возможностей, был лишён блага. Окруженная людьми, Катрин оставалась страшно одинокой и кичилась этим, уверенная, что однажды взрастит тех, кто будет думать, как она; верить, как она; поступать, как она…

Порой мне приходилось останавливаться и делать перерыв, потому что переварить всё это было сложно.

Кажется, Катрин Беттарид собиралась выстроить новый Рейх. О нём она тоже упоминала, сухо анализируя ошибки и возможности. Страшно было читать о том, что для неё «Третий Рейх был прогрессивен»; Катрин утверждала, что за скачок в медицине, науке и технике мир должен с благодарностью вспоминать именно его, указывая, что «принципы и мораль не важны, когда работаешь на результат». Кстати, и инициации в «Ортус Ра» проводились в саркофаге, установленном в тайном алтаре особняка Бель Руж, — так же, как у адептов особого отделения Третьего Рейха. Это была идея Катрин, а не её далекого предка.

Я не знаю, что сделало Катрин Беттарид такой — дневник касался только проекта «Нефертити» и его скрупулёзной подготовки. Она в самом деле искала Жезл первых фараонов, символ власти, привезённый в земли Древнего Египта посланниками богов. Ссылаясь на Платона и переводы древнейших текстов, Катрин считала первых фараонов потомками погибшей Атлантиды — цивилизации с одинаково развитой магией и технологиями.

Катрин Беттарид вызывала парадоксальные чувства: она была больна властью и поражала глубиной познаний, организаторскими способностями, тщательностью в поисках, талантливыми переводами древних текстов. Изучив психологию, физиогномику и нейролингвистическое программирование и даже гипноз, Катрин умела обаять, когда считала необходимым, влюбить в себя, привязать, но только в интересах дела. Если и было в её жизни что-то личное, то не в этом дневнике. Она неоднократно повторяла: «включить»/«выключить эмоции» и следовала этому. Вот только в гробнице сорвалась…

Я думаю, что пружина, которую она сдавливала до бесконечности, всё-таки достигла предела. Всё в мире стремится к равновесию, нельзя передавить одно и не ожидать, что оно не отскочит тебе в лоб.

Катрин в самом деле считала себя реинкарнацией визиря Айе и маниакально стремилась вернуть себе то, что потеряно, окружала себя вещами периода восемнадцатой династии, изучала язык. А ещё она искала девушку, похожую на Нефертити. Зачем? Моя версия была верна — по задумке Катрин Беттарид, современный двойник должен был исчезнуть, отключиться в гробнице под воздействием добавленных в вино веществ и освободить «место» для Ка Нефертити. Тело как ловушка. И ключ к тайнам.

Планировалось получить Жезл власти и узнать то, что не дано остальным, — сакральные тайны ожившей свидетельницы великих перемен и удивительную говорящую куклу, которую планировалось уничтожить в случае, если контакт будет не удачен.

Мне было до дрожи жутко читать об этом и переживать заново то, что случилось со мной. Фантастически? Роберт скажет, да.

Как они вышли на меня? Догадка о работе хакеров была верной. Франсуа Клавье, тот самый «жених-извращенец», оказался одним из них. Макаров не заплатил ему полную сумму, и потому Франсуа мелко отомстил, написав заявление в полицию. Это уже выяснилось позже из показаний Макарова. Кстати, за содействие следствию ему сократили срок заключения до трёх лет, а главное, — ему удалось избежать смертной казни.

Франсуа также было предъявлено обвинение, но уже во Франции. Оснований хватило. Как выяснилось, именно он и разыскал ту погибшую девушку — Гульнару Хаббиулину. С ней сработала схема, на которую не откликнулась я: она ответила на письмо модельного агентства, я посчитала его спамом.

Бедная Гульнара пользовалась фильтрами в Инстаграме, в жизни у неё была иная форма носа и овал лица. В своём дневнике Катрин Беттарид упомянула о ней, назвав «подделкой», отчего меня долго коробило. А ещё она выплеснула на страницах раздражение тем, что мсье Фёдор живёт с ней. Узнав, что Гульнара узнала от болтливого киношника некоторые детали секретного проекта, мадам Беттарид велела режиссёру избавиться, поставив ультиматум: «Нефертити может быть только одна, нарушение однонаправленности проекта недопустимо, разглашение — тем более».

Сбежать от правосудия режиссёр не мог, — он оказался одним из тех жрецов, кому Роберт прострелил колено во время ритуала в пустыне. Анализ ДНК подтвердил причастность Фёдора Корвоса к смерти Гульнары Хаббиулиной. Он сам и забальзамировал её, гордый тем, что был когда-то «царским бальзамировщиком».

Позже через его адвокатов Франция добилась его экстрадиции и присудила пожизненное заключение, хотя по мне, было бы лучше, если бы отощавший гиппопотам ютился до конца своих дней на полутора метрах в египетской камере без нар. Да, я не Далай Лама и считаю, что бегемоту — бегемотово.

⁂

Тем вечером в Эль-Минье я закрыла дневник и отдала его Роберту. Но на этом дело не закончилось. Следствие было долгим: сначала в Египте, потом во Франции. Я могла бы уехать, но осталась, тем более что с продлённой визой у меня была такая возможность. Скандалы то затихали, то разгорались: высокопоставленные лица вдруг оказывались причастными к «Ортус Ра», а их адвокаты пытались потопить Роберта, обвиняя его в нарушениях Устава Интерпола, в политических и религиозных преследованиях и некомпетентности. К счастью, дневник поставил точку в любых поползновениях, а Роберта премировали и продвинули по службе.

Сторонники «Ортус Ра» пытались разыскать меня, и поначалу мы жили, как на вулкане, в облаках пепла СМИ и на обломках социальных землетрясений. Но ни одно извержение не может быть бесконечным, в итоге организация «Ортус Ра» была объявлена экстремистской и запрещена на территории Евросоюза. Без пастыря фанатики разбредаются. Те, кому нужен идол, находят нового, если не разочаровываются совсем и не начинают вести самую обыденную жизнь, доставая близких или создавая разоблачающие блоги. Фанатизм — это болезнь крайностей, но она излечима, если личность увидит себя со стороны и отойдёт от края…

Корпорация Беттарид постепенно была распродана по частям, а имущество Катрин, которая не оставила завещания, будто бы не собиралась умирать, было изъято государством. Огромное число экземпляров из её домашней коллекции было похищено в музеях: статуэтки, предметы быта, культа, папирусы, украшения, чего там только не было! Роберт не зря пытался получить ордер на обыск в своё время. И получил бы, если бы не полковник Морэ. Однако даже после возвращения награбленного египетская коллекция Катрин Беттарид серьёзно пополнила коллекции французских музеев.

Арина активно помогала следствию, а потом уехала с дочерью в Россию, — некоторые члены разрушившегося сообщества и её считали предательницей. Она не стала просить о помощи, просто решила не подвергать опасности ребёнка.

Я ловлю себя на мысли, что не ошиблась, подумав впервые, что так, как смеётся она, может смеяться только хороший человек. Любой может запутаться, особенно если доверится не тем. Мне бы хотелось с ней встретиться и поговорить. Возможно, однажды? Если наступит время «эм атеф»…

⁂

Клип на песню Макса Финна с моим участием был смонтирован, оттуда вырезали лишнюю символику, и он вышел на экраны. Я негодовала. Да, остатки гонорара я получила и в промоушен кампании никто не заставлял меня участвовать, однако мысль о несправедливости преследовала меня очень долго. Стоило услышать знакомую мелодию или голос, воспоминания обрушивались лавиной и хотелось зажать уши. К сожалению, происходило это довольно часто, ведь благодаря скандалам, расследованиям и слухам, имя Финна прогремело, он стал по-настоящему популярным, как и хотел. Лишившись продюсера, Макс Финн подписал контракт с американским лейблом и получил Грэмми…

Но спустя год после тех событий в дверь нашей с Робертом парижской квартиры позвонил курьер, доставив цветы, за ним стоял Финн.

— Привет, — сказал он. — Можно зайти?

Не дождавшись ответа, без спросу зашёл. Осмотрелся задумчиво и остановился на мне взглядом. Высокий, ещё более красивый, загорелый, буквально отчеканенный голливудской медью. Эхнатон… Похож, но не на статую, а на реконструированную учёными модель. Я поправила мои отросшие почти до короткого боба волосы, теперь естественно тёмно-русые. Сказала сухо:

— Ты не вовремя, мне нужно уходить. Зачем ты здесь?

Финн сглотнул, неуместный проблеск надежды в его зелёных глазах удивил меня.

— Дамира… Не могу поверить, что произношу твоё имя вслух, тебе. Такое звучное, как музыка. — Он улыбнулся, хоть и вышло довольно натянуто. — Странно, что ты спрашиваешь, зачем? Я волновался о тебе, что с тобой, как живёшь… Тебя оказалось очень сложно найти, но я нашёл, и так рад!

Теперь его улыбка просияла счастливо. Я промолчала.

— Ты так внезапно исчезла тогда в пустыне, — продолжал он, — но главное, ты жива. Ты цела. И прекрасно выглядишь. Тебе идёт новая причёска и цвет. Очень стильно!

— Спасибо. Повторюсь: зачем ты здесь?

— Хотел узнать, что ты в порядке.

— Я в порядке.

Пауза затянулась, налилась неловкостью, как туча перед дождём. Я подумала о телефоне, позвонить ли Роберту, и отбросила эту мысль. Взглянула на часы, висящие над аркой в гостиную.

— Дамира, разве ты не понимаешь, что я любил и люблю тебя? — вскинул на меня глаза Финн.

Скрестив на груди руки, я вспомнила его жаркую исповедь в ночь, когда мы были с ним в последний раз, и последствия. Невольно усмехнулась.

— Зря ты так, — выдохнул Финн. Он взглядом искал мои глаза, словно хотел зацепиться за что-то, но никак не находил, за что. — Дамира, всё что было, прошло. Ошибки… кто их не делает? Я виноват, но… Ты сама говорила, что не любишь прошлое, что живёшь настоящим. Так вот… Катрин нет, а мы есть. И знаешь, мы с тобой создали настоящее! Настоящее искусство! Я теперь пою только в том, новом стиле, который тебе нравится! Ты была права: это нравится людям, наш клип набрал миллионы просмотров, самые лучшие отзывы, только восторг!

— Рада за тебя.

— Дамира, я хочу, чтобы ты знала, я многого добился, как мечтал. Я могу так много тебе дать! Я хочу всё что есть разделить с тобой! Мы можем начать всё с чистого листа, поедем… — он зажёгся, отточено красивый, даже неотразимый. Шагнул ко мне и будто споткнулся о моё категоричное:

— Нет.

— Но ведь ты же любила меня, Дамира! Любила?! — в его голосе прозвучало отчаяние.

Неподдельное? Не знаю, и это не важно.

— Доверие, как и любовь, — хрупкая субстанция, легко раздавить, — ответила я тихо, но внятно. — У тебя получилось.

Он опустил голову. Мгновение стоял, будто его выключили, мне стало не по себе. Но затем Финн окинул взглядом стены, совсем свежие после ремонта, глянул на пиджак Роберта на вешалке, который я, открывая, повесила на стул, и посмотрел на меня напряжённо.

— Я понимаю, дело в нём, в этом прибалте из Интерпола. По нему я тебя и разыскал… Он ведь тебя арестовывал! Я хотел расспросить его, проследил до дома от бюро и увидел тебя в его машине. Квартиру спросил у консьержки. Дамира, чем он держит тебя? Ведь удерживает же! Ты только скажи! Или ты боишься возвращаться домой? Да-да, у тебя же там были какие-то проблемы! Больше не надо бояться, я решу…

— Роберт всё решил, — сказала я и вдруг почувствовала себя свободной от обид и чувства несправедливости, они показались мелкими и глупыми, как крючки, на которые я посадила себя сама. Удивительно! Ещё один пункт, над которым стоит подумать. Но сейчас я осознала: обиды не нужны, потому что они как мыльные пузыри, которые смывает дождём, внутри ничего нет, пусто! И я произнесла спокойно и искренне, ничуть не кривя душой: — Спасибо, что побеспокоился, но мне нечего бояться и ничего от тебя не нужно. И про Роберта: я просто люблю его, а он любит меня. Мы счастливы. И… женаты.

— Как?! Когда?! Но ведь… — побелел Финн.

— Мы не звёзды. О нас не пишут, — улыбнулась я.

Он не сказал ни слова. Только взглянул ранено и ушёл.

За окном сквозь лучи солнца лил щедрый весенний дождь.

⁂

Через полгода Финн разбился на гоночной машине в Лос-Анжелесе… Не насмерть, но его парализовало, об этом писали все СМИ. И я не удержалась, позвонила по телефону, который он оставил мне в цветах, хотелось поддержать. Но Финн не ответил, и на три моих следующих звонка тоже. К счастью, Финн смог встать на ноги и даже вернуться на сцену. Он до сих пор одинок, а в своих интервью говорит что сосредоточился на карьере. Я вижу, что он изменился, но на его официальном сайте и на странице в Ютубе на центральном месте закреплён клип о Нефертити. По его словам, главный в его карьере…

Эпилог

— Слушай, Дамира, папа опять не хочет, чтобы я поступала на психолога, поговори с ним, а? Или лучше попроси своего серьёзного мужа! Одно словечко! Папа его очень уважает! Так уважает, даже бледнеет, когда говорит! — с азартом говорила моя кузина Джамиля и цокнула языком так же, как делала моя бабушка из Бухары.

— Хорошо, не вопрос, — улыбнулась я и сощурилась, прикрыв ладонью глаза, — за окном блестели на весеннем солнце крыши Парижа, похожие на серо-голубые треуголки. Ниже в ветвях старых платанов с весёлым гомоном щебетали воробьи — такие же, как в России, даже чирикают без акцента. Мы живём на шестом этаже в хорошем районе, отсюда красивый вид и можно гулять вечерами по уютным улочкам или забрести в парк, ходить в булочную за свежим хлебом и румяными круассанами, мило улыбаться продавцам и говорить без акцента «Бонжур!» с интонацией вверх на последнем слоге, — чистое везение на первый взгляд!

С некоторых пор дядя Тимур трепещет от одного имени господина Лембита. Как сейчас помню их встречу: с порога дядя удивился, потом хорохорился, а затем попятился и влип в стену под взглядом сталелитейного пресса. Было странно видеть, как мой султаноподобный дядя вдруг сгорбился, вытаращил глаза и, сложив смуглые ладони, начал просить Роберта договориться — всего-то стоило напомнить о его участии в сговоре. Как подтвердил Макаров, дядя получил неплохие деньги за то, чтобы «создать невыносимые условия дома» мне.

По правде говоря, нет закона в Уголовном Кодексе, который требовал бы реального наказания за такой поступок, но дядя был юридически безграмотным. А потому сам испугался, сам принялся заискивающе оправдываться. Мне невольно вспомнились слова мадам Беттарид о том, как «готовы обманываться среднестатистические граждане, достаточно одного слова». Дядя попался на «мошенничество».

Вот так! Я ехала в Аксай с небольшим волнением и даже переживала, а оказалось смешно. Впрочем, после гробницы и запаха смерти в миллиметре от моей кожи всё остальное кажется пустяком, чем-то несущественным, как пшик. Глядя на дядю, на то, как он утверждал, кося чёрным глазом, нам обоим, что жалел меня и даже заботился, только чуть-чуть надавил, а «куда деваться, денег не хватало — столько ртов», я почему-то не чувствовала ни обиды, ни уважения. Дядя казался жалким и старым, обычный торговец с базара, привыкший торговаться и обменивать, и было неприятно, что некоторыми чертами он напоминал дедушку и папу.

«И чего обижаться, хорошо ведь получилось — тараторил дядя Тимур, — вон как девочка цветёт — здоровая, модная! Лучше ведь в Париж, чем в аул замуж, хотя и там…»

Роберт просто схватил его за грудки и встряхнул как следует. А потом, прижав к стене, в округлённые глаза напомнил ровным тоном автодорожного катка о правах человека, новых культурных устоях, современности и уголовном преследовании в случае принуждения и похищения вне зависимости от паспортного пола. Дядя сник и попросил прощения. Все говорят на разных языках — кому-то необходимо показать силу и место. Зато потом уже поговорили по-родственному, разлили чай в узбекские пиалы.

Мне было немного жаль покидать родные места, но я уже решила. К счастью, никто не мешал прощаться с комнатой, с домом и садом, в котором по-прежнему висели на верёвках стиранные штаны и халаты. Я погладила кряжистые стволы абрикос, обняла вишню, провела рукой по старому подоконнику, по которому привычно ползла к потолку шеренга деловитых муравьев. Затем собрала свои вещи, папины книги и беспрепятственно продала свою половину дома… дяде. По закону, у него был приоритет при покупке. Роберт ограничил сроки и пресёк попытки торговаться. Ещё день назад на словах нищий, как пустынный дервиш, дядя Тимур засуетился, что-то занял, что-то достал из кубышки, возможно, то что получил за свои проделки, и стал обладателем всего дома на улице с рытвинами, муравьями и чудесными алкоголиками. Тёти были счастливы, они напекли мне в дорогу кутабы с зеленью и положили в пластиковую коробку домашний чак-чак.

Я поняла, что люблю мой дом и даже их, таких неосознанных, хитроватых, «среднестатистических» и всё-таки родных, вот только дядю — не очень. Моя комната досталась кузине, впрочем, все эти месяцы она в ней и жила, тактично не трогая мои вещи. В глазах Джамили я была героиней, ничуть не меньше Валентины Терешковой, первой женщины, полетевшей в космос. Может быть, даже больше. «Я тоже так буду, как ты!» — кинулась она мне на шею на прощанье. А Роберт с лицом инквизитора напомнил дяде Тимуру о новых европейских традициях.

Светлая грусть поплыла за мной шлейфом и развеялась: мне было некогда грустить, начиналась новая жизнь. Я прыгнула в неё с головой, но теперь не бездумно, — рядом был Роберт. Он прошёл со мной через ад и не сдался ни на секунду. Жёсткий, непоколебимый и непробиваемый для всех, с напором перфоратора и пытливым умом, дома со мной он мягок, как сливочный сыр, и пылок в постели, как ураган. А главное, — он очень-очень добр ко мне, что бы ни происходило. Он любит мой плов и кофе без сахара, любит кино и ходить по музеям, из рубашек покупает только Лакост с крокодильчиком и звонит иногда в выходные родителям в Эстонию. От них чувствуется настоящее родительское тепло, которого мне так не хватает, папа Лембит молчун, зато мама та ещё говорунья, заядлая кошатница и цветочница. Роберт больше не спорит на тату, но дракона с ноги не вывел, потому что он мне нравится. Мой муж скатывает шарики из салфеток, когда думает, как скарабей Хепри, а учитывая специфику его работы, у нас чуть ли не ежедневно набирается целая горка в ведре для бумаг, хоть продавай. Когда он размышляет вечерами, я его не беспокою и чувствую себя немного мадам Мэгрэ, но особенно рада, когда Роберт начинает со мной советоваться, и даже принимает мои идеи. А ещё он так красиво смеётся! Я люблю его!

⁂

Я положила смартфон и вернулась к рабочему столу, заваленному учебниками, тетрадями и расписанными моими каракулями листами А4. На экране монитора мерцала надпись в приложении по изучению языков: «Veuillez agréer mes salutations distinguées».

Быстро напечатала перевод: «С наилучшими пожеланиями». Я нажала на проверку, программа задумалась и секунду спустя на экране высветилось «100 %». Что ж, можно сказать, что к экзамену на уровень языка, необходимого для поступления в университет, я готова. Не прошло и двух лет!

Я выдохнула и выключила компьютер. Сложила учебники и тетради в стопку, навела на столе порядок. Ещё и английский сдавать, но это чуть позже. Повезло, что мой возраст позволяет участвовать в студенческих программах, повезло, что Сорбонна в двух шагах от офиса Роберта, как раз в Латинском квартале, с горгульями на соборах и многовековой брусчаткой под ногами. Я поступаю на египтолога.

⁂

Свет лился во все окна гостиной, поливая лучами голубые и розовые гиацинты, пёстрые тюльпаны и петрушку в горшочке на подоконнике. Я глотнула воды из стакана и открыла дверь в комнатку направо от коридора. На контрасте с гостиной меня встретила прохлада — северная сторона, окно закрыто плотной римской шторой. Стеллажи маленькой комнаты под самый потолок были уставлены книгами. На низком столике — статуэтки египетских богов, моя любимая Маат с распростёртыми крыльями и перьями страуса на голове. Я зажгла огонь в похожей на чашу лампаде, капнула масла, запахло миррой и ладаном. Я закрыла дверь, села на подушку на полу, устланному циновками. В темноте, разбавленной ароматом и тихим светом масляной лампы, было спокойно. Это только моё пространство.

Наступило время для самой себя, когда всё остаётся за пределами, и можно услышать то, что больше никто не расскажет. Мне это необходимо, Роберт знает это и уважает мои потребности.

Мы живём в настоящем. Прошлое уходит и его не вернуть, это опыт. Но ни одно событие не проходит бесследно, оно влияет на нас, хотим мы того или нет; помогает или превращается в крючок, в нашего собственного, внутреннего манипулятора, мешающего жить. Но мы можем заглянуть внутрь пристально и рассмотреть до последнего штриха что угодно, растворить или принять, и увидеть свою суть во всём, что есть, с грязью и чистотой, с болью и радостью. Без этого свободы не случится. Всё начинается с себя.

Я прикрыла веки, начала дышать размеренно. Мысли затихли. И в темноте перед глазами развернулось пространство — гипостильные колонны в ночное небо, иероглифы, огни и запах священных масел. Я прошла по залу, остановилась у священной статуи Бога и произнесла:

«Nuk pir Amanu wa’ab-Ib

pir-ab wa’ab Kishat.

Ankhsha em t’ut’a-a…»

и это значило:

«Я, проявленный как Амон (Тот что скрыт)

с чистотой Сердца внутри чистого тела.

Я живу в моих словах…»

Молитва, которую произносила Нефертити юной, осталась с ней до самой смерти три тысячи лет назад. Теперь вечные слова звучат во мне… И снятся сны, и приходят догадки, как щелчок пальцев, и расшифровываются тексты. Но я — это я, с моей жизнью, моей любовью и моими интересами. Я не Нефертити, хоть и похожа. И я по сей день не могу сказать, что я была ею или она стала мной.

Что такое реинкарнации? Как они работают? Кем мы были в прошлой жизни?

Точно не узнает никто. Да и надо ли?

КОНЕЦ

Сноски

1

Какова цель вашего визита? (фр.)

2

Старшая дочь Нефертити и Эхнатона (прим. автора)

3

Время правления Эхнатона, фараона 18й династии, перенесшего столицу в новый город Ахетатон на территории нынешней деревушки Тель-эль-Амарна.

4

Древнеегипетский музыкальный инструмент.

5

«Господин, я не ел шесть дней» — реплика Воробьянинова.

6

Дерьмо (французский)

7

Невероятно (франц.)

8

Дерьмо (фр.)

9

До скорого (фр.)

10

Это было великолепно! Спасибо всем! (Фр.)

11

Роман Гюстава Флобера.

12

Жизнь — это чудо, которое ты будешь раскрывать до самого конца, до самого конца… (англ.)

13

Я — твой завоеватель (англ.)

14

Я — твоя завоевательница (фр.)

15

Я — твой завоеватель (англ.)

16

Историческое место проведения казней в Париже.

17

Старинная тюрьма в Париже.

18

Извините меня, пожалуйста (франц.)

19

Древнеегипетские религиозные тексты, вероятно наиболее древние из существующих на Земле.

20

Полковник (франц.)

21

Пренебрежительное название полицейского (франц.)

22

Моя дорогая (французский)

23

Ушебти — статуэтки, изображающие умершего в традициях захоронений Древнего Египта (прим. автора)

24

Быстро! Быстро! Быстро! Нет времени! (франц.)

25

Полный титул Нефертити (прим. автора)

26

О, Боже мой (франц.)

27

Есть версия, что так реально звучит имя Эхнатон на древнеегипетском языке (прим. автора)

28

Взятка.

29

Имеется в в виду фрагмент Алтаря с королевской семьей Эхнатона, Новое царство, 18. Династии, 1345 г. до н. э. известняк, высота 32,5 см, ширина 39 см (Берлин, Египетский музей)

30

Здравствуйте, госпожа — обращение к женщине в Египте.

31

Помогите! Это не полиция! Не настоящая полиция! Звоните в настоящую! (англ.)

32

Помогите! Они бандиты! Преступники! (англ.)

33

Идол. Я завидую тебе (англ.)

34

Эстонская пословица.

35

Намек на знаменитую фразу Архимеда: «Дате мне рычаг (точку опоры), и я переверну весь мир».

36

Полковник (фр.)

37

Время (франц.)

38

Ёмкости для изъятых из тела органов перед бальзамированием.

39

Перефразированный отрывок из Египетской книги мёртвых.

40

Немецкий археолог, нашедший знаменитый бюст Нефертити.

41

Гимн, написанный фараоном Эхнатоном (восемнадцатая династия)

42

Небольших каменных блоках.

43

Древнее название Египта.

44

Я вас люблю, моя королева Солнце! (франц.)

Content

Маргарита Ардо
Новая жизнь Нефертити

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Эпилог

Сноски