Гастон Леру

Призрак Оперы

Предисловие

История, о которой ваш покорный слуга хочет рассказать на страницах этой необычной книги, произошла в Парижской Опере всего каких-то лет тридцать назад. Ее правдивость не вызывает сомнений, так как и по сей день в Гран Опера, так называют этот храм искусства его служители и почтенные прихожане, до сих пор можно отыскать очевидцев тех загадочных и трагических событий. Да и способно ли время стереть из памяти странное исчезновение актрисы со сцены во время спектакля на глазах у изумленной публики и страшную находку — тело знатного аристократа, каким-то невероятным образом оказавшемся на дне подземного озера, затерянного в лабиринтах потустороннего Парижа. Молва приписывала эти и другие дерзкие преступления Призраку, который якобы нашел пристанище в подвалах Гран Опера. И как мне удалось узнать, этот Призрак не был плодом разгоряченной фантазии. Он действительно существовал, существовал во плоти и крови, но старался сделать всё возможное, чтобы его считали бесплотным духом.

Он появился в Парижской Опере также внезапно и ярко, как и исчез. И мне пришлось ни один год по крупицам собирать сведения о нем.

Я провел долгие часы над «Мемуарами импресарио», легковесной книжонкой Армана Моншармэна, который за время своей службы в Опере так и не разгадал тайну Призрака, но с удовольствием высмеял в своих воспоминаниях некую финансовую аферу, известную под названием «магический конверт». Чувствуя, что призрак за скучными подробностями Моншармэна ускользает от меня, я с тоской покинул библиотеку и вдруг у ее дверей встретил администратора нашей Национальной академии музыки. Он о чем-то беседовал с приятным седовласым господином, которому с удовольствием представил меня. Этот пожилой человек был месье Фор, мировой судья, расследовавший это знаменитое дело. Я искал его уже несколько лет, но никто не мог сказать мне, куда исчез судья, жив он или мертв. Как выяснилось, он только что приехал из Канады, где прожил последние пятнадцать лет.

Мы проговорили с ним весь вечер, и месье Фор от души смеялся, когда я расспрашивал его о Призраке. «Шерше ля фам», — загадочно улыбался судья. Он был уверен, что причиной трагедии, которая разыгралась между двумя братьями из знатной аристократической семьи, один из которых страдал душевным недугом, стала как раз исчезнувшая со сцены актриса Кристина Даэ. Впрочем, по его словам, на процессе выступал один свидетель, который утверждал, что не раз видел в Опере призрака. Его называли в театре «Перс», так как он был родом из Персии. Но судья не принял эти показания всерьез, посчитав Перса просто сумасшедшим.

Естественно, я сразу заинтересовался им и решил немедленно отыскать столь важного свидетеля. Интуиция не подвела меня, и я нашел Перса в небольшой квартире на улице Риволи, где он жил и где умер через пять месяцев после нашей памятной встречи.

Признаюсь, что сначала я не поверил Персу. Но вскоре все мои сомнения рассеялись, когда он рассказал мне все, что сам знал о Призраке Оперы, представил неопровержимые доказательства его существования и, наконец, вручил мне письма самой Кристины Даэ, в подлинности которых я вскоре убедился.

А когда я разузнал все, что мог, о Персе, то пришел к выводу, что он порядочный и здравомыслящий человек. Такого же мнения придерживались и друзья знатной семьи, которые, так или иначе, оказались вовлечены в это дело. Они поддерживали меня в моем добровольном расследовании и оказывали всяческое содействие. В доказательство я хочу процитировать письмо некоего генерала Д., и вот что он писал мне:

«Многоуважаемый месье!

Спешу сообщить Вам, что я отлично помню, что за несколько недель до исчезновения оперной дивы Кристины Даэ и трагедии, которая опечалила всех нас, танцовщицы только и говорили, что о каком-то призраке в театре. Но как только певица пропала, а граф при странных обстоятельствах погиб, призрака больше никто не видел и не упоминал о нем. Не могу судить, стоит ли приписывать эти преступления Призраку Парижской Оперы, но надеюсь, что вы расскажете нам больше обо всем произошедшем. Каким бы таинственным всё это ни казалось на первый взгляд, оно представляется более естественным, по сравнению с тем, что произошло с двумя братьями, которые всегда преданно любили друг друга и которым злые языки теперь приписывают смертельную вражду…»

Наконец, собрав неопровержимые доказательства, я обошел всё здание Парижской Оперы, огромную империю Призрака, и внезапное открытие поставило точку в моем расследовании. В подвале Оперы рабочие обнаружили скелет. Едва увидев его, я не сомневался — это останки именно того, кто называл себя Призраком Оперы. Но подробнее об этом я расскажу дальше.

Завершить же это предисловие я хочу словами благодарности тем, кто добросовестно исполнил вторые роли в нашей драме, но оказал мне неоценимую помощь. Это полицейский комиссар Мифруа, который проводил предварительное расследование после исчезновения Кристины Даэ, месье Реми, бывший секретарь, месье Мерсье, бывший администратор, месье Габриэль, бывший хормейстер, и в особенности баронесса Кастелло-Барбезак, когда-то «маленькая Мэг», самая яркая звезда в нашем непревзойденном кордебалете и дочь покойной матушки Жири, которая служила консьержкой в ложе призрака. Благодаря им, сегодня мы можем воспроизвести те события во всех подробностях.

Глава 1

В тот вечер, когда в Парижской Опере давали прощальный гала-концерт два ее бессменных директора месье Дебьенн и месье Полиньи, в гримерку одной из ведущих балерин театра — мадмуазель Сорелли неожиданно вбежали несколько разгоряченных танцовщиц кордебалета. Их истеричный смех и пронзительный визг отвлекли Сорелли, она нарочно ушла к себе, чтобы отрепетировать прощальную речь, которую должна была произнести уходящим директорами, но ей помешали. Прима недовольно взглянула на перепуганных девиц и строго спросила: в чем дело.

Маленькая Жамме, прелестное создание с голубыми, как незабудки, глазками, нежным румянцем и лебединой шейкой, которая так волновала поклонников, прерывающимся от волнения голосом выпалила:

— Призрак! Призрак Оперы!

И быстро подбежав к двери, закрыла ее на ключ.

Артистическая гримерка Сорелли была непохожа на крепость, которая могла надежно защитить молодых танцовщиц от вторжения потустороннего гостя. Обставленная по последней моде — с большим во весь рост зеркалом, мягким диванчиком, изящным туалетным столиком и вместительным гардеробом, она, скорее, напоминала уютное гнездышко изнеженной красотки. Стены украшали несколько гравюр, доставшихся в наследство от ее матери, которая знавала славные дни старого оперного театра на улице Лепелетье. Весели портреты Вестриса, Гардэля, Дюпона и Биготтини. Эта комната казалась начинающим танцовщицам настоящим храмом. Сами они ютились в тесных общих гримерках, где все время стояли шум и брань, которые прекращалась только нетерпеливым звонком режиссера.

Сорелли, расстроенная эти вторжением, решила, что теперь по всем приметам ее выступление не пройдет гладко, а слово «призрак», случайно сорвавшееся с чьих-то нежных губ, заставило ее вздрогнуть:

— Вот глупышка! — вздохнула Сорелли и выразительно посмотрела на Жамме. Но любопытство взяло верх, и она не удержалась и добавила:

— Так ты его видела?

— Как теперь вижу Вас, — простонала Жамме, падая на стул.

— Какой же он страшный! — добавила худенькая, смуглая Жири.

— О, да! — хором воскликнули танцовщицы.

И все снова разом затараторили. Сорелли смогла разобрать, что призрак явился танцовщицам, когда они спустились со сцены в узкий коридор. Он вырос как будто из-под земли или вышел прямо из стены в образе строгого мужчины во фраке.

— Пустяки! — сказала одна из самых хладнокровных девиц. — Просто кому-то везде чудятся призраки.

И действительно, последнее время в театре только и было разговоров, что об этом призраке во фраке, который прогуливался по всему зданию и, как только его замечали, исчезал неизвестно куда и как. Сначала все дружно смеялись, шутили над его старомодным костюмом, но затем мало-помалу образ призрака оброс легендами. Все уверяли друг друга, что они уж точно видели этого необычайного господина или испытали на себе его губительное влияние. И даже если сам призрак не возникал, он давал о себе знать какими-нибудь необычайными происшествиями. Но всегда его появление не сулило ничего хорошего.

Случалось ли какое-нибудь недоразумение, ссорились ли две подруги, или пропадала пуховка из пудреницы, во всем теперь был виноват призрак Оперы.

Но кто же его, всё-таки, видел? В театре и без призраков немало мужчин во фраках. Но у этого было одно отличие: под фраком скрывался… скелет.

По крайней мере, это утверждали барышни.

И, кроме того, у него вместо головы, был… отвратительный голый череп.

Может быть, это были просто чьи-то выдумки. Надо сознаться, что первым о скелете под фраком рассказал старший рабочий сцены Жозеф Бюкэ, который действительно видел призрака. Он столкнулся с таинственным незнакомцем — можно сказать нос к носу, если у этого последнего, конечно, имелся нос — на одно мгновенье, так как призрак сейчас же растворился в воздухе; но на Бюкэ эта встреча произвела неизгладимое впечатление.

— Он настолько худ, — шептал потрясенный Бюкэ, — что одежда на нем висит, как на скелете. Вместо глаз у него две пустых черных глазницы, а кости обтянуты отвратительной грязновато-желтой кожей, нос так мал, что его совсем не видно в профиль, и это почти полное отсутствие носа делает его лицо особенно ужасным. Несколько длинных, темных прядей волос падают ему на лоб и небрежно висят за ушами.

Напрасно Жозеф Бюкэ пытался проследить за незнакомцем, призрак исчез как по волшебству, не оставив после себя никаких следов.

Старший рабочий сцены был человек серьезный, положительный и не пьющий. Поэтому ему поверили, и его рассказ положил начало новым рассказам, в которых каждый старался уверить слушателей, что он тоже видел этот оживший скелет во фраке.

Скептики поначалу утверждали, что доверчивый Жозеф Бюкэ просто-напросто стал жертвой глупого розыгрыша одного из своих подчиненных!.. Но через некоторое время произошли такие удивительные и необъяснимые события, что даже самые неверующие усомнились в своей правоте.

— Что вы скажете относительно брандмейстера? Не просто пожарный, а брандмейстер. Уж, кажется, одно это увесистое слово: «брандмейстер» может считаться синонимом неустрашимости. Уж он, казалось бы, ничего не должен бояться, особенно огня.

И что же? Брандмейстер Папэн, случайно задержавшись во время обхода помещения под сценой немного дольше обыкновенного, вдруг выскочил на площадку лестницы бледный, как смерть, дрожащий, с блуждающими глазами, и упал бы без чувств, если бы его не поддержала мамаша маленькой Жамме. А знаете почему? Потому что он увидел двигающуюся к нему навстречу… огненную голову.

А уж, казалось бы, чего бояться, — брандмейстера огнем не удивишь.

Кордебалет был взбудоражен.

Эта огненная голова разбивала в пух и прах все прежние описания Жозефа Бюкэ. Начались новые расспросы. И старший рабочий, и брандмейстер должны были снова повторить все, что они видели, и наконец, все сошлись во мнении, что у призрака несколько голов, которые он по желанию меняет.

Вдруг Жамме сорвалась с места и, отбежав в самый отдаленный угол комнаты, испуганно прошептала:

— Слышите?!..

Действительно за дверью послышался легкий шелест, как будто пола коснулся невесомый шелковый наряд. Потом снова наступила гробовая тишина. Сорелли, желая подать пример храбрости, уверенно подошла к двери и попыталась громко спросить, но ее голос дрогнул:

— Кто тут?

Ответа не последовало.

Чувствуя, что на нее обращены все взоры, она, превозмогая себя, всё-таки твердо произнесла:

— Тут кто-нибудь есть?

— Конечно, конечно есть! — воскликнула смуглая, худенькая как сушеный чернослив, Мэг Жири, хватая Сорелли за газовую юбочку.

— Не открывайте, ради Бога, не открывайте!

Но Сорелли, вооружившись никогда не покидавшим ее маленьким, почти игрушечным, кинжалом, все-таки отворила дверь и храбро выглянула в коридор. Он был пуст; ярко-красный фонарь почти не освещал его и только бросал вокруг себя зловещие тени. Танцовщица торопливо захлопнула дверь.

— Никого нет, — сказала она.

— И всё-таки он там был, и мы его видели, — настаивала Жамме, робкими шажками подходя к Сорелли. — Я ни за что не пойду переодеваться одна. Если идти, так всем вместе.

И она набожно потрогала талисман — маленькую коралловую ручку, в то время как Сорелли незаметно перекрестила большим пальцем правой руки деревянное колечко, украшавшее безымянный палец её левой руки.

«Сорелли, — писал как-то один известный журналист, — прелестная молодая женщина, высокая, гибкая как лоза, с задумчивым, чувственным лицом, окруженным ореолом золотистых волос и увенчанное сияющими, как два изумруда, глазами. Когда она танцует, движения ее бедер придают всему телу трепет невыразимого томления. Когда балерина поднимает руки и напрягается, чтобы начать пируэт, тем самым подчеркивая линии бюста и выделяя бедро, мужчины, говорят, готовы размозжить себе голову из-за неосуществленного желания и сойти с ума».

Что касается ума самой Сорелли, то у нее его совсем не было, да она в нем, впрочем, особенно и не нуждалась.

— Однако, девочки, — обратилась она опять к танцовщицам, — возьмите себя в руки. Что это еще за призрак? Кто его видел?

— Мы, мы! — разом закричали девицы. — Он был во фраке, как и в тот вечер, когда его увидел Жозеф Бюкэ…

— А Габриэль его видел вчера днем, днем… когда было совсем светло.

— Габриэль? Учитель пения?

— Да… Как! вы этого не знаете?

— И он был во фраке, днем?

— Кто? Габриэль?

— Да нет же. Этот… неизвестный…

— Конечно, — утвердительно кивнула Жамме, — Мне рассказывал сам Габриэль. Поэтому-то он его и узнал. Хотите, я вам расскажу, как это произошло? Габриэль был в режиссерской. Вдруг отворяется дверь и входит Перс. Знаете, какой у него дурной глаз?

— Еще бы! — хором подтвердили танцовщицы, которых одно имя Перса приводило в трепет.

— Ну, так вот Габриэль, как всякий суеверный человек, при встрече с Персом всегда трогает у себя в кармане ключи, чтоб уберечься от сглаза. Тут, как только Перс появился в дверях, Габриэль вскочил с места и бросился к шкафу, чтобы дотронуться до ключей. Но сделал это так неловко, что разорвал о гвоздь свои панталоны. Тогда, желая поскорее уйти из комнаты, он побежал к двери, стукнулся о косяк и поставил себе на лбу огромную шишку; откинувшись назад, оцарапал ширмой руку и, пытаясь, чтобы не упасть, опереться на рояль, прищемил себе пальцы. Наконец, когда ему удалось кое-как выскочить из комнаты, он так поторопился спуститься с лестницы, что пересчитал спиной все ступеньки. Как раз в это время, мы с мамой подымались по лестнице, и помогли ему встать. Он был весь в крови, мы даже испугались. Но он улыбнулся нам и прошептал: «Слава Богу, что я так легко отделался!», и затем рассказал, что испугался не Перса, а призрака, который вырос у него за спиной, да еще и с мертвой головой, точь в точь как ее описывал Бюкэ.

По комнате пронесся испуганный шепот, потом опять все смолкли, пока, наконец, маленькая Жири не прошептала чуть слышно:

— Жозеф Бюкэ всем сделал бы одолжение, если бы побольше молчал.

— Почему?

— Это мнение мамы, — еще тише прошептала Мэг, озираясь по сторонам.

— Почему же она такого мнения?

— Т-с-с!.. Мама говорит, что призрак не любит, когда его беспокоят.

— Откуда же она это знает?

— Так… я не знаю…

Но этого было достаточно, чтобы разжечь любопытство молодых танцовщиц. Они окружили Жири со всех сторон, умоляя сказать им всю правду, и в то же время, вздрагивая от волнения и ужаса.

— Я поклялась молчать, — чуть слышно прошептала Мэг.

Но они не отставали, и тоже клялись, что никому и никогда не выдадут этой тайны и не успокоились до тех пор, пока Мэг, в глубине души сгоравшая от нетерпения поделиться с кем-нибудь своим секретом, не уступила их просьбам.

— Ну, хорошо… я вам расскажу про ложу…

— Про какую ложу?..

— Про ложу… призрака.

— У призрака есть ложа!?

При одной этой мысли, танцовщицы встрепенулись:

— Ах, Боже мой, рассказывай скорей, рассказывай!..

— Тише! — прервала их Мэг. — Это ложа № 5, первая от авансцены, с левой стороны.

— Неужели?

— Да, да… ключ от нее всегда находится у мамы. Но вы даете слово, что никому не расскажете?

— Ну, конечно, конечно…

— Так вот эта ложа призрака Оперы. Вот уже больше месяца, как в нее никто не входил, кроме, конечно, самого призрака, и ее запрещено продавать.

— И призрак действительно там появляется?

— Да…

— И его видно?

— Конечно, нет. Он там, но… его не видно.

Танцовщицы переглянулись.

— Но ведь, если призрак действительно находится в ложе, его должны видеть, так как он во фраке с мертвой головой.

Этот аргумент нисколько не смутил Мэг.

— Ничуть, — продолжала она, — фрак, череп, огненная голова и все тому подобное — это ерунда. Ничего этого в действительности не существует. Его только слышно и мама тоже его никогда не видела, несмотря на то, что всегда подает ему программу.

— Жири, — прервала ее, наконец, Сорелли, — не морочь нам голову…

Жири расплакалась:

— Напрасно я вам рассказала… Если бы мама знала… и все-таки пусть бы лучше Жозеф Бюкэ не вмешивался в то, что его не касается. Это ему может принести, несчастье… мама еще вчера говорила…

В эту минуту за дверью послышались чьи-то тяжелые шаги, и раздался взволнованный голос:

— Сесиль! Сесиль! Ты здесь?

— Это моя мама, — сказала Жамме. — Что случилось?

Она распахнула дверь, и, едва переводя дыхание, в уборную ввалилась необъятная дама, с красным, как кирпич, лицом и испуганными, растерянными глазами.

— Какое несчастье! — простонала она, падая на кресло: — какое несчастье!..

— Что такое? Что случилось?

— Жозеф Бюкэ…

— Ну!..

— Жозеф Бюкэ… умер!

Танцовщицы вскрикнули.

— Да… его только что нашли… он повесился… Но, самое ужасное то, — задыхаясь, продолжала толстуха, — что наткнувшиеся на его тело рабочие сцены утверждают, что они слышали заупокойное пение.

— Это — призрак! — невольно вырвалось у Мэг, но она сейчас же спохватилась и поспешно добавила: — нет, нет, я ничего не сказала… ничего…

Однако подруги уже подхватили её мысль:

— Конечно, это призрак, конечно…

Сорелли побледнела, как полотно.

— У меня теперь точно не хватит сил, чтобы сказать свою речь, — пробормотала она.

Мамаша Жамме тем временем проглотила рюмочку ликеру и только тогда решилась высказать свое мнение:

— Конечно, это дело призрака!..

Ужасная новость быстро разнеслась по всему театру, гримерные опустели и молоденькие танцовщицы, прижимаясь к Сорелли, как испуганные овцы к своему пастырю, с замирающими от страха сердцами, направились по едва освещенным коридорам в фойе.

Глава 2

На лестнице Сорелли и прижимающиеся к ней танцовщицы столкнулись с графом де Шаньи. Всегда спокойный граф был очень взволнован.

— А я направлялся к вам, — любезно поздоровался он с Сорелли. — Какой прелестный спектакль! А Кристина Даэ! Истинный восторг!

— Что вы говорите, — запротестовала Мэг Жири. — шесть месяцев назад она не могла рта раскрыть. Однако позвольте нам пройти, милый граф, — комическим реверансом продолжала плутовка, — мы спешим узнать о повесившемся Бюкэ.

Проходивший мимо управляющий при этих словах вдруг остановился.

— Как, вы уже знаете, — недовольно нахмурил он брови. — Ради Бога никому не говорите, главное чтобы не узнали Дебьенн и Полиньи, давайте, не будем портить им праздник!

Все направились в балетное фойе, которое уже было переполнено. Граф де Шаньи был прав. Это был особенно удавшийся спектакль; присутствующие еще долго с умилением рассказывали о нем, и будут еще рассказывать не только своим детям, но и внукам. Подумайте только: Гуно, Сейер, Сенс-Санс, Массенэ, Жиро, Делиб, один за другим дирижировали своими произведениями. Мало того, этот спектакль оказался откровением для публики, так как в этот вечер перед очарованным Парижем впервые взошла новая звезда, — Кристина Даэ, трагическая судьба которой составляет главную тему нашего рассказа.

Гуно дирижировал «Похоронным маршем марионетки», Рейс — своей великолепной увертюрой к «Сигюр», Сен-Санс — виртуозными «Пляской смерти» и «Восточным сном», Массенэ — «Неизданным венгерским маршем», Жиро — своим «Карнавалом», Делиб — «Медленным вальсом» из «Сильвии» и пиццикато из «Коппелии». Пели неподражаемые Мари Габриэль Краусс и Дениз Блок: первая — болеро из «Сицилийской вечери»; вторая — брин-дизи из «Лукреции Борджиа».

Но самый большой триумф достался Кристине Даэ, дивно исполнившей сначала несколько арий из «Ромео и Джульетты», а затем, заменяя внезапно заболевшую Карлотту, блистательно сыгравшей сцену в тюрьме и финальное трио из «Фауста». Боже мой, как она пела!

Это была какая-то новая, доселе неведомая Маргарита. Вызовам на поклон не было конца. Взволнованная Кристина смеялась и плакала в одно и тоже время, пока, наконец, ее без чувств не унесли в гримерную. Известный критик, описывая этот незабвенный спектакль, назвал ее «Новой Маргаритой», угадав своим артистическим чутьем, сколько чистоты и невинности таилось в её юном, нетронутом сердце.

«В её пении, — писал он, — чувствуется восторг первой чистой, как весна, любви. Только любовь, одна она могла сотворить такое чудо, произвести такую ошеломляющую перемену. Мы слышали Кристину Даэ два года тому назад на выпускном экзамене, она ничем не выделялась тогда. Что же случилось теперь? Откуда эти божественные, дивные звуки? Летят ли они с небес на крыльях любви, или это колдовство, наваждение дьявола, которому она продала свою душу? Кто не слыхал Даэ в финальном трио последнего акта, не слыхал «Фауста».

Между тем завсегдатаи Гран Опера удивлялись, почему от них до сих пор скрывали такое сокровище? Потому что Кристина Даэ была весьма посредственным Зибелем? Или только неожиданная болезнь Карлотты дала ей возможность показать себя совершенно в другом свете? Но почему же тогда, за отсутствием испанской дивы, директора обратились именно к Даэ? Значит, они все-таки знали, насколько она талантлива. Зачем же было это скрывать? И у кого она занималась? Она часто говорила, что репетирует сама. Все это очень и очень странно!..

Граф де Шаньи, стоя у себя в ложе, аплодировал ей вместе со всеми.

Графу Филиппу-Жоржу-Мари де Шаньи шел в это время сорок первый год. Это был настоящий аристократ, изысканно любезный с женщинами и слегка высокомерный с мужчинами, которые завидовали его успехам.

Роста выше среднего, красивый, несмотря на несколько суровое выражение лица и холодный блеск глаз, он был в высшей степени честный и добрый человек. После смерти старого графа Филибера, де Шаньи возглавил один из самых знатных и старинных родов Франции.

Потеряв отца, он принял тяжелую ношу — огромное состояние семьи, которым необходимо было разумно распоряжаться, так как обе его сестры и младший брат Рауль и слышать не хотели о разделе, полагаясь во всем на Филиппа; как будто до сих пор существовало право первородства, по которому всё наследство получал счастливый первенец.

Мать семейства, графиня де Шаньи, урожденная де Мерожи де ла Мартинье, отошла в мир иной еще раньше супруга. Она умерла при родах младшего ребенка Рауля, появившегося на свет 20 лет спустя после своего старшего брата. Когда умер старый граф, Раулю было двенадцать лет, и старший брат Филипп усердно занялся его образованием.

Ближайшими помощницами ему были сначала обе родные сестры, а затем старуха- тетка, вдова моряка, развившая в юном Рауле такую пылкую любовь к морю, что он избрал морскую карьеру и, став одним из лучших выпускников училища, совершил кругосветное путешествие, и вот теперь, в ожидании нового назначения, проводил на родине свой шестимесячный отпуск.

Несмотря на то, что ему уже минул 21 год, Рауль выглядел безусым мальчишкой и поражал своей застенчивостью, скромностью и такой женственностью манер, что так часто является следствием чересчур изнеженного, исключительно дамского окружения в детстве.

Блондин, с ясными голубыми глазами и едва пробивающимися усиками, он, по свежести и цвету лица, мог соперничать с любой юной девицей, чья красота только набирает цвет. Филипп его страшно баловал и, пользуясь отпуском своего брата, знакомил его с Парижем. Граф придерживался мнения, что в возрасте Рауля излишнее благоразумие неблагоразумно, и сам, будучи человеком вполне уравновешенным и корректным, всюду возил его с собой и даже проводил за кулисы Парижской Оперы. Может быть, этого и не следовало делать, так как ходили слухи, что Филипп близок с Сорелли. Но разве это преступление… Какое кому дело до того, что холостой мужчина в самом расцвете сил проведет пару часов вечером в обществе молодой танцовщицы, которая пусть и не могла похвастать умом, но во всём остальном была само совершенство. К тому же граф де Шаньи как истинный аристократ и парижанин был просто обязан вести светскую жизнь, а балетное фойе Оперы считалось одним из шикарных мест рандеву. Впрочем, возможно, что Филипп и не свез бы туда Рауля, если бы юноша сам не просил его об этом неоднократно.

Когда граф, наконец, перестал аплодировать Кристине и повернулся к младшему брату, то был поражен его бледностью. На вопрос: что с ним, Рауль ответил:

— Разве ты не видишь, что ей плохо?

Действительно, Кристина Даэ была в обмороке.

— Но тебе, похоже, тоже нехорошо, — наклонился к нему брат. — Что с тобой?

— Пойдем!.. — сказал Рауль дрогнувшим голосом.

— Куда? — удивленно спросил граф.

— Узнать, что с ней?… Она никогда так не пела…

Филипп с любопытством посмотрел на брата, и легкая улыбка скользнула по его губам.

— А…вот оно что!.. Ну, идем, идем, — поспешно добавил он.

Однако пробраться на сцену оказалось не так легко. В проходах стояла толпа. Рауль нервно теребил перчатки, но Филипп, со свойственным ему великодушием, делал вид, что не замечает его волнения. Он понимал теперь, почему Рауль бывал так часто рассеян и постоянно заводил разговор об опере.

Наконец, они все-таки попали на сцену. Там стояла обычная суета. Рабочие, машинисты, плотники, декораторы, статисты, громкие окрики «место! место!», стук молотков и шум расставляемых декораций — всего этого было достаточно, чтобы смутить такого новичка как Рауль, но он, однако, с несвойственной ему решительностью, протискивался сквозь окружающую его толпу, занятый одной мыслью увидеть ту, которая владела его сердцем. Он долго боролся со своим чувством. Он знал Кристину еще девочкой и, увидев ее опять, после долгих лет, когда он не знал, что с ней и где она теперь, он почувствовал, как какое-то сладкое волнение охватывает его существо, и заставляет замирать сердце. И это было неправильно, потому что он дал себе слово любить только одну женщину в мире — свою жену. А разве он мог жениться на певице! Но этого тихого, нежного чувства теперь уже не было. Он как будто переродился, ему казалось, что у него вырвали сердце, грудь его ныла, и это была какая-то невыносимая душевная, и вместе с тем почти физическая боль.

Граф едва за ним поспевал, удивляясь, каким образом он мог знать дорогу, так как сам Филипп никогда не водил его к Кристине. Надо думать, что Рауль пользовался тем временем, когда граф болтал с Сорелли, которая иногда задерживала его до своего выхода на сцену и даже, за неимением услужливой мамаши, оставляла ему свои гетры, которые надевала, чтобы, идя на сцену, не запачкать башмаков.

Отложив на несколько минут визит к Сорелли, Филипп шел за братом, пробираясь среди многочисленной публики, желающей в свою очередь узнать что случилось с очаровавшей всех певицей. Бедная девушка все еще была без сознания, так что пришлось вызвать доктора, который тот час же приехал и, бесцеремонно расталкивая толпу, прошел к больной.

Рауль вошел следом за ним. Граф и еще несколько человек остановились на пороге.

— Не находите ли вы, доктор, — смело сказал Рауль, — что здесь слишком много посторонних? Страшно душно…

— Вы правы, — согласился доктор и попросил выйти всех за исключением Рауля и горничной, которая была вне себя от удивления, так как видела молодого человека первый раз в жизни.

Тем не менее, она не посмела что-нибудь сказать. Доктор в свою очередь решил, что очевидно молодой человек имеет право распоряжаться, и таким образом виконт остался около Даэ, в то время как сами директора Дебьенн и Полиньи, пришедшие выразить свое восхищение прелестной артистке, разделили участь посторонних. Граф де Шаньи, очутившейся также, как и другие, за дверью, смеялся до слез:

— Вот разбойник. Нечего сказать, хороша девочка!..

Он был в восторге. «Рауль — настоящий Шаньи», подумал он и направился к Сорелли. Но, как раз в эту минуту, как уже было сказано раньше, он встретил ее в окружении танцовщиц на лестнице.

Между тем Кристина Даэ, глубоко вздохнув, открыла глаза. Лицо Рауля было первое, что она увидела после обморока, девушка вздрогнула, и посмотрела на доктора, на горничную, потом опять на Рауля.

— Кто вы? — спросила она слабым голосом.

— Мадмуазель, — опускаясь на колени и целуя ей руку, ответил молодой человек, — я тот самый маленький мальчик, который когда-то вытащил из воды ваш шарф.

Кристина опять посмотрела на доктора и горничную, и все трое рассмеялись. Рауль густо покраснел и поднялся с колен.

— Мадемуазель, если вам неугодно меня узнать, позвольте мне сказать вам наедине нечто важное.

— Когда мне будет немного лучше, хорошо? — голос её дрожал. — Я очень рада вас видеть, но…

— Но теперь вам надо уйти, — с любезной улыбкой добавил доктор. — Я должен побеседовать с мадемуазель.

— Я совершенно здорова, — вдруг твердо сказала Кристина.

Она встала и провела рукой по лицу.

— Благодарю вас, доктор. Мне необходимо остаться одной… Уходите, пожалуйста, все… оставьте меня… у меня сегодня расстроены нервы…

Доктор хотел что-то возразить, но видя возбужденное состояние молодой девушки, решил, что лучшее средство в этом случае не противоречить больной. Он вышел вместе с Раулем в коридор.

— Я не узнаю ее сегодня, — сказал он, прощаясь, — она всегда такая тихая и кроткая…

Рауль остался один. Кругом не было ни души, очевидно, все направились в балетное фойе, где должны были чествовать двух главным виновников торжества.

Надеясь, что Даэ тоже отправится на торжество, Рауль остался ее ждать и отошел в полутемный угол коридора. Его сердце по прежнему ныло и ему хотелось сейчас же, сию минуту излить свою душу Кристине. Вдруг дверь уборной неожиданно отворилась и вышла нагруженная пустыми картонными коробками горничная. Рауль остановил ее вопросом:

— Как здоровье барышни?

Она ответила, улыбаясь, что барышня абсолютно здорова, но просила ее не беспокоить.

Рауль опять остался один. У него неожиданно мелькнула мысль: не его ли она ждет? Может быть, она выпроводила всех именно для того, чтобы дать ему возможность, как он просил, поговорить с ней наедине. С выскакивающим из груди сердцем он опять подошел к гримерной и уже хотел постучать в дверь, как вдруг до его слуха донесся чей-то властный мужской голос:

— Вы должны меня любить, Кристина!

— Зачем вы это говорите? Разве вы не знаете, что я пою только для вас, — дрожащим от слез голосом ответила молодая девушка.

Рауль отшатнулся. Он невыразимо страдал. В голове у него зашумело, сердце забилось так сильно, что ему казалось, что вот-вот в гримерке услышат эти гулкие, как стук молотка, удары, откроют дверь и застанут его на месте преступления… Его, Шаньи! Какой позор!..

Между тем мужской голос продолжал:

— Вы очень устали?

— Я вам отдала сегодня всю свою душу, я еле жива…

— Благодарю тебя, дитя мое, — продолжал тот же голос, — твоя душа прекрасна, самый могущественный император позавидовал бы такому подарку… Ты заставила плакать ангелов…

Больше Рауль ничего не слышал. Боясь, чтобы его не заметили, он спрятался в самый темный закоулок коридора и стал ждать. Ему хотелось, во что бы то ни стало, увидеть своего соперника.

Вдруг дверь отворилась и к его огромному удивлению на пороге появилась, закутанная в манто, Кристина. Она была одна, Рауль заметил, что она не закрыла дверь на ключ, а только, притворив ее, пошла по коридору.

Он даже не проводил ее взглядом. Все его внимание было поглощено дверью, которая уже больше не отворялась. Наконец оставшись один, Рауль вышел из своей засады, в свою очередь открыл дверь гримерной и, войдя туда, плотно запер ее за собой. В комнате было темно. Очевидно, только что потушили газ.

— Кто здесь? — громко спросил он, прислоняясь спиной к двери: — что за игра в прятки?

Ни звука!.. Слышно было только порывистое дыхание молодого человека. Он окончательно потерял голову.

— Вы не выйдете отсюда без моего разрешения! — закричал он. — Отвечайте мне в сию минуту, или я буду думать, что вы трус. Я сумею вас найти!..

Он чиркнул спичку. Гримерка была пуста. Тогда он запер дверь на ключ, зажег все лампы и начал поиски. Он обшарил все шкафы, комоды, мебель, даже стены… Никого!..

— Чёрт возьми, — громко сказал он, — я, вероятно, схожу с ума.

Прошло еще минут десять. В комнате царила прежняя тишина, едва нарушаемая монотонным шипением газовых рожков. Машинально, как лунатик, Рауль вышел из гримерки и пошел по коридору. Внезапно в лицо ему ударил поток холодного воздуха. Рауль очнулся у края узкой винтовой лестницы, по которой несколько рабочих несли что-то вроде носилок, покрытых чем-то белым.

— Где здесь выход? — спросил он у одного из рабочих.

— Разве вы не видите? Прямо перед вами, — получил он ответ. — Двери не заперты. Позвольте-ка пройти!..

Он машинально спросил:

— Что вы несете?

— Жозефа Бюкэ, повесился, бедняга…

Рауль посторонился, снял шляпу и вышел вслед за носилками.

Глава 3

Между тем прощальный бенефис Дебьенна и Полиньи начался.

Балетное фойе — идеальное место для такого рода церемонии, было переполнено. Впереди всех, с бокалом шампанского и приготовленной речью стояла Сорелли, вокруг нее толпились танцовщицы, одни уже успели принарядиться, другие переминались в коротеньких газовых юбочках, но все с одинаково торжественным видом негромко перешептывались между собой, обсуждая последние печальные события, и искали глазами в толпе посетителей у буфета хороших знакомых. Только пятнадцатилетняя Жамме, с детской беззаботностью, порхала с места на место, кокетничала, улыбалась и шалила до тех пор, пока выведенная из себя Сорелли строго не одернула ее. Наконец, показались виновники торжества — директора Парижской Оперы, которые хотели покинуть свой храм вовремя, то есть, во всем блеске театральной славы. Все сразу заметили, что Дебьенн и Полиньи в отличном расположении духа. В провинции эта веселость показалась бы наигранной, но в Париже, где всякий непременно старается замаскировать свои настоящие чувства, она считалась хорошим тоном. Сорелли первой взяла слово. Оба директора слушали ее с беззаботной радостью, как вдруг испуганный крик маленькой Жамме разом согнал с их лиц приторные улыбки и показал всем присутствующим их истинную жалкую и обескураженную натуру.

— Призрак! Призрак Оперы! — с неописуемым ужасом воскликнула она, указывая рукой по направлению группы мужчин, среди которых, действительно, выделялось чье-то такое бледное, страшное, как смерть, лицо, что все присутствующие пришли в восторг от удачного сравнения.

— Призрак Оперы! Ха, ха, ха!..

И все, толкая друг друга, старались пробраться поближе к этому интересному субъекту. Но он уже смешался с толпой и исчез. Сорелли была вне себя от раздражения: всё-таки ей так и не удалось окончить торжественную речь. Не смотря на это, оба директора поспешили ее поблагодарить, и, расцеловавшись с ней, исчезли почти также внезапно, как призрак. Впрочем, это никого не удивило, так как все знали, что им еще предстояла такая же церемония этажом выше, в оперном фойе, а затем должен был состояться большой прощальный ужин, на который были приглашены и новые директора Парижской Оперы, Моншармэн и Ришар. Несмотря на то, что Дебьенн и Полиньи чуть ли не вчера познакомились со своими приемниками, между всеми возникло самое трогательное согласие, благодаря чему ужин вышел особенно приятным.

Правительственный комиссар произнес необыкновенно удачный тост, в котором, превознося до небес заслуги уходящих директоров, в то же время сумел польстить и их преемникам и все вопросы о передачи директорских полномочий были самым миролюбивым образом урегулированы еще накануне, и теперь все с любопытством рассматривали заступивших на командный пост новичков.

Дебьенн и Полиньи вручили Мушармену и Ришару два маленьких универсальных ключа, которые отпирали все несколько тысяч дверей Национальной академии музыки. Собравшиеся с любопытством рассматривали эти ключи. Их передавали из рук в руки, как вдруг внимание некоторых гостей привлекла странная фигура с бледным, фантастическим лицом, которая уже появлялась в комнате танцовщиц и которую маленькая Жамме встретила восклицанием: «Призрак Оперы!» Человек сидел в конце стола и вел себя совершенно естественно, за исключением того, что ничего не ел и не пил.

Бледное, замогильное лицо производило такое неприятное впечатление, что все избегали смотреть в его сторону. В течение всего ужина он не произнес ни одного слова и даже его ближайшие соседи не могли отдать себе отчета, когда он именно появился и сел между ними. Друзья Ришара и Моншармэна думали, что это знакомый Дебьенна или Полиньи, другая половина гостей решила, что этот скелетоподобный господин приглашен новыми директорами. Таким образом, не было произнесено ни одного неуместного восклицания, ни одной шутки, способной задеть самолюбие этого странного гостя. Некоторые из присутствующих, знакомые с легендой о призраке Оперы, вспомнили описание теперь уже покойного Жозефа Бюкэ, о смерти которого еще не все знали, и сошлись во мнении, что сидевший на конце стола незнакомец мог бы служить отличной иллюстрацией этого театрального суеверия, если бы не присутствие на его лице колоритного носа, которого, по словам Бюкэ, у привидения не было. Но надо заметить, что месье Моншармэн в своих «Мемуарах» говорит по этому поводу: «У него был длинный, тонкий, прозрачный нос» и, добавлю от себя, — что он был искусственный и не прозрачный, как показалось Моншармэну, а просто блестящий. Наука шагнула так далеко, что каждый, лишившийся, из-за какого-нибудь несчастного случая, носа, может в любой момент заменить его великолепным искусственным. Однако, надо сознаться, что присутствие призрака Парижской Оперы на прощальном ужине остается под большим сомнением, и я упоминаю об этом случае только потому, что считаю его вполне возможным, особенно ссылаясь на девятую главу мемуаров самого Моншармэна, которые цитирую дословно: «Вспоминая подробности ужина, я не могу обойти молчанием сообщение господ Дебьенн и Полиньи о присутствии на нём неизвестной им странной личности».

Вот как это произошло:

Сидевшие посередине стола господа Дебьенн и Полиньи еще не успели заметить незнакомца со странной головой, как вдруг тот заговорил:

— Действительно, в смерти Жозефа Бюкэ есть что-то загадочное.

Дебьенн и Полиньи от неожиданности подпрыгнули на своих стульях.

— Как!? Бюкэ умер!?..

— Да, — спокойно ответил незнакомец, — его только что нашли повесившимся в третьем подвале под сценой, между декорациями «Короля Лагора».

Оба директора вскочили с места, не сводя глаз с говорившего. Трудно было допустить, чтобы их так глубоко тронула смерть старшего рабочего Гран Опера. Они побледнели, как скатерть, переглянулись, сделали знак рукой Ришару и Моншармэну и, извинившись перед гостями, все четверо направились в кабинет дирекции. Теперь я предоставлю слово самому Моншармэну:

«Господа Дебьенн и Полиньи были в большом волнении, — пишет он, — и казалось, не решались нам что-то сообщить. Прежде всего они спросили нас, знаем ли мы того субъекта, который только что сообщил им о смерти Жозефа Бюкэ и, получив отрицательный ответ, окончательно смутились. Затем, взяв от нас оба ключа, они повертели их в руках, покачали головами и посоветовали сделать везде в Опере новые замки, если мы желаем, чтобы что-нибудь у нас было действительно заперто. Это было сказано с таким забавным видом, что мы не могли сдержаться, чтобы не спросить со смехом:

— Неужели вы так боитесь воров?

Они ответили, что опасны не воры, а местный … призрак. Мы снова расхохотались, уверенные в том, что они шутят. Тогда они, умоляя нас отнестись к их словам вполне серьезно, сообщили, что никогда не стали бы говорить с нами о приведении, если бы сам призрак не приказал им предупредить нас о необходимости быть с ним как можно любезнее и исполнять все его желания. Вне себя от радости, что им удастся, наконец, покинуть владения таинственного призрака и забыть раз и навсегда его требования, они не спешили знакомить нас с этим необыкновенным явлением, пока, наконец, ужасная смерть Жозефа Бюкэ не напомнила им, что всякий раз, когда они не выполняли воли привидения, в Опере всегда происходило какое-нибудь таинственное и ужасное происшествие.

В течение всей этой неожиданной, произнесенной почти шепотом речи, я не спускал глаз с Ришара, который еще, будучи студентом, обладал необыкновенной способностью разыгрывать собеседников. Он казался особенно довольным, точно смаковал какое-нибудь вкусное блюдо, сочувственно покачивал головой и, по мере того, как развивался рассказ, его физиономия делалась все печальнее, как будто теперь, узнав о существовании призрака, он начинал жалеть, что вмешался в это дело. Я ничего не мог придумать лучшего, как строить точно такие же гримасы до тех пор, пока мы оба, несмотря на все наши усилия сохранять серьезность, не расхохотались в лицо обоим рассказчикам, которые пораженные таким внезапным переходом от серьезности к самому неуместному веселью, по-видимому, решили, что мы сошли с ума.

Наконец, найдя, что комедия длится слишком долго, Ришар, полушутя, полусерьезно спросил:

— Но, однако, что же этому привидению нужно?

Полиньи подошел к бюро и достал копию свода постановлений Оперы. Текст начинался так:

«Дирекция Парижской Оперы обязуется ставить каждый спектакль с пышностью и великолепием, достойными первой лирической сцены Франции» и кончается параграфом 98-м:

«Контракт может быть нарушен: 1) в том случае, если директор не придерживается нижеследующих предписаний:

Следуют предписания.

— Эта копия, — говорит в своих мемуарах Моншармэн, — точно также как и та, которая находится у нас, написана черными чернилами. Между тем, Полиньи указал нам на несколько красных строчек, написанных странным неровным почерком, как будто их писал ребенок, еще не научившийся связывать буквы.

Это добавление к параграфу 98 гласило:

«Если директор задержит более чем на две недели уплату ежемесячного пособия Призраку Парижской Оперы, в размере 20 тысяч франков, т. е. 240 тысяч франков в год».

Полиньи в смущении указал нам на этот удивительный параграф.

— И в этом все его требования? — невозмутимо спросил Ришар.

— О, нет, — возразил Полиньи и, перелистав тетрадь, прочел:

«Параграф 63. — Большая ложа № I на авансцене предоставляется на все представления в распоряжение Правительства.

Бенуар № 20 по понедельникам и ложа 1-го яруса № 30 по средам и пятницам предоставляются господину Министру.

Ложа второго яруса № 27 поступает ежедневно в полное распоряжение префектов департаментов Сены и полиции», и тут же добавлено красными чернилами:

«Ложа первого яруса № 5 предоставляется на все представления в полное распоряжение Призраку Парижской Оперы».

Прочитав это, нам не оставалось ничего, как только встать и, пожав руки нашим предшественникам, поздравить их с такой удачной шуткой, которая еще раз доказала неистощимость их, чисто французского, остроумия.

— Теперь, — добавил Ришар, — мы понимаем причину вашего ухода из Парижской Оперы. Возможно, ли работать с таким требовательным призраком?!

— Конечно, — нисколько не смущаясь, ответил Полиньи, — 240 тысяч франков не валяются на земле. А сколько мы теряли, не имея возможности продавать ложу № 5, не говоря уже о том, что мы должны были вернуть за нее плату абонентам. Весь наш доход, можно сказать, шел на призрака. Красиво уйти — это было единственное спасение!

— Да — подтвердил Дебьенн, — уходить, скорее уходить отсюда! Идем, Полиньи!

Он поднялся с места. Ришар его задержал:

— А мне кажется, что вы слишком церемонитесь с этим призраком. Я бы на вашем месте просто велел его арестовать…

— Где? каким образом? — воскликнули Дебьенн и Полиньи в один голос. — Мы даже его никогда не видели.

— Когда он сидит в своей ложе.

— Его никогда не видно!

— Тогда продавайте ее.

— Продать ложу Призрака Оперы? Ну, что ж, попробуйте!

После этих слов, мы вчетвером вышли из кабинета. И потом долго еще не могли вспоминать без смеха этот разговор».

Глава 4

Моншармэн оставил после себя такие обширные мемуары, что может возникнуть справедливый вопрос, когда же он находил время заниматься делами Оперы. Он никогда не знал ни одной ноты, но зато был в приятельских отношениях с министром общественного образования и изящных искусств, немного писал как журналист, и, кроме того, у него было довольно большое состояние. Чертовски обаятельный и без сомнения умный, он выбрал себе весьма достойного партнера в Парижской Опере — Фирмена Ришара.

Ришар был выдающимся композитором и истинным джентльменом. Вот его характеристика, опубликованная в «Театральном ревю» в те дни, когда он стал одним из директоров «Гран Опера»:

«Фирмену Ришару около пятидесяти лет. Он высок ростом и широк в плечах, но у него нет ни единой капли жира. Обладает ярко выраженной индивидуальностью и внушительной внешностью. Цвет его лица всегда свеж. Волосы спадают довольно низко на лоб, и потому всегда коротко острижены. Его лицо кажется немного печальным, но открытый взгляд и искренняя улыбка подкупают окружающих.

Фирмен Ришар — известный композитор, весьма искусный в гармонии и контрапункте. Его произведения, среди которых несколько высоко отмеченных критикой камерных пьес, фортепьянных сонат и небольших сочинений, полных оригинальности, всегда отличала — монументальность. А легендарная «Смерть Геркулеса», исполняемая на концертах в консерватории, несет эпическое влияние Глюка, мастера, перед которым мсье Ришар испытывал благоговение. Хотя он обожает Глюка, однако Пуччинни любит не меньше. Преисполненный преклонения перед Пуччинни, он отдает дань уважения и Мейерберу, восхищается Чимарозой, кроме того, как никто другой ценит гений Вебера. Что же касается Вагнера, мсье Ришар недалек от того, чтобы считаться первым и, вероятно, единственным человеком во Франции, который понимает и ценит его музыку».

На этом закончу цитату. Она явно подразумевает, как мне кажется, что если Фирмен Ришар любит почти всех композиторов, то святая обязанность всех композиторов отвечать ему взаимностью и нежно любить Фирмена Ришара. Чтобы завершить этот словесный набросок, добавлю, что характер его был далеко не ангельским — иначе говоря, он отличался крутым нравом.

На протяжении тех первых дней, которые партнеры провели в Опере, они были поглощены удовольствием ощущать себя хозяевами такого громадного и великолепного предприятия и, без сомнения, забыли об истории с призраком. Однако вскоре произошел инцидент, который напомнил им, что «комедия» (как они говорили) — если это было то, что было, — еще не закончилась.

Однажды утром, разбирая у себя в кабинете только что полученные письма, Ришар обратил внимание на странный конверт, на котором рядом с адресом красовалась надпись красными чернилами: «Лично в руки». Он сразу узнал этот неровный, детский почерк и, распечатав письмо, с удивлением прочел:

«Многоуважаемый господин Директор, очень извиняюсь, что беспокою вас в такое неподходящее время, когда Вы с таким удивительным тактом, знанием театрального дела и умением угодить публике, решаете судьбу наших лучших артистов, заключая и разрывая рабочие контракты. Мне уже известно, как вы отнеслись к Карлотте, Сорелли, Жамме и еще некоторым, чей талант Вы, похоже, распознали с первого взгляда. Вы, конечно, понимаете, что эти слова не относятся ни к бездушной, как шарманка, Карлотте, которая хорошо бы сделала, если бы никогда не покидала «Амбассадор» и кафе «Жакэн», ни к «экстрагениальной» Сорелли, которая своим успехом обязана главным образом телу; ни к малютке Жамме, прыгающей по сцене наподобие выпущенного в поле молодого теленка, ни даже к такой выдающейся артистке, как Кристина Даэ, которой Вы, с удивительным упорством не даете ни одной мало-мальски порядочной роли. В конце концов, это дело Ваше, и я не имею права вмешиваться. Но, тем не менее, я хочу воспользоваться тем, что пока Вы еще не выжили из состава труппы Кристину Даэ, послушать ее, хотя бы в роли Зибеля, так как после громадного успеха, который она имела на последнем представлении «Фауста» в роли Маргариты, эта роль в дальнейших представлениях запрещена ей Вами. Поэтому, прошу Вас оставить мне как на сегодня, так и на все последующие представления мою обычную ложу № 5, которая, к моему большому удивлению, поступила, согласно вашему приказанию, в продажу.

Будучи врагом всякого рода скандалов и не зная, наверное, ознакомили ли Вас Ваши предместники, милейшие Дебьенн и Полиньи с моими привычками, я не поднимал этого вопроса. Но теперь, узнав от Дебьенн и Полиньи, что они поставили Вас в известность относительно моих требований, неисполнение которых показывает Ваше намерение меня игнорировать, я считаю своим долгом Вас предупредить, что первое условие поддержания между нами мирных отношений, есть предоставление мне вышеуказанной ложи.

Сделав эти маленькие замечания, я прошу Вас считать меня Вашим покорным слугой».

Подписано: Призрак Оперы.

В конверт была вложена вырезка из «Театрального ревю»:

«П. О: Р. и М. нельзя простить. Мы предупредили их об этом и оставили ваш Свод постановлений и инструкций. С уважением».

Едва Ришар окончил читать это письмо, как дверь в кабинет отворилась, и вошел Моншармэн с точно таким же письмом в руке. Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Комедия продолжается, — сказал Ришар.

— Что это значит? — спросил Моншармэн. — Неужели они думают, что, как бывшие директора, имеют право на пожизненное пользование ложей.

Как один, так и другой все еще были уверены, что авторами обоих писем были ни кто иные, как Дебьенн и Полиньи.

— Мне это начинает надоедать, — сказал Ришар.

— Пустяки, — заметил Моншармэн. — Ну, пошлите им на сегодня ложу и делу конец.

Ришар велел секретарю узнать, свободна ли ложа первого яруса № 5 и послать ее Дебьенну и Полиньи. Она оказалась непроданной и тот час же была послана по назначению. Дебьенн жил на углу улицы Скриб и бульвара Капуцинов, а Полиньи на улице Обер. Моншармэн внимательно осмотрел полученные конверты: оба письма были сданы в почтовое отделение на бульваре Капуцинов.

— Обрати внимание! — сказал Ришар.

Они пожали плечами.

— Удивительно, как люди их возраста могут заниматься такой ерундой.

— Во всяком случае, — заметил Моншармэн, — могли бы быть и повежливее. Ты обратил внимание на то, что они пишут относительно Карлотты, Жамме и Сорелли?

— Зависть, дорогой мой, ничего больше. Дойти до того, чтобы писать публикации в «Театральном ревю»… Дальше уже некуда.

— Кстати, — снова начал Моншармэн, — они что-то уж очень интересуются Кристиной Даэ…

— Ты же знаешь, что у нее репутация целомудренной девушки?

— Да, я отлично знаю, как создается репутация, — возразил Моншармэн. — Вот я, например, не знаю ни одной ноты, а считаюсь хорошим музыкантом.

— Успокойся, тебя им никто и не считает, — поспешил его утешить Ришар и приказал впустить в кабинет артистов, которые целых два часа прохаживались по коридору, ожидая, чтобы перед ними раскрылась, наконец, эта заветная дверь, за которой их ждали деньги, слава или увольнение.

В этот вечер, 25 января, утомленные всевозможными спорами, интригами, угрозами и неудовольствиями, оба директора даже не полюбопытствовали заглянуть в театр, чтобы узнать воспользовались ли Дебьенн и Полиньи присланной им ложей.

Наутро им подали два письма: одно было следующего содержания, от «Призрака»:

«Уважаемый, господин Директор!

Приношу мою сердечную благодарность. Прелестный спектакль. Даэ была очаровательна. Обратите внимание на хор. По обыкновению хороша, но банальна Карлотта. В скором времени напишу относительно 240.000 франков, — вернее 233424 франков 70 сантимов; так как за 10 первых дней этого месяца мною уже получено от господ Дебьенна и Полиньи 6575 франков 30 сантимов.

Ваш покорный слуга П. О».

Другое от Дебьенна и Полиньи:

«Милостивые, господа!

Примите нашу искреннюю благодарность за ваше любезное внимание. К сожалению, как бы ни приятно нам было еще раз послушать «Фауста», мы вынуждены от этого отказаться, так как присланная вами ложа первого яруса № 5 находится в полном распоряжении того, о ком мы уже имели случай вам говорить, просматривая вместе с вами Свод постановлений Оперы (параграф 63).

Примите и проч.»

— Они начинают действовать мне на нервы! — грубо сказал Ришар, вырывая письмо из рук читавшего его вслух Мушармэна. — Эти господа меня окончательно выводят из себя…

Вечером ложа первого яруса N 5 была продана.

На другой день в числе прочих бумаг Ришар и Мушармэн нашли рапорт контролера здания Большой Оперы, в котором тот доносил о произошедшем накануне происшествии в ложе номер пять. Вот наиболее существенный отрывок из этого короткого рапорта:

«Сегодня вечером, — писал контролер, — я был вынужден в целях сохранения тишины и порядка два раза прибегнуть к содействию полиции. Неизвестные лица, занявшие ложу первого яруса № 5, настолько возмутили весь зал своим громким смехом и неуместными замечаниями, что со всех сторон начали раздаваться возгласы протеста, вследствие которых капельдинерша обратилась к моей помощи. Я вошел в ложу и заявил присутствующим, что если они сейчас же не прекратят подобного безобразия, я буду вынужден вывести их из зала. Но едва я вышел за дверь, как до меня снова долетели хохот и негодующие голоса публики. На этот раз я вернулся с полицейским, который с большим трудом вывел нарушителей, не перестававших со смехом требовать обратно деньги. Когда они, наконец, успокоились, я им разрешил вернуться в ложу, откуда несколько минут спустя снова стал доноситься громкий хохот, вследствие чего я вынужден был окончательно удалить их из зрительного зала».

— Позвать контролера! — крикнул Ришар своему секретарю, который, прочтя этот рапорт еще рано утром, подчеркнул его, как особенно важный, синим карандашом.

Секретарь, мсье Реми, молодой человек, 24-х лет, элегантный, очень неглупый, но вместе с тем заискивающий перед директором, у которого служил по вольному найму и следовательно рисковал в любой момент лишиться места, заранее предвидя это приказание, позаботился, чтобы контролер был на месте.

— Расскажите, как все произошло, — резко произнес Ришар, едва тот успел переступить порог кабинета.

Контролер, ссылаясь на рапорт, пробормотал несколько бессвязных слов.

— Однако, что же их так рассмешило? — спросил Моншармэн.

— Вероятно, хорошо пообедали с вином, мсье, и были больше настроены развлекаться, чем слушать серьезную музыку. Едва войдя в ложу, они сразу же вышли и позвали капельдинершу. Она спросила, что им угодно. Тогда один из мужчин сказал: «Осмотрите ложу — там никого нет, не правда ли?» Билетерша ответила: «Нет», а мужчина произнес: «Хорошо, но тогда почему, когда мы вошли, то услышали, как кто-то сказал, что ложа занята».

Моншармэн с улыбкой взглянул на Ришара. Но тот не был расположен шутить. Со свойственным ему «чутьем» он сразу заподозрил в простодушном рассказе контролера одну из тех якобы, безобидных шуток, которые вначале только смешат своей изобретательностью, но в конце концов, могут довести до бешенства.

Контролер, желая угодить Моншармэну, также улыбнулся. Это было с его стороны ошибкой. Ришар окинул его таким молниеносным взглядом, что улыбка так и застыла на его лице.

— Ну и что же, когда они в первый раз вошли в ложу, там действительно никого не было? — громовым голосом спросил Ришар.

— Никого, господин директор, решительно никого. Да не только в их ложе, но даже соседние были пусты, я за это ручаюсь.

— Как же это объясняет мадам Жири?

— Она все приписывает призраку, — усмехнулся смотритель и сразу понял, что сказал лишнее, так как недовольная физиономия Ришара стала зловещей.

— Позвать сюда капельдинершу! — заорал он. — И сию минуту же, не то я всех вышвырну за дверь…

Контролер хотел что-то сказать, но директор так громко крикнул «молчать», что слова замерли на губах несчастного подчиненного.

— Что это еще за призрак? — снова заговорил Ришар.

Но контролер не мог больше вымолвить ни слова и, разводя руками, старался объяснить жестами, что не имеет о нем никакого понятия.

— Вы его когда-нибудь видели?

Контролер поспешил отрицательно покачать головой.

— Тем хуже для вас! — холодно произнес Ришар.

Контролер с удивлением вытаращил на него глаза.

— Да, тем хуже, — пояснил директор, — Мне уже порядком надоела вся эта история с призраком. Все о нем говорят, и никто его не видит! Хотите служить искусству, так служите как следует!

Глава 5

Поставив контролера на место, Ришар как будто забыл о его существовании и занялся делами с управляющим, который как раз подошел. Между тем несчастный контролер, думая, что ему можно удалиться, стал понемногу пятиться к дверям, стараясь делать это как можно тише, чтобы не привлечь внимания грозного начальства. Но, увы, этот маневр был замечен и неожиданный окрик: «Куда вы?», сразу приковал его к месту. Наконец, в кабинет вошла капельдинерша.

— Как ваша фамилия, мадам?

— Матушка Жири, — развязно-торжественным тоном произнесла статно-необъятная дама. — Да вы же меня прекрасно знаете, месье директор, я — матушка мадемуазель Жири, Мэг Жири!..

Ришар недоумевающе оглядел ее с ног до головы. Видно было, что он не имел никакого понятия ни о самой «матушке», ни о мадемуазель Жири, ни даже о Мэг Жири. Но матушка Жири в своем любимом поношенном платье, выцветшей шали и стоптанных сапожках, была о себе иного мнения, и не могла допустить, чтобы кто-нибудь ее не знал.

— Первый раз слышу, — ответил, наконец, директор. — Тем не менее, потрудитесь сообщить мне, что у вас такое произошло вчера вечером и почему вы и контролер обратились в полицию.

— Я и сама хотела с вами поговорить, месье директор. Господа Дебьенн и Полиньи в свое время имели много неприятностей из-за того, что не хотели меня сначала слушать.

— Я вас об этом не спрашиваю. Отвечайте мне, что произошло вчера вечером?

Матушка Жири вспыхнула. С ней никто и никогда не говорил таким образом. Она уже хотела развернуться и гордо уйти, даже медленно поднялась со стула, но, в последний момент овладев собой, снова села и небрежно произнесла:

— То, что и должно было произойти, когда беспокоят призрака.

Видя, что Ришар едва сдерживается от раздражения, Моншармэн вмешался в разговор и сам начал допрос, из которого скоро выяснилось, что матушка Жири нисколько не удивлена тем, что из пустой ложи слышался чей-то голос, и приписывает это явление местному призраку, с которым она и сама не раз беседовала. Её слова могли подтвердить господа Дебьенн и Полиньи, а также месье Исидор Саак, которому призрак даже ногу сломал.

— «Призрак сломал ногу»? Каким же это образом? — прервал её Моншармэн.

Матушка Жири широко раскрыла глаза.

— Как! Господа директора ничего не знают? Ах. Ну, да-да, это произошло еще при прежних директорах, во время представления «Фауста», кстати, в той же ложе № 5.

Она откашлялась, сделала паузу и затем такой глубокий вздох, как будто собиралась исполнить всю партию «Фауста».

— Итак, я начинаю, сударь. На том представлении передние места в ложе занимали ювелир с улицы Могадор господин Маньера с супругой, сзади которой поместился их хороший знакомый месье Исидор Саак. В то время как Мефистофель начал петь (матушка Жири тоже запела) «Сон твой детский, безмятежный отгони от глаз», месье Маньера слышит, как кто-то шепчет ему в правое ухо (жена сидела с левой стороны) «наша Жюли и так, кажется, не спит!» (мадам Маньера зовут Жюли).

Месье Маньера оглядывается, чтобы посмотреть, кто говорит. Никого! Решив, что ему это почудилось, он снова стал смотреть на сцену. Между тем Мефистофель продолжал петь… Но, может быть, господам директорам не интересно?

— Нет, нет, продолжайте!..

— С удовольствием, — кокетливо улыбнулась матушка Жири. — Итак, Мефистофель продолжал свою apию, — (матушка Жири затянула) — «Мой совет, до обрученья не целуй его», как вдруг месье Маньера опять слышит тот же самый голос: «Ну, Жюли вряд ли послушается этого совета». Он опять оборачивается, но уже на этот раз в ту сторону, где сидит его жена, и что же он видит! Исидор незаметно взял её руку и… чмок! чмок! — (Матушка Жири убедительно чмокает свою полную руку и продолжает). — Так вот, он жадно целует ее в маленькое отверстие на ладони, не закрытое перчаткой. Можете себе представить, что тут произошло! Раз! Раз! и месье Маньера, такой высокий, представительный господин, вроде вот месье Ришара, закатил Исидору Сааку, а он был такой жалкий, худенький, вроде вас, месье Моншармэн, прошу извинить за сравнение, две оглушительные пощечины. Получился полный скандал. Зрители повскакали с мест: «Перестаньте! Довольно! Он его убьет»! Наконец, Сааку удалось вырваться.

— Но где же во всей это истории нога, сломанная призраком — съязвил Моншармэн, обиженный сравнением мадам Жири.

— Тем не менее, это случилось, — надменно ответила оскорбленная этим насмешливым тоном матушка. — Привидение сломало ему ногу в тот момент, когда он бежал с лестницы, и так основательно, что едва ли он теперь скоро сюда заглянет.

— И что же, само привидение передало вам все, что оно шептало на ухо месье Маньера? — любуясь своим собственным остроумием, продолжал импровизированный следователь.

— Нет, мне это рассказал месье Маньера, так что…

— Но вы сами когда-нибудь говорили с этим призраком?

— Много раз.

— И что же он вам говорил?

— Право, не знаю… Ну, хотя бы, например… чтобы я подала ему скамейку.

При этих словах желтое лицо матушки Жири покрылось красными пятнами и стало напоминать, по своей окраске, мраморные колонны главной лестницы.

Ришар, Моншармэн и секретарь расхохотались, только умудренный горьким опытом контролер не решился улыбнуться и угрюмо наблюдал за этой сценой. Ему так и казалось, что развязность мадам Жири опять вызовет вспышку гнева господина директора. Каков же был его ужас, когда раздраженная всеобщим весельем капельдинерша зашла еще дальше и почти угрожающе воскликнула:

— Вместо того чтобы так смеяться, вы бы лучше последовали примеру месье Полиньи и попробовали сами убедиться…

— В чем же? В чем? — покатываясь со смеху, спросил Моншармэн.

— В существовании призрака… Он тоже сначала не верил. — Она вдруг успокоилась и продолжила торжествующим тоном, — я вам сейчас расскажу, как это произошло. В тот вечер давали «Иудейку». Господин Полиньи нарочно уселся совершенно один в ложе призрака. Краус имела колоссальный успех. И вот, как только она пропела свою арию из второго акта, (матушка Жири снова пробасила: — «С тобою жить и умереть»)…

— Дальше, дальше, — беспомощно улыбаясь, умолял Моншармэн.

Но мадам Жири не смущаясь, и выразительно покачивая почерневшими от старости перьями на шляпе, продолжала исполнять арию:

«Бежим, бежим же навсегда,

Связала нас сама судьба…»

— Да, хорошо, хорошо, — мы это знаем… что же дальше?

— Так вот в тот момент, когда, помните, Леопольд кричит «бежим», а Элеазар их останавливает и спрашивает: «Куда бежите вы», в этот самый момент господин Полиньи, за которым я наблюдала из соседней пустой ложи, вдруг поднимается с места и, не произнеся ни слова, выходит за дверь. Это произошло так быстро, что я, как Элеазар, только успела у него спросить: «Куда идете вы», на это, впрочем, не получила ответа. Он был бледен, как полотно, и что всего страннее, он, который уж, кажется, хорошо бы должен был знать расположение театра, не мог найти дороги.

— И все-таки я из этого еще не вижу, при каких обстоятельствах и как призрак попросил у вас скамейку, — настойчиво произнес он, не спуская глаз с мадам Жири.

— Призрак Оперы попросил у меня скамейку в первый раз, именно в этот самый вечер, и затем я подавала ее всегда, когда он бывал в театре, что случалось очень часто, так как после инцидента с господином Полиньи эта ложа никогда не продавалась.

— Привидение, требующее скамейку! Ха-ха-ха! — рассмеялся Моншармэн. — Это, что же, женщина?

— Нет, призрак Оперы — мужчина.

— Откуда вы знаете?

— У нашего призрака мягкий, мужской голос. Когда он является в театр, обыкновенно в середине первого акта, он стучит три раза в дверь ложи № 5. Вы можете себе представить, как я была поражена, услыхав в первый раз этот стук. Зная, что в ложе еще никого нет, я все-таки подошла к двери, открыла ее и заглянула внутрь: никого! И вдруг мне кто-то говорит: «Мадам Жюль, (это имя моего покойного супруга), будьте добры, дайте, пожалуйста, скамеечку». Я так и остолбенела. Между тем голос продолжал: «Не бойтесь, мадам Жюль это я, — призрак Парижской Оперы». Я посмотрела в сторону, откуда доносился голос, который, кстати сказать, был так приветлив, что я сразу успокоилась, и поняла, несмотря на то, что в ложе никого не было, что «он» сидел справа, у самого барьера ложи.

— Соседние ложи были заняты? — спросил Моншармэн.

— Нет, ни одна, ни другая. Спектакль только что начался.

— Ну, и как же вы поступили?

— Я принесла скамеечку. Очевидно, он просил ее не для себя, а для своей дамы.

— Как? Мало нам одного призрака! У него есть еще и дама?

С матушки Жири оба директора перевели взоры на контролера, который, прячась за ее широкой спиной, старался мимикой объяснить своему начальству, что почтенная матрона не совсем в своем уме. Эта пантомима удалась ему настолько блестяще, что оба директора не только поняли, что он хотел сказать, но даже мысленно решили избавиться от контролера, покровительствующего этой сумасшедшей. Между тем мадам продолжала осыпать призрака комплиментами:

— Уходя из ложи, он мне дает иногда сорок, иногда сто сантимов, а если он не был несколько дней подряд, то и целых десять франков. Но с тех пор, как его стали раздражать, он мне ничего не оставляет на чай.

— Позвольте, милая моя… — от этой фамильярности грязно-бурые перья на шляпе матушки Жири опять закачались во все стороны — позвольте… Каким образом призрак дает вам эти сорок сантимов? — полюбопытствовал Моншармэн.

— Очень просто… Он их оставляет на барьере ложи, рядом с программой, которую я ему всегда подаю. Иногда, после его ухода, я даже нахожу цветы, а однажды нашла оставленный им веер, из чего и заключила, что с ним, вероятно, бывает дама.

— А! Вот что! И что же вы с этим веером сделали?

— Я принесла его на следующий раз в ложу.

Здесь неожиданно контролер счел нужным вмешаться:

— Вы забыли, мадам, о существующих правилах. Я вас штрафую на…

— Помолчи, идиот! — раздался громовой бас Ришара.

— Итак, вы опять принесли веер в ложу, что же дальше?

— Он его, очевидно, взял и вернул своей даме, так как после спектакля веера не оказалось, а на том самом месте, куда я положила его, стояла коробочка с моими любимыми английскими конфетами. Это было так мило со стороны призрака…

— Благодарю вас, мадам Жири, Вы можете идти.

Едва за ней закрылась дверь, как оба директора приказали контролеру немедленно рассчитать безумную старуху, и когда контролер, раскланявшись, в свою очередь вышел из кабинета, они тут же поручили управляющему передать теперь уже контролеру, что они не нуждаются более в его услугах. Наконец, оставшись одни, они признались друг другу, что обоим им пришло почти одновременно в голову заглянуть в ложу № 5.

Мы тоже за ними скоро туда последуем.

Глава 6

Кристина Даэ из-за интриг, о которых мы скажем позже, после своего неожиданного успеха в роли Маргариты, снова осталась на вторых ролях.

Однако вскоре ей пришло приглашение от герцогини Цюрихской, которая просила начинающую певицу исполнить у нее на вечере несколько произведений из ее репертуара, после чего бывший, в числе присутствующих, известный театральный критик написал о Даэ самые восторженные отзывы.

Однако после этого нового триумфа Кристина снова перестала выступать на публике и даже отказалась от участия в благотворительном концерте, несмотря на то, что сначала дала свое согласие. Казалось, что все ее поступки подчинены не здравому смыслу, а чьей-то чужой воле.

Она нигде не показывалась, и виконт де Шаньи напрасно старался ее увидеть. Наконец, он решился ей написать, прося разрешения к ней приехать.

Это письмо долго оставалось без ответа, как вдруг совсем неожиданно он получил от нее следующую записку:

«Не думайте, что я позабыла о мальчике, вытащившем когда-то из воды мой шарф. Мне хочется вам это сказать сегодня перед отъездом в Перро, куда я еду помолиться на могиле моего бедного отца. Завтра день его смерти. Он похоронен со скрипкой в руках, около маленькой церкви, у косогора, где мы с вами так часто бегали и играли, и потом, несколько лет спустя, простились в последний раз».

Получив это письмо, виконт де Шаньи прежде всего бросился к путеводителю, наскоро собрался, написал несколько слов брату и, вскочив в первый попавшийся экипаж, велел кучеру гнать на вокзал. Увы! Поезд, на который он так спешил, только что отошел. Рауль провел в томительном ожидании целый день, прежде чем другой поезд умчал его из Парижа. Он не переставал перечитывать письмо Кристины, и его нежный, сладостный аромат воскрешал перед ним трогательные картины прошлого. Так прошла вся ночь, полная грез и волнений. На рассвете он приехал в Ланьони и опрометью бросился к дилижансу. Дорогой он узнал от кучера, что вчера вечером в Перро приехала молодая дама, по-видимому, парижанка, и остановилась в гостинице «Закат Солнца». Очевидно, это была Кристина, и она была одна! Из груди Рауля вырвался вздох облегчения. Наконец-то, он сможет с ней поговорить! Он любил ее до безумия, тем более, что был чист, как самая невинная девушка. И по мере того, как он приближался к Перро, ему вспоминались все новые и новые подробности из жизни маленькой шведской певицы.

Когда-то в окрестностях Уппсалы жил крестьянин. В будни он обрабатывал землю, а по воскресеньям пел на клиросе. У него была маленькая дочь, которая научилась читать ноты, раньше, чем буквы. Отец Кристины, сам того не подозревая, был выдающимся музыкантом. Он считался лучшим скрипачом и во всей округе ни одни танцы не обходились без его музыки. Когда Кристине исполнилось шесть лет, ее мать умерла. На следующий день после смерти жены Даэ продал принадлежавший ему клочок земли, забрал всё свое богатство: дочь и скрипку и отправился в погоню за славой в Уппсалу. Там, вместо славы его встретила нищета.

Тогда он покинул город и стал ходить по ярмаркам, наигрывая скандинавские мелодии. Девочка неотступно следовала за отцом, восторженно слушая его игру и вторя ей своим тоненьким, еще детским голоском.

Однажды на ярмарке в Льюнгбю их услышал профессор Валериус и увез обоих в Готенбург. Отец, по его словам, был первый в мире скрипач, а дочь могла стать великой артисткой, на Кристину мэтр обратил особое внимание. Она обладала блестящими способностями и поражала окружающих своей красотой, грацией и трудолюбием. За короткое время она сделала поразительные успехи. Между тем обстоятельства сложились так, что профессор с женой вынуждены были уехать во Францию. Они захватили туда и Даэ с Кристиной. Девочка, нашедшая в мадам Валериус вторую мать, восприняла этот переезд спокойно, но сам Даэ безумно затосковал по родине. Париж его не интересовал, он целыми днями просиживал с дочерью у себя в комнате и тихо наигрывал свои родные песни. Иногда мадам Валериус тихонько подкрадывалась к дверям, останавливалась, вздыхала и поспешно вытирала непрошенную слезу. Она тоже тосковала по своему родному серому скандинавскому небу.

Даэ воскресал только летом, когда вся семья перекочевывала в почти неизвестный тогда уголок Бретани — Перро-Гирэк. Его прельщало море, такое же серое, холодное, как и там, на севере; он целыми часами просиживал на пляже, наигрывая самые заунывные мелодии, и ему казалось, что море затихает, слушая эти «дивные» звуки.

Несколько раз за лето, обыкновенно в период народных празднеств, или каких-нибудь гуляний, он забирал свою скрипку и уходил, как прежде, бродить из деревни в деревню. Иногда мадам Валериус отпускала с ним Кристину, и тогда его счастью не было конца. И стар и млад все сбегались их слушать, не было деревушки, куда бы они не заглянули, пренебрегая гостиницами и ночуя где-нибудь на гумне, тесно прижавшись друг к другу, как несколько лет назад, когда у них действительно не было пристанища.

Крестьяне с изумлением глядели на этого прилично одетого, отказывавшегося от каких бы то ни было подачек человека, на сопровождавшую его прелестную, как ангел, девочку и провожали их от одной деревни до другой.

Однажды им встретился какой-то, видимо приезжий, мальчик. Очарованный нежным, чистым голоском Кристины, он, несмотря на уговоры сопровождавшей его гувернантки, ни за что не хотел с ними расстаться. Таким образом, они дошли до маленькой бухты, носящей и по сей день название Трестрау. В те времена там не было ничего, кроме неба, моря, золотистого берега и сильного ветра, который внезапным порывом сорвал одетый на Кристине шарф и унес его в море. Кристина вскрикнула, хотела его схватить, но он уже был далеко, на волнах.

— Не беспокойтесь, мадемуазель, — услышала она вдруг чей-то голос, — я вам его сейчас достану.

И она увидела мальчика, бежавшего, несмотря на громкие протесты сопровождавшей его почтенной дамы, прямо к морю. Минута, и он, как был в платье,

бросился в воду и, схватив шарф, выбрался с ним на берег, где передал его Кристине. Шарф и его спаситель были в самом плачевном состоянии. Гувернантка все еще не могла успокоиться, но Кристина смеялась от души, и на прощание поцеловала мальчика. Тот мальчик был виконт де Шаньи! Он приехал на лето с теткой в Ланьон. Они стали видеться почти ежедневно, и по просьбе тетки, переданной ему через профессора Валериуса, Даэ согласился давать юному виконту уроки игры на скрипке. Вот таким образом Рауль полюбил те же мелодии, которыми было наполнено детство Кристины.

Они оба были юными мечтательными созданиями, обожали таинственные рассказы, старые бретонские сказки, но самым большим их удовольствием было слушать рассказы старика Даэ. Когда спускались сумерки и солнце, как огромный огненный шар тонуло в море, Даэ садился у откоса дороги поближе к детям и среди безмятежной тишины наступающего вечера вполголоса, словно боясь спугнуть парившие вокруг них призраки, начинал рассказывать прекрасные и вместе с тем мрачные легенды севера. То это были дивные, как мечта, сказки Андерсена, то грустные до слез песни Рунеберга. Когда он умолкал, дети нетерпеливо просили «еще».

Один рассказ начинался так:

«Маленькая Лотта была беззаботна, как птичка. Солнце играло в её белокурых, как золото, кудрях. Её душа была также чиста и безмятежна, как взгляд её светлых, голубых глаз. Она всегда слушалась маму, любила свою куклу, берегла свои платья, красные сапожки и скрипку, но самым её большим удовольствием было засыпать под пение «Ангела музыки»…

Слушая этот рассказ, Рауль смотрел на белокурые локоны и голубые глаза Кристины, она же с завистью думала о том, как была счастлива Лотта, слушая «Ангела музыки». Вообще, во всех рассказах Даэ непременно фигурировал «Ангел музыки» и дети не переставали им интересоваться. По словам Даэ, все великие музыканты и артисты хоть раз в жизни встречают «Ангела музыки». Иногда, как это было с маленькой Лоттой, он склоняется над их колыбелью, отчего и случается, что шестилетние дети играют на скрипке лучше пятидесятилетнего музыканта. Иногда же, когда дети непослушны и не хотят как следует заниматься, он приходит значительно позже, или даже не приходит совсем, если человек не чист душой и не обладает спокойной совестью.

«Ангел музыки» невидим, избранные могут только слышать его голос, и чаще всего в самые тяжелые минуты жизни, когда они расстроены и печальны, до них доносятся такие дивные, небесные звуки, которых они уже никогда не забудут. Лица, слышавшие «Ангела музыки», остаются под этим впечатлением всю жизнь. Они исполнены такого божественного вдохновения, что делаются совсем не похожими на простых смертных. Стоит им дотронуться до инструмента или пропеть несколько нот как все меркнет и становится пошлым, ничтожным перед этими небесными звуками. Таких людей обыкновенно называют гениальными.

На вопрос Кристины, слышал ли её отец когда-нибудь Ангела музыки, Даэ грустно качал головой, потом, нежно глядя на дочь, говорил:

— Но ты, дитя мое, его услышишь. Когда я буду на небе, я его тебе пришлю. Даю слово!..

Между тем наступила осень, и Рауль с Кристиной расстались.

Когда они увидались опять, три года спустя, то были уже взрослыми.

Воспоминание об этой встрече, произошедшей опять в Перро, Рауль сохранил на всю жизнь. Профессор Валериус уже умер, но его вдова продолжала жить во Франции, также как и Даэ с дочерью, всецело отдавшиеся музыке, которая стала теперь единственным утешением их доброй покровительницы. Молодой человек, случайно попав в Перро, также случайно забрел в дом, где когда-то жила его маленькая подруга. Первого, кого он увидел, был старик Даэ, встретивший его со слезами на глазах, как самого близкого родственника. Не успел он сказать нескольких слов, как дверь отворилась и в комнату вошла, с подносом в руках, прелестная молодая девушка. Узнав Рауля, она слегка покраснела, поставила поднос на стол и в нерешительности остановилась. Рауль подошел и поцеловал ее. Она задала ему несколько вопросов, любезно угостила чаем и вышла из комнаты. Ей хотелось скрыться в самую глубину сада, как можно дальше. Какие-то новые чувства впервые теснились в её юном сердце. Рауль ее все-таки отыскал, и, они проболтали до самого вечера, напрасно стараясь разогнать охватившее их смущение. Они не узнавали друг друга, все в них казалось им чуждо и ново и, осторожные, как два дипломата, они думали только о том, как бы ни выдать своих зарождающихся чувств. Расставаясь, Рауль осторожно прикоснулся губами к дрожавшей руке Кристины и сказал: «Мадемуазель, я вас никогда не забуду», фраза, за которую он себя долго упрекал, так как отлично понимал, что Кристина Даэ никогда не могла стать женой виконта де Шаньи.

Что касается Кристины, то она, вернувшись домой, сказала отцу:

— Ты не находишь, что Рауль сильно изменился? Он мне больше не нравится.

И чтобы заглушить в себе всякую мысль о виконте, она вся отдалась искусству. Её успехи оказались поразительны. Все слышавшие её пение пророчили Кристине блестящее будущее. Но как раз, в это время умер её отец, и с его смертью она, казалось, утратила все: и голос, и талант, и вдохновение. Конечно, её данные все- таки позволили ей поступить в консерваторию, но она ничем не отличалась от других учениц, занималась кое-как, без всякого увлечения, и если и окончила с наградой, то только потому, что хотела порадовать мадам Валериус, с которой она по-прежнему продолжала жить вместе. Увидев Кристину на сцене Парижской Оперы, Рауль, очарованный красотой молодой девушки, испытал в тоже время некоторое разочарование от её пения. Прежнего вдохновения как не бывало, она как будто не отдавала себе отчета в том, что поет. Тем не менее, он стал посещать театр, начал появляться за кулисами, ждать её выхода, всячески стараясь привлечь к себе внимание.

Случалось даже, что он провожал ее до порога гримерной. Все было напрасно. Она его не замечала. Но справедливости ради стоит сказать, она также не замечала и других поклонников. Словно это была не женщина, а само воплощенное равнодушие. Неопытный, застенчивый Рауль мучительно страдал, не смея даже самому себе признаться в этом неожиданно зародившемся чувстве. И вдруг эта внезапная, как удар грома, метаморфоза! Этот ангельский голос, разом открывал ему тайну его собственного сердца, его любовь, его муки!..

А потом, потом эти ужасные слова, произнесенные таинственным мужским голосом: «Вы должны меня любить!» и… загадочная пустота в гримерке!..

Почему, на его слова, что он тот самый мальчик, который вытащил из воды её шарф, она только рассмеялась? Как она могла его не узнать!..

И теперь вдруг, это письмо…

Боже мой! Как медленно тащился дилижанс… как дребезжали стекла!.. Вот перекресток дорог… вот знакомые степи, такие печальные, под бледным, почти белым небом. Он узнает хижины, ограды, даже деревья… Вот последний поворот направо… еще один спуск и, наконец, море… Перро!..

Говорят, что она остановилась в гостинице «Закат Солнца»… Впрочем, конечно, тут другой и нет. Да и зачем? И ему вспомнилось, как они с Кристиной ходили туда слушать сказки. Боже, как бьется сердце! Как-то она его там встретит!.. Первой, при входе в столовую старой гостиницы, его встретила тетка Трикор. Она его сразу узнала и после обычных приветствий расспросила, что привело его в эти края. Он отвечал, краснея, что приехал в Ланьон по делам и заехал ее навестить по старой памяти. На предложение позавтракать он вежливо ответил: «Чуть позже» и замер в ожидании. Наконец, дверь распахнулась. Рауль вскочил с места. Она!.. Кристина! Он не ошибся! Не имея сил от волнения произнести хоть одно слово, виконт снова сел на стул. На её прелестном улыбающемся лице ни малейшего удивления. Она сияла свежестью и здоровьем, в её глазах, прозрачных, как дремлющие озера её прохладной родины, отражалась кристальная чистота её юного, нетронутого жизнью сердца. Меховое манто полуоткрыто и было видно как, вероятно от быстрой ходьбы, вздымается её нежная грудь. Рауль и Кристина молча смотрели друг на друга, пока старая Трикор, лукаво улыбаясь, не вышла из комнаты. Наконец Кристина сказала:

— Ваш приезд меня нисколько не удивил. Я предчувствовала, что увижу вас именно здесь, в этой гостинице, вернувшись из церкви. Мне уже сообщили о вашем приезде.

— Кто сообщил? — спрашивает Рауль, взяв, без всякого с её стороны сопротивления, её маленькую ручку.

— Мой бедный папа!

На минуту воцаряется тишина.

— Он вам наверно также сказал, что я вас люблю, Кристина, что я не могу жить без вас, — говорил Рауль.

Молодая девушка, смущаясь и густо краснея, отвернулась.

— Меня? Но это безумие, мой друг, вы шутите. — Её голос дрогнул, и она, старясь подавить смущение и выглядеть уверенней, рассмеялась.

— Не смейтесь, Кристина, я вовсе не шучу.

Она снова стала серьезной.

— Я не для того вызвала вас сюда, чтобы выслушивать подобные вещи.

— Вы меня «вызвали»? Какое счастье! Значит, вы ни минуты не сомневались в том, что я все брошу для того, чтобы прилететь в Перро? И после этого вы будете отрицать, что знали о том, что я вас люблю!..

— Я просто-напросто думала, что вам дороги воспоминания детства, память о моем отце. Вообще, я сама не знаю, о чем я тогда думала. Может быть, я не должна была вам писать. Ваше внезапное появление в тот вечер в моей гримерной воскресило во мне все прежние воспоминания, и я вам написала, не отдавая себе в этом отчета, как написала бы своему маленькому другу, в минуту грусти и одиночества, прежняя маленькая девочка…

Опять молчание… Рауль пристально смотрел на нее. Она не сердится, нет, наоборот, в глубине её глаз целое море какой-то тоскливой нежности. Но вот именно эта тоска, и, кажется, ему подозрительной и дразнит его своей необъяснимой загадкой.

— Тогда, в гримерной, вы увидели меня в первый раз, Кристина?

Она не умеет лгать.

— Нет, я уже видела вас в ложе вашего брата и… потом, когда вы приходили на сцену.

— Я так и думал, — раздраженно сказал Рауль. — Объясните же, пожалуйста, почему, увидев меня в своей комнате, вы, в ответ на мои слова, что я тот самый мальчик, который вытащил из воды ваш шарф, не нашли ничего лучшего, как рассмеяться.

Кристина с удивлением подняла на него глаза. Но его самого, кажется, поразила подобная смелость и неуместный тон в такую минуту, когда он хотел рассказать о своей любови и преданности. Так мог бы говорить только муж, человек, имеющий права, обманутый любовник.

Это сознание своей неправоты рассердило его еще больше и он окончательно вышел из себя.

— Вы молчите?! Ну, так я отвечу за вас. Вы не хотели меня узнать от того, что вы были тогда не одна в гримерке и не хотели показать этому человеку, что можете интересоваться кем-нибудь другим, кроме него.

— Если вы думаете, мой друг, что меня кто-нибудь стеснял, — холодно перебила его Кристина, — то это очевидно были вы, почему я и попросила вас уйти.

— Ну да, конечно… конечно… Чтобы остаться с тем!..

— О ком вы говорите? — задыхаясь, спросила девушка.

— О том, кому вы сказали: «Я пою только для вас. Я вам сегодня отдала всю мою душу, я еле жива»!

Кристина схватила Рауля за руку и сжала ее с силой, какую нельзя было подозревать в таком хрупком, нежном существе.

— Вы подслушивали?

— Да! Но только потому, что я вас люблю… И… я все слышал…

— И что же вы слышали? — внезапно успокаиваясь, спросила она.

— Я слышал, как он вам сказал: «Вы должны меня любить»!

При этих словах Кристина побледнела, качнулась и едва не лишилась чувств. Но через несколько секунд, переборов волнение, прошептала еле слышно:

— Говорите, ради Бога, говорите, что вы еще слышали!..

Рауль, ничего не понимая, продолжал молчать.

— Говорите же, наконец, разве вы не видите, что вы меня мучаете!..

— Я слышал, как в ответ на ваши слова, что вы отдали ему всю душу, он сказал: «Благодарю тебя, дитя мое, твоя душа прекрасна. Самый могущественный император позавидовал бы такому подарку. Ты заставила плакать ангелов».

Кристина в волнении прижала руки к сердцу. Ее, устремленные в одну точку, глаза наполнились таким ужасом, что Раулю на миг показалось, что она сошла с ума. Но вот мало-помалу её глаза снова оживают и две крупные слезы тихо скатываются по её щекам.

— Кристина!..

— Рауль…

Он попытался ее обнять, но девушка вырвалась из его рук и в слезах выбежала из комнаты.

Рауль был вне себя от злости и ревности. Он упрекал себя за бестактность. Хотя находил ей некоторое извинение: свою безумную ревность. Кристина не зря так напугана тем, что ее тайна известна ему, видимо, эта тайна для нее важна. Так рассуждал виконт, хотя и он не переставал надеяться на целомудренность Кристины, но прекрасно понимал какая атмосфера любви и вожделения окружает любую артистку, тем не менее, для него было ясно, что в данном случае она «отдала только душу» и это очевидно касалось только музыки и пения. Но тогда, почему она так взволнована? Он снова почувствовал себя глубоко несчастным. О! если бы он мог видеть того мужчину! Почему Кристина убежала? Где она? Он отказался от завтрака и по мере того, как протекали часы, от которых он ждал так много счастья и утешения, он становился все печальнее. Что ей мешало выйти сюда и пойти вместе с ним бродить по знакомым местам, полным для них обоих таких сладких воспоминаний? Почему, наконец, она не уезжает, если находит, что ей здесь больше нечего делать? Он знал, что она еще сегодня утром отслужила по отцу панихиду и долго молилась на его могиле.

Занятый этими грустными мыслями, Рауль сам не заметил, как забрел на кладбище. Яркие красные розы, резко выделявшиеся на белоснежной пелене выпавшего накануне снега, сразу указали ему место упокоения бродячего музыканта Даэ. Они наполняли ароматом весь уголок кладбища и, казалось, что сама жизнь расцвела в этом убежище смерти. А кругом все дышало смертью, даже земля была настолько переполнена её жертвами, что им, казалось, не хватало места и целые сотни скелетов и черепов были сложены один на другом у церковной стены, придерживаемые только тоненькой железной проволокой. Все эти сложенные, как кирпичи, черепа, перемешивающиеся с блестящими белыми костями, казались фундаментом, на котором воздвигнут храм. И, как это часто встречается в старинных бретонских церквях, вход в ризницу приходился как раз между двумя рядами этих печальных свидетельств ушедших жизней.

Рауль помолился на могиле Даэ и, удрученный тяжелым зрелищем этих вечно улыбающихся черепов, вышел за ограду кладбища, поднялся на гору и сел на краю утеса. Ветер сердито играл гребнями волн, прогоняя последние проблески тусклого, умирающего дня. Сгущались сумерки, бледные тени окутывали равнину; ветер затихал, воздух становился свежее… Но Рауль не чувствовал холода. Он весь ушел в воспоминания. Сколько раз бывало, в лунные вечера, он приходил сюда с маленькой Кристиной, уверявшей, что как только взойдет луна, в долину собираются все горные духи и справляют праздник. Но ему несмотря на хорошее зрение, никогда не удавалось их видеть, но за то Кристина, немного близорукая с детства, говорила, что видит их отлично. Это воспоминание вызвало у него улыбку, но вдруг он вздрогнул. Чья-то, неизвестно откуда взявшаяся тень, сказала:

— Как вы думаете, они сегодня придут?

Это была Кристина. Он хотел что-то сказать, но она закрыла ему рот рукой.

— Послушайте, Рауль, я хочу вам сказать нечто очень, очень важное. — Её голос дрожал, но она все-таки продолжала:

— Помните легенду об «Ангеле музыки»?

— Еще бы, я даже помню, что ваш отец рассказал нам ее на этом самом месте.

— Да. И он мне сказал: «Дитя мое, когда я буду на небе, я тебе его пришлю». И вот он умер и меня посетил «Ангел музыки».

— Я так и думал, — серьезно произнес молодой человек, растроганный тем, что она, как он понял, приписывает свой недавний успех благословению покойного отца.

Кристина как будто слегка удивилась тому хладнокровию, с которым виконт принял её рассказ о посещении «Ангела музыки».

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она, наклоняясь к нему так близко, что ему показалось, что она хочет его поцеловать, между тем, как на самом деле она только хотела заглянуть ему в глаза.

— Я хочу сказать, — ответил он, — что для того, чтобы человек мог петь так, как вы пели в тот вечер, нужно, чтобы с ним произошло какое-нибудь чудо, чтобы само небо подарило его такими божественными звуками. И потому я верю, что вы слышали Ангела музыки, Кристина.

— Да, — торжественно сказала она, — я слышала его у себя в гримерной, где он каждый день давал мне уроки вокала.

Она сказала эти слова таким странным, вдохновенным тоном, что Рауль взглянул на нее с беспокойством, как смотрят на больную, рассказывающую о своих галлюцинациях.

— В вашей гримёрной? — машинально повторил он.

— Да, — и не я одна его слышала…

— Кто же еще?

— Вы, мой друг.

— Я! Я слышал Ангела музыки?

— Ну, да! В тот вечер, когда вы слышали у меня в комнате мужской голос, это говорил он. Только я думала, что я одна его слышу. Потому я так и была удивлена, когда узнала, что вы тоже можете его слышать…

Рауль внезапно расхохотался. В эту самую минуту тучи рассеялись, и показавшаяся луна облила их бледным, ласкающим светом. Кристина была возмущена, её обыкновенно кроткие глаза теперь метали молнии.

— Я не понимаю вашего смеха. Вы все еще думаете, что со мной говорил мужчина?

— Само собой, разумеется, — ответил молодой человек, сбитый с толку её решительным тоном.

— И это говорите мне вы? Вы, мой друг детства, любимец моего отца!? Я вас не узнаю, Рауль! Но, что же вы подозреваете, что? Я честная девушка, виконт. Если бы вы вошли в гримерную, вы бы убедились, что там никого нет.

— Я это знаю. Когда вы вышли, я сейчас же вошел в гримерную и убедился, что там никого не было.

— Видите, я права! Следовательно…

Виконт призвал на помощь все свое мужество.

— Следовательно, над вами кто-нибудь смеется.

Она громко вскрикнула и бросилась бежать. Он, пытался остановить ее, но она на ходу крикнула ему: «Оставьте меня, оставьте!», и скрылась.

Рауль вернулся в гостиницу усталый и печальный.

Узнав, что Кристина поднялась к себе и сказала, что не будет обедать, он кое-как пообедал и тоже ушел в свою комнату. Но ему не удавалось заснуть. Рядом, в комнате Кристины, все было тихо. Что она делала? Спала? Мечтала? О чем, или вернее о ком? Мысли его путались. Странный разговор с Кристиной окончательно сбил его с толку. Он не столько думал о самой Кристине, сколько о чем-то «окружающем» ее, таком таинственном, сказочном и неуловимом, что у него кругом шла голова.

Часы медленно ползли один за другим, как вдруг, приблизительно около половины двенадцатого, в соседней комнате раздались легкие шаги. Значит, Кристина не спала! Не отдавая себе отчета в том, что он делает, молодой человек, стараясь не шуметь, поспешно оделся и стал ждать. Сердце его тревожно билось; он был готов на все. До него донесся скрип отворяемой двери. Он тихонько приоткрыл дверь своей комнаты и при свете луны увидел белый силуэт Кристины. Она пошла по коридору и стала спускаться по лестнице. В один момент он тоже был у перил лестницы. До него долетел голос хозяйки: «Не потеряйте ключ»! Затем послышался стук отворяемой и опять закрываемой двери и все затихло. Рауль бросился в свою комнату и распахнул окно. Белая тень Кристины двигалась по пустынной набережной. У самого окна возвышалось большое развесистое дерево. Рауль, недолго думая, ухватился за его могучие сучья и в одну минуту был на земле, к великому удивлению хозяйки, которая не могла потом понять, каким образом он выбрался из комнаты. Можно поэтому судить, каков был её испуг, когда наутро в гостиницу принесли полуживого, окоченевшего виконта, случайно найденного без чувств на ступенях главного алтаря кладбищенской церкви. При помощи Кристины ей скоро удалось привести его в чувство, и при виде очаровательного личика своей прежней приятельницы, ему сразу стало легче.

Что же произошло? Несколько недель спустя, когда известная драма в Гран Опера вызвала вмешательство судебных властей, судебный следователь Мифруа, допрашивая виконта де Шаньи, коснулся, между прочим, событий вышеупомянутой ночи.

И вот что им было записано:

Вопрос. — Мадемуазель Даэ не видела, как вы спустились по дереву из своей комнаты?

Ответ. — Нет, милостивый государь, тысячу раз нет. Между тем я следовал за ней по пятам, даже не стараясь ступать беззвучно. Наоборот, у меня было одно желание, чтобы она обернулась и заметила меня. Я не мог не сознать, что мое поведение некорректно и быть в роли шпиона недостойно моего имени. Но она, казалось, меня не замечала. Она прошла до конца набережной, потом вдруг повернула назад, и в то время, как на церковных часах пробило три четверти двенадцатого, стремительно направилась к кладбищу.

Вопрос. — Кладбищенские ворота были открыты?

Ответ. — Да, но это необычайное обстоятельство, по-видимому, нисколько не удивило мадемуазель Даэ.

Вопрос. — На кладбище, никого не было?

Ответ. — Я, по крайней мере, никого не заметил. Между тем ночь была лунная и благодаря выпавшему снегу, было совсем светло.

Вопрос. — Может быть, кто-то прятался за могилами?

Ответ. — Нет. Все могилы были настолько низки и занесены снегом, что от них были видны только одни кресты. Кроме нас никого не было. Церковь стояла залитая каким-то особенным, прозрачным лунным светом.

Вопрос. — Вы вообще суеверны?

Ответ. — Нет, я просто человек верующий.

Вопрос. — Как вы были тогда настроены?

Ответ. — Я был совершенно спокоен и отдавал себе отчет в том, что происходит. Сначала, конечно, ночная прогулка мадемуазель Даэ меня несколько смутила, но видя, что она пошла на кладбище, я подумал, что мадмуазель хотела еще раз побывать на могиле отца, и успокоился. Меня только удивляло, что она не слышит моих шагов, так как снег хрустел у меня под ногами. Думая, что она погружена в воспоминания об умершем, я не хотел ей мешать, и остановился в нескольких шагах от нее. Она опустилась на колени и стала молиться. В эту минуту пробило полночь.

Когда часы ударили двенадцатый раз, Кристина подняла голову, устремила глаза к небу и с протянутыми вперед руками так и замерла в непонятном для меня экстазе. Но не успел я задать себе вопрос: что с ней? как я в свою очередь насторожился и растерянно оглянулся по сторонам: кто-то невидимый играл на скрипке. Но как играл! Что? Это было то самое «Воскресение Лазаря», которое нам в детстве играл отец Кристины, но никогда, ни раньше, ни после этого, я не слышал такой игры. Казалось, это играл не человек; такие чарующие небесные звуки недоступны земле. Так мог играть только «Ангел музыки», о котором говорила мне Кристина. Зачарованный этой дивной, волшебной мелодией, я потерял всякое представление о действительности и ждал, что вот-вот отпадет могильный камень и передо мной встанет Даэ.

Но вот музыка прекратилась и я понемногу стал приходить в себя.

Вдруг с той стороны, где были сложены черепа, до меня донесся легкий шорох.

Вопрос. — Ага! Вы услышали шорох?

Ответ. — Да. Мне послышался как будто чей-то насмешливый шепот…

Вопрос. — Вам не пришло в голову, что неизвестный музыкант мог спрятаться за черепами?

Ответ. — Это мне показалось настолько вероятным, что, не обращая больше внимания на мадмуазель Даэ, которая спокойно пошла к выходу, я остался стоять на месте, не спуская глаз с церкви, дав себе слово так или иначе выяснить этот удивительный случай.

Вопрос. — Каким образом произошло, что вас нашли на утро лежащим без сознания на ступенях у главного алтаря?

Ответ. — Это было делом одной минуты. Я все еще продолжал стоять на своем месте, как вдруг к моим ногам скатился череп, за ним другой, третий… как будто кто-то, находившийся за черепами, сделал неосторожное движение. Мое предположение оказалось верным, так как вслед за тем какая-то тень скользнула по ярко освещенной стене ризницы. Я бросился за ней, но она уже проникла в церковь. Я поспешил туда, и, несмотря на то, что она как будто неслась на крыльях, схватил ее за край плаща. В это мгновение мы очутились у главного алтаря. Яркий лунный свет врывался в широкие стекла сводов и освещал наши фигуры. Видя, что я не намерен выпустить ее из рук, тень обернулась, закутавший ее плащ распахнулся, и я увидел, господин следователь, также ясно, как вижу теперь вас, чудовищную мертвую голову, обдавшую меня полным ненависти и злобы взглядом. Мне показалось, что я вижу самого сатану, ноги у меня подкосились и я больше не помню ничего до того момента, когда открыл глаза в своей комнате в гостинице «Закат Солнца».

Глава 7

В субботу утром, заглянув в канцелярию, оба директора нашли, каждый по письму от призрака, который сообщал им:

«Милостивые, господа!

Итак, вы, по-видимому, объявляете мне войну? На случай если бы вы пожелали сохранить между нами мирные отношения, сообщаю Вам свой ультиматум.

В нем четыре пункта:

1) Предоставление в полное мое распоряжение ложи № 5.

2) Роль Маргариты в «Фаусте» должна быть исполнена сегодня Кристиной Даэ. О Карлотте не беспокойтесь, она будет больна.

3) Полное восстановление в своих правах и обязанностях уволенной вами мадам Жири.

4) Согласие на выдачу мне ежемесячного пособия, о чем благоволите мне сообщить письмом, при посредстве мадам Жири. Способ передачи мне назначенной суммы будет мною своевременно указан.

В случае несогласия исполнить вышеупомянутые пункты, сегодняшний спектакль будет дан в «заколдованном» зале.

Имеющий уши, да услышит!

Призрак Оперы».

— Это чёрт знает что такое! Мне это, наконец, надоело! — не своим голосом закричал Ришар, стуча по письменному столу кулаками.

Как раз в эту минуту вошел управляющей театром Мерсье.

— Лашеналь просит разрешения видеть одного из директоров — доложил он. — Он очень расстроен, говорит, что неотложное дело…

— Кто это такой Лашеналь? — спросил Ришар.

— Заведующей конюшней…

— Какой конюшней?

— Конюшней Оперы.

— Как!? У нас своя конюшня? Я и понятия об этом не имел. Где же она помещается?

— Под зданием Оперы, в подвалах… У нас двенадцать лошадей!..

— Двенадцать лошадей!? Боже милосердный! Но зачем так много?

— Они принимают участие в «Иудейке», «Пророке» и многих других операх. Их специально приучают к подмосткам. Лашеналь очень ловко это делает…

— Да, но что ему от меня надо?

— Не имею понятия… Я его никогда не видел таким расстроенным.

— Позовите его!

Лашеналь зашел, нервно постукивая хлыстом по сапогу.

— Здравствуйте, месье Лашеналь, — любезно улыбнулся Ришар. — Вы желали нас видеть?

— Да, месье директор, я пришел просить Вас переменить весь состав конюшни.

— Как! Вы хотите продать всех лошадей?

— Я говорю не о лошадях, а о конюхах…

— Сколько же у вас конюхов, месье Лашеналь?

— Шесть!

— Шесть конюхов!? Мне кажется, достаточно было бы и четырех.

— С этим ничего нельзя поделать, — вмешался Мерсье. — Мы волей-неволей должны были создать эти места в угоду правительству, которое пожелало их предоставить своим протеже, почему я и позволю себе…

— Что мне за дело до правительства!.. — энергично перебил Ришар. — Для двенадцати лошадей вполне достаточно и четырех конюхов.

— Для одиннадцати… — поправил заведующей конюшней.

— Для двенадцати! — повторил Ришар.

— Нет, для одиннадцати… — снова поправил его Лашеналь.

— Месье Мерсье только что мне сказал, что у вас двенадцать лошадей.

— Совершенно верно, так было раньше. Но с тех пор, как украли Цезаря, осталось одиннадцать…

— Как?! Украли Цезаря? — воскликнул Мерсье. — Ту самую белую лошадь, которая участвовала в «Пророке»?

— Конечно, другого такого Цезаря не найти, — сухо ответил заведующей конюшней. — Уж я, кажется, знаю толк в лошадях… Что это была за лошадь! И украли, так-таки и украли…

— Но каким образом?

— Не могу себе представить. И никто этого не знает. Поэтому я и прошу уволить всех конюхов.

— Но что же, наконец, говорят, ваши конюхи?

— Ерунду! Одни обвиняют статистов, другие — сторожа…

— За сторожа я ручаюсь, как за самого себя, — запротестовал Мерсье.

— Но, однако, мсье Лашеналь, — возвысил голос Ришар, — вы должны же кого-нибудь подозревать…

— Если хотите, то — пожалуйста! — внезапно воскликнул Лашеналь. — Даже больше того, я почти не сомневаюсь, — и, подойдя ближе к директорам, он громко прошептал: — это все дела… призрака!

Ришар подскочил на своем месте.

— Как!? И вы тоже!? И вы!?

— То есть, как это «и я»? В этом нет ничего удивительного.

— Ну, еще бы, «ничего удивительного»… конечно…

— Повторяю, нет ничего удивительного, если я так думаю, после того, что я видел.

— Что же вы видели?

— Я видел также ясно, как вижу сейчас вас, черную фигуру на белой лошади, как две капли воды похожей на Цезаря.

— Отчего же вы за ними не погнались?

— Погнался, господин директор, даже кричал, но они так мчались, что я не успел опомниться, как они скрылись в темноте галереи.

Ришар поднялся с места.

— Отлично, месье Лашеналь, вы можете идти. Мы привлечем призрака к суду…

— И гоните конюхов.

— Непременно, непременно… До свиданья!

Лашеналь откланялся и вышел.

Ришар едва сдерживался.

— Господин Мерсье, скажите этому дураку, чтобы он искал себе другое место.

— Он приятель правительственного комиссара, — осторожно заметил Мерсье.

— К тому же знаком со многими представителями печати, — прибавил Моншармэн. — Завтра на нас обрушится вся пресса. И мы же останемся в идиотском положении.

— Ну, хорошо, хорошо, поступайте, как знаете, — согласился Ришар.

В эту минуту дверь внезапно распахнулась и в кабинет, к немалому изумлению присутствующих, влетела, с письмом в руках, мадам Жири.

— Простите, извините, господа! — затараторила она со своей обычной фамильярностью. — Я получила письмо от призрака Оперы, в котором он пишет, чтобы я отправилась к вам, так как вы…

Мадам не успела еще окончить фразы, как физиономия Ришара внезапно изменилась. Он побагровел, глаза его заметали молнии и не находя слов, чтобы излить клокотавшее в нем негодование, он схватил мадам Жири за шиворот и, заставив ее описать полукруг в воздухе, отпечатал на черной тафте её юбки всю подошву своего сапога.

Это произошло так быстро, что мадам Жири не успела даже опомниться, как очутилась за дверью директорского кабинета. Но зато, когда она поняла все произошедшее, весь театр огласился её криками и угрозами. Трое служителей с трудом спустили ее с лестницы и при помощи двух полицейских выпроводили за ворота.

Приблизительно в это же самое время только что проснувшаяся Карлотта в колокольчик позвонила горничной и велела подать себе в постель газеты и письма.

Первым ей бросилось в глаза написанное красными чернилами анонимное письмо следующего содержания:

«Если вы примете участие в сегодняшнем спектакле, вам грозит большое, непоправимое, как смерть, несчастье».

У Карлотты сразу пропал аппетит. Оттолкнув поданный ей горячий шоколад, она села на постели и глубоко задумалась. Конечно, она уже не раз получала анонимные письма, но никогда еще они не были такими угрожающими. Думая, что ей все должны завидовать, она любила выставлять себя жертвой всевозможных интриг и постоянно рассказывала, что у нее есть тайные враги, желающие, во что бы то ни стало погубить её, «Но, — добавляла она, — при этом, я не из трусливых и не поддамся шантажу!»

На самом же деле, если интрига и велась, то именно самой Карлоттой против Кристины Даэ, которой она не могла простить её неожиданного успеха.

Известие об этом необыкновенном успехе сразу излечило Карлотту, как от начинающегося бронхита, так и от недовольства дирекцией и она употребила все средства, чтобы, при помощи влиятельных друзей, восстановить против Даэ директоров и, так или иначе, уничтожить соперницу.

Посланный узнать об её здоровье, личный секретарь Ришара, вернулся с ответом, что она чувствует себя великолепно, и будь она даже «на смертельном одре», все равно будет петь Маргариту.

Однако часов около пяти ей опять подали точно такое же анонимное письмо: оно было коротко: «Вы простужены. Будьте благоразумны, откажитесь от спектакля».

Карлотта насмешливо улыбнулась, пожала плечами и попробовала голос. Он звучал, как никогда.

Ее друзья сдержали свое обещание и к началу спектакля были все на своих местах. Но к своему большому удивлению, они скоро увидали, что бороться было не с кем. Никаких заговорщиков не было. Наоборот, за исключением нескольких, по видимому совершенно мирно настроенных буржуа, пришедших сюда с единственной целью насладиться музыкой, театр был полон самой элегантной аристократической публикой, не способной на какую бы то ни было демонстрацию. Единственное, что казалось странным, это присутствие Ришара и Моншармэна в ложе № 5. Но друзья Карлотты подумали, что до директоров, вероятно, также дошел слух о готовящемся скандале, и они решили лично присутствовать на спектакле, чтобы в случае надобности иметь возможность тот час же прекратить скандал.

Это предположение было совершенно ошибочно, так как, нам уже известно, что Ришар и Моншармэн были всецело заняты призраком.

Как только подняли занавес Ришар сидевший на том самом стуле, на котором обыкновенно сидел «голос», шутливым тоном спросил Моншармэна:

— Ну что же, никто тебе ничего не шепчет?

— Подожди! Будем терпеливы, — также весело ответил Моншармэн. — Ты же знаешь, что призрак имеет обыкновение приходить в середине первого акта.

Первый акт прошел без всяких инцидентов, что нисколько не удивило приверженцев Карлотты, так как Маргарита в этом акте не поет. Между тем директора не переставали шутить:

— Вот тебе и призрак! — воскликнул Моншармэн.

— Да, немного запоздал, — согласился Ришар.

— Надо сознаться, что наш «заколдованный зал» сегодня блистает как никогда, посмотри, какая разнообразная публика!

И Ришар, насмешливо улыбаясь, указал коллеге на сидевшую между двумя мужчинами, полную женщину, одетую в потертое черное платье.

— Это еще что за публика? — спросил Моншармэн.

— Это — моя консьержка, её муж и брат.

— И ты им дал билеты?

— Эта женщина первый раз в жизни в опере. И мне хотелось, чтобы прежде чем начать заботиться об удобствах других, она бы испытала их сама.

Видя, что Моншармэн не понимает в чем дело, он объяснил, что вместо уволенной им Жири, он решил взять на некоторое время свою консьержку, которой доверяет, как себе самому.

— Да, кстати, — заметил Моншармэн, — ты знаешь, что Жири хочет на тебя жаловаться?

— Кому? Призраку?

Моншармэн совсем о нем забыл, тем более, что он ничем о себе и не напоминал.

Вдруг дверь их ложи отворилась, и вбежал взволнованный режиссер.

— Что случилось? — спросили в один голос оба директора.

— Друзья Кристины Даэ устроили заговор против Карлотты. Она вне себя от бешенства.

— Это еще что за история? — нахмурил брови Ришар.

Но в эту минуту поднялся занавес, и директор дал знак режиссеру удалиться.

Когда тот ушел, Моншармэн сказал на ухо Ришару:

— Вот как!? У Даэ появились поклонники?

— Это точно…

— Кто такие?

Ришар указал глазами на ложу первого яруса, занятую только двумя мужчинами.

— Граф де Шаньи?

— Да. Он меня за нее просил. И так убедительно, что если бы я не знал, что он живет с Сорелли…

— Гм!.. Вот оно что!.. — прошептал Моншармэн. — А кто это с ним, этот бледный молодой человек?

— Это его брат.

— Он бы лучше отправился спать. У него совсем больной вид.

Между тем со сцены неслись веселые звуки музыки, и студенты, горожане, солдаты и женщины весело сновали перед кабачком Бахуса. Показался Зибель.

Кристина Даэ была очаровательна. Костюм Зибеля удивительно шел к её свежему, грустному личику. Приверженцы Карлотты ожидали, что появление Кристины будет встречено овацией, которая и раскроет им всю суть заговора, но ничего подобного не случилось. Наоборот, когда Маргарита только прошла через сцену, пропев свои две строчки:

«Не блещу я красотой

И не стою рыцарской руки»,

раздался взрыв аплодисментов. Это было так неожиданно и неуместно, что все непосвященные в суть дела удивленно переглянулись. Второй акт, как и первый, кончился благополучно, что не помешало хорошо осведомленным лицам утверждать, что роковые события должны произойти в третьем акте, во время песни о царе Фульском, о чем они и поспешили предупредить Карлотту.

Директора также, пользуясь антрактом, прошли за кулисы, чтобы узнать, о каком заговоре им говорил режиссер, но скоро вернулись, убедившись, что все это одни выдумки. Первое, что им бросилось в глаза — была коробка конфет на барьере ложи. Кто ее принес? Никто не знал и не видел. Подойдя ближе, они увидели рядом с коробкой — бинокль. Они посмотрели друг на друга. Все их веселое настроение как рукой сняло. Все, что им говорила мадам Жири, находило себе подтверждение, даже… даже им казалось, что они чувствовали вокруг себя легкое движение воздуха… Они, молча, заняли свои места.

Между тем действие уже началось.

«Расскажите вы ей,

Цветы мои»

начала Кристина свою известную арию. Но при первых же словах романса, взглянув на публику, она увидела виконта де Шаньи, и всем сразу показалось, что голос её вдруг упал, сделался тусклым, неуверенным, как будто она боялась за каждую ноту.

— Удивительная вещь, — почти громко заметил один из поклонников Карлотты. — Прошлый раз она пела божественно, сегодня ее нельзя слушать. Школы нет, нет методы!

«Как ее я люблю,

Как люблю горячо…»

Виконт закрыл лицо руками. Он плакал. Сидевший сзади него граф нервно закусывал губы, пожимал плечами и хмурил брови. Он, обыкновенно такой сдержанный и корректный, был вне себя от раздражения. И было от чего!

Видя, в каком болезненном состоянии его брат вернулся из своей таинственной поездки и, не получив от него каких-либо объяснений, он написал Кристине Даэ, с просьбой назначить ему встречу. Кристина ответила, что не может принять ни его, ни его брата. Граф истолковал ее ответ, как ловкий маневр, которым она надеялась еще больше привязать к себе Рауля. Если верить слухам, у нее до сих пор не было никакого увлечения, никто ей не покровительствует… весьма возможно, что она надеется на что-нибудь большее… не только на банальную связь… Этот северный ангелочек совсем не так прост, как кажется. Граф не мог ей простить страданий Рауля, и теперь, слушая её более чем посредственное пение, он не переставал упрекать себя за то, что когда-то, уступая просьбам брата, хлопотал о ней.

Между тем Рауль, не отнимая рук от заплаканного лица, мысленно повторял каждое слово полученного им от Кристины письма.

Она написала ему по возвращению из Перро, откуда сбежала, как воровка, даже не предупредив его об отъезде. Он знал это письмо наизусть.

«Мой дорогой маленький друг, будьте благоразумны, не ищите со мной встреч… Мы не должны видеться. Если вы меня хоть немного любите, сделайте это для той, которая вас никогда не забудет, мой милый, дорогой Рауль. И главное, молю вас, никогда не приходите ко мне в гримерную. От этого зависит не только моя, но и ваша жизнь.

Ваша Кристина».

Только что Фауст, Каролюс Фонта, пропел начало дуэта и Маргарита запела:

«Каких-то чувств мне новых

Душа моя полна

И сердцу голос тайный

О чем-то говорит»!

как раз в эту минуту произошло, как я уже сказал выше, нечто ужасное…

Весь зрительный зал, как один человек вскакивает на ноги. Оба директора не могут удержаться от крика ужаса. Все присутствующее с недоумением смотрят друг на друга…

Бледная, с блуждающими глазами, Карлотта так и замерла с полуоткрытым ртом.

Она не смеет двинуться с места, боится взять хотя бы одну ноту. Так как из её горла, созданного для выражения самой возвышенной гармонии, откуда до сих пор вылетали такие чистые могучие звуки, такие дивные мелодии, на этот раз вылетела… вернее выскочила… отвратительная, скользкая жаба!..

Как она туда попала — неизвестно, но её ужасный отвратительный «Квак!» был слышен в самых отдаленных уголках зала. Конечно, это надо понимать в переносном смысле, на самом деле никакой жабы не было, был слышен только «Квак!», такой пронзительный, визгливый «Квак!», какому позавидовал бы любой болотный обитатель.

Это было так неожиданно, что сама Карлотта не поверила своим ушам. Если бы гром разразился над её головой, она бы так не поразилась, как поразил ее этот отвратительный звук, вылетевший из её горла.

И как это могло случиться? Она пела, как и всегда, без всяких усилий, так легко и свободно, как другие говорят: «Привет, как вы поживаете»?

Конечно, нельзя отрицать, что существуют певицы, не желающие считаться со своими данными и старающиеся, во что бы то ни стало, дотянуть свой голос до таких верхов, какие им были запрещены при рождении самим Господом Богом.

Поэтому и нет ничего удивительного, что само небо посылает им в наказание за чрезмерную самонадеянность, «квакающую» жабу, но кто бы мог подумать, что это может случиться с Карлоттой, имеющей в голосе две октавы.

У всех еще было в памяти её удивительное стокатто из «Волшебной флейты», наконец «Дон Жуан», в котором она, исполняя партию Эльвиры, взяла сама вместо Донны Анны знаменитое си-бемоль, для которого у той не хватало голоса. И вдруг теперь это удивительное, никому не понятное «квак!» Точно колдовство какое-то! Между тем в зале начался шум. Случись такая история не с Карлоттой, а с какой-нибудь другой певицей, ее бы уж давно освистали. Но голос Карлотты заслужил такую прочную славу, что все присутствующие вместо того, чтобы возмутиться, не могли прийти в себя от изумления, также как и сама Карлотта, которой начинало казаться, что все это только сон, обман слуха, а не горькая действительность.

Она беспомощно оглянулась вокруг себя, как бы ища сочувствия, поддержки, подтверждения своей надежде и встретилась глазами с Каролюсом Фонта. Он глядел на нее с таким же неподдельным наивным изумлением, с каким ребенок смотрит на шляпу фокусника. Как из такого маленького ротика мог вылететь такой колоссальный «квак!»

Все, что я сейчас рассказываю, было делом нескольких мгновений, которые однако показались Ришару и Моншармэну бесконечными. Они были бледны как полотно. Весь этот инцидент произвел тем более потрясающее впечатление, что к нему примешалась мысль о призраке.

Они уже не могли сомневаться в его присутствии в ложе. Привидение было здесь, около них… совсем близко… так что они чувствовали его рядом с собой, его дыхание шевелило волосы на голове Моншармэна… Их охватил страх. Ришар несколько раз вытирал мокрый от холодного пота лоб. Им хотелось бежать, и вместе с тем было страшно двинуться с места, страшно перекинуться словом, дать понять призраку, что им известно его присутствие. Они не сомневались в том, что сейчас должно было произойти что-то ужасное, но что именно? что?

И в эту минуту раздался зловещий «квак» Карлотты, вырвавшийся у них крик ужаса пронесся по всему залу. Они почувствовали себя во власти призрака Оперы. Им казалось, что они видят Карлотту впервые, что это дочь ада, возвещающая им близость катастрофы. А что катастрофа неминуема, они знали. Привидение это предсказало. Зал заколдован. Оба директора задыхались от волнения. Наконец Ришар закричал не своим голосом:

— Ну что же! Продолжайте! Продолжайте же!

Но Карлотта была мужественна. Она, вместо того, чтобы продолжать, начала сначала и среди трагической тишины внезапно затихшего зала снова раздался её голос:

И сердцу голос тайный (квак!)

О чем-то говорит! (квак!)

Новое кваканье певицы взорвало публику. В зале поднялся невообразимый шум. Ришар и Моншармэн, бессильно откинувшись на спинки кресел, не решались оглянуться назад. Позади слышался смех призрака. Затем голос из пустоты произнес:

— Вот позор-то! От такого кваканья может упасть люстра!

Они оба посмотрели наверх и застыли от ужаса. Люстра, громадная люстра Парижской Оперы внезапно оторвалась от потолка, словно подчиняясь призыву сатанинского голоса. Под страшные вопли и крики в зале, и смех за спинами директоров, она рухнула в самый центр партера. Началась паника…

Моей целью не является оживить это историческое событие, все интересующиеся могут просмотреть прессу за те дни.

Было много увечий и одна смерть. Люстра упала на голову бедной женщины, пришедшей в Оперу впервые в своей жизни, той самой, которую Ришар выбрал, чтобы заменить мадам Жири, капельдинершу ложи призрака! Она умерла мгновенно, и на следующий день одна из парижских газет дала следующий заголовок: «Тысяча двести килограмм на голову консьержки!» Это был единственный некролог.

Глава 8

Этот роковой вечер имел для всех печальные последствия. Карлотта слегла в постель, а Кристина Даэ сразу после спектакля куда-то исчезла, и в течение двух недель ее нигде не было видно.

Рауль не мог понять, где она и что с ней. Он послал ей письмо на квартиру госпожи Валериус, но не получил ответа. Сначала это его не удивило, так как он знал, что она решила порвать с ним отношения, но затем, не встречая её имени на театральных афишах, он встревожился, и желая получить о ней какие-нибудь сведения, зашел в дирекцию Парижской Оперы. Оба директора имели крайне озабоченный вид. Вообще, их в последнее время трудно было узнать. Они ходили как в воду опущенные, бледные, рассеянные, как будто их преследовала какая-то навязчивая мысль.

Оба старались избегать разговора об упавшей люстре. Следствие выяснило, что причиной этого печального инцидента следует считать неисправность креплений, на которых висела люстра, и директорам было поставлено на вид недостаточно внимательное отношение к своим обязанностям. Но на всех видевших в то время Моншармэна и Ришара они производили такое странное впечатление, что можно было подумать, что с ними случилось что-нибудь еще более ужасное, чем падение люстры.

Они были особенно резки со всеми служащими, за исключением мадам Жири, которая была восстановлена на своем месте. Можно, поэтому, себе представить, как они встретили виконта де Шаньи. На его вопрос, не имеют ли они сведений о Кристине Даэ, они коротко ответили, что она в отпуске, и когда он, не смущаясь их, недовольным тоном спросил:

— Надолго?

Они сухо ответили:

— Пока не выздоровеет.

— Значит, она больна? — воскликнул Рауль. — Что с ней?

— Не имеем понятия…

— Как!? Вы не посылали к ней театрального доктора?

— Нет, она не просила, а в том, что она больна, мы теперь не сомневаемся.

Однако Рауля это не успокоило, и он решил, чтобы из этого ни вышло, отправиться к госпоже Валериус. Все происходившее вокруг него, начиная с «голоса» в гримерке, сцены в Перро и рассказа Кристины об Ангеле музыки, было настолько важно и загадочно, что он ни минуты не помышлял ослушаться приказания Кристины и не искать с ней встреч. Экзальтированное воображение молодой девушки, её доверчивость, склонность ко всему таинственному, воспоминание об умершем отце и, главное, то состояние экстаза, в которое ее приводила музыка, все это делало из нее самую подходящую жертву для всякого рода мистификаций и проделок. Но кто мог быть этот негодяй? Вот о чем спрашивал себя Рауль, направляясь к госпоже Валериус.

Так как виконт де Шаньи прежде всего был человек, обладающий здравым смыслом, то несмотря на то, что сам любил поэзию, музыку, старинные бретонские сказки и главное был без ума от прелестной северной феи, он допускал чудеса только в делах веры, и никакая самая сверхъестественная история в мире не могла его заставить забыть, что дважды два — четыре.

Наконец, с замирающим от волнения сердцем, он позвонил в дверь госпожи Валериус, занимавшей маленькую квартирку на улице Нотр-Дам де Виктуар.

Ему открыла та же самая горничная, которую он видел в гримерной Кристины. На его вопрос дома ли госпожа Валериус, она ответила, что мадам больна и никого не принимает.

— Передайте ей мою карточку, — сказал он.

Ему не пришлось долго ждать.

— Мадам очень извиняется, — сказала служанка, вводя его в небольшую темноватую гостиную, с висевшими по стенам портретами профессора Валериуса и Даэ, — она вынуждена попросить господина виконта пройти к ней в спальню, так как она не может подняться с постели.

Несколько минут спустя, он уже входил в спальню больной, и, несмотря на царившую там темноту, тот час же увидел лежавшую на кровати госпожу Валериус. Она стала совсем седой, но её юные, светлые глаза напоминали, как и прежде, взгляд чистого, доверчивого ребенка.

— Господин де Шаньи! — радостно воскликнула она, протягивая вошедшему обе руки. — Вас прислало само небо. Поговорим о ней!

Молодой человек вздрогнул.

— А где же Кристина?

Старуха не смутилась.

— Она со своим «добрым гением», — совершенно спокойно ответила она.

— С каким ещё «добрым гением»? — вскричал несчастный Рауль.

— С Ангелом музыки…

Виконт де Шаньи, как сраженный ударом, опустился в кресло. Итак, Кристина у Ангела музыки! Госпожа Валериус, продолжая улыбаться, многозначительно приложила к губам палец.

— Только никому об этом не говорите!

— Будьте спокойны, — машинально произнес Рауль. Его мысли путались, и ему вдруг показалось, что вся комната завертелась, запрыгала в каком-то диком, непонятном танце.

— Подойдите ко мне поближе, — с тем же радостным смехом продолжала старуха, — дайте мне ваши руки, помните, как вы это делали, когда были маленьким. Я вас очень люблю, милый Рауль! И Кристина вас тоже любит!

— Как же!.. любит!.. — вздохнул молодой человек, стараясь разобраться в своих мыслях и невольно сопоставляя «гения» госпожи Валериус с «Ангелом» Кристины и мёртвую голову, явившуюся ему на ступенях церкви в Перро, с «призраком Парижской Оперы» о существовании которого он случайно узнал от театральных рабочих.

— Почему вы думаете, что Кристина меня любит? — спросил он, понижая голос.

— Она постоянно говорит о вас…

— Вот как!.. И что же она говорит?

— Она мне рассказывала, что вы ей сделали предложение, — рассмеялась старуха, показав два ряда великолепно сохранившихся зубов.

Рауль вспыхнул до корней волос и поднялся с места. Он мучительно страдал.

— Куда же вы бежите? Садитесь, садитесь!.. Так я вас и отпустила!.. Вы недовольны тем, что я рассмеялась… Ну, простите меня! Конечно, это не ваша вина… Вы не знали… Вы думали, что Кристина совершенно свободна…

— Значит она уже невеста? — сдавленным голосом спросил Рауль.

— Да нет же, нет! Вы же знаете, что, несмотря на всё свое желание, Кристина не может выйти замуж.

— Почему? Говорите же ради Бога! Я ничего не знаю.

— Из-за гения музыки.

— Опять он!..

— Да, он ей не позволяет.

— Не позволяет! Гений музыки не позволяет ей выйти замуж?..

Рауль готов был растерзать госпожу Валериус собственными руками. Бывают минуты, когда чрезмерная наивность достигает таких размеров, что производит пугающее впечатление. Но старуха, не подозревая бушевавшего в Рауле негодования, спокойно продолжала:

— Нельзя сказать, чтобы он ей именно запрещал… Он только говорит, что если она выйдет замуж, она уже больше не услышит его… Он уйдет навсегда… Конечно, ей этого не хочется, это вполне понятно.

— О, да, это очень, очень понятно! — как эхо повторил Рауль.

— Я была уверена, что Кристина вам об этом сказала, еще в Перро, где она была вместе с «добрым гением».

— А! Она там была с «добрым гением»?

— Да. Вернее, он ей назначил свидание на могиле Даэ, обещая сыграть на скрипке её отца «Воскресение Лазаря».

Рауль опять поднялся со стула и решительно произнес:

— Сударыня, я попрошу вас сказать мне, где живет этот «добрый гений».

Госпожу Валериус не удивил этот вопрос.

— На небе! — просто произнесла она.

Рауль не знал, что и подумать. Такая слепая вера в существование гения, покидающего небо только для того, чтобы посещать гримерные юных артисток, была недоступна его пониманию. Ему теперь стало ясно, какова должна была быть психология молодой девушки, воспитанной суеверным музыкантом и полусумасшедшей дамой, и какой опасности она подвергалась.

— Кристина по-прежнему честная девушка? — не мог удержаться он от вопроса.

— Клянусь моим вечным спасением! — возмутилась на этот раз старуха. — И если вы сомневаетесь, вам нечего здесь делать…

Рауль нервно теребил перчатки.

— Когда она познакомились с этим «гением»?

— Месяца три тому назад… Он как раз в это время начал ей давать уроки пения.

Виконт беспомощно всплеснул руками.

— Уроки пения! Где же?

— Теперь, когда она с ним уехала, я не знаю. Но две недели назад, они занимались в её гримёрной; в нашей маленькой квартирке это было бы неудобно из-за других жильцов. В театре же в восемь часов утра никого нет, и никто не мешает. Понимаете?

— Понимаю, понимаю! — воскликнул он и с такой поспешностью простился со старухой и выскочил из комнаты, что госпожа Валериус подумала, что он немножко «тронулся».

В гостиной он встретил горничную, и у него мелькнула мысль задать ей несколько вопросов, но ему показалось, что она улыбается, и, решив, что она над ним смеется, молча прошагал в переднюю. Да и, наконец, о чем спрашивать!.. Разве ему не все известно!.. Он, еле держась на ногах, побрел домой.

Ему хотелось кричать, разбить себе голову. И он верил в её невинность, в её чистоту! Он все это приписывал её наивности и простодушию! Гений музыки! О! Он теперь знал, кто это такой! Какой-нибудь слащавый, смазливый тенор. Как она должна была смеяться над таким ничтожным, глупым мальчишкой, как виконт де Шаньи! Отвратительная, лживая женщина!

Холодный воздух освежил его пылающую голову, и когда он пришел к себе, у него было одно желание: броситься на постель и плакать, плакать без конца. Но брат оказался дома, и Рауль, как ребенок, кинулся ему на шею.

Граф старался его утешить, не спрашивая никаких объяснений, да и самому Раулю не хотелось посвящать его в историю с «гением». Бывают случаи, когда жалость даже со стороны самых близких людей унижает.

Вечером граф повез его обедать в ресторан. В другой ситуации Рауль бы на это не согласился, но брат сообщил ему по пути, что вчера вечером один из его товарищей встретил в Булонском лесу Кристину Даэ в обществе какого-то господина. Они ехали в карете шагом, стекло было опущено и благодаря яркому лунному свету, ее можно было легко узнать. Что касается её спутника, то он сидел в глубине кареты и остался неузнанным…

Рауль сначала не хотел этому верить, но последние детали его убедили, и он стал поспешно одеваться.

Обед прошел для него как во сне, и ровно в 10 часов он уже был в аллеях Булонского леса. Стоял мороз. Яркий лунный свет играл на дороге. Он вышел из кареты, и, приказав кучеру ожидать его у противоположной аллеи, стал прогуливаться взад и вперед. Через полчаса из-за поворота дороги, показалась карета и стала медленно приближаться. У него внезапно мелькнула мысль: она! И сердце его забилось с такой же силой, как в тот вечер, когда он подслушивал у дверей её гримёрной. Боже! Как он ее любил!

А карета все приближалась. Он не двигался с места и ждал. Если это она, он бросится к экипажу и остановит лошадей. Во что бы то ни стало, он должен увидеть этого «Ангела музыки».

Еще несколько секунд и карета уже около него. Он был теперь уверен, что это она. Действительно, в окне кареты показался силуэт женщины. Миг! и выглянувшая из-за тучи луна осветила её лицо мягким серебристым светом.

— Кристина!..

Как крик наболевшей души вырвалось у него дорогое имя. Когда он спохватился, было уже поздно. Силуэт молодой девушки исчез, лошади дернули вперед, и прежде чем он опомнился, карета умчалась.

Напрасно он снова звал Кристину. Все было безмолвно. Он в отчаянии продолжал стоять на том же месте. Мороз крепчал, на темном, траурном небе горели яркие звезды, впереди длинной извилистой лентой белела дорога, а на сердце его становилось все холоднее, все печальнее. Он уже не сомневался в измене Кристины. Эта маленькая северная фея, этот ангел с чистыми, как у ребенка, глазами оказался самой простой, заурядной куртизанкой.

Она даже не ответила на его возглас.

Да и разве имел он на нее какие-нибудь права? Кто позволил ему вмешиваться в её жизнь? Разве она не просила оставить ее в покое?

Он захотел умереть…

Вошедший утром слуга застал его сидевшим на постели. Он так и не раздевался. Рауль почти вырвал у него из рук письмо. Оно было от Кристины.

«Милый друг, — писала она, — будьте послезавтра на маскараде Оперы и ровно в полночь ждите меня у дверей маленькой гостиной находящейся рядом с главным фойе. Не говорите никому об этом свидании. Оденьте белое домино и маску. Постарайтесь, чтобы вас никто не узнал, это вопрос жизни.

Кристина».

Глава 9

На измятом, перепачканном конверте без марки было написано карандашом: «Передать виконту Раулю де Шаньи». Очевидно, письмо было просто-напросто брошено на улице в надежде, что его поднимет кто-нибудь из прохожих и перешлет по назначению. Так оно и случилось. Письмо было найдено на площади Парижской Оперы и, как уже известно, доставлено Раулю. Виконт перечитал его несколько раз. Этих нескольких слов было достаточно для того, чтобы надежда снова затеплилась в его сердце. За минуту до того коварная, лживая Кристина, стала в его глазах опять бедным невинным ребенком, жертвой своей неосторожности и простодушия. Где она находилась? Кто был её тюремщик, куда он ее завлек? Каким образом? При помощи музыки, конечно. Это ясно! Рауль не забыл, каким тоном она рассказывала ему в Перро о посещении ее «Ангелом музыки». Наконец все, что с ней происходило за это последнее время… Она сама ему говорила, что со смертью отца она стала равнодушна ко всему, даже к искусству. В консерватории она пела бессознательно, как заведенная машина, и вдруг такое волшебное превращение! Такой колоссальный триумф! Но кто же, наконец, этот ангел музыки, этот негодяй, приобретший над молодой девушкой, благодаря фантастической легенде покойного Даэ, такую власть, что она не может ему не повиноваться? Он занимался с ней три месяца, три долгих месяца!.. За то теперь он катается с ней по ночам в Булонском лесу…

Неопытный в делах любви, Рауль с ужасом задавал себе вопрос, какую новую шутку придумала для него Кристина и какое новое горе ждет его на маскараде Парижской Оперы.

Тем не менее, он облачился в длинное белое домино, надел густо обшитую кружевами маску и отправился к назначенному часу в театр. Сначала он чувствовал себя довольно неловко, потому что, как и все элегантные мужчины, привык бывать на маскарадах во фраке. Но затем он настолько примирился с костюмом, что ему даже стало приятно, что его никто не узнает и он может не заботиться о выражении лица, не притворяться веселым, когда его сердце разрывалось на части. Этот маскарад, устроенный в честь дня рождения одного знаменитого художника, собрал весь художественный и артистически мир Парижа. Всеобщее веселье нарастало с каждой минутой, и к полуночи бал был в самом разгаре. Рауль без пяти минут 12 поднялся по главной лестнице, и, не обращая внимания на заигрывания встречавшихся на пути масок, не останавливаясь, прошел в маленькую гостиную. Там стояла невообразимая сутолока. Кристина была права, выбрав именно это место. Ни в одном самом уединенном уголке нельзя было чувствовать себя более незаметным. Он прислонился к двери и стал ждать. Не прошло и пяти минут, как мимо него скользнуло черное домино, пожав ему на ходу кончики пальцев. Он понял, что это была она, и пошел за ней.

— Это вы, Кристина? — тихо спросил он.

Черное домино быстро обернулось и приложило к губам палец, как бы давая ему понять, что он не должен произносить её имени.

Рауль замолчал. Он боялся, что она опять исчезнет. Как бы ни было странно её поведение, он уже в ней больше не сомневался. Наоборот, он находил ей тысячу оправданий и был уверен, что её загадочное исчезновение объяснится совершенно просто.

Между тем черное домино время от времени оборачивалось, чтобы посмотреть, следует ли за ним белое. Пробираясь таким образом между теснившейся в главном фойе публикой, Рауль невольно обратил внимание на оригинальную замаскированную фигуру, вокруг которой образовалась толпа любопытных. Она была одета в ярко-красное домино, с огромной разукрашенной перьями шляпой на мертвой голове. Какая это была великолепная имитация черепа! Молодые художники громко восхищались искусством сделавшего ее мастера и приставали к незнакомцу с просьбою сказать, в какой мастерской она была сделана. Сверх домино на этом странном субъекте была наброшена длинная красная бархатная мантия, на которой золотыми буквами было вышито: «Не прикасайтесь, я — Красная Смерть»!

Несмотря на это предостережение, кто то все-таки до него дотронулся, но в ту же минуту длинная скелетоподобная рука высунулась из рукава и с такой силой сжала своими цепкими пальцами руку неосторожного зеваки, что тот, как будто почувствовав объятия смерти, закричал не своим голосом и бросился бежать, к великому удовольствию захохотавшей толпы. Как раз в эту минуту Рауль поравнялся с таинственным незнакомцем. Тот обернулся, и молодой человек едва сдержал крик удивления: это была та самая мертвая голова, которая испугала его в Перро. Он уже было бросился в его сторону, забыв о существовали Кристины, но в это время черное домино, казавшееся тоже очень взволнованным, подхватило его под руку и увлекло из фойе все дальше и дальше от этой зловещей «Красной Смерти».

Ежеминутно оборачиваясь и ускоряя шаг, как будто спасаясь от преследования, они поднялись по лестнице и очутились в почти пустом коридоре. Кристина, Рауль сразу узнал ее по голосу, вошла в первую попавшуюся ложу, сделала ему знак последовать за ней и, плотно заперев дверь, шепотом приказала ему оставаться в глубине ложи. Рауль снял маску и только что хотел попросить Кристину сделать то же самое, как вдруг с удивлением заметил, что она приложила ухо к перегородке и видимо прислушивалась к тому, что делается в соседней ложе. Потом приоткрыв дверь, она заглянула в коридор и прошептала: «Он должно быть поднялся выше, чем ложа слепых». Но вдруг она вскрикнула: «Спускается»!

Она хотела захлопнуть дверь, но Рауль ей помешал. Он успел заметить спускающуюся по ступеням сначала одну, потом другую красную ногу и, наконец, медленной, величественной походкой прошла сама «красная смерть». И Рауль опять узнал этот череп.

— Это он!.. На этот раз он от меня не ускользнет!..

Но прежде чем он успел выскочить из ложи, Кристина быстро захлопнула дверь.

— Кто? — спросила она вдруг изменившимся голосом. — Кто от вас не ускользнет?

Рауль старался оттолкнуть молодую девушку от двери, но она держала ее с такой силой, какую никак нельзя было в ней подозревать. Он окончательно потерял голову.

— Кто? — вне себя воскликнул он. — Конечно тот, кто скрывается под этой отвратительной маской! Тот, кто был на кладбище в Перро!.. Так называемая… «Красная Смерть»… Иными словами ваш возлюбленный… Ваш «Ангел музыки»… Но я сорву с него эту маску, мы встанем лицом к лицу, без всяких уверток, и я узнаю, наконец, кого вы любите!

Он разразился почти безумным смехом.

Кристина в отчаянии загородила дверь своими обнаженными руками.

— Во имя нашей любви, Рауль, не ходите туда!..

Он сразу остановился. Что он слышит? Во имя нашей любви! Он никогда от нее не слышал ничего подобного. А между тем случаев было немало. Сколько раз он со слезами умолял ее сказать ему хоть одно теплое слово. А в Перро, когда его принесли полумертвого от холода и страха!..

Позаботилась ли она о нем? Нет, она попросту бежала прочь!.. И теперь она говорит, что его любит!.. «Во имя нашей любви»!.. Напрасный труд! Он отлично понимает, что она только хотела этим удержать его около себя, дать время уйти «Красной Смерти»! Их любовь! Новая ложь и только!

— Вы лжете, мадмуазель! — по-детски капризно воскликнул он, — Вы меня не любите и никогда не любили! Только такой глупый, наивный мальчик, как я, мог позволить над собой так издаваться. Вы сами своим поведением дали мне сначала право надеяться. О! У меня были самые честные намерения. Я думал, что вы порядочная женщина. Но вы меня обманули, вы всех обманули, всех, вплоть до вашей благодетельницы, которая не перестает верить в вашу чистоту, в то время как вы посещаете в обществе этой «Красной Смерти» разные маскарады!.. Я вас презираю!..

Он заплакал. Она как будто не слышала всех этих оскорблений, у нее была одна мысль: удержать его.

— Вы еще раскаетесь в ваших словах, Рауль…

— Нет, нет, — покачал он головой. — Вы свели меня с ума… И когда я только подумаю, что единственной целью моей жизни было жениться на этой… актрисе!..

— Рауль!.. Что вы говорите!..

— Я бы умер от стыда…

— Живите, мой друг, — дрожащим голосом произнесла Кристина. — Прощайте… Прощайте, Рауль…

Молодой человек, шатаясь, сделал несколько шагов вперед.

— Надеюсь, вы мне разрешите когда-нибудь полюбоваться вами на сцене? — саркастически сказал он.

— Я не буду больше петь, Рауль.

— Вот как! — с еще большей иронией продолжал он. — Ну да, конечно, вы теперь не нуждаетесь… Поздравляю!.. Но мы все-таки, надеюсь, будем иногда встречаться по вечерам в Булонском лесу…

— Ни там, ни в другом месте, Рауль. Вы меня больше никогда не увидите.

— Что же, если это, впрочем, не секрет, вы отправляетесь в преисподнюю или, наоборот, в рай?

— Я вам сказала все, что могла, Рауль. Больше я вам ничего не могу сказать, да вы бы мне теперь все равно и не поверили. Все кончено…

Она сказала эти два слова так печально, что Рауль вздрогнул, и что-то вроде угрызения совести зашевелилось в его душе.

— Бог мой, — воскликнул он, — скажите же, наконец, в чем дело!? Вы, насколько мне известно, свободны, ходите, куда вам вздумается, посещаете маскарады и не показываетесь к себе домой. Где вы были все эти две недели? Что это за история с ангелом, которую вы рассказали госпоже Валериус. Вас просто-напросто обманули, воспользовались вашей доверчивостью. Я сам был свидетелем этого в Перро… но теперь-то вы поняли, в чем дело? Я чувствую, что вы разгадали истину… А между тем госпожа Валериус продолжает верить в вашего «Доброго гения». Объясните же мне ради Бога, что это за комедия…

— Это трагедия, мой друг!..

Кристина сняла маску, и Рауль не мог удержаться от крика удивления и испуга, при виде её бледного, похудевшего лица. Куда девался её прежний румянец! Печать страдания наложила неизгладимые следы на её нежные черты; они заострились, чистые, как прозрачные воды северных озер, глаза, как будто потемнели, стали глубже, загадочнее и вокруг них легли темные тени.

— Господи! Простите меня! простите меня!.. — простонал он, простирая к ней руки.

— Потом… когда-нибудь… после… — прошептала она, надевая маску, и вышла из ложи.

Он хотел броситься за ней, но она обернулась и жестом приказала ему оставаться на месте.

Он беззвучно смотрел ей вслед…

Подождав несколько минут, он в свою очередь машинально, спустился вниз и смешался с толпой. Голова его горела, сердце ныло. Он спросил у первой попавшейся маски, не видела ли она, куда прошла «Красная Смерть». Никто не знал.

Напрасно проискав ее по всем залам, он, часов около двух ночи, очутился в коридоре, куда выходила гримерная Кристины Даэ.

Он постучал. Тишина! Тогда он открыл дверь и вошел, как и в тот вечер, когда он искал «голос». Комната была пуста. Одинокий рожок газа, как ночник, бросал вокруг себя причудливые тени. На письменном столе лежала почтовая бумага. Рауль уже собрался было написать Кристине, как вдруг в коридоре раздались чьи-то шаги…

Он едва успел спрятаться за портьеру, как дверь отворилась и вошла Кристина.

Он старался не дышать. Ему хотелось видеть, что будет дальше. Какое-то чутье говорило ему, что сегодня ему удастся разгадать, если не всю, то хотя бы часть тайны.

Войдя в уборную, Кристина сняла маску, бросила ее на стол, вздохнула и закрыла лицо руками. Думала ли она о Рауле? Нет!

Он слышал, как она прошептала: «Бедный Эрик»! Он подумал, что ослышался. Если кто был достоин сожаления, то это именно он, Рауль, и было бы вполне естественно, если бы после всего, что произошло между ними, она сказала «бедный Рayль». Но она вздохнула, и снова до него донеслись её слова: «Бедный Эрик»! Что это был за Эрик, и почему она жалела его, когда несчастен был Рауль, молодой человек не мог понять.

Между тем Кристина начала писать и так спокойно и внимательно, что Рауль, все еще находившийся под впечатлением переживаемой им драмы, был неприятно поражен её хладнокровием. «Какое самообладание!» — подумал он. Она исписывала уже четвертый лист, как вдруг подняла голову, поспешно спрятала за корсаж написанное и стала прислушиваться. Рауль тоже… Откуда могли доноситься эти странные звуки? Из-за стен неслось какое-то отдаленное пение, как будто пели сами стены… Вот пение становится громче… Слова яснее… можно даже различить голос… такой мягкий, чарующий, но, тем не менее, это был, несомненно, мужской голос… Вот он приближается… пронизывает стену… вот он уже здесь… он в комнате, около Кристины! Кристина поднялась с места и так естественно, как будто она говорила с человеком, сказала:

— Я готова, Эрик. А вы немного опоздали.

Рауль не верил своим глазам.

Кристина оживилась. Добрая улыбка, одна из тех, какие бывают у выздоравливающих, появилась на её губах. Голос опять запел и Рауль опять должен быть сознаться, что он никогда в жизни не слышал такого дивного пения. В нем было все: мощь, красота, нежность и такая чистая небесная гармония звуков, что казалось, сами ангелы слетели на землю, чтобы одарить простых смертных таким божественным источником вдохновения. Раулю становилось понятно, каким образом Кристина могла так дивно петь в тот незабвенный вечер. Кто хоть раз услышит этого великого певца, на всю жизнь остается проникнутым его божественным вдохновением. Он пел самую известную и даже порядком поднадоевшую многим арию, но в его исполнении она казалась гимном грешной любви, полетом яркой, страстной фантазии. Этот небесный голос воспевал грех, он пел «ночь любви» из «Ромео и Джульетты».

Кристина, как и тогда на кладбище, простерла к нему руки.

Рауль, стараясь побороть охватившее его очарование, отнимавшее у него способность мыслить и действовать, решительно отдернул скрывавшую его занавеску и направился к Кристине. Она, как загипнотизированная, продолжала двигаться в конец уборной, к зеркалу, которое занимало часть стены, и не видела Рауля.

Наконец она подошла к зеркалу так близко, что обе Кристины — живая и отражение, слились в одно целое, и Рауль уже протянул руку, чтобы схватить обеих.

Как вдруг что-то блеснуло, отбросило его в сторону, ледяной ветер подул ему в лицо и две, четыре, двадцать Кристин закружились вокруг него так быстро, что он не успел схватить ни одной. Затем все исчезло, и он увидел в зеркале только свое собственное изображение. Кристина пропала. Он бросился к зеркалу. Стал ощупывать стены. Никого. А между тем откуда-то издали еще доносилось пение. Он вытер мокрый от холодного пота лоб и прибавил огня. Все, что с ним только что произошло, напоминало ему приключения странствующего принца, попавшего в заколдованный замок. Однако ведь он все это видел наяву, не во сне. Но куда же скрылась Кристина? И вернется ли она? Увы! Она сказала: «Все кончено». Измученный, разбитый он упал на тот самый стул, где только что сидела Кристина, и тоже закрыл лицо руками. Когда он их потом отнял, по щекам его катились крупные слезы. Это были слезы ревнивого ребенка, обычные, но глубоко искренние, слезы любовника, задающего себе тот же вопрос, какой задал себе и Рауль: «Но кто же он? Этот Эрик?»

Глава 10

На другой день после вышеописанных событий, виконт де Шаньи опять отправился к госпоже Валериус.

Его ожидала очаровательная картина. Около постели госпожи Валериус с шитьем в руках сидела Кристина. Её прелестное кроткое лицо преобразилось, на щеках снова играл нежный румянец, темные круги под глазами исчезли, это была опять прежняя, цветущая Кристина, и если бы не легкое облачко печали, скользившее по её прелестным чертам, нельзя было бы допустить мысли, что она героиня такой таинственной, непостижимой драмы.

Она, по-видимому, совершенно спокойно, встала ему на встречу и протянула руку. Но Рауль был так поражен её присутствием, что остановился, как вкопанный и не мог выговорить ни слова.

— В чем дело, господин де Шаньи? — воскликнула госпожа Валериус. — Вы не узнаете Кристину? Добрый гений сжалился над нами и она опять тут…

— Мама! — краснея, перебила ее молодая девушка: — Вы мне обещали никогда об этом не говорить. Вы же знаете, что никакого гения музыки не существует!

— Но дитя мое, ведь он же целых три месяца давал тебе уроки пения…

— Мама, я вам обещала все это объяснить со временем… потом… До тех пор вы же дали мне слово ни о чем меня не спрашивать…

— В том случае, если ты тоже обещаешь мне не расставаться со мной. Даешь слово?

— Мама, оставим этот разговор. Он нисколько не интересует господина де Шаньи.

— Вы ошибаетесь, — стараясь говорить спокойно, начал молодой человек. — Меня интересует все, что Вас касается. Не скрою, что я был столько же удивлен, сколько и обрадован, увидев Вас около вашей приемной матери, тем более после того, что между нами вчера произошло, я никак не рассчитывал вас здесь застать. Я был бы еще более счастлив, если бы не тайна, которой вы окружаете ваше двухнедельное отсутствие. Я ваш давнишний друг, Кристина, и потому ничего нет удивительного, если меня, также как и госпожу Валериус, беспокоит вся эта загадочная история, которая рано или поздно приведет вас к гибели.

Услыхав эти слова, мадам Валериус взволновалась.

— Что вы хотите сказать? Кристина в опасности?

— Да, мадам, — решительно произнес он, не обращая внимания на знаки, которые ему делала Кристина.

— Боже мой! — еще больше взволновалась наивная старушка. Ты должна мне сказать правду, Кристина! Зачем ты меня напрасно успокаивала? О какой опасности вы говорите, господин де Шаньи?

— Ваша дочь — жертва наглого обмана!..

— Обмана! Но как же «Ангел музыки»?..

— Она вам сама сказала, что никакого «ангела музыки» не существует.

— Но в чем же тогда дело? — простонала больная. — Объясните же мне, ради Бога, не мучьте меня.

— Дело в том, что вся эта история не что иное, как самая обыкновенная, житейская драма, которая сама по себе гораздо опаснее всяких духов и призраков.

Госпожа Валериус устремила на Кристину полные ужаса глаза, но та уже подбежала к постели и обняла старуху.

— Не верь ему, мамочка, не верь, — повторяла она, стараясь ее всячески успокоить.

— Обещай мне сначала, что ты от меня не уйдешь, — молила госпожа Валериус.

Кристина молчала.

— Вы должны это обещать, Кристина, — снова заговорил Рауль. — Только это и может успокоить вашу мать и меня. И тогда, даю слово, мы не зададим вам ни одного вопроса.

— Я не требую от вас обещаний и в свою очередь не даю вам никаких, — гордо произнесла девушка. — Я свободна поступать так, как мне вздумается, господин де Шаньи, и попрошу вас на будущее время не контролировать моих поступков. Что же касается того, что со мной было в течение этих двух недель, только один человек в мире имел бы право потребовать у меня отчета, — мой муж. Но, как вам известно, я не замужем и выходить замуж не собираюсь.

При этих словах, как бы желая придать им еще больше решительности, она протянула руку, и на её пальце блеснуло золотое кольцо. Рауль побледнел.

— Вы не замужем, а между тем носите обручальное кольцо!..

Он хотел взять её руку, но она ее быстро отдернула.

— Это подарок, — смущенно произнесла она, краснея до корней волос.

— Кристина, раз вы не замужем, значит, это кольцо вам подарил тот, кто, рано или поздно, надеется стать вашим мужем. Зачем же вы это скрываете? Зачем вы меня мучаете? Это кольцо — то же обещание. Принимая его, вы связываете себя на всю жизнь.

— Я ей это тоже сказала, — вздохнула старуха.

— И что она вам ответила?

— То, что мне вздумалось, — вскричала выведенная из себя Кристина. — Не находите ли вы, сударь, что ваш допрос длится слишком долго… что касается меня, то…

— Простите меня за то, что я осмелился с вами так говорить, — прервал ее Рауль, в страхе, что она произнесет роковые слова разрыва… — Если я позволяю себе вмешиваться в то, что меня не касается, то это только потому, что я вас люблю… Но прежде всего я должен вам сказать, что я видел… я видел больше, чем вы думаете, Кристина. Это было что-то такое сверхъестественное, что я до сих пор не верю своим глазам…

— Что же вы видели?

— Я видел в какой вы пришли экстаз при одном звуке «голоса», того самого голоса, который несся не то из-за стен, не то из соседней уборной… вы забыли обо всем окружающем… вы были зачарованы… И в этом весь ужас вашего положения. А между тем, вы, по-видимому, разгадали обман, так как сами говорите, что «ангела музыки» не существует… Каким же образом он вас опять увлек? На вашем лице сияла такая радость, как будто вы действительно слушали ангелов. Этот голос страшен, Кристина, я сам на себе испытал его очарование… Заклинаю вас именем неба, именем вашего покойного отца, который так любил нас обоих, скажите же вашей благодетельнице и мне, кому принадлежит этот голос?! Скажите, и мы вас спасем, спасем даже помимо вашего желания… Ну, скорее, скажите нам, как его зовут, кто осмелился подарить вам это кольцо?

— Господин де Шаньи, вы этого никогда не узнаете, — холодно произнесла девушка.

Вслед за её словами раздался недовольный голос госпожи Валериус, неожиданно перешедшей на сторону своей воспитанницы:

— А если она любит этого человека? Тогда это, господин виконт, Вас не касается.

— Увы, мадам, — едва сдерживая слезы, произнес Рауль. — Я тоже начинаю думать, что она его любит. Сомнений нет, я одного только боюсь, достоин ли он такой любви!

— Об этом предоставьте судить только мне, — едва сдерживая раздражение, сказала Кристина.

— Человек, соблазняющий молодую девушку при помощи таких фантастических приемов…

— Должен быть негодяем, не правда ли? А эта девушка — дурой! Вы это хотели сказать?

— Кристина!

— Как вы можете осуждать человека, которого вы не только не знаете, но даже никогда не видели.

— Вы ошибаетесь, Кристина… По крайней мере, мне известно его имя. Вы напрасно скрываете… Вашего «ангела музыки» зовут Эрик.

Кристина побледнела, как полотно.

— Кто вам сказал?

— Вы сами!

— Когда?

— Сегодня ночью! Разве вы не помните, что войдя к себе, вы прошептали — «Бедный Эрик»! О! бедный Рауль это хорошо слышал.

— Вы опять подслушивали у дверей?

— Ошибаетесь! Я был в комнате, за портьерой.

— Несчастный! — в ужасе воскликнула она. — Вы хотите, чтобы вас убили?

— Может быть!..

В этих словах прозвучало столько любви и отчаяния, что Кристина не могла сдержать слез. Она вдруг взяла Рауля за руки и посмотрела на него с такой нежностью, что он сразу почувствовал, как затихает его горе.

— Послушайте, Рауль, — сказала она, — вы должны забыть не только имя, но даже самое существование голоса. И не старайтесь проникнуть в его тайну.

— Разве она так ужасна?

— Страшнее её нет на свете!..

Молодые люди замолчали. Рауль был удручен.

— Поклянитесь мне, что вы не будете стараться что-нибудь узнать, — снова сказала Кристина. — Поклянитесь, что вы не войдете в мою гримерную, пока я вас сама не позову.

— А вы обещаете меня когда-нибудь позвать, Кристина?

— Обещаю.

— Когда?

— Завтра…

— В таком случае, клянусь!

Таковы были их последние слова в этот день. Рауль поцеловал руку Кристины и вышел, проклиная таинственного Эрика и давая себе слово быть терпеливым.

Глава 11

На другой день он ее увидел в театре. На её пальце по-прежнему блестело кольцо. Она отнеслась к нему как-то особенно тепло, задушевно и долго расспрашивала о его планах на будущее. Он сказал, что отправление полярной экспедиции состоится ранее назначенного срока, благодаря чему недели через три, самое позднее через месяц, он должен будет уехать из Франции.

Она успокоила его, говоря, что он должен радоваться этому путешествию, которое послужит первой ступенью к грядущей славе, и на его слова, что никакая слава не может заменить ему любви, она журила его как ребенка, у которого всякое горе сиюминутно.

Наконец он сказал:

— Как вы можете, Кристина, говорить так легко о таких серьезных вещах? Может быть, мы никогда не увидимся, я могу умереть…

— И я тоже, — просто сказала она. — Улыбка сбежала с ее губ. Она задумалась. Вдруг неожиданная мысль мелькнула в ее голове, глаза заблестели.

— О чем вы думаете, Кристина?

— Я думаю о том, что мы больше никогда не увидимся…

— И это вас так радует?

— И что через месяц мы должны будем расстаться навсегда…

— От нас самих зависит никогда не расставаться.

Кристина закрыла ему рот рукой.

— Молчите, Рауль! Об этом не может быть и речи. Я не могу быть вашей женой, вы сами это знаете…

Ею вдруг овладела шумная веселость. Она шаловливо захлопала в ладоши. Рауль смотрел на нее с удивлением.

— Но это ничего не значит… да, конечно, — произнесла она, неожиданно протягивая ему руки, с таким жестом, как будто она ему их дарила, — конечно, если мы не можем пожениться, мы все-таки можем считать себя женихом и невестой… Об этом никто не будет знать. Если существуют тайные браки, отчего не быть тайным помолвкам?.. И так, Рауль, мы целый месяц будем женихом и невестой. А когда вы уедете, воспоминанье об этом месяце останется со мной на всю жизнь…

— Я буду счастлива… и это счастье никому не причинит огорчения, — задумчиво добавила она.

Рауль пришел в восторг от этой идеи и постарался поскорее провести ее в жизнь.

— Мадмуазель, — почтительно сказал он, отвешивая ей церемонный поклон, — имею честь просить Вашей руки.

— Да уж, они обе у вас, мой дорогой жених… Ах, Рауль, как мы будем счастливы этот месяц!

«Неосторожная! — думал про себя Рауль. — За этот месяц я заставлю ее позабыть «голос», так или иначе узнаю эту страшную тайну, и тогда Кристина согласится быть моей женой. В ожидании этого, что ж, поиграем в жениха и невесту!»

Что это была за очаровательная игра. Оба чистые душой и телом, как дети, они были безмерно счастливы.

Сколько было произнесено нежных слов, сколько уверений, сколько клятв верности! Даже мысль, о том, что через какой-нибудь месяц от этих клятв не останется и следа, придавала им какую-то особенную острую прелесть. Они играли своими сердцами, как другие играют в мяч, и надо было быть очень осторожными, чтобы не нанести ceбе удара. Однажды, приблизительно неделю спустя после начала игры, молодой человек не выдержал: «Я не уеду на северный полюс»!

Кристина, не ожидавшая по своей наивности такого результата, впервые поняла, как опасна была затеянная ею игра. Она ничего не ответила и, простившись, пошла домой. Это произошло в её гримёрной, где она обыкновенно назначала ему свиданья и где они иногда устраивали маленькие пиршества, довольствуясь несколькими бисквитами, стаканчиком портвейна и букетиком фиалок.

В этот вечер она не пела. Наутро, несмотря на то, что они условились писать друг другу в течение этого месяца ежедневно, он не получил обычного письма. Едва поднявшись с постели, он бросился к госпоже Валериус, которая ему сообщила, что Кристина вчера в пять часов вечера неожиданно уехала на два дня. Рауль был ошеломлен. Его до глубины души возмущало спокойствие госпожи Валериус.

Напрасно он так и этак старался от нее что-нибудь выведать, она видимо сама ничего не знала и на все его вопросы отвечала: «Это — тайна Кристины!»

— Нечего сказать, — расстроенно шептал он, спускаясь с лестницы, — госпожа недурно охраняет молодых девушек!..

Но где же, однако, Кристина? Два дня! Два потерянных дня, когда и без того их счастье так кратковременно! И он сам в этом виноват… Разве не было решено, что он уедет? Да, наконец, если бы даже он решил остаться, зачем было ей об этом заранее говорить… Он осыпал себя упреками и не успокоился до тех пор, пока снова не увидел Кристину. Её возвращение ознаменовалось триумфом. Она одержала такую же блестящую победу, как и в тот незабвенный вечер. После инцидента «с жабой» Карлотта не решалась выступать на сцене. Боязнь, как бы с ней не повторилось того же самого, парализовала её голос, и один вид театра, свидетеля её позора, был ей нестерпим. Она нарушила контракт, и все её партии тот час же перешли к Даэ. Первый же выход Кристины в «Иудейке» был одной сплошной овацией.

Один виконт не мог разделять всеобщего восторга: Кристина все еще носила кольцо, и какой-то тайный голос шептал ему на ухо: «Смотри, она не расстается с кольцом, которое ей подарил твой соперник, она опять «отдает свою душу» и опять ему, а не тебе. А если она не скажет тебе, где она провела эти два дня, спроси у Эрика»!

Он бросился на сцену. Она сразу его увидела и увлекла в гримерную, не обращая внимания на саркастические замечания своих вновь испеченных поклонников. Рауль упал перед ней на колени, клялся, что он уедет, молил не отнимать от него ни одного часа их идеального счастья. Она плакала. Они целовались, как брат и сестра, сраженные одним ударом, оплакивающие дорогого, близкого покойника.

Вдруг она отстранилась от молодого человека, прислушалась… и быстро указала Раулю на дверь.

— До завтра, мой дорогой жених! И будьте счастливы, Рауль… я сегодня пою для вас… — прошептала она так тихо, что он скорее угадал, чем услышал её слова.

Назавтра он пришел, как всегда, но два дня разлуки нарушили очарование их красивой фантазии. Они не находили слов и только грустно посматривали друг на друга. Как ни сдерживался Рауль, чтобы не выдать клокотавшую в нем ревность, Кристина ее все-таки чувствовала, и чтобы хотя немного рассеять своего друга, предложила ему прогуляться.

Рауль подумал, что она хочет поехать куда-нибудь за город, подальше от этого ненавистного ему здания, от этой тюрьмы, охраняемой проклятым тюремщиком… Эриком. Но ум! она привела его на сцену и усадила около фонтана, в тени размалеванных картонных деревьев, поставленных для вечернего спектакля. В другой раз она повела его гулять по запущенным аллеям такого же искусственного сада, как будто настоящие небеса, цветы, воздух были ей совсем недоступны. Молодой человек не задавал ей больше никаких вопросов, все равно она не могла на них ответить, и это причиняло ей только напрасные страдания. Время от времени мимо них проходил пожарный. Иногда она старалась создать себе иллюзию настоящей природы и со свойственным ей энтузиазмом восхищалась обманчивой красотой окружающей их обстановки.

— Смотрите, Рауль, — говорила она в такие минуты, — разве все это не прекраснее самой природы? Ведь все эти деревья, небеса, бревна, полотна были свидетелями самых прекрасных чувств, самых благородных трагедий. Ну разве нам тут не хорошо, ведь наша любовь такая же иллюзия, такой же обман и только!

И видя, что он продолжает молчать, прибавляла:

— Наша любовь слишком печальна для земли. Полетим на небо… Здесь это не трудно.

И она заставляла его подниматься выше облаков, бегать за ней по колеблющимся колосникам, между облаками, канатами, реями, смеясь над его нерешительностью и лукаво напоминая ему, «что ведь он моряк».

Потом они спускались на «землю», т. е. в один из коридоров, ведущих в балетные классы, откуда по временам доносились строгие возгласы учительницы: «Больше мягкости»!.. «Твёрже носок»!..

В другой раз она привела его в большое зал, увешанный рыцарскими доспехами, копьями, щитами, шлемами, и рассматривая запыленные, неподвижные фигуры рыцарей, она разговаривала с ними, как с живыми, обещая им как-нибудь показать освещенный зрительный зал, дефилирующие войска, толпу красивых женщин.

Она показала Раулю все свои владения, все семнадцать этажей этого необыкновенного здания, начиная с бельэтажа и кончая вышкой. Как королева среди своих подданных, она появлялась то там, то сям, среди многочисленного населения Оперы, подбадривая рабочих, заглядывала в театральные мастерские…

Однажды, проходя по сцене, Рауль заглянул в раскрытый люк и сказал:

— Я теперь ознакомился со всеми вашими верхними владениями, Кристина… Покажите же мне и нижние?.. О них ходят целые легенды. Пойдемте туда сейчас!..

Она вздрогнула и, привлекая его к себе так близко, как будто боялась, что он исчезнет в этой страшной, черной пропасти, чуть слышно прошептала:

— Ни за что на свете!.. Не смейте даже думать об этом!.. Я там не хозяйка… все подземелье принадлежит «Ему»…

— Значит, он там и живет? — сурово спросил Рауль, не спуская с нее пристального взгляда.

— Я вам этого не говорила… Откуда вы это взяли?.. Пойдемте дальше… Знаете, мне иногда кажется, что вы сходите c ума… Вам постоянно чудятся какие-то невероятные вещи. Пойдемте же, пойдем!..

И она насильно тянула его в сторону. Вдруг чья-то невидимая рука так быстро захлопнула люк, что они едва могли прийти в себя от неожиданности.

— Может быть это он? — опомнился, наконец, Рауль.

Она пожала плечами.

— Нет! нет! Это дежурные сторожа, — сказала она, далеко не уверенным голосом. — Здесь есть специальные сторожа, которые должны закрывать люки и двери, ну вот они и проводят все свое время только в том, что открывают их и закрывают.

— А если это был он, Кристина?

— Да нет же, нет, он у себя, он работает…

— Работает?..

— Да. Не может же он в одно и тоже время и работать, и закрывать люки. Мы можем быть спокойны…

Она вздрогнула.

— Чем же он занят?

— Ужасной работой! Поэтому мы и можем быть спокойны. Когда он ею занят, он ничего не видит, не ест, не пьет, не дышит целыми днями и ночами. Это тогда живой мертвец, которому некогда заниматься пустяками.

Она нагнулась к люку и прислушалась…

Рауль молчал, боясь звуком своего голоса нарушить драгоценную нить её рассказа.

Она все еще продолжала обнимать молодого человека, и глубокий вздох вырвался из её груди.

— А что если это действительно он!..

— Вы его боитесь? — робко спросил ее Рауль.

— Нисколько, ничуть, — торопливо сказала она и с удивлением посмотрела на Рауля, так как тот, поддаваясь внезапно охватившей его жалости к этому слабому, робкому существу, вдруг сделал такой угрожающий жест рукой, как бы говоря: — «не бойтесь, я сумею вас защитить», — что она невольно залюбовалась этим благородным, но, увы, бесполезным порывом. Она поцеловала его, как сестра целует маленького братишку, собравшегося защищать ее от всех случайностей жизни своим крохотным кулачком.

Рауль понял её мысль, и краска залила его лицо.

После этого случая, они нескольких дней не ходили в сторону люков. Но по мере того, как приближалось время разлуки, волнение Кристины делалось все заметнее. Наконец, в один прекрасный день, она пришла такая бледная, с покрасневшими от слез глазами, что Рауль не выдержал и поставил ей в условие, что он уедет на северный полюс только в том случае, если она откроет ему тайну «голоса».

— Молчите! Ради Бога молчите! Он может вас услышать! — в ужасе воскликнула девушка, озираясь по сторонам.

— Я вас вырву из его власти, Кристина, клянусь вам. И что самое главное, вы перестанете о нем думать.

— Разве это возможно?

Эти слова ободрили молодого человека.

— Я вас спрячу так далеко, что он вас не найдет. Вы будете спасены, и я спокойно уеду, так как вы дали слово никогда не выходить замуж.

Она, не помня себя от радости, горячо пожала ему руку, но минуту спустя опять стала беспокойно оглядываться.

— Пойдемте выше, — зашептала она, увлекая его за собой, — как можно выше!

Он едва за ней поспевал. Таким образом они скоро очутились под самой крышей, в лабиринте стропил, козел и переборок, и перескакивая с балки на балку, стали пробираться еще выше.

Несмотря на то, что Кристина ежеминутно оглядывалась, она не замечала, как за ними по пятам бесшумно скользила чья-то темная, длинная тень, то останавливаясь, когда они замедляли шаги, то стремительно бросаясь вперед, чтобы не упустить их из виду.

Глава 12

Наконец они очутились на крыше. Перед их взорами раскрывалась величественная панорама Парижа. Кристина облегченно вздохнула и, взявшись за руки, молодые люди пошли бродить по длинным цинковым улицам и чугунным аллеям, заглядывая в наполненные водой резервуары, где обыкновенно летом барахтаются и плещутся маленькие воспитанники балетных классов. Тень, как огромная черная птица, медленно поползла за ними, прячась за выступами куполов, обвиваясь вокруг бассейнов и причудливо удлиняясь на перекрестках железных улиц. Между тем молодые люди, не подозревая о её присутствии, спокойно уселись у подножия огромной статуи Аполлона, простирающего высоко в пространстве свою бронзовую лиру.

Наступал теплый весенний вечер… Последние, лучи заходящего солнца золотили едва зеленеющие верхушки деревьев, и легкие розоватые облака, как прозрачные ткани, бесшумно скользили по бледнеющему небу. Кристина заговорила:

— Скоро и мы тоже умчимся отсюда, умчимся скорее и дальше, чем эти облака… И знаете, Рауль, если в ту минуту я не соглашусь последовать за вами добровольно, вы должны меня увезти силой, понимаете, силой!

При этих словах она нервно прижалась к Раулю. Тот был поражен.

— Вы боитесь, что не выдержите характера, Кристина?

— Не знаю… — уклонилась она от ответа. — Это настоящий демон!

Она вздрогнула и прижалась к нему еще ближе.

— Мне страшно к нему вернуться!..

— И не надо, не возвращайтесь.

— Вы не знаете… Если я не вернусь, произойдет непоправимое несчастье. Но я не могу… Я знаю, что надо жалеть всех, кто живет «под землей». Но он так страшен! А время идет… Еще один день, только один день, и если я не приду, он сам за мной придет и увлечет меня к себе, в подземелье, встанет передо мной на колени! О! эта мертвая голова! Будет говорить мне о любви и будет плакать… Ах, Рауль! Если бы вы видели слезы, капающие из двух черных впадин!.. Я не могу их переносить, не могу…

Она в отчаянии заломила руки. Взволнованный Рауль нежно прижал ее к сердцу.

— Вы их больше не увидите, Кристина, нет. Бежим, бежим сейчас!

— Нет! — печально покачала она головой… — Сейчас нельзя. Это было бы слишком жестоко… Пусть он еще завтра услышит мое пение, а потом уедем! Ровно в полночь вы придете за мной в гримерку. В это время он будет меня ждать в столовой у озера. Нам никто не помешает, и вы меня увезете… что бы я ни говорила, как бы я ни отказывалась… клянитесь мне в этом, Рауль! Потому что я чувствую, что если я опять «туда» попаду, я никогда не вернусь назад… Вы не можете этого понять…

Она вздохнула, и как бы в ответ на это, совсем около них, рядом, раздался чей-то другой вздох.

— Вы слышали?

Она дрожала всем телом.

— Нет, — успокоил ее Рауль, — я ничего не слышал.

— Разве не ужасно быть вынужденной постоянно бояться… Между тем как мы здесь в полной безопасности, мы у себя дома, на небе, кругом светло, светит солнце, а ночные птицы не выносят его лучей. И «его» никогда не видела при дневном свете. Он должен быть ужасен! — пробормотала она, испуганно глядя на Рауля. — Когда я увидела его в первый раз, я думала, что он тут же умрет…

— Почему? — спросил Рауль, захваченный жгучим интересом её рассказа. — Почему вы думали, что он умрет?

— Потому что я его увидела!!!

Вдруг они оба обернулись.

— Здесь кто-то стонет, — сказал Рауль. — Вы слышали?!

— Я ничего не могу сказать, — призналась Кристина. — Даже когда «его» тут нет, мне повсюду чудятся его вздохи… Но если слышали вы…

Они встали и огляделись вокруг себя. На всем огромном пространстве крыши кроме них не было никого. Они опять сели.

— Как же вы его увидали в первый раз? — спросил Рауль.

— В течение трех месяц, я его только слышала. Когда я его услыхала впервые, я подумала, так же как и вы, что это дивное пение доносится ко мне из соседней комнаты. Я вышла в коридор и стала искать, кто бы это мог петь, но как вы знаете, моя комната находится в стороне от других, поэтому я скоро убедилась, что таинственный певец поет именно у меня в комнате. Мало того, он не только пел, он начал разговаривать и отвечать на мои вопросы удивительно красивым и мягким мужским голосом. Как было объяснить подобное явление? Первая мысль, пришедшая мне в голову, была об «Ангеле музыки», которого мне обещал прислать мой покойный отец. Я вам признаюсь в этом, Рауль, потому что вы сами когда-то, будучи ребенком, верили вместе со мной в эту легенду, и теперь не подымете меня на смех, Я все еще, несмотря на мой возраст, оставалась маленькой мечтательной Лотт, с таким чистым, наивным сердцем, что услыхав этот таинственный, чарующий голос, я ни одной минуты не усомнилась в том, что это и есть «Ангел музыки». Отчасти в этом, конечно, виновата и моя приемная мать, от которой я не скрыла этого непонятного явления. Она сразу сказала: «Это, наверное, Ангел; во всяком случай ты можешь его об этом спросить». Я так и поступила, и «голос» мне ответил, что он действительно посланный моим отцом «Ангел музыки». С этой минуты я перестала его бояться, и мы стали друзьями. Он мне сказал, что послан на землю для того, чтобы посвятить меня в тайны великого искусства, и предложил давать мне уроки пения. Я с восторгом согласилась и каждое утро, ровно в 8 часов, я уже бывала у себя, где нас никто не мог потревожить. Вы спросите, что это были за уроки? Вы ничего подобного не можете себе представить.

— Ну, еще бы! — подтвердил молодой человек. — На чем же он вам аккомпанировал?

— На каком-то незнакомом мне инструменте, помещавшемся где-то за стеной. Но удивительнее всего было то, что «голос» как будто знал, на чем прервались уроки моего отца, и начал со мной заниматься по его же методу, благодаря чему я сразу воскресила в памяти все пройденное и в скором времени сделала такие блестящие успехи, для которых при других условиях потребовались бы целые годы. Имейте в виду, что у меня была слабая грудь и короткое дыхание, вследствие чего, при довольно тусклом медиуме, у меня были плохо развиты низкие и слишком резки верхние ноты. Моему отцу, после долгих усилий, удалось было избавить меня от этих недостатков, но окончательно их искоренил только «голос». Мало по малу у меня так развилось дыхание, что я стала, почти шутя, брать самые высокие ноты, что дало мне возможность петь все сопрановые партии.

Мало того, мой таинственный учитель зажег во мне священный огонь вдохновения, пробудил любовь к красоте, увлек горячей волной божественного экстаза, и его полная гармонии душа как будто вселилась в меня и стала петь моим голосом.

Через несколько недель я не узнавала своего пения. Я даже испугалась, у меня мелькнула мысль: нет ли тут колдовства, но мадам Валериус меня успокоила.

Согласно желанию «голоса» о моих успехах не знал никто кроме моей приемной матери. И странное дело, выйдя из гримерной, я пела своим обыкновенным голосом, благодаря чему никто не догадывался о происходившей во мне перемене. Я беспрекословно слушалась «голоса». Он мне говорил: «Подождите, вы увидите, мы поразим весь Париж». И я ждала. Я была в состоянии какого-то гипноза. Как раз в это время я в первый раз увидела вас в театре. Я была так обрадована, что не могла скрыть своей радости. К несчастью, когда я вошла к себе в комнату, там уже был «голос», который сейчас же заметил, что со мной что-то случилось, и спросил в чем дело. Я простодушно рассказала ему историю нашего знакомства, не скрыв и того, как вы мне дороги. Едва я кончила говорить, как голос замолк. Напрасно я его звала, молила сказать хоть одно слово, он не отвечал. При мысли, что он замолк навсегда, мною овладело отчаяние. О! если бы это действительно случилось… Я вернулась домой и вся в слезах бросилась на шею к мадам Валериус. Она огорчилась не меньше, чем я и, выслушав мой рассказ, воскликнула: «Очень просто! Он ревнует»! Тут я впервые поняла, что я вас люблю!.. Кристина на минуту остановилась. Она положила голову на плечо Рауля и оба они молчали, охваченные таким волнением, что даже не заметили, как в нескольких шагах от них шевельнулась огромная черная тень и как страшная, черная птица подползла к ним так близко, что, казалось, вот-вот она их задушит крыльями.

— На другой день, — опять начала Кристина, — я пришла в свою гримерку с разбитым сердцем. «Голос» меня уже ждал. Увы, мой друг, он был очень печален и объявил мне, что если я отдам кому-нибудь на земле свое сердце, то ему ничего не останется, как только вернуться на небо. Это было сказано с выражением такого человеческого, земного страдания, что я не понимаю, как я тогда же не обратила на это вниманье. Но моя вера в существование «Ангела» была в то время еще настолько сильна, что я не могла себе представить, что со мной будет, если я перестану слышать голос. Что касается моего чувства к вам, то я даже не знала, помните ли вы меня, да и, наконец, ваше положение запрещало мне даже мечтать о браке с вами. В силу всех этих рассуждений, я поклялась «голосу», что вы для меня были, есть и будете только братом, и что вообще мое сердце свободно от земной любви. И вот почему я не только избегала с вами встречи, но, сталкиваясь с вами на сцене, делала вид, что вас не узнаю. Между тем мои уроки продолжались. Я вся отдалась звукам, это был какой-то бред, какой-то божественный гимн вдохновения. И однажды голос сказал: «Теперь пора! Кристина Даэ, пусть люди послушают, как поют на небесах».

И настал парадный спектакль. Как это случилось, что Карлотта отказалась петь, почему именно я должна была ее заменить, я и теперь не понимаю. Но я пела, пела с таким увлечением, как будто летела на крыльях; был один момент, когда мне показалось, что моя душа расстается с телом.

— Ах, Кристина! — на глазах Рауля показались слезы. — В этот вечер я впервые понял, как я вас люблю. Мое сердце замирало при каждом звук вашего голоса, и я плакал вместе с вами.

— Наконец мне показалось, что все вокруг меня закружилось, я закрыла глаза… И когда я их потом открыла, вы стояли передо мной на коленях. И тут же, Рауль, был «голос». Я за вас испугалась и нарочно сделала вид, что не узнала вас! Увы, его обмануть было нелегко. Он вас сразу узнал и в течение двух дней не давал мне покоя своей ревностью, говоря, что если бы я вас не любила и относилась к вам только как к другу детства, я бы и не избегала с вами встреч и не боялась бы остаться с вами в своей комнате в присутствии его, голоса.

— Довольно, — сказала я, наконец, — завтра я еду на могилу отца в Перро и попрошу поехать со мной виконта де Шаньи.

— Это ваше дело, — ответил он, — но знайте, что я тоже буду в Перро, и если вы мне не солгали и останетесь достойной меня, ровно в полночь на могиле вашего отца я вам сыграю на его скрипке «Воскресение Лазаря».

Вот каким образом я вам послала мое первое письмо. Я все еще ни о чем не догадывалась. Даже эта чисто земная ревность не вызвала в моей душе никаких подозрений. Я не принадлежала себе, он подчинил меня своей воле.

— Но, однако, — воскликнул Рауль, — вы все-таки, наконец, поняли в чем дело. Почему же вы тогда не могли избавиться от этого ужасного кошмара?

— Понять в чем дело!.. Рауль!.. Избавиться от кошмара!.. Но ведь этот ужасный кошмар только и начался с того самого дня, как я узнала в чем дело. Молчите! Молчите! Я вам еще ничего не сказала… Теперь мы должны спуститься на землю… Пожалейте меня, Рауль!

Помните тот ужасный вечер, когда после инцидента с Карлоттой сорвалась люстра. Моя первая мысль, когда я пришла в себя от грохота и стонов раненых, была о вас и о «голосе», так как в то время вы оба были мне одинаково дороги. Относительно вас я сейчас же успокоилась, так как увидела вас сидевшим в ложе вашего брата, что же касается «голоса», который хотел тоже быть в театре, то я так испугалась, что, совершенно позабыв об его бестелесности, готова была броситься в зрительный зал и искать его между убитым и ранеными. Вдруг у меня мелькнула мысль, что если он жив, то он теперь, наверное, в моей гримерке. Я бросилась туда. «Голоса» не было. Я закрыла дверь на ключ и стала молить его, если он еще существует, проявить себя хоть чем-нибудь. Ответа не было, но вдруг раздались дивные, знакомые звуки «Воскресение Лазаря». Эта была та же вдохновенная, неземная, как и тогда в Перро, когда и вы и я, как зачарованные, забыли обо всем окружающем. И «голос», присоединяясь к этому волшебному смычку, запел: «Иди и веруй в Меня, надеющиеся на Меня да не погибнут»! Я вам не могу описать впечатление, которое на меня произвел этот призыв к вечной жизни в тот самый момент, когда там, в зале, лежали убитые и раненые. Мне показалось, что я тоже должна была встать и следовать за ним. Я так и сделала. Между тем голос стал удаляться. «Иди и веруй в меня»! И я верила, и шла, шла… И странное дело, мне казалось, что по мере того, как я двигалась, моя комната становилась все длиннее… Вероятно, это был просто оптический обман, так как передо мной было зеркало. И вдруг, сама не понимая как, я очутилась за пределами комнаты!..

— Каким же образом? — прервал ее Рауль. — Вы все еще бредите, Кристина!

— К сожалению, нет. Я, действительно, каким-то чудом вышла из гримерки. Ведь вы же сами говорили, что я однажды вечером исчезла из своей комнаты на ваших глазах, как же вы это объясняете? Что касается меня, то единственное, что я заметила, это то, что сначала передо мной все время было зеркало, а затем оно вдруг бесследно исчезло, и когда я оглянулась, не было ни зеркала, ни комнаты, в которой я только что стояла. Я очутилась в темном коридоре и закричала от страха… Вокруг меня была непроницаемая тьма. Только вдали мерцал слабый, красноватый огонек. Я опять закричала, и мой голос резко нарушил гробовое молчание окружавших меня стен. Вдруг чья-то рука, вернее, чьи-то костлявые, холодные пальцы вцепились в мою руку, кто-то обнял меня за талию и поднял на воздух. Я всеми силами старалась вырваться из этих страшных объятий, кричала, цепляясь за стены, но мои пальцы скользили по мокрым плитам, всякое сопротивление было бесполезно. Мне казалось, что я вот-вот умру от ужаса. Вдруг я почувствовала, что меня куда-то понесли, и при свете того же красноватого огонька успела разглядеть, что меня держит на руках какой-то высокий, закутанный в черный плащ мужчина в маске. Я сделала последнее усилие, дикий крик ужаса готов был сорваться с моих губ, как вдруг та же отвратительная холодная рука закрыла мне рот, и в лицо мне пахнуло одуряющим трупным запахом. Я лишилась сознания.

Сколько времени я пролежала без чувств, не знаю, но когда я открыла глаза, вокруг меня было по-прежнему темно. Стоявший на полу потайной фонарь освещал небольшой журчащий ручеек, вытекавший из стены и почти тот час же уходивший под пол, на котором я лежала, моя голова опиралась на колени человека в маске, и он с нежной осторожностью смачивал мне виски водою. Я с ужасом оттолкнула его руки: от них, по-прежнему, веяло смертью. «Кто вы такой»? — едва слышно прошептала я, — где «голос»? В ответ на это раздался только вздох. Вдруг в лицо мне пахнул чье-то горячее дыхание и, мало-помалу, привыкая к окружающей меня темноте, я разглядела еще какую-то, но уже не черную, а белую тень. И вот черная тень опять взяла меня на руки и положила на белую. Вдруг, к моему несказанному удивлению, раздалось радостное ржание… Я невольно воскликнула: «Цезарь»! Животное затрепетало. Что же вы думаете? Это оказался, действительно, Цезарь, наша театральная лошадь, которая меня отлично знала, так как я ей часто давала сахар.

Как раз несколько дней тому назад в театре разнесся слух, что Цезарь пропал, и его будто бы украл призрак Парижской Оперы. Я сразу вспомнила об этом и хотя никогда не верила в существование призрака, мною вдруг овладела ужасная догадка: не попала ли я в плен именно к нему? Я стала мысленно призывать к себе на помощь «голос», так как мне и в голову никогда не приходило, что голос может принадлежать призраку. Вы ведь, наверное, слышали о призраке Оперы?

— Да, — ответил молодой человек. — Но рассказывайте дальше… И так, вас положили на лошадь…

— Да… Я больше не сопротивлялась… После всех только что пережитых ужасов, мною овладела какая-то удивительная апатия.

Наконец, я пришла в себя и, привыкнув в темноте изредка освещаемой кое-где мерцавшими огоньками, увидела, что мы находимся в узкой подземной галерее, опоясывающей все здание Гран Опера. Я как-то раз заглянула туда из любопытства, но не рискнула спуститься ниже третьего этажа, испуганная неожиданным для меня зрелищем. У огромной раскаленной жаровни копошились какие-то черные демоны. Они размахивали лопатами и вилами, раздували огонь и, казалось, только ждали момента, чтобы схватить намеченную им жертву и бросить ее в докрасна раскаленную печь. И теперь в эту ужасную кошмарную ночь, полулежа на спине Цезаря, уверенно двигавшегося вперед, как будто дорога была ему хорошо известна, я опять увидела тех же демонов, но они были где-то далеко, далеко, отчего казались совсем крошечными, и по мере того, как мы изменяли направление, они то скрывались, то опять показывались, пока совсем не исчезли из виду. Между тем мы все шли. Я вам не могу, даже приблизительно, сказать, сколько времени длилось это странное ночное путешествие. У меня было только такое ощущение, как будто мы все кружимся, кружимся, спускаемся все ниже, ниже, до самой бездны подземелья. Вдруг откуда-то повеяло сыростью. Цезарь насторожился и пошел быстрее. Еще несколько минут и он остановился. Вокруг нас было уже не так темно. Все озарялось, каким-то странным голубоватым светом. Я посмотрела по сторонам. Мы стояли на берегу озера, и у наших ног колыхалась привязанная к пристани лодка.

При других обстоятельствах меня это нисколько бы не поразило, так как я отлично знала о существовании подземного озера, но теперь, вы можете себе представить, что я испытала при виде этого озера. Влияние ли это свежего воздуха, или чего еще, но мою апатию как рукой сняло, и лишь прежний ужас заставил меня сделать несколько резких движений. Мой страшный спутник это заметил и, сняв меня с седла, отпустил Цезаря, который крупной рысью побежал назад по темным галереям, звонко постукивая копытами по каменным ступеням лестницы. Между тем человек в маске перенес меня в лодку, отвязал ее от берега и стал грести. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд. Кругом было тихо, мы беззвучно скользили по зеркальной поверхности озера, наконец, вошли в темную полосу и причалили к берегу. Он опять взял меня на руки. Я кричала, как безумная. Вдруг сильный свет ударил мне глаза. Меня положили на диван. Я одним взмахом вскочила на ноги. Посреди разукрашенной цветами гостиной, со скрещенными на груди руками, стоял человек в маске. Вдруг он заговорил:

— Успокойтесь, Кристина, вам нечего бояться!

И я узнала «голос»!

Мною овладело в одно и тоже время и удивление, и бешенство. Я бросилась к незнакомцу и хотела сорвать с него маску. Он меня остановил.

— Вам ничего не угрожает до тех пор, пока вы не дотронетесь до маски, — сказал он, и осторожно взяв меня за руки, подвел к стулу. Затем опустился передо мной на колени и замолчал. Это меня несколько ободрило. Я начинала понимать, в чем дело. Как ни таинственно было все это приключение, оно все-таки имело реальную подкладку, становилось доступно человеческому пониманию. Все окружающее меня: обои, мебель, вазы, даже цветы, которые, наверное, были куплены в известных мне магазинах и за известную плату, — все напоминало мне самую обыденную, банальную гостиную, отличавшуюся от тысячи подобных только тем, что она находилась в подземелье Парижской Оперы. Очевидно, я имела дело с каким-нибудь оригиналом, который, втайне от городских властей, поселился в недрах этого современного Вавилона, где, как и тысячи лет назад, царят разные наречия, разные нравы и разные понятия.

Но тогда, значит, «голос», тот самый «голос», который я сейчас же узнала, принадлежал не Ангелу, а человеку!

Я даже не подумала о своем ужасном положении, о том, что меня ожидает дальше, зачем меня привели сюда, как узницу в тюрьму, или рабыню в гарем, я вся была поглощена разгадкой тайны: это «голос»! За божественным «голосом» скрывался мужчина! При этой мысли слезы хлынули у меня из глаз.

Незнакомец, очевидно, понял причину моих слез.

— Да, Кристина, — сказал он, все еще стоя передо мной на коленях. — Я не ангел, не гений, не привидение… Я Эрик!

Вдруг Кристина остановилась.

Обоим молодым людям показалось, что чей-то голос как эхо, повторил за ними это имя: Эрик! Они обернулись и тут только заметили, что стало совсем темно. Рауль хотел встать, но Кристина его удержала: нет, нет, сидите, я должна окончить свой рассказ здесь.

— Почему непременно здесь, Кристина? Я боюсь, что вы простудитесь…

— Мы должны бояться только люков, дорогой мой. Здесь мы в безопасности. К сожалению, я могу вас видеть только в театре… Теперь не время ему противоречить… не будем возбуждать в нем подозрений!

— Кристина! Кристина! Напрасно мы откладываем наш отъезд до завтра. Нам надо бежать сейчас же, сию минуту.

— Я же вам сказала, как он будет страдать, если я не буду петь завтра вечером.

— Все равно ваш отъезд, когда бы он ни состоялся, доставить ему одинаковые страдания.

— Вы правы, Рауль!.. Он его не переживет… Но наши шансы равны, — прибавила она глухим голосом, — так как иначе он может убить нас.

— Значит, он вас очень любит?

— До безумия!

— Но раз вы знаете, где он живет… Его можно найти. Наконец, если Эрик не приведение, с ним можно поговорить, потребовать объяснений…

Кристина покачала головой.

— Нет, нет! Эрик непобедим. Одно средство — бежать.

— Зачем в таком случае, вместо того, чтобы бежать, Вы опять к нему вернулись?

— Это было необходимо… Вы поймете, когда узнаете, как я от него вырвалась!..

— О! Как я его ненавижу! — воскликнул Рауль. — А вы, Кристина, скажите… Я должен это знать, для того, чтобы иметь силы выслушать ваш рассказ до конца, скажите, вы его тоже ненавидите, да?

— Нет, — просто сказала Кристина.

— В таком случае понимаю… Вы его любите! Все эти страхи только придают вашей любви особенное очарование. Конечно, в этом обыкновенно не сознаются… Но подумайте только любовник, живущий в подземелье!..

Он горько рассмеялся.

— Вы хотите, чтобы я туда вернулась, — резко перебила его молодая девушка, — Будьте осторожны, Рауль! Если это случится, вы меня больше никогда не увидите.

Несколько секунд все трое — молодые люди и сзади них тень, молчали.

— Прежде, чем вам что-нибудь ответить, — сказал наконец Рауль, — я хотел бы знать, какое же именно чувство вы к нему питаете, раз вы его не ненавидите?

— Отвращение! — воскликнула она так громко, что её возглас заглушил раздавшийся около нее вздох.

— И это ужасно, — продолжала она, все более волнуясь. — Один его вид внушает мне отвращение; но разве я могу его ненавидеть. Если бы вы видели его тогда, стоявшим передо мной на коленях… Он извиняется, проклинает свой поступок, молит о прощении… Он признается в своем обмане… Он меня любит и сознает всю безнадежность этой необъятной, роковой любви… Если он меня похитил и спрятал в подземелье, в этом виновата только любовь… Я для него божество. Он ползает передо мной на коленях… плачет… рыдает… И когда, вставая со стула, я говорю ему, что буду презирать его, если он сейчас же не выпустить меня на свободу, о чудеса! он указывает мне на дверь… я могу уйти… я свободна!.. Но в эту же минуту… в эту же минуту он подымается с колен и начинает петь…

«Голос»!!!

Я слушаю… слушаю… и остаюсь…

После этого, в продолжение целого вечера, мы не обменялись ни словом. Он взял арфу и стал напевать партию Дездемоны. Слушая это дивное пение, мне становилось стыдно, что я когда-то решилась исполнить ее. Музыка обладает волшебным свойством, заставлять забывать обо всем окружающем. Я так далеко унеслась от всего земного, что даже забыла о том, где я, что со мной и как зачарованная упивалась волшебными звуками то страстной, то чистой, как мечта ребенка, мелодией. А голос пел еще и еще. Это были какие-то новые, неизвестные мне мелодии, которые после сильного, могучего порыва к заоблачным сферам, вдруг повеяли на мою душу такой безмятежною тишиной и покоем, что я мало-помалу стала погружаться в какое-то забытье и наконец… заснула.

Когда я проснулась, то лежала на кушетке, в маленькой скромно обставленной комнатке, с деревянной кроватью у стены и старинным комодом, на мраморной столешнице которого горела лампа. Где я опять находилась? Мне показалось, что я еще вижу дурной сон. Увы! — мне скоро пришлось в этом еще раз убедиться. Я по- прежнему была в плену и, выйдя из этой комнаты, попала только в комфортабельную гримерку с ванной, холодной и горячей водой и всякими тому подобными удобствами. Вернувшись к себе в комнату, я нашла на комоде, написанную красными чернилами, записку, которая не оставила во мне никаких сомнений относительно моего печального положения. «Дорогая Кристина, — прочитала я, — будьте совершенно спокойны. У вас нет более надежного и преданного друга, чем я. В настоящую минуту в этом помещении кроме вас никого нет. Располагайте им по своему усмотрению. Я отправляюсь по магазинам, чтобы купить все, что вам может понадобиться из белья и платья».

— Нет! Это точно какой-то сумасшедший — вскричала я. — Что со мной будет? И сколько же, наконец, времени думает он держать меня взаперти?

Я стала бегать из комнаты в комнату, напрасно стараясь найти выход, осыпая себя упреками за ту непростительную наивность, с которой я поверила в существование «Ангела музыки». Когда девушка бывает до такой степени глупа, она не только может ежечасно ожидать катастрофы, она ее заслуживает. Мне хотелось себя ударить, я проклинала себя, а слезы так и лились из моих глаз. В таком состоянии меня застал Эрик. Постучав три раза в стену, он преспокойно вошел в дверь, которую я напрасно искала в его отсутствии. Он был нагружен коробками и пакетами, которые не торопясь, положил на мою кровать, в то время как я осыпала его оскорблениями, требуя, чтобы он немедленно снял маску.

Он не смущался.

— Вы никогда не увидите моего лица, — спокойно сказал он, и сейчас же упрекнул меня за то, что я до сих пор не умылась и привела себя в порядок после сна. Оказывается, уже было два часа дня. Затем он завел мои часы и зашел, сказав, что через полчаса будет ждать меня в столовой с завтраком.

Мне очень хотелось есть, я прошла к себе и, прежде всего, приняла ванну, предварительно положив около себя пару великолепных ножниц на случай, если бы Эрик оказался не только сумасшедшим, но и бесчестным человеком. Ванна настолько успокоила мои нервы, что я решила по возможности избегать каких-либо столкновений со своим тюремщиком, а наоборот, постараться его настолько очаровать, чтобы он, так или иначе, выпустил меня на свободу. Перед завтраком он первый заговорил о своих планах на будущее и сказал, что ему слишком приятно мое общество, чтобы как хотел еще вчера под влиянием моего негодования, немедленно расстался со мной. Я должна понять, что мне нечего его бояться. Он не произнесет ни одного слова любви без моего позволения, и все время мы будем посвящать музыке и пению.

— Сколько же времени вы меня намерены здесь продержать? — спросила я.

— Пять дней!

— Но после этого я буду свободна?

— Вы будете свободны, Кристина, так как за эти пять дней вы перестанете меня бояться, и потом иногда сами будете навещать своего бедного Эрика.

В этих словах прозвучало такое неподдельное горе, что я была растрогана до глубины души. Я посмотрела на него и увидела, как из-под черной шелковой маски, закрывавшей все его лицо, вплоть до подбородка, скатилось несколько крупных слез.

Он молча указал мне на маленький столик, стоявший в середине комнаты, и я в смущении заняла место напротив него. Тем не менее, я с большим аппетитом съела несколько раков, крылышко цыпленка и выпила немного Токайского, привезенного, по его словам, им самим из Кенигсбергских погребов. Он, наоборот, ни к чему не притронулся. Я спросила, откуда он родом, так как имя Эрик распространено в Скандинавии. Он ответил, что у него нет ни имени, ни родины, и он совершенно случайно назвался Эриком. Тогда я опять его спросила, почему он не избрал какого-нибудь другого способа покорить мое сердце, как только запереть меня в подземелье.

— Как можно думать о любви, находясь в могиле! — добавила я.

— Что делать! — ответил он каким-то странным тоном. — Каждый берет от жизни то, что может!..

Затем, поднявшись с места, он взял меня за руку, чтобы показать мне свои апартаменты, но я, громко вскрикнув, выдернула руку обратно. Его костлявые пальцы были влажные, и я вспомнила, что от них пахло смертью.

— Простите! — простонал он и распахнул передо мной дверь. — Вот моя комната. Вам будет интересно ее осмотреть… Не угодно ли войти?

Я не поколебалась. Его поведение внушало мне доверие, да и, кроме того, я чувствовала, что не должна показывать свой страх.

Комната, куда я вошла, напоминала склеп. Все стены были затянуты черной материей, но вместо обычных серебристых слез, на колоссальных размеров нотной бумаге была изображена вся партитура «Судного Дня». Посреди комнаты, под ярко красным балдахином, стоял гроб.

При виде его я отшатнулась.

— Это моя постель, — сказал Эрик. — Надо приучать себя в жизни ко всему, даже к вечности!

Я поскорее отвернулась от ужасного зрелища и увидала стоявший у стены орган. На пюпитре стояла, исписанная красными нотами, тетрадь, на первой странице которой я прочла: «Торжествующий Дон-Жуан».

— Да, — ответил на мой удивленный взгляд Эрик, — я иногда занимаюсь композицией. Я начал эту работу двадцать лет назад. Когда она будет окончена, я положу ее с собой в гроб и никогда больше оттуда не встану.

— В таком случае надо работать как можно меньше, — сказала я, стараясь быть учтивой.

— Я иногда работаю в течение двух недель, днем и ночью, без отдыха, иногда же не дотрагиваюсь до тетради целыми годами.

— Сыграйте мне что-нибудь из вашего «Торжествующего Дон-Жуана», — сказала я, желая сделать ему удовольствие.

— Не просите меня об этом, Кристина, — мрачно ответил он. — Я вам лучше сыграю «Дон-Жуана» Моцарта, который растрогает вас своей наивной прелестью до слез. Мой Дон-Жуан — огонь, хотя он и не подвергся каре Божией.

Мы опять вернулись в гостиную. Тут только я заметила, что нигде было ни одного зеркала. Я только хотела спросить почему, как он уже сел за рояль и начал играть прелюдию к дуэту из «Отелло». На этот раз я сама пела партию Дездемоны, и присутствие такого великого артиста, как Эрик, не только не смущало меня, но наоборот, придавало мне какое-то сверхъестественное вдохновение, и мое пение было полно такой искренней скорби и отчаяния, как будто я сама переживала все страдания Дездемоны. Да это так и было! Все, что случилось со мной за последние сутки, так удивительно походило на Венецианскую трагедию, что глядя на черную маску Эрика, мне чудилось, что передо мной сам Отелло, что вот-вот он набросится на меня и станет душить… Но я не только не думала бежать от его гнева, а наоборот, приближалась к нему все ближе и ближе и, как зачарованная, готова была идти на встречу смерти. Но мне хотелось унести с собой в могилу вдохновенный образ великого артиста, заглянуть, хоть раз в жизни, в лицо «голоса», и, не отдавая себе отчета в том, что я делаю, почти инстинктивно, я протянула руку, и прежде, чем он успел опомниться, сорвала с него маску.

О! Ужас!.. ужас!.. ужас!..

Кристина остановилась. Она и теперь еще дрожала при одном воспоминании об этой минуте. Между тем где-то близко эхо, как и прежде, трижды повторило её возглас: «ужас! ужас! ужас!»

Рауль и Кристина взглянули на небо, откуда глядели кроткие, сияющие звезды.

— Как странно, Кристина, — сказал молодой человек, — эта теплая, безмятежная ночь полна какими-то странными стонами, как будто она страдает вместе с нами.

— Теперь, когда вы знаете эту страшную тайну, вам, как и мне, всюду будут чудиться стоны.

Она крепко сжала в своих руках руки Рауля и продолжала дрожащим от волнения голосом:

— О! если я проживу еще сто лет, я никогда не забуду того, полного бешенства и отчаянного крика, который вырвался у него, когда я сдернула с него маску. Ах, Рауль! то, что я увидала, было так ужасно… так ужасно, что где бы я теперь ни была, передо мной всегда, всякую минуту стоить это ужасное, кошмарное видение. Вам, наверное, приходилось видеть черепа, наконец, если вы не были попросту жертвой кошмара, вы видели эту страшную мертвую голову на кладбище в Перро, потом в маскараде под видом «Красной смерти». Но все эти головы были неподвижны, это были черепа и только! Но вообразите себе такую мертвую голову, с четырьмя черными впадинами, вместо глаз, носа и рта, оживленной, охваченной порывом безумного, демонического гнева. Он подошел ко мне совсем близко; его глаз не было видно (я потом узнала, что они, как раскаленные уголья, светятся только в темноте), оскаленные зубы казались особенно отвратительными из за полного отсутствия губ; я упала на колени и он, наклоняясь ко мне все ближе и ближе, шептал мне какие-то бессвязные слова, угрозы, проклятая… Мне казалось, что я теряю сознание…

— Смотри! — закричал он, наконец. — Ты хотела меня видеть! Смотри же, любуйся! Наслаждайся моей красотой! Ты хотела видеть лицо Эрика! Вот оно, лицо твоего «голоса»! Тебе мало было слышать мой голос. Ты хотела на меня посмотреть. Все вы, женщины, любопытны. — Его зловещий смех напоминал собой раскаты грома.

— Ну, что же, ты удовлетворена? Я красив, не правда ли? Женщина, увидевшая меня хоть раз в жизни, не забудет меня никогда. Она моя навсегда. Я второй Дон-Жуан! — И выпрямившись во весь рост, подбоченясь и покачивая направо и налево своей чудовищной головой, он громко повторял:

— Смотри же, смотри! Я — торжествующий Дон-Жуан!

И заметив, что я прошу пощады и отворачиваю от него голову, он схватил меня своими отвратительными пальцами за волосы и насильно заставил смотреть ему в лицо.

— Довольно!.. довольно!.. — прервал ее Рауль. — Я убью его… я должен его убить. Ради всего святого, Кристина, скажи мне, где находится «столовая у озера». Я должен, должен его убить!..

— Молчи, Рауль, если ты хочешь, чтобы я все сказала.

— О! да, я хочу знать, как ты могла к нему вернуться! В этом вся тайна и знай, Кристина, все равно, так, или иначе, я его убью!

— Ну, хорошо, мой Рауль, хорошо! Слушай же! Он меня тащил по полу за волосы и вдруг… вдруг… это еще ужаснее…

— Ну, говори же… говори скорей, — задыхаясь, произнес Рауль.

— Вдруг он нагнулся ко мне и заговорил, захлебываясь от волнения:

— А! Ты меня боишься? Ты, может быть, думаешь, что и это и это… вся моя голова — тоже маска. Ну, что же! — закричал он, — сорви и ее!.. Ну, скорее же! Скорее! Я этого хочу! Дай мне твои руки, твои руки! Скорее! И если тебе их будет недостаточно, я одолжу тебе свои… и мы вдвоем постараемся снять эту маску.

Я молила его на коленях сжалиться надо мной, но он схватил мои руки и стал проводить ими по своему лицу, как будто желая сорвать моими ногтями свою отвратительную желтовато-грязную кожу.

— Узнай же, узнай! — его голос казался мне все громче и громче: — узнай, что я не что иное, как живой мертвец, я труп и этот труп тебя любит и не расстанется с тобой никогда. И когда нашей любви настанет конец, я закажу гроб пошире, для нас обоих… Ты видишь! я больше не смеюсь, я плачу… я плачу потому, что мне жаль тебя, Кристина: ты сорвала с меня маску и потому останешься здесь навсегда. Не зная, каков я, ты бы еще могла время от времени приходить меня навещать, но теперь, увидав мое лицо, ты никогда бы не вернулась. И потому ты останешься со мной навсегда. Ты сама виновата. Зачем тебе понадобилось меня видеть! Безумная! Видеть мое лицо! Когда даже мой отец никогда меня не видел, и моя мать, чтобы как-нибудь скрыть мое безобразие, подарила мне мою первую маску!

Наконец он меня выпустил и, упав на пол, зарыдал, как ребенок. Потом, извиваясь, как змея, дополз до двери и скрылся у себя в комнате, оставив меня наедине с моими мучительными мыслями. Кругом воцарилась могильная тишина. Я начала понемногу приходить в себя. И так я сама во всем виновата. Он меня предупредил, что мне не грозит никакая опасность до тех пор, пока я не дотронусь до маски. А я ее сорвала. Теперь я проклинала свою неосторожность и должна была признать рассуждение этого чудовища правильным. Он был прав, не видя его лица, я бы к нему вернулась, потому что, во-первых, он меня растрогал своими слезами, бескорыстной любовью, а во-вторых, я не была неблагодарной и не могла забыть, что он, прежде всего, «голос». Но вернуться теперь! Вернуться для того, чтобы закопать себя в могилу, вместе с влюбленным трупом, на это никто не способен.

Его отношение ко мне во время последней сцены, в достаточной мере доказало всю необузданность его натуры, и если он тогда не воспользовался моей беззащитностью, то это доказывало, что зверь боролся в нем с ангелом, и этот последний взял на этот раз перевес, как, вероятно, бывало бы и всегда, если бы Господь наградил несчастного другой оболочкой.

Мною вдруг овладел такой ужас при одной мысли о том, что меня ожидает в будущем, что я бросилась в свою комнату и уже схватила ножницы, чтобы, в случае надобности положить конец своему существованию, как вдруг раздались звуки органа. Тут только я поняла, что хотел сказать Эрик, говоря, что его «Торжествующий Дон — Жуан» — огонь и пламень! Я никогда не слышала ничего подобного. Его Дон — Жуан (я не сомневаюсь в том, что он играл именно свое произведение, так не похоже оно было на нашу банальную оперную музыку) произвел на меня впечатление громкого, могучего взрыва отчаяния, в котором выливалась вся исстрадавшаяся душа несчастного композитора.

Перед моими глазами встала тетрадь с красными нотами, и мне казалось, что она была исписана кровью, кровью измученного, исстрадавшегося человека, сознающего весь ужас своего безобразия. А аккорды все лились и лились, они то плакали, то проклинали и вдруг разрослись в такой торжествующей, полный гармонии гимн, что я поняла, что задача окончена и «Безобразие», высоко вознесшееся на крыльях Любви, наконец, взглянуло в лучезарный лик Красоты. Я, не помня себя от восторга, распахнула дверь в его комнату. Услышав мои шаги, он поднялся с места, но видимо не решался повернуться ко мне лицом.

— Эрик! — вскричала я, — не бойтесь, покажите мне ваша лицо. Клянусь вам, ваше страдание делает вас великим и, глядя на вас, Кристина Даэ будет помнить только о вашем волшебном даровании.

Он поверил моим словам и обернулся… Увы!.. Я слишком понадеялась на свои силы… Он судорожно всплеснул руками и со словами любви упал передо мной на колени и… музыка прервалась…

Он целовал мое платье, не замечая, что я закрыла глаза. Что же мне вам еще сказать? Теперь вы знаете все. Такова была моя жизнь в течение двух недель. Я продолжала ему лгать и только благодаря этой лжи, получила свободу. Я сожгла его маску. И он так верил в мою искренность, что даже иногда решался заглядывать мне в глаза, как несчастная, забитая собака, ласкающаяся у ног своего хозяина.

Постепенно его доверие ко мне возросло настолько, что он стал катать меня в лодке по озеру, а потом мы даже начали совершать ночные прогулки по Булонскому лесу. Наша с вами встреча в лесу едва не закончилась трагедией, так как, он безумно ревнует меня к вам. Я едва его успокоила, сказав, что вы скоро уезжаете. Наконец, после двух недель этого ужасного заточения, он меня отпустил, взяв слово, что я буду его навещать.

— И вы к нему вернулись! — простонал Рауль.

— Да, мой друг, и не потому, чтобы я испугалась тех угроз, которыми он меня стращал при прощании. Всему виной были его рыдания, которые донеслись до меня, когда я уходила. Эти рыдания растрогали меня до глубины души. Бедный, бедный Эрик!

— Кристина, — сказал, вставая, Рауль, — вы говорите, что любите меня, а между тем не прошло и нескольких часов, как вы с ним расстались, и вас уже опять к нему потянуло. Вспомните маскарад!

— Так было условлено… не забывайте, что эти несколько часов я провела с вами, несмотря на то, что мы рисковали жизнью.

— Я не верил тогда, что вы меня любите.

— А теперь верите? Да? Знайте же, что с каждым новым свиданием с Эриком, он становился мне все отвратительнее, так как я видела, что мое присутствие не только, как я надеялась, его не успокаивало, но наоборот, сводило его сума… и это было страшно!.. Я боюсь!.. боюсь!..

— Вы говорите, что меня любите? Но если бы Эрик не был так безобразен, продолжали бы вы и тогда меня любить?

— Не надо! Зачем испытывать судьбу. Не спрашивайте меня о том, что таится в глубине моей души, как страшный грех.

— Она тоже встала и, обхватив своими нежными руками шею молодого человека, сказала:

— Если бы я вас не любила, мой милый жених, я бы не позволила вам себя поцеловать. Вот мои губы, поцелуйте их в первый и последний раз.

Он осторожно прикоснулся своими губами к её губам, но в ту же минуту безмятежную тишину окружающей их ночи прорезал такой зловещий, страдальчески стон, что они оба бросились бежать, как будто их настигала буря, но прежде чем успели скрыться, они заметили черную тень огромной ночной птицы, которая, уцепившись за самую верхушку лиры Аполлона, смотрела на них своими горящими, как звезды, глазами.

Глава 13

Рауль и Кристина продолжали без оглядки бежать вниз, пока не очутились в восьмом этаже, считая сверху. В этот вечер спектакля не было, и коридоры Оперы были пустынны.

Вдруг какой-то странный силуэт вырос перед молодыми людьми и загородил им дорогу:

— Нет! нет! не сюда! — сказал он, указывая им другой коридор, который вел прямо за кулисы.

Рауль хотел остановиться и узнать в чем дело.

— Бегите скорей! Бегите! — приказала все та же, одетая в плащ и остроконечную шапочку, фигура.

Кристина послушно бежала дальше, увлекая за собой и Рауля.

— Кто это такой? Кто это? — спросил молодой человек.

— Это — «Перс»!

— Что же он тут делает?

— Неизвестно. Он всегда в театре.

— Благодаря вам, я поступаю, как трус, Кристина, — взволнованно сказал Рауль. — Я первый раз в жизни обращаюсь в бегство.

— Пустяки! — ответила почти успокоившаяся Кристина, — Мы, кажется, убегали от нашего собственного воображения.

— Если это действительно был Эрик, я должен был уложить его на месте, и со всей этой историей было бы навсегда покончено.

— Для того вам надо было бы взобраться на самую верхушку лиры Аполлона, а это не так-то легко.

— Однако он взобрался!

— Он вам теперь, как и мне, повсюду чудится… Но послушайте, будем благоразумны. По всей вероятности то, что мы приняли за глаза, были просто на просто две блестящи звезды.

Она спустилась еще этажом ниже. Рауль шел за ней.

— Если вы все еще намерены уехать, Кристина, — сказал он, — послушайтесь, меня, бежим сейчас. Зачем нам ждать завтрашнего дня. Может быть, он слышал наш разговор.

— Да нет же, говорю вам! Он занят своим «Торжествующим Дон — Жуаном» и даже не думает о нас.

— Вы так уверены в этом, но почему-то не перестаете оглядываться.

— Пойдемте в мою гримерную!

— Лучше выйдем на воздух, поедем куда-нибудь…

— Ни за что! Завтра мы будем свободны. А пока я дала ему слово видеться с вами только в театре, если я нарушу свое обещание, это нам принесет несчастье.

— Слава Богу, что он хоть что-нибудь разрешает, — с горечью воскликнул Рауль. — Как же это вы решились без его согласия играть со мной в жениха и невесту?

— Он об этом знает. Он мне сказал: «Я верю вашим словам Кристина. Господин де Шаньи в вас влюблен и скоро должен уехать. Пусть же он в течение этого месяца будет также несчастлив, как и я!»..

— Что же он хотел этим сказать?

— Я сама хотела у вас об этом спросить. Разве любить, значит быть несчастным?

— Да. Кристина, когда не уверен во взаимности.

— Вы говорите об Эрике?

— И о нем, и о себе, — печально произнес молодой человек.

Они пришли в комнату Кристины.

— Каким образом вы можете себя чувствовать здесь в большей безопасности, чем в других помещениях театра? Если вы его слышите через стены, значит и он слышит все, что мы говорим.

— Нет, он мне дал слово не подслушивать у стен и я ему верю. Эта гримерка и моя комната у озера для него священны.

— Как вы могли попасть отсюда в темный коридор? Хотите, вместе повторим весь ваш путь шаг за шагом?..

— Это опасно, милый, я опять могу попасть в подземелье и тогда мне придется идти к озеру и вызвать Эрика, чтобы он меня выпустил.

— И он вас услышит?

— Откуда бы я его ни позвала, он меня всегда услышит. Он мне это сам сказал. Это удивительная способность. Вообще, не думайте, Рауль, что Эрик обыкновенный человек, поселившиеся, оригинальности ради, в подземелье. Ему доступны такие вещи, о которых ни один смертный не имеет понятия.

— Берегитесь, Кристина, вы скоро опять будете утверждать, что это призрак.

— Нет, он не призрак. Это человек, в котором слились все гармонии неба и земли.

— И только? С каким жаром вы о нем говорите… И вы еще не передумали бежать?..

— Нет, завтра.

— Хотите знать, почему я вам советую уехать сегодня?

— Скажите!..

— Потому что завтра вы опять откажетесь от своего намерения.

— Тогда вы увезете меня силой, Рауль… вы это обещали.

— И так, завтра ровно в полночь я буду здесь, в гримерке, — задумчиво проговорил молодой человек, — и что бы ни случилось, я сдержу свое обещание. Вы говорите, что он после спектакля будет ждать вас «в столовой у озера»?

— Да.

— Как же вы туда попадете?

— Я пойду прямо к озеру.

— Через все подземелье? По тем самым коридорам и лестницам, где проходят тысячи служащих, которые, встретив в подземелье Кристину Даэ, конечно, поинтересуются, куда она направляется, и в результате у озера соберется целая толпа.

Кристина вынула из шкатулки огромный ключ и показала его Раулю.

— Что это такое? — спросил тот.

Это ключ от калитки на улице Скриб.

— Понимаю: прямой ход к озеру. Дайте мне этот ключ, Кристина!

— Ни за что! — энергично сказала она. — Это было бы с моей стороны предательством.

Вдруг смертельная бледность покрыла её лицо.

— Боже мой! — воскликнула она… — Эрик!.. Эрик!.. Сжальтесь надо мной!..

— Замолчите! — остановил ее молодой человек. — Вы сами сказали, что он может вас услышать.

Но поведение певицы становилось все более и более непонятным. Она заламывала руки и продолжала повторять:

— Боже мой!.. Боже мой!..

— Что случилось? Что с вами? — спрашивал Рауль.

— Кольцо!

— Какое кольцо? Что такое? Умоляю вас, придите в себя, Кристина.

— Золотое кольцо, которое он мне подарил…

— Ах! Так вам его подарил Эрик?

— Вы же это знаете, Рауль. Но что вам неизвестно, такого то, что он сказал, даря это кольцо: «Я возвращаю вам свободу, Кристина, но при одном условии, что вы всегда будете носить это кольцо. Пока оно будет у вас, вы застрахованы от какой — бы то ни было опасности и Эрик будет вашим другом. Но если вы его снимете, берегитесь, Кристина: Эрик умеет мстить»! И вот теперь кольца нет!.. Мы погибли, мой друг, мы погибли!..

Напрасно они искали его по всей комнате. Кольцо бесследно исчезло. Девушка была в отчаянии.

— Вероятно, оно соскользнуло у меня с пальца во время нашего поцелуя у статуи Аполлона и упало с крыши, — растерянно говорила она. — Теперь его не найти и нас ожидает какое-нибудь ужасное несчастье. Ах, бежать!.. бежать!..

— Бежим сейчас!.. — опять повторил Рауль.

Она видимо колебалась. Казалось, вот, вот она согласится, но вдруг глаза её затуманились и со словами: «Нет, завтра», — она быстро выбежала из гримерки, продолжая ощупывать свои пальцы, как будто надеясь, что каким-нибудь чудом кольцо опять окажется на своем месте. Между тем Рауль, взволнованный всем, что он услышал, пошел домой.

— Если я вовремя не вырву ее из рук этого шарлатана, — громко сказал он, ложась в постель, она погибнет; но я ее спасу во что бы то ни стало!

Он потушил лампу и, поддаваясь непреодолимому желанию дать волю кипевшей в ненависти к Эрику, громко воскликнул: «Шарлатан!.. шарлатан!.. шарлатан»!..

Но вдруг он приподнялся на локти, холодный пот выступил у него на лбу. Прямо перед ним, среди непроницаемой темноты его спальни, зажглись два горящих, как угли, глаза.

Несмотря на все свое мужество, Рауль растерялся. Он ощупью нашел на ночном столике спички и зажег свечу. Глаза исчезли.

Это его не успокоило.

— Она мне сказала, — подумал он, — что его глаза видны только в темноте. Теперь они исчезли, но он вероятно еще тут.

Он поднялся с постели, обошел всю комнату, заглянул, как ребенок, под кровать и, наконец, громко сказал:

— Чему верить? Да и верить ли вообще? Все, что она говорила, так похоже на сказку. Может быть, вся эта история только плод её воображения. Да и я сам… Действительно ли я видел эти огненные глаза, или это просто галлюцинация? — Он опять лег и потушил свечу. Глаза смотрели на него, как и раньше. Он сел на постель и в свою очередь старался не спускать с них глаз. Наконец, набравшись храбрости, он закричал:

— Эрик, это ты? Отвечай же, кто ты, человек, гений, призрак! — Если это он, подумал Рауль, он должен стоять на балконе.

Вскочив с постели, он подбежал к столу, взял револьвер и распахнул дверь на балкон. Ночь была очень прохладная. Убедившись, что на балконе никого не было, он вернулся в комнату и запер за собой дверь. Дрожа от холода, он снова лег в постель, положив около себя револьвер, и опять потушил свечу.

Глаза были на своем месте, в ногах постели. Но находились ли они здесь, в комнате, или за стеклом на балконе — вот что главным образом интересовало Рауля. Наконец, принадлежали ли они живому существу, или это было просто какое-нибудь наваждение?

И спокойно, не нарушая безмятежной тишины окружающей его ночи, он поднял револьвер и прицелился.

Два, блестящих как звезды, глаза продолжали смотреть на него в упор. Он прицелился несколько выше их, с таким расчетом, чтобы в случае, если обладатель этих глаз оказался бы человеком, попасть ему прямо в лоб…

Громкий звук выстрела, как удар грома, разнесся по всему дому…

Рауль продолжал сидеть на постели, не спуская глаз с балконной двери. На этот раз оба глаза исчезли. Между тем в доме поднялся переполох, послышались чьи-то поспешные шаги, зажгли огонь, появилась прислуга и вместе с ней взволнованный граф Филипп.

— Что случилось, Рауль?

— Ничего особенного, — ответил молодой человек. — Мне мешали спать две звезды, и я в них выстрелил.

— Ты бредишь! Ты болен, Рауль! Скажи мне ради Бога, что случилось? — граф взял у него револьвер.

— О, нет, я не брежу… Мы, впрочем, это сейчас узнаем…

Он набросил на себя халат, надел туфли и взяв свечу, вышел на балкон. Стеклянная дверь балкона была на высоте человеческого роста пробита пулей. Рауль перегнулся через перила.

— Ого! — протянул он. — Кровь… здесь… и там дальше тоже кровь… Тем лучше!.. Привидение становится не столь опасным.

— Рауль! Рауль!

Граф тряс его за плечи, как лунатика, которого надо скорее разбудить от его опасного сна.

— Вы напрасно думаете, что я сплю, — с нетерпением в голосе сказал Рауль. — Вы, как и все, не можете не видеть крови. Я думал, что мне все это приснилось. Но очевидно, то были действительно глаза Эрика и это его кровь.

— Пожалуй, я напрасно стрелял, — забеспокоился он вдруг. — Кристина мне этого может не простить. И ничего бы этого не случилось, если бы я не забыл спустить шторы.

— Рауль, ты с ума сошел! Приди же, наконец, в себя!

— Опять! Вы бы лучше, Филипп, помогли мне найти Эрика. Привидение, которое оставляет после себя следы крови, уж не так трудно найти…

— Действительно, сударь, — подтвердил камердинер графа, — весь балкон забрызган кровью.

Принесли лампу, при свете которой выяснилось, что следы крови шли вдоль перил балкона, до водосточной трубы, а затем подымались по ней к крыше.

— Мой милый, — сказал Филипп брату, — ты стрелял в кошку.

— Весьма возможно! — насмешливо произнес Рауль, и скользнувшая на его губах улыбка еще более озадачила графа. — От него всего можно ожидать. Кто знает, был ли это Эрик, или кошка, призрак или человек? Эрик на все способен!

Эти бессвязные слова, казавшиеся Раулю, еще находившемуся под впечатлением рассказа Кристины, вполне понятными, только подтверждали ужасное предположение графа о внезапном помешательстве молодого человека.

— Кто это Эрик? — спросил он, беря брата за руку.

— Мой соперник! И если он не убит, тем хуже для него.

И он жестом приказал прислуге выйти из комнаты.

Братья остались вдвоем. Но закрывая за собой дверь, камердинер графа слышал, как Рауль громко произнес:

— Сегодня вечером я увезу Кристину Даэ!

Это фраза была потом доведена до сведения судебного следователя Фора, но чем вообще кончилась ночная беседа братьев, к сожалению, осталось неизвестным. Прислуга рассказывала, что между ними за последнее время часто происходили ссоры, во время которых постоянно упоминалось имя Кристины Даэ. За утренним завтраком, который подавали графу в его рабочий кабинет, он приказал попросить к себе брата. Рауль вошел сумрачный и молчаливый. Разговор был краток.

— Прочитай! — отрезал старший брат, протягивая свежий номер «Epoque», указывая пальцем на небольшую заметку.

Рауль прочитал вполголоса.

«Все Сен-Жерменское предместье заинтересовано предстоящей помолвкой виконта Рауля де Шаньи с известной оперной примадонной Кристиной Даэ. Ходят слухи, что граф Филипп, недовольный неравным браком своего брата, поклялся, что впервые один из Шаньи не сдержит данного им слова. Принимая во внимание всемогущество любви вообще и закулисной в частности, спрашивается, какими средствами удастся ему помешать молодому виконту дать свое имя «Прекрасной Маргарите». Хотя между братьями и существует, как говорят, самая нежная дружба, но граф горько ошибается, если надеется выйти победителем из этой, более чем неравной, борьбы любви и предрассудка»!

— Как видишь, ты делаешь нас всеобщим посмешищем, — сказал Филипп. Эта особа свела тебя с ума своими призраками. (Таким образом, я могу сделать вывод, что Рауль всё-таки рассказал брату о похищении Кристины призраком)

— Прощайте, Филипп!

— И так, это решено? Ты сегодня уезжаешь?.. Виконт многозначительно молчит… — И с ней?.. Ты не сделаешь такой глупости… Я сумею тебе помешать!

— Прощайте, Филипп! — повторил Рауль и вышел.

Этот разговор был передан следователю самим виконтом, который видел потом своего брата только в театре за нисколько минут до исчезновения Кристины Даэ. Весь этот день Рауль провел в приготовлениях к отъезду.

Поиски экипажа, лошадей, укладка багажа, заботы о провизии, наконец, составление маршрута, — он решил ехать на лошадях, будучи уверен, что привидение, не дождавшись Кристины, первым долгом бросится на вокзалы, — все это заняло его до самого вечера.

В 9 часов вечера большая дорожная карета, запряженная парой крупных, сильных лошадей, с опущенными на окнах занавесками, заняла место в длинной веренице экипажей, выстроившихся у здания Парижской Оперы. Перед этой каретой стояли три других. Следствие потом выяснило, что одна из них принадлежала неожиданно вернувшейся в Париж Карлотте, другая Сорелли, а третья, стоявшая впереди всех, графу де Шаньи. Таинственная карета казалась пустой, и кучер, лицо которого благодаря надвинутой на лоб шапке и обмотанному несколько раз вокруг шеи шарфу, было неузнаваемо, не подвижно сидел на козлах.

Вдруг какая-то тень, закутанная в длинный черный плащ, с мягкой, тоже черной, шляпой на голове, прошла мимо экипажей, и видимо особенно заинтересовавшись дорожной каретой, подошла к лошадям, затем к кучеру и, не сказав ни слова, удалилась. На следствии было решено, что эта тень была ни кто иной, как Рауль де Шаньи, я же думаю иначе, так как на виконте де Шаньи была, по обыкновению, одета в этот вечер высокая шляпа — цилиндр, которую, кстати сказать, потом и нашли. Тень же, по моему, принадлежала призраку, который, как мы увидим дальше, был в курсе всех событий. Как нарочно, в этот вечер давали «Фауста». Зал был полон самой блестящей публикой. Тридцать лет назад, все завсегдатаи оперы были аристократы высшей пробы. Не то, что теперь, когда иногда в ложе какого-нибудь маркиза, продавшего ее на одно представление, восседает лавочник, или колбасник со всем семейством. В то время ложи представляли собой те же гостиные, где заранее можно было быть уверенным встретить таких-то и таких-то любителей музыки. Здесь все знали друг друга не только в лицо, но и по фамилиям, и потому на этот раз всеобщее внимание было обращено на графа де Шаньи. Заметка в «Epoque» (Эпок) была прочитана всеми, и, глядя на бесстрастное, по-видимому, совершенно спокойное лицо графа, дамы таинственно перешептывались друг с другом, заинтригованные не понятным отсутствием в ложе молодого виконта. Кристина Даэ была встречена довольно холодно. Ей не могли простить сегодняшней заметки. Певица сразу заметила эту холодность и смутилась. Между тем завсегдатаи оперы, старавшееся показать, что им хорошо известна вся закулисная сторона этого романа, то и дело оборачивались на ложу графа де Шаньи, который, казалось, не замечал устремленных на него взоров и продолжал внимательно смотреть на сцену. А Кристина окончательно теряла под собой почву. Она чувствовала приближение какой-то катастрофы. Каролюс Фонта с беспокойством посматривал на нее, ожидая, что вот-вот она упадет в обморок. Приближался дуэт Фауста и Маргариты, так печально закончившийся недавно для Карлотты.

Как раз в это время в ложу напротив сцены вошла сама Карлотта. Кристина сразу увидала свою соперницу. На её губах играла насмешливая улыбка. Это спасло певицу. Она забыла обо всем окружающем и перед изумленными зрителями возродилась прежняя вдохновенная артистка. Она превзошла саму себя, никогда еще голос её не звучал так дивно. Когда в последнем акте она запела молитву, все присутствующее как один человек, были охвачены таким могучим порывом, что казалось, будь у них крылья, все бы они полетели в этот светлый мир прощения и покоя.

И как бы в ответ на этот призыв, с самой середины амфитеатра поднялся молодой человек и так и остался стоять, не спуская глаз с певицы, как будто и он тоже собирался расстаться с землей… Это был Рауль.

«И душу грешную прими.

В селениях своих небесных».

Неслись дивные, полные небесной гармонии звуки, и Кристина, прекрасная в своем белоснежном наряде, с распущенными волосами и горящим, вдохновенным взором, с мольбой простирала руки к небу:

«В селениях своих небесных»!

Вдруг в эту самую минуту вся сцена погрузилась во мрак. Это продолжалось одно мгновенье, так что присутствующие даже не успели опомниться, как на сцене опять стало светло.

Но Кристина Даэ исчезла. Куда же она пропала? Все удивленно посматривали друг на друга. Волнение росло. Все бросились на сцену, к тому самому месту, где только что стояла Кристина. Спектакль пришлось прервать.

Где же, однако, Кристина? Благодаря какому колдовству она могла так бесследно исчезнуть на глазах всей публики, почти что из объятий Королюса Фонта? Или ее действительно ангелы унесли на небо?

Рауль, все еще стоявший между кресел, не мог удержаться от крика. Граф Филипп поднялся с места. И публика, переводя взоры с Рауля на сцену, со сцены на графа, начинала задавать себе вопрос: нет ли в этом происшествии чего-нибудь общего с утренней заметкой?

Рауль бросился к выходу, граф вышел из ложи и все абоненты, видя, что опускают занавес, поспешили за кулисы. В театре стояло столпотворение вавилонское, все говорили разом, каждый объяснял происшествие по-своему. Одни говорили, что Даэ упала в люк, другие утверждали, что она попала в какую-нибудь ловушку, на что указывает совпадение её исчезновения с внезапно наступившей темнотой. Наконец занавес медленно поднялся и Каролюс Фонта, выйдя на авансцену, объявил:

«Мадам и месье! Только что произошел самый невероятный случай. Наша солистка, Кристина Даэ, исчезла на наших глазах неизвестно куда»!..

Глава 14

Разгоряченная толпа заметалась по залу. Артисты, рабочие, танцовщицы, статисты, зрители, расталкивая друг друга, метались взад и вперед.

— Где же она?

— Она бежала!

— Ее увез виконт де Шаньи!

— Нет, не виконт, а его брат граф де Шаньи!

— Ах, вот Карлотта! Это её проделки…

— Нет, это всё подстроил призрак!..

Эти возгласы перемешиваются с шутками, которые слышались все чаще по мере того, как выяснилось, что все театральные люки в порядке и, следовательно, версия несчастного случая отошла на второй план. Трое мужчин протиснулись сквозь шумящую толпу и встав за декорациями стали о чем-то беседовать между собой. Это были учитель пения Габриэль, управляющий театром Мерсье и секретарь Реми.

— Я стучал! Они не отвечают. Может быть, их уже нет в канцелярии. Как это узнать? Дверь заперта на ключ.

Из этих долетевших слов можно было понять, что речь идет о директорах, которые еще в антракте приказали им сегодня не мешать.

— Как бы то ни было, — волновался учитель пения Габриэль, — исчезновение Кристины Даэ настолько важное событие, что можно было бы и побеспокоить господ директоров.

— Сообщили вы им об этом хоть через дверь? — спрашивал Мерсье.

— Сейчас попробую! — и Реми, почти бегом, направляется в канцелярию.

В эту минуту показывается режиссер.

— Ах, вы тут, Мерсье? Я вас жду. Что это вы уединились? Вас все ищут!

— Я не двинусь с места до прибытия полиции, — объявляет Мерсье. — Я уже послал за Мифруа. Когда он приедет, мы произведем осмотр.

— А я вам говорю, спуститесь сейчас в «центральное освещение».

— Только после того, как прибудет комиссар…

— Я только что там был…

— Что же вы там видели?

— Ничего и никого! Понимаете, никого!..

— Что же я могу сделать?

— Конечно! Конечно! — иронически повторяет режиссер, взъерошивая свою и без того лохматую шевелюру. — Было бы интересно узнать, каким образом на сцене могло потухнуть освещение. Но Моклэра и след простыл.

— Моклэра нет? — растерянно повторяете Мерсье. — А его помощники?

— Ни его, ни помощников, говорю вам никого! Вы, я думаю, понимаете, что Кристина Даэ не могла сама себя похитить, у нее должны были быть сообщники в театре. Все это было заранее обдумано… Где же директора? Я не велел никого не впускать в «центральное освещение» и поставил туда для охраны пожарного. Хорошо распорядился? а?

— Да, да очень хорошо… Подождем комиссара полиции.

Режиссер отошел, про себя посылая тысячи самых отборных ругательств по адресу этих «мокрых куриц», которые вместо того, чтобы сразу принять энергичные меры, беседуют себе преспокойно, как будто ничего и не случилось. Но он ошибался. Ни Габриэль, ни Мерсье не были спокойны. Но что они могли поделать, если им было строго-настрого приказано ни в каком случае не беспокоить директоров. Реми попробовал ослушаться, но из этого ничего не вышло.

— Вот он, кстати, возвращается. Какое у него испуганное лицо!

— Ну, что же сказали вы им? — спрашивает Мерсье.

— Моншармэн, в конце концов, открыл мне дверь, — отвечает Реми. — Он был как сумасшедший, я думал, что он меня ударит. И прежде, чем я успел что-нибудь сказать, он закричал: «Есть у вас французская булавка»? — «Нет!» — «Тогда оставьте меня в покое»! Я хочу ему объяснить, что случилось… Но он не слушает и продолжает требовать французскую булавку до тех пор, пока его дикие вопли не услышал конторщик и не принес ему желаемую булавку. Получив ее, он захлопывает дверь перед самым моим носом и я с тем пришел, с тем и остался.

— И вы не успели сказать, что Кристина Даэ…

— Хотел бы я вас посмотреть на моем месте. Для него ничего на свете не существовало, кроме его булавки. Если бы он ее во время не получил, с ним бы, пожалуй, сделался апоплексический удар. Все это более чем странно, можно подумать, что наши директора сошли сума. Мне это уже надоело. Я не привык, чтобы со мной так обращались, — добавил он недовольным тоном.

— Это опять проделки призрака Парижской Оперы, — чуть слышно сказал Габриэль.

Мерсье тяжело вздохнул, хотел было что-то добавить, но взглянув на Габриэля, который приложил палец к губам, решил на этот раз промолчать. Между тем время шло, а директора все не выходили к публике. Наконец Мерсье не выдержал:

— Я сам сейчас пойду за ними.

Габриэль попытался его остановить:

— Погоди, насколько это будет удобно, Мерсье? — сказал он озабочено. — Если они заперлись у себя в кабинете, очевидно, так и надо. От призрака ведь всего можно ожидать.

Но Мерсье абсолютно не смутился.

— Тем хуже для призрака! Я все-таки пойду. Я всегда говорил, что давно надо было заявить полиции, — с этими словами управляющий театром удалился.

— О чем заявить полиции? — переспросил Реми. — Ах да, вижу, вы не хотите говорить? Как хотите, но только имейте в виду, что я буду кричать на всех перекрестках, что вы все сошли сума… Да, все!..

Габриэль состроил удивленную гримасу, стараясь показать, что он, вообще, не понимает в чем дело, и этим окончательно вывел Реми из себя.

— Сегодня вечером и Ришар, и Моншармэн вели себя как сумасшедшие!

— Я не заметил…

— Странно! Кроме вас все это заметили.

— Что же они такое делали, что их принимали за умалишенных? — с напускной наивностью поинтересовался Габриэль.

— Вы это знаете лучше меня. Вы отлично сами видели, какой смех вызывало их поведение.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — равнодушно произнес Габриэль, видимо желая прекратить разговор.

Но Реми не унимался.

— У них какая-то новая мания. Они никого к себе не допускают.

— То есть, как это не допускают?

— Очень просто. Не позволяют до себя дотронуться.

— Неужели? Действительно, это странно…

— А-а! Вы тоже с этим согласны! Давно пора! Но это еще не все. Они, вместо того, чтобы ходить, как все люди, — вперед, пятятся назад.

— Вы заметили, что наши директора пятятся назад? А я до сих пор думал, что пятятся назад только раки.

— Вы напрасно смеетесь, Габриэль. Лучше объясните мне, что это значит, что когда я, в антракте, перед третьим действием, подошел здороваться с Ришаром, Моншармэн мне прошептал на ухо: «Не подходите, не подходите!.. Не дотрагивайтесь до господина директора»! Можно подумать, что я прокаженный.

— Невероятно!

— А разве вы не видели, как несколько минут спустя после этого, видя, что к Ришару направляется Бордерийский посланник, Моншармэн бросился ему на встречу со словами:

— Ради Бога, не дотрагивайтесь до господина директора!

— Поразительно! Что же в это время делал Ришар?

— Что же он делал? Вы отлично видели. Он оборачивался налево и направо и отвешивал низкие поклоны, несмотря на то, что перед ним никого не было. А потом стал пятиться назад.

— Назад?

— Да. И Моншармэн, стоя как раз за спиной, проделал то же самое и точно также стал пятиться назад, пока оба они не дошли таким образом до внутренней лестницы. Если они и после этого, по-вашему, не сумасшедшие, то вы должны мне объяснить в чем дело.

— Может быть, они репетировали какое-нибудь балетное па? — смущенно произносить Габриэль. Реми, оскорбленный такой неудачной шуткой, недовольно нахмурил брови и наклонился еще ближе к собеседнику.

— Не ломайте комедию, Габриэль! Все, что здесь происходит, может кончиться для вас и Мерсье очень печально.

— В чем же дело? — спросил Габриэль.

— Не одна только Кристина Даэ исчезла сегодня вечером.

— А? Неужели?

— Вы напрасно удивляетесь. Можете вы мне лучше скажите, куда девал Мерсье мадам Жири, которую он вел за руку по коридору

— Он ее куда-то вел? Я об этом и не знал.

— Вы настолько хорошо об этом знали, что даже проводили их до кабинета Мерсье. Но вот что вы потом сделали с мадам Жири — интересно!

— Вы предполагаете, что мы ее съели?

— Нет, но вы ее заперли на ключ; проходя мимо кабинета управляющего театром, слышно было, как она истошно вопила: «Разбойники! Негодяи»!

Этот странный разговор прервался на самом интересном месте появлением запыхавшегося Мерсье.

— Ничего не понимаю, — растерянно сказал он. — Подойдя к двери, я стал кричать: «Откройте! Очень это очень срочно! Это же я, Мерсье»! Послышались шаги. Дверь отворилась, и на пороге её появился, бледный как полотно, Моншармэн. На его вопрос: «Что вам надо»? Я сказал: «Кто-то похитил Кристину Даэ». Знаете, что он ответил? «Тем лучше для нее»! И захлопнул дверь, сунув мне предварительно в руку вот это. — Мерсье показывает.

— Французская булавка! — с удивлением воскликнул Реми.

— Странно! Очень странно! — задумчиво прошептал Габриэль.

Вдруг чей-то голос заставил их всех обернуться.

— Виноват, господа, не можете ли вы мне сказать, где Кристина Даэ?

Несмотря на то, что им всем было не до смеха, этот вопрос наверно вызвал бы у всех улыбку, если бы они не увидели перед собой такое бледное, полное отчаяния лицо, что они сразу поняли, как должен был страдать этот человек.

Глава 15

Первая мысль Рауля, когда он узнал о таинственном исчезновении Кристины Даэ, была, конечно, об Эрике. Он больше не сомневался во всемогуществе «Ангела музыки» и был уверен, что именно он и похитил молодую девушку.

Не помня себя от волнения, Рауль бросился на сцену.

— Кристина!.. Кристина!.. — без конца повторял он дорогое имя, и ему казалось, что до него доносятся её слабые стоны, слышится её голос, призывающий его на помощь. Он, как безумный, метался из стороны в сторону, наклонялся над люками, прислушивался… Он понимал только одно, что он должен спуститься «туда», спуститься скорее, не теряя ни минуты… Но как? Все люки закрыты, вход в подземелье, до прибытия полиции, запрещен!..

— Кристина!.. Кристина!.. — Его отчаяние вызывает смех… От него сторонятся, думая, что несчастный жених просто-напросто помешался. Между тем ужасные мысли теснились у него в голове. Где теперь Кристина? Куда ее упрятало это чудовище? Жива ли она? Смогла ли она пережить ту ужасную минуту, когда этот негодяй схватил ее в свои железные объятия?

Очевидно, Эрик подслушал их разговор, узнал об измене Кристины. Он будет мстить. И эта месть оскорбленного властелина будет ужасна. Кристину ждут самые ужасные пытки, и Рауль не может себе простить своего неудачного выстрела. О! если бы он его убил! Он больше не сомневается в том, что горевшие, как звезды, глаза принадлежали Эрику. На балконе был Эрик, это, несомненно, он, как кошка, или как ловкий вор, ускользнул от Рауля по водосточной трубе на крышу. Будучи ранен, он не мог ничего предпринять против своего соперника и теперь его гнев обрушится на Кристину.

— Кристина!.. Кристина!.. — бессвязно шептал Рауль, вбегая в её комнату. Горькие слезы застилали ему глаза, при виде лежащего на кушетке платья, которое она приготовила себе для отъезда. И от чего только она не согласилась уехать вчера!

Зачем было ждать, бравировать опасностью, играть в великодушие с таким чудовищем!..

Рауль, задыхаясь от рыданий, дрожащими руками проводил по большому, встроенному в стену зеркалу, которое однажды вечером, в его присутствии, поглотило Кристину. Он его ощупывает, придавливает, ищет какую-нибудь потайную кнопку… Но, увы! Оно, очевидно, слушается одного Эрика. Может быть, он напрасно ищет. Может быть, достаточно произнести какие-нибудь слова.

Он помнит, как ему рассказывали в детстве, что некоторые предметы повинуются заклинаниям…

Вдруг внезапная мысль осенила его: «Калитка на улице Скриб!.. Прямой ход к озеру»!..

Да, да, Кристина это говорила, показывая ему ключ!.. Рауль бросается к ящику. Ключа нет, но он, не теряя надежды, все-таки бежит на улицу Скриб.

Вот он уже на месте. Перед ним высокая, чугунная решетка, окружающая с этой стороны здание Парижской Оперы. Он ощупывает ее дрожащими руками, ищет калитку… Кругом так темно, что ничего нельзя различить! Он прислушивается… Все тихо… Он не перестает искать. Вот кажется что-то вроде калитки… Столбы!.. Да, так и есть, это вход на театральный двор!..

Рауль опрометью бежит к привратнице: «Простите, сударыня, не можете ли вы мне сказать, где находится калитка, т. е. вернее решетка… нет, калитка, выходящая на улицу Скриб и ведущая к озеру… Знаете, к озеру… к подземному озеру… под зданием Оперы!..»

— Да, я знаю, что такое озеро существует, но как туда пройти не имею понятия, я там никогда не была.

— А улица Скриб, сударыня, улица Скриб? Вы на ней когда-нибудь бывали?

Привратница разражается громким смехом. Рауль бежит обратно в театр, как вихрь взлетает и опять спускается по лестницам, пробегает через все здания и наконец, как вкопанный, останавливается посреди сцены. Его сердце готово разорваться: а что, если Кристина нашлась? Он подбегает к первой попавшейся группе.

— Виноват, господа, не видали ли вы Кристины Даэ?

В ответ слышится смех.

В эту самую минуту сквозь толпу пробирается невысокий, довольно плотный господин, с румяным, улыбающимся лицом и спокойными голубыми глазами.

Мерсье указывает на него Раулю и говорит:

— Вот к кому вам надо обратиться, сударь. Позвольте вам представить: полицейский комиссар Мифруа.

— А! Господин виконт де Шаньи?.. Очень рад с вами познакомиться, — говорит комиссар. — Попрошу вас последовать за мной. Однако, где же директора? Где директора?

Видя, что управляющий молчит, секретарь Реми отвечает комиссару, что господа директора у себя в канцелярии и им еще ничего неизвестно о происшедшем.

— Возможно ли?.. Пойдемте в канцелярию!

И Мифруа, сопровождаемый все увеличивающейся толпой любопытных, направляется к канцелярии. Мерсье, пользуясь толкотней, незаметно передает Габриэлю ключ.

— Дело может принять дурной оборот, — прошептал он, — выпусти Жири!

Когда все подошли к дверям канцелярии; они по-прежнему были заперты на ключ.

— Именем закона! Отворите! — пропищал тоненьким голоском Мифруа.

Дверь распахнулась. Первым в канцелярию вошел комиссар, за ним осторожно последовали остальные. Рауль шел позади всех и только собирался переступить порог вслед за другими, как вдруг почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо, и незнакомый голос прошептал на ухо:

— Тайна Эрика должна быть священна!

Он быстро обернулся. Перед ним стоял смуглый, коренастый человек, с блестящими проницательными глазами с барашковой шапкой на голове. Перс!..

Незнакомец поднес, в знак молчания, палец к губам, и прежде чем Рауль успел что-нибудь спросить, откланялся и исчез.

Прежде чем последовать за полицейским комиссаром Мифруа в кабинет директоров, я позволяю себе вернуться на несколько часов назад, дабы иметь возможность посвятить читателей в то, что происходило в этом самом кабинете, в то время как Мерсье и другие тщетно старались туда попасть.

Я уже говорил, что за последнее время оба директора постоянно бывали не в духе. И причиною этого было не одно только падение злополучной люстры, как думали многие, а совсем иное, неожиданное для них обстоятельство. Дело в том, что, несмотря на все их ухищрения и меры предосторожности, привидению удалось-таки получить с них свои ежемесячные двадцать тысяч франков. Произошло это очень просто.

Однажды утром директора нашли у себя в кабинете незапечатанный конверт с надписью: «от господина П. П. О. (лично в руки)». В прилагаемой тут же записке, призрак Парижской Оперы сообщал:

«Ввиду того, что сегодня истекает срок выдачи мне ежемесячного пособия, покорнейше прошу вложить в этот конверт двадцать тысяч франков, запечатать его вашей служебной печатью и передать мадам Жири, которая поступит с ним согласно полученным ею инструкциям».

Ришар и Моншармэн, не задаваясь вопросом, каким образом эти дьявольские послания могли попадать в запертый ими же на ключ кабинет, решили воспользоваться удобным случаем, чтобы поймать предприимчивого духа. Рассказав под большим секретом о своем намерении Габриэлю и Мерсье, они вложили в конверт 20 тысяч франков и без всяких объяснений передали конверт мадам Жири, которая в свою очередь ничему как будто даже и не удивилась. За ней был установлен самый строгий надзор, в результате которого выяснилось, что она, тот час же по получении конверта, положила его на барьер ложи № 5. В течение всего представления и даже после него, оба директора, а также Габриэль и Мерсье не спускали с него глаз, наконец, опера окончилась, публика разошлась, ушла и мадам Жири, а конверт все продолжал лежать на своем месте. Тогда директора решились покинуть свой наблюдательный пункт и вскрыть конверт. Все печати были целы, мало того, им даже сначала показалось, что деньги так и не тронуты, но разглядев их хорошенько, они убедились в том, что настоящее кредитные билеты были заменены поддельными. Они были ошеломлены. Моншармэн хотел заявить в полицию, но Ришар воспротивился, говоря, что у него есть план, благодаря которому привидение уже их больше не проведет.

Тем не менее, этот инцидент произвел на них самое удручающее впечатление. И если они тогда же не заявили об этом полиции, то только потому, что они все еще были уверены, что служат мишенью для неуместных шуток своих предшественников. В то же время у них стали зарождаться всякого рода подозрения, благодаря которым Ришар запретил говорить об этом деле мадам Жири, считая ее одной из сообщниц организатора этой загадочной истории.

Между тем время шло, настал срок уплаты следующих 20 тысяч франков. Как нарочно, этот день совпал с исчезновением Кристины Даэ.

Утром от призрака снова пришло письмо. «Поступите так же, как и в прошлый раз, — любезно сообщал П. П. 0. — Все вышло отлично. Передайте конверт с 20 тысячами франков милейшей мадам Жири». К записке, как и месяц назад, был приложен конверт. Оставалось только вложить в него деньги. Эта операция должна была произойти в тот же вечер, за полчаса до спектакля. Таким образом, ровно за полчаса до поднятия занавеса мы тоже заглянем в кабинет дирекции.

Ришар отсчитал на глазах Моншармэна 20 тысяч франков и положил их в конверт, который не запечатал.

— Теперь, — скомандовал он, — зови сюда Жири!

Через несколько секунд она вошла. На ней было все тоже вылинявшее черное платье и шляпа с грязно-бурыми перьями. Она раскланялась и с обычной развязностью первая начала разговор.

— Добрый вечер, сударь! Вы вероятно хотите передать мне конверт?

— Вы угадали, мадам Жири, — очень любезно произнес Ришар. — Я действительно хочу передать вам конверт и кроме того…

— К вашим услугам, господин директор! К вашим услугам! В чем дело?

— Прежде всего, я вам хочу задать один вопрос. Скажите, вы… все в таких же отношениях с привидением?

— В самых лучших, господин. директор, в самых лучших!

— А! великолепно! Так вот в чем дело, мадам Жири, — особенно серьезным тоном начал Ришар, — Я вам должен сказать… между нами говоря, вы не так глупы, как кажетесь!

— Господин директор! — возмутилась капельдинерша, — Я надеюсь, что в моем уме никто не сомневается!

— Я тоже так думаю и поэтому мы скоро поймем друг друга. Всю эту историю с призраком пора прекратить!

Г-жа Жири посмотрела на обоих директоров так удивленно, как будто они вдруг заговорили по-китайски. Затем, подойдя к Ришару, с беспокойством в голосе спросила:

— Что вы хотите этим сказать? Я не понимаю…

— Вы отлично понимаете… мадам Жири. И поэтому, прежде всего, потрудитесь нам сказать, как его зовут?

— Кого?

— Того, кому вы служите! Вы думаете, я не понимаю, что вы его сообщница?

— Я сообщница призрака? Я! Но в чем же?

— Вы исполняете все его приказы.

— Он так редко меня о чем-нибудь просит.

— И так хорошо дает на чай…

— Не могу жаловаться.

— Сколько же он вам дает за то, что вы ему передаете конверт?

— Десять франков.

— Чёрт возьми! Это не так много!

— Вы находите?

— Да, но об этом речь впереди. В данное время нам хотелось бы знать одно: что за причина вашей необыкновенной преданности этому привидению? Я не допускаю мысли, чтобы дружбу мадам Жири можно было купить всего за десять франков.

— Вы правы, господин директор. Я не скрою от вас этой причины, в ней ничего постыдного… наоборот…

— Мы в этом не сомневаемся.

— Я вам скажу… хотя призрак и не любит, чтобы я о нем много болтала, но тут речь идет только обо мне… — начала старуха. — И так, однажды вечером в ложе № 5 я нахожу адресованное мне письмо. Я и теперь, слово в слово, помню, что там было написано… Если бы я прожила сто лет, я и тогда бы не забыла его содержания!

Mадам Жири выпрямилась и с чувством продекламировала наизусть письмо:

«Мадам! В 1825 году корифейка мадмуазель Менстриэ сделалась маркизой де-Кюсси, в 1832 — танцовщица Mapия Тальони стала графиней Жильбер де-Вуазэн; в 1347 — танцовщица Лола Монтэс признана морганатической супругой Баварского короля Людовика; в 1870 — тоже танцовщица Тереза Гесслер вышла замуж за брата Португальского короля Дона Фернандо»…

Ришар и Моншармэн напряженно слушали старуху, которая, по мере того, как произносимые ею персоны становились все знатнее, все более и более вдохновлялась и наконец, как пифия у треножника, выкрикнула последнюю фразу своего пророчества:

— 1885 — Мэг Жири — императрица!!!

Задыхаясь от волнения, капельдинерша рухнула на стул.

— Это письмо, — с жаром продолжала она, — было подписано «Призрак Парижской Оперы»! Хотя до меня и доходили слухи об этом призраке, но я в него в то время еще не верила. Но после этого предсказания у меня не осталось никаких сомнений.

Действительно, при одном взгляде на взволнованную физиономию матушки Жири можно было безошибочно сказать, как на неё должны были подействовать эти два слова: «призрак и императрица»!

Но кто же, однако, был инициатором всей этой выдумки?

— Как! Вы его никогда не видели, и все-таки верите всему, что он говорит?

— Да, во-первых, потому, что благодаря ему, мою Мэг сделали корифейкой. Я ему как-то сказала: для того, чтобы она в 1885 году успела сделаться императрицей, нельзя терять времени даром, сделайте ее сначала корифейкой. Он сейчас же согласился, и стоило ему только шепнуть одно слово месье Полиньи, как мое желание тут же было исполнено.

— Значит Полиньи его все-таки видел?

— О, нет! Он только слышал его голос. Привидение сказало ему об этом на ухо, в тот вечер, когда он сидел один в ложе № 5.

— Вот так история! — вздохнул Моншармэн.

— Я всегда думала, — продолжает матушка Жири, — что между призраком и месье Полиньи существуют дружеские отношения, так как Полиньи никогда ему ни в чем не отказывал.

— Слышишь, Ришар? Полиньи ни в чем ему не отказывал.

— Слышу, слышу, — произнес Ришар. — Полиньи в дружбе с призраком, а так как мадам Жири в свою очередь в дружбе с Полиньи, вывод ясен. Но, однако, до Полиньи мне нет никакого дела. Меня больше интересует мадам Жири. Мадам Жири, вы знаете, что лежит в этом конверте?

— Нет.

— Посмотрите!

Жири смущенно заглядывает в конверт.

— Деньги! — восклицает она.

— Да, мадам Жири, это деньги!.. И вы это хорошо знаете.

— Я! Что Вы, господин директор!.. Я!.. Клянусь вам!..

— Не клянитесь напрасно! Ну, а теперь я вам скажу, зачем я вас собственно позвал… Я вас арестую!

Грязновато-бурые перья на шляпе матушки Жири, обыкновенно напоминающие собой два вопросительных знака, сразу вытянулись в восклицательные, и вся шляпа заходила ходуном. Удивление, негодование и испуг, охватившие одновременно бедную капельдинершу, выразились в каком-то чисто балетном пируэте, благодаря которому она очутилась в двух шагах от господина директора, который поспешил отодвинуться от нее подальше.

— Арестовать?! Меня?!..

Ришар не смутился.

— Да! Вас, мадам Жири! Вы — воровка!..

— Повтори!..

И прежде чем оба директора успели опомниться, она окатила Ришару звонкую пощечину. От этого движения находившийся у нее в руке конверт раскрылся и деньги, как гигантские бабочки, разлетались во все стороны. У обоих директоров мелькнула одна и та же мысль, и они с громким криком бросились подбирать с пола драгоценные бумажки.

— Не подменили ли их? — спрашивал себя Моншармэн.

— Те ли это? — волновался Ришар.

— Слава Богу! Настоящие!

Между тем матушка Жири не переставала осыпать их самыми разными словами, постоянно возвращаясь к одному и тому же напеву.

— Я — воровка!.. Воровка!.. а!..

Она задыхалась от негодования.

И вдруг стремительно бросилась к Ришару.

— Во всяком случае, — завизжала она, — месье Ришар должен знать лучше меня, куда девались 20 тысяч франков.

— Я! — изумляется Ришар. — Каким образом?

Моншармэн немедленно потребовал объяснений.

— Что это значит? — возмутился он. — Почему вы думаете, Ришар должен знать лучше чем вы, куда девались деньги?

Между тем Ришар, все более и более красный под пристальным взглядом Моншармэна, схватил матушку Жири за плечи и прорычал не своим голосом:

— Почему я должен это знать? Почему, отвечайте!

— Потому, что они у вас в кармане, — стараясь от него вырваться, выпалила старуха.

Ришар был уничтожен, и не столько словами капельдинерши, сколько подозрительным взглядом, брошенным на него Моншармэном. Он сразу потерял присутствие духа, необходимое для того, чтобы выйти из этого неприятного положения, и как большая часть людей, на которых внезапно сваливается незаслуженное ими обвинение, он начал краснеть, бледнеть, смущаться, давая этим лишний повод к подозрению.

Моншармэн, вовремя остановивший Ришара, который, как разъяренный зверь, готов был броситься на старуху, начал снова ее допрашивать:

— Что вас заставляете думать, что месье Ришар положил к себе в карман эти 20 тысяч франков? — спросил он ее как-то особенно любезно.

— Я этого не говорила, — спохватилась матушка Жири, — потому что не месье Ришар, а я сама положила ему в карман эти деньги. Тем хуже! — добавила она вполголоса: — Я не могла больше молчать. Да простит меня призрак!

Ришар порывался что-то сказать в свое оправдание, но Моншармэн его остановил.

— Виноват! Виноват! Позволь этой женщине высказаться до конца. Я хочу ее допросить. Вообще меня удивляет твое поведение. Мы так добивались раскрытия этой тайны, и вдруг теперь, когда от нас зависит ее узнать, ты выходишь из себя… И чего тут сердиться?.. Меня это только забавляет…

Мадам Жири с лицом мученицы закатываете глаза к небу.

— Вы говорите, что в конверте, который я положила в карман месье Ришара, было 20 тысяч франков, повторяю еще раз, я этого не знала… Также, впрочем, как и сам месье Ришар.

— Ага! Вот как! — внезапно оживляясь, воскликнул Ришар. — Я, оказывается, тоже этого не знал! Вы мне клали в карман 20 тысяч франков, а я об этом и не подозревал. Благодарю вас, мадам Жири, благодарю вас!

— Да, — ничуть не смущаясь, продолжала эта решительная особа. — Никто из нас этого не знал. Но что касается вас, то все-таки, в конце концов, вы должны были заметить!

Если бы не присутствие Моншармэна, который взял капельдинершу под свою защиту, Ришар бы ее давно растерзал.

— Какой же конверт вы положили в карман месье Ришара? — продолжал допрашивать Моншармэн. — Очевидно не тот, который вы получили от нас, так как его вы, на наших глазах, положили на барьер ложи № 5.

— Виновата! Я положила в карман месье директора имени тот конверт, который я от него получила. Что касается конверта, который я оставила в ложе № 5, то он был получен мною от привидения и заранее приготовлен для подмена.

При этих словах матушка Жири достала из рукава точно такой же конверт, с точно такою же надписью как тот, в который должны были быть вложены деньги. Директора выхватили его у нее из рук. Он был запечатан их служебною печатью. Они разорвали конверт и оттуда выпали 20 поддельных кредитных билетов, точно таких, как и в прошлый раз.

— Как всё просто! — развел руками Ришар.

— Как всё просто! — как-то особенно торжественно произнес Моншармэн и продолжил, не спуская глаз с матушки Жири, как будто желая ее загипнотизировать;

— И этот конверт Вам действительно вручил призрак и действительно приказал, подменив конверт, положить деньги в карман Ришара?

— Он самый! Конечно призрак!

— В таком случае, сударыня, продемонстрируйте нам вашу ловкость! Вот конверт! Поступайте так, как будто мы ничего не знаем.

— Хорошо.

Она берет конверт с деньгами и направляется к выходу. Оба директора испуганно бросились за ней.

— Нет! Нет! Нет! Вы нас больше не проведете. Довольно! Нам это надоело!

— Извините, господа, — старуха остановилась. — Вы мне сказали, чтобы я поступала так, как будто вы ничего не знаете… Я в таком случае, прежде всего, вышла бы из кабинета…

— Как же вы тогда положили бы ко мне в карман конверт? — поинтересовался Ришар, с которого Моншармэн не сводил левого глаза, в то время как его правый был устремлен на Жири.

— Я должна его туда положить в тот момент, когда вы менее всего это ожидаете. Вам известно, что я иногда во время спектакля прихожу за кулисы, особенно в те дни, когда танцует моя дочь… Там всегда толпится много народу… на меня никто не обращает внимания… и вот, пользуясь теснотой и суматохой, я незаметно прохожу сзади вас и опускаю в карман конверт… Как видите, очень просто:

— О! Да! Действительно всё очень просто, — сверкая глазами, повторил Ришар, — очень просто! Но я вас сейчас же уличу во лжи, старая колдунья!

Почтенная дама гордо снесла оскорбление.

— Каким образом? — невозмутимо спросила она.

— А вот каким образом: я в этот вечер не выходил из зрительного зала, наблюдая за конвертом, который вы положили на барьер ложи. Я ни одной минуты не был за кулисами!

— Совершенно верно, месье директор, поэтому я и положила конверт к вам в карман не в этот вечер, а в следующий. В тот самый вечер, когда секретарь министерства изящных искусств…

— Да, да, да… — прервал ее Ришар. — Вы правы. Действительно, я припоминаю… Меня вызвал за кулисы секретарь министерства изящных искусств, я спустился в балетное фойе и остановился на минуту на площадке лестницы, у дверей… В этот момент я почувствовал, что меня кто-то задел, я обернулся и увидел вас… больше никого не было. Я это отлично помню!..

— Вы не ошиблись! Как раз в этот момент я опустила конверт. Ваш карман очень удобно расположен! — И желая это доказать, матушка Жири подошла сзади Ришара и на глазах изумленного Моншармэна, с неподражаемой ловкостью, опустила конверт в один из задних карманов директора.

— Ловко придумано! — воскликнул немного побледневший Ришар. — Ваш подземный дух оказывается весьма расчетлив. Получать деньги без всяких посредников, прямо из моего кармана, совершенно спокойно… Это прямо гениально!

— Гениально или нет, — процедил сквозь зубы Моншармэн, — но ты забываешь одно, что из этих 20 тысяч франков, 10 тысяч принадлежали мне, а между тем мне в карман никто ничего не положил.

Глава 16

Последняя фраза Маншармэна, ясно доказывающая, что он подозревает в краже своего сотрудника, вызвала между ними самое бурное объяснение, окончившееся договором, в силу которого Ришар должен был исполнять все требования Моншармэна, дабы во что бы то ни стало обнаружить глумившегося над ними негодяя.

Между тем настал антракт перед третьим действием тот самый, во время которого поведение директоров обращает на себя, по словам секретаря Реми, всеобщее внимание. Теперь, зная руководившие ими соображения, можно с уверенностью сказать, что в их поведении не было ничего удивительного. Оно само собой вытекало из двух пунктов:

1) Ришар должен был делать то же самое, что он делал в тот вечер, когда исчезли деньги.

2) Мошармэн не должен был терять из виду ни на одну минуту карман Ришара, куда матушка Жири должна была своевременно положить 20тысяч франков.

В силу этих соображений, Ришар, как и в тот роковой вечер, отправился за кулисы и останавился на том самом месте, где он в прошлый раз встретился с секретарем министерства изящных искусств. Сзади, в нескольких шагах от него, встал Моншармэн.

В надлежащий момент мимо Ришара прошла матушка Жири, опустила в его карман 20 тысяч франков и исчезла. Исчезла бесследно, так как, согласно отданному ему заранее Ришаром приказанию, Мерсье должен был запереть испуганную, растерянную капельдинершу в свой кабинет. Таким образом, она будет лишена возможности предупредить призрака. Между тем Ришар отчаянно жестикулировал, отвешивал низкие поклоны и почтительно пятился к двери, как будто перед ним действительно находился всемогущий секретарь министерства изящных искусств. Но то, что казалось бы, вполне естественным, если бы перед ним действительно стояла какая-нибудь важная особа, производило теперь, когда он раскланивался в пустое пространство, самое двусмысленное впечатление.

И в нескольких шагах от него Моншармэн проделывал то же самое. Мало того, он не подпускал никого к Ришару ни на шаг, начиная с секретаря Реми и заканчивая Бордерийским посланником.

Это тоже не лишено было основания, так как, во-первых, он боялся, что в случае исчезновения денег, Ришар мог обвинить в этом кого-нибудь из тех, кто с ним здоровался, а во-вторых, воспроизводя все, что с ним случилось в прошлый раз, он не должен был, как и тогда, к кому-либо прикасаться.

Наконец, переставь кланяться, Ришар, все еще продолжая пятиться назад, вышел из фойе и направился к канцелярии. Моншармэн неотступно следовал за ним. Дойдя до полутемного коридора, отделяющего сцену от служебной половины, Ришар шепотом сказал:

— Я ручаюсь за то, что до меня никто не дотронулся… Теперь встань здесь и наблюдай за мной издали, пока я не дойду до двери. Посмотрим, что из этого выйдет.

Но Моншармэн был не согласен.

— Нет, Ришар, нет! Иди вперед, я пойду сейчас же за тобой, шаг за шагом!

— Но в таком случае никто не сможет украсть деньги!

— Надеюсь, — спокойно отвечает Моншармэн.

— К чему же это нас приведет?

— Мы повторяем в точности все, что делали прошлый раз… Я тогда встретился с тобой в этом коридоре и пошел сзади тебя…

— Верно! — вздыхает Ришар, покачивая головой.

Несколько минуть спустя, оба директора входят в кабинет и запирают дверь на ключ, который Моншармэн кладет себе в карман.

— В тот вечер мы также сидели здесь запершись, — говорить он, — вплоть до того момента, когда ты ушел домой.

— Помню! И сюда никто не входил?

— Никто!

— В таком случае, — говорит Ришар, напрягая память, — меня, вероятно, обокрали по дороге домой…

— Нет! — как-то особенно сухо произнес Моншармэн: — нет… это невозможно… Я сам, в своей карете, довез тебя до дому. 20 тысяч исчезли у тебя дома, это для меня теперь вполне ясно.

— Ни в каком случае, — запротестовал Ришар; — я ручаюсь за моих людей… наконец, если бы кто-нибудь из них украл эти деньги, он бы постарался скрыться.

Моншармэн презрительно пожимает плечами. Это окончательно выводит из себя Ришара.

— Однако, довольно, Моншармэн! Как ты смеешь меня подозревать, и в чем?

— В довольно неостроумной шутке!

— С 20 тысячами франков не шутят!

— И я того же мнения, — согласился Моншармэн и, взяв в руки газету, погрузился в чтение.

— Что это? Ты намерен читать? — удивился Ришар.

— Да, до тех пор, пока не настанет время отвезти тебя домой.

— Как в прошлый раз?

— Как в прошлый раз!

Ришар вырвал из рук Моншармэна газету. Тот вскочил, вне себя от раздражения. Но Ришар не смутился и вызывающе глядя на него, заявил:

— Знаешь, что мне сейчас пришло на ум? Что я должен подумать, если, как в прошлый раз, после проведенного с тобой наедине целого вечера, я по возвращению домой опять-таки в твоем обществе, обнаружу пропажу денег?

— Что же ты можешь подумать? — вызывающе произнес Моншармэн.

— Я могу подумать, что, так как ты ни на минуту не отходил от меня в течение всего вечера и, согласно твоему желанию, никто кроме тебя ко мне не подходил, то весьма возможно, что 20 тысяч франков из моего кармана перешли в твой!

Моншармэн подскочил, как ужаленный.

— Французскую булавку! — кричит он. — Дайте мне французскую булавку!

— Что ты с нею хочешь делать?

— Приколоть к тебе конверт! Таким образом, ты сразу почувствуешь, когда кто-нибудь потянет у тебя его из кармана… А!.. теперь ты меня подозреваешь! Ну, хорошо же, хорошо! Французскую булавку!..

И открыв дверь в коридор, он закричал:

— Французскую булавку! Дайте мне французскую булавку!

Как раз в эту минуту, как нам уже известно, у двери, оказался Реми, у которого, к сожалению, не было булавки и ее подал Моншармэну конторщик.

Получив желаемую булавку, Моншармэн опустился перед Ришарем на колени.

— Надеюсь, — сказал он, — что деньги еще тут?

— Не сомневаюсь!..

— Настоящая? — спросил Моншармэн, твердо решив, что на этот раз его не проведут.

— Посмотри! Я не хочу до них и дотрагиваться…

Моншармэн, с сильно бьющимся сердцем, вытащил из кармана Ришара незапечатанный конверт и осмотрел лежавшие в нем кредитные билеты. Затем, убедившись в их подлинности, он опять положил конверт в карман и приколол его французской булавкой к фалдам фрака. Сделав это, он сел, не спуская глаз с злополучного кармана, на кресло и приказал Ришару неподвижно сидеть перед письменным столом.

Еще немного терпения, Ришар! — сказал он. — Осталось всего несколько минут… Скоро наступит полночь. Мы вышли в прошлый раз, как только пробило 12 часов.

— Я готов ждать сколько угодно!

Часы медленно ползли. В комнате царила жуткая, таинственная тишина. Ришар попробовал пошутить.

— Я, кажется, скоро уверую во всемогущество призрака, — сказал он. — У меня такое чувство, как будто здесь в комнате происходит что-то таинственное, неуловимое и вместе с тем страшное…

— У меня тоже, — сознался смущенный Моншармэн.

— Может быть, действительно, призрак существует, — уже шепотом продолжал Ришар, как будто боясь, что его кто-нибудь услышит. — Помнишь, мы слышали, как кто-то постучал по столу три раза? А что, если это в самом деле стучало привидение? И оно же доставляло конверты, говорило в ложе № 5, убило Жозефа Бюкэ и теперь крадет наши деньги… Потому что ведь, кроме нас с тобой, тут никого нет, и если деньги опять пропадут…

В этот самый момент часы на камине стали бить полночь.

Оба директора вздрогнули. Их охватил какой-то непреодолимый, панический страх. Холодный пот выступил на их лицах… Наконец, когда часы пробили двенадцатый раз, они встали с мест.

— Я думаю, мы можем уходить, — сказал Моншармэн.

— Конечно, — согласился Ришар.

— Но прежде чем выйти отсюда, разреши мне заглянуть в твой карман.

— Пожалуйста, даже настаиваю на этом.

— Ну, что? — спросил через секунду Ришар.

— Булавка на месте.

— Очевидно. Ты сам сказал, что я сейчас же почувствую, если кто-нибудь дотронется до моего кармана.

Вдруг Моншармэн громко вскрикнул:

— Булавка на месте, но денег нет!

— Что за глупые шутки?! Им теперь не время и не место!

— Посмотри сам!

Ришар поспешно сбросил с себя фрак и вывернул карман. Он был пуст!

И что удивительнее всего, булавка осталась на своем месте. Ришар и Моншармэн побледнели, как полотно. Это было какое-то колдовство.

— Призрак… — чуть слышно шепчет Моншармэн.

Вдруг Ришар с кулаками набросился своего коллегу:

— Кроме тебя, никто не дотрагивался до моего кармана. Отдай мне мои 20 тысяч франков! Отдай!

— Клянусь тебе всем, что мне дорого, — почти теряя сознание, прошептал Моншармэн, — что у меня их нет.

И услыхав, что кто-то стучит в дверь, он медленно, как во сне, поднялся с места, открыл дверь и, не слушая того, что ему говорит взволнованный Мерсье, положил ему в руку ненужную теперь французскую булавку.

— Кристины Даэ тут случайно нет? — Первым делом спросил комиссар, войдя в кабинет дирекции.

Моншермэн был не в силах произнести ни слова… Он был потрясен гораздо больше Ришара, так как тот все-таки мог подозревать в исчезновении денег Моншармэна, между тем, как перед ним самим возникло вдруг что-то такое непостижимое, страшное и полное тайны, перед чем содрогнулся бы каждый смертный.

— Почему вы спрашиваете, месье комиссар, нет ли тут Кристины Даэ? — произнес, наконец, Ришар.

— Потому, что ее необходимо найти, господа директора Парижской Оперы! — торжественно произнёс комиссар.

— Как найти? Разве она исчезла?

— Да. И заметьте, на сцене, во время действия.

— На сцене? Непостижимо!

— Вы находите? Но что, по-моему, еще удивительнее, так это то, что вы узнаете об этом происшествии от меня.

— Действительно! — согласился Ришар, хватаясь за голову. — Это что еще за история? Только одно и остается: бежать, бежать без оглядки! — шептал он сам себе. — Итак, — сказал он как сквозь сон, — она исчезла во время представления?

— Да, во время сцены в тюрьме, когда Маргарита взывает к ангелам. Но я сильно сомневаюсь, чтобы ее похитили ангелы.

— А я в этом уверен.

Все оборачиваются. Передними возник бледный, дрожащий от волнения молодой человек.

— В чем вы уверены? — спрашивает Мифруа.

— В том, что Кристину Даэ похитил ангел, господин комиссар, я вам даже могу сказать его имя…

— Ага. Вот как! Виконт де Шаньи утверждает, что мадмуазель Кристину Даэ похитил ангел, очевидно, тот самый ангел Оперы?

Рауль оглянулся по сторонам. В эту минуту, когда ему так необходимо было призвать на помощь полицию, чтобы спасти свою невесту, ему вдруг больше всего захотелось увидеть того воинственного незнакомца, который приказал ему молчать. Но его не видно. Все равно! Он будет говорить. Но только не здесь, среди всей этой любопытной толпы зевак.

— Да, сударь, — ответил он Мифруа, — именно ангел Оперы и я вам даже могу сказать, где она находится, если вы будете добры выслушать меня наедине.

— С удовольствием!

Комиссар выпроводил всех, за исключением директоров, за дверь и усадил Рауля около себя.

— Месье комиссар, — решительно начал он, — этого человека зовут Эрик. Он живет в здании Оперы, и называет себя «Ангелом музыки».

— «Ангелом музыки»!!! Господи, вы что-нибудь слышали о таком квартиранте? — обратился комиссар к директорам.

Ришар и Моншармэн в ответ даже не улыбнулись.

— О, что касается господ директоров, — уточнил Рауль, — то они, очевидно, слышали о существовании привидения Большой Оперы, которое и есть «Ангел музыки». Его настоящее имя Эрик.

Мифруа встал.

— Извините, сударь, — сказал он, пристально глядя на Рауля. — Мне кажется, что вы издеваетесь над правосудием.

— Я?!.. — возмутился Рауль, испуганный мыслью, что и этот последний человек, на которого он возлагал все свои надежды, не захочет отнестись к нему серьезно.

— Что же вы в таком случай болтаете о каком-то призраке!..

— Господа директора могут подтвердить мои слова.

— Господа, вы, оказывается, знакомы с призраком Оперы?

Ришар вскочил с места.

— Нет, месье комиссар, мы с ним незнакомы. Но нам было бы очень приятно с ним познакомиться, так как не далее, как сегодня вечером, он украл у нас 20 тысяч франков.

И взгляд его, устремленный на Моншармэна, как будто говорил: «Отдай мне 20 тысяч франков или я все скажу»! Моншармэн его понял и безнадежно махнул рукой, как бы желая сказать: «Говори, что хочешь»! Что касается Мифруа, то он с удивлением переводил глаза с директоров на Рауля и обратно, спрашивая себя, не попал ли он по ошибке в сумасшедший дом.

— Однако! — заметил он, наконец, — Какой ловкий призрак! В один и тот же вечер похитить певицу и украсть 20 тысяч франков! Удивительно! Но, давайте, поговорим серьезно! Итак, месье де Шаньи, вы предполагаете, что мадмуазель Кристина Даэ была похищена неким Эриком. Вы знаете этого субъекта? Видели его когда-нибудь?

— Да, месье комиссар.

— Где же именно?

— На кладбище!

Мифруа опять пристально посмотрел на Рауля.

— На кладбище? Ага! Да, действительно их там чаще всего и видно. Но зачем же вы были на кладбище?

— Месье комиссар, — сказал Рауль, — я отлично понимаю, что мои ответы могут вам показаться странными, но умоляю вас, не думайте, что я сошел с ума. От этого зависит спасение самой дорогой для меня на свете особы. Время бежит, дорога каждая минута и, несмотря на это, я все-таки вынужден рассказать вам все сначала, иначе вы ничего не поймете… я и сам знаю так мало!..

— Говорите, говорите! — в один голос воскликнули Ришар и Моншармэн, в надежде, что им удастся почерпнуть в этом рассказе какие-нибудь данные для разгадки мучившей их тайны. Увы! Их ждало разочарование. Вся эта история с кладбищем, мертвой головой, волшебной скрипкой только навела их на мысль, что виконт де Шаньи действительно помешался.

Мифруа также, по-видимому, разделял это мнение и готов был уже прервать рассказ молодого человека, как вдруг это случилось само собой. Дверь кабинета отворилась, и в кабинет вошел какой-то странный субъект, одетый в длинный черный сюртук и высокую, надвинутую на уши, шляпу. Он быстро подошел к комиссару и зашептал ему что-то на ухо. Очевидно, это был один из агентов сыскной полиции. Слушая его, Мифруа не сводил глаз с Рауля.

— Милостивый государь, — обратился он, наконец, к виконту, — бросим говорить о призраке. Поговорим лучше о вас; вы, если не ошибаюсь, должны были увезти сегодня вечером Кристину Даэ?

— Да, месье комиссар.

— По окончании спектакля?

— Да.

— И все было уже приготовлено?

— Да.

— Вас ждала карета. Маршрут был выработан. Мало того, в назначенных пунктах вас должны были ожидать свежие лошади…

— Совершенно верно.

— И эта карета до сих пор стоит на театральной площади?

— Да, месье комиссар.

— Известно вам, что около нее стояли еще три кареты?

— Я на это не обратил вниманья…

— Это были кареты, мадмуазель Сорелли, Карлотты и вашего брата графа де Шаньи.

— Возможно.

— Прошу обратить внимание на то, что в данное время как ваша карета, как и две, принадлежащие Сорелли и Карлотт, стоят на том же месте, между тем как карета графа де Шаньи исчезла.

— Это не относится к делу, месье комиссар.

— Виноват! Насколько мне известно, граф был против вашей женитьбы на мадмуазель Даэ?

— Это дело семейное. Я прошу вас не касаться…

— Понимаю… Итак, он был против… в силу чего вы, чтобы оградить вашу невесту от каких-либо неприятностей со стороны вашего брата, решили ее похитить… А теперь позвольте вам сообщить, что ваш брат вас перехитрил. Это он увез Кристину Даэ!

— Боже мой! — простонал Рауль, хватаясь за сердце. — Возможно ли это? Вы в этом уверены?

— Сейчас же после исчезновения артистки, граф сел в карету и помчался по направлению к заставе.

— К заставе! — задыхаясь, повторил Рауль. — Но в какой? Куда?

— По дороге в Брюссель.

Громкий крик вырвался из груди молодого человека.

— Я их догоню! Клянусь вам!

И он с быстротой молнии вылетел из кабинета.

— И привозит мадмуазель Даэ сюда, — кричит ему вслед комиссар, и вдруг уже совсем другим тоном произносит — Хороша выдумка? А? Стоит «Ангела музыки»? — И видя, что оба директора смотрят на него с удивлением, он пояснил:

— Мне совсем неизвестно, похитил Кристину Даэ граф де Шаньи, или нет, но у меня мелькнуло это подозрение, и кто же доставит мне об этом самые верные сведения, как не Рауль де Шанье. Он это сделает лучше всякого агента.

Весь сложный механизм полицейского искусства заключается именно в том, чтобы уметь извлекать пользу из окружающих нас людей! Но господин полицейский комиссар не был бы так собой доволен, если бы узнал, что его добровольный агент отказаться от своего намерения сразу же как выбежал из кабинета. Несмотря на то, что коридор казался пустым, какая-то высокая тень тот час же преградила Раулю дорогу.

— Куда вы так спешите, месье де Шаньи? — спросила она.

Рауль с неудовольствием взглянул на говорившего и узнал барашковую шапку.

— Опять вы! — воскликнул он дрожащим голосом. — Вы, знающий все тайны Эрика и не позволяющий мне о нем говорить! Но кто же вы, наконец?

— Вы меня знаете… Я — «Перс»!.. — сказала тень.

Глава 17

Рауль вспомнил, что как-то раз, будучи в опере, брат показал ему этого странного субъекта, про которого было известно только, что он Перс и живет в маленькой квартирке на улице Риволи.

Он нагнулся к Раулю и спросил:

— Надеюсь, месье де Шаньи, что вы не выдали тайны Эрика?

— А почему бы мне его и не выдать? — высокомерно ответил тот, желая скорее отделаться от непрошеного собеседника. — Вы его друг?

— Я надеюсь, что вы не упомянули про Эрика только потому, что выдать Эрика значит в тоже время выдать и Кристину Даэ. Говоря о нем, нельзя не упомянуть и о ней.

— Как я вижу, — еще нетерпеливее произнес Рауль, — вы находитесь в курсе многих интересных для меня событий. Но, к сожалению, мне некогда вас слушать, я тороплюсь.

— Еще раз, месье де Шаньи, куда вы так спешите?

— Неужели вы не догадываетесь? Спасать Кристину!

— В таком случае вам некуда бежать. Кристина здесь!..

— У Эрика?

— Да!

— Как вы это узнали?

— Я присутствовал на спектакле. Только один Эрик мог устроить такое похищение. Я сразу понял, что это дело его рук.

— Значит, вы его хорошо знаете?

Перс только вздохнул.

— Сударь, я не знаю каковы ваши намерения, — сказал Рауль, — но может быть, вы могли бы мне как-нибудь помочь?.. То есть собственно не мне, а Кристине?

— Надеюсь, поэтому я и позволил себе с вами заговорить.

— Но что же вы можете?

— Я попробую провести вас туда, к нему.

— Я уже безуспешно пробовал сделать это сегодня вечером. Но если вам это удастся, я буду благословлять вас всю жизнь. Но сначала два слова: комиссар мне только что сообщил, будто Кристина увезена моим братом, графом Филиппом…

— Пустяки!

— Это невозможно, не правда ли?

Я не могу судить, насколько это возможно, но для того, чтобы организовать подобное похищение, граф Филипп должен быть волшебником.

— Вы правы, сударь, я положительно теряю голову… Бежим же скорее туда!.. Ради Бога, бежим! Я отдаю себя в ваши руки. Вы один понимаете, что я говорю и только у вас одного имя Эрика не вызывает улыбки.

При этих словах молодой человек сжал в своих лихорадочно горячих руках холодные, как лед, руки Перса.

— Тише! — сказал Перс, прислушиваясь к окружающей их тишине.

— Не повторяйте этого имени. Будем говорить просто «он». Так мы меньше рискуем привлечь к себе его внимание…

— Вы думаете, что он где-нибудь здесь?

— Все возможно… Хотя я думаю, что он теперь около своей жертвы, в комнатах у озера.

— А! Вы знаете об их существовании?

— Но, может быть, они здесь, в этой стене, в потолке, подполом… Может быть, он смотрит в эту скважинку… Слушает у стены!..

И Перс, приказав Раулю идти на цыпочках, повел его по каким-то незнакомым ему коридорам, куда его не водила даже Кристина.

— Только бы Дариус успел вернуться! — прошептал Перс.

— Кто это Дариус? — на ходу спросил молодой человек.

— Мой слуга…

В эту минуту они очутились посреди большой полуосвещенной комнаты. Перс остановился.

— Что вы сказали комиссару? — спросил он Рауля так тихо, что тот едва расслышал его слова.

— Я ему сказал, что похититель Кристины — «ангел музыки», иными словами Призрак Оперы и что его настоящее имя…

— Шш!.. И комиссар вам поверил?

— Нет.

— Он не придал вашим словам значения?

— Никакого.

— Он вас вероятно принял за сумасшедшего?

— Да.

— Тем лучше! — вздохнул Перс.

И они пошли дальше.

Через несколько минут, в продолжение которых они то спускались, то подымались по каким-то, незнакомым Раулю, лестницам, они очутились у двери, которую Перс открыл вынутым из кармана ключом. Перс, как и Рауль, был, конечно, во фраке, но вместо того, чтобы быть, как и виконт, в цилиндре, он, вопреки всем требованиям моды, обязывавшей всех посетителей кулис одевать в театре цилиндр, был в остроконечной барашковой шапке.

— Вам будет мешать цилиндр, — сказал Перс, — оставьте его в гримерной.

— В какой гримерной? — спросил Рауль.

— В гримерной Кристины.

И войдя в отпертую им дверь, он знаком велел Раулю сделать то же самое. Они оказались в комнате Кристины.

Молодой человек и не подозревал, что туда можно было зайти другим ходом, кроме того, который был ему известен.

— Как вы хорошо знаете здание! — не мог он удержаться от восклицания.

— Далеко не так как, «он»! — скромно ответил Перс, и заперев за собой дверь, подошел к тонкой перегородке, отделяющей гримерную от помещавшейся рядом кладовой, прислушался и затем громко кашлянул.

3а перегородкой тот час же послышался легкий шорох и через несколько секунд кто-то постучал в дверь уборной.

— Войди! — сказал Перс.

Вошел какой-то человек в дорожном плаще и остроконечной барашковой шапке.

Он поклонился, вынул из под плаща небольшой окованный серебром ящик, поставил его на стол, опять поклонился и пошел к выходу.

— Никто не видел, как ты вошел, Дариус?

— Никто, господин.

— Постарайся и уйти незамеченным.

Слуга выглянул в коридор и мгновенно исчез.

— Мне кажется, сударь, — сказал Рауль, — что здесь нас легко могут застать. Комиссар, конечно, не преминет произвести здесь обыск.

— Нам страшен не комиссар.

Перс раскрыл ящик. В нем лежала пара великолепных пистолетов.

— Узнав о похищении Кристины, я велел своему слуге принести мне пистолеты. Они у меня уже давно, я за них могу ручаться.

— Вы собираетесь драться на дуэли? — удивленно спросил молодой человек.

— Если хотите, да! Нас ждет дуэль. И еще какая…

Он протянул Раулю пистолет и добавил:

— Нас будет двое против одного, и, несмотря на это, будьте готовы ко всему, так как я должен вас предупредить, что нам придется иметь дело с опаснейшим в мире противником. Но ведь вы любите Кристину?

— Больше жизни! Но вы, вы, для которого она безразлична, ради чего вы рискуете жизнью? Вы вероятно ненавидите Эрика?

— Нет, сударь, — грустно сказал Перс. — Если бы я его ненавидел, он давно бы уже перестал сеять на земле зло.

— Он вам тоже причинил какое-нибудь горе?

— Все, что он сделал лично мне, я ему простил.

— Мне странно слышать ваши слова, — сказал Рауль. — Вы его считаете чудовищем, знаете о его преступлениях, наконец, он вам самому причинил зло, а между тем в вашем голосе слышится то же сострадание, которое меня так поражало в Кристине.

Перс ничего не ответил. Он принес табуретку, приставши ее к стене, противоположной той, куда было вделано зеркало, встал на нее и стал водить руками по обоям.

— Ну, что же! — нетерпеливо сказал Рауль. — Я вас жду… Идемте!

— Куда? — не оборачиваясь, спросил тот.

— Навстречу чудовищу, в подземелье… Вы сказали, что знаете туда ход.

— Я его ищу.

И он продолжал водить руками по стене.

— Ага! — воскликнул он вдруг. — Нашел!

Он нажал пальцем маленький уголок обоев.

— Дело идет на лад! Еще несколько секунд и мы нападем на «его» след.

Он соскочил с табуретки и подбежал к зеркалу.

— Нет! Еще не двигается, — прошептал он.

— Как! Мы выйдем отсюда в зеркало? Как Кристина?

— Вам известно, что Кристина выходила через зеркало?

— Это было при мне… Я был за этой портьерой и видел, как она исчезла в зеркале.

— Й что же вы при этом сделали?

— Ничего! Я не верил самому себе. Мне казалось, что я схожу сума, что это бред, галлюцинация…

— Или новое чудо призрака, — насмешливо добавил Перс, — Ах! Месье де Шаньи, какое бы это было счастье, если бы нам пришлось иметь дело с призраком!.. Тогда бы не понадобились пистолеты… Снимите, пожалуйста, цилиндр… положите его… так… теперь застегнитесь… вот так, как я… отогните отвороты, поднимите воротник… мы должны быть неузнаваемы…

— Перемещение противовеса, при нажатии пружины с этой стороны, происходит гораздо медленнее, — пояснил Перс, — тогда как с той стороны стены можно непосредственно действовать на противовес… и тогда зеркало моментально поворачивается…

— Какой противовес? — спросил Рауль.

— Противовес, посредством которого подымается вся эта часть стены. Или вы действительно думаете, что все это происходит благодаря колдовству?

Перс притянул Рауля к себе и, продолжая нажимать рукой на зеркало, добавил:

— Обратите внимание, вы сейчас увидите, как зеркало приподымается на несколько миллиметров, затем сдвинется слева направо, попадет на ось и повернется. Противовес великая вещь. Благодаря ему, ребенок может сдвинуть с места огромный дом. Какова бы ни была тяжесть стены, но раз она попадет на ось и сохранить при этом равновесие, она уподобляется игрушечному волчку.

— Однако зеркало еще не двигается! — с нетерпением сказал Рауль.

— Подождите немного. Вероятно, заржавел механизм, или не действует пружина, а может быть… — лицо Перса вдруг стало озабоченным, — есть и другая причина…

— Какая?

— Может быть «он» разрезал веревку у противовеса, благодаря чему весь механизм пришел в бездействие…

— К чему? Ведь он же не знает, что мы тут хотим пройти?..

— На всякий случай. Он знает, что мне известен этот ход.

— Он вам его сам показал?

— Нет. Меня заинтересовали его таинственные исчезновения, я стал доискиваться и открыл эту тайну. Это самая обыкновенная система потайных дверей. Она была известна еще в глубокой древности.

— А зеркало все-таки не вертится!.. Как быть, сударь? О! Кристина! Кристина!..

— Мы делаем все, что доступно простому смертному, — холодно сказал Перс, — но я не ручаюсь за то, что «он» не остановит нас при первых же шагах.

— Неужели он так всесилен?

— В его власти все: стены, двери, люки… У нас в Персии его звали «подземным властелином».

— Да, да! Кристина тоже считала его всемогущим. Но все это так необыкновенно… Каким образом ему известны тайны всех этих стен? Можно подумать, что он их сам строил…

— Это так и было.

И видя, что Рауль не спускает с него удивленного взгляда, Перс сделал ему знак молчания и указал на зеркало. Оно как будто дрогнуло. Отраженные в нем фигуры обоих мужчин чуть-чуть колыхнулись, но потом опять все стало неподвижно.

— Вы видите, оно не вертится, — молил Рауль, — пойдемте другим ходом!

— Сегодня для нас нет другого хода! — мрачно произнес Перс. — Смотрите!.. Приготовьте на всякий случай пистолеты!

Он направил дуло пистолета на зеркало. Рауль последовал его примеру. Перс обнял свободной рукой молодого человека и вдруг как будто налетел какой-то вихрь! Все замелькало перед их глазами, зеркало исчезло и после ярко освещенной комнаты, они оказались в непроницаемой темноте длинного узкого коридора.

— Поднимите руку, приготовьтесь стрелять! — торопливо повторил спутник Рауля. Сзади них стена, совершив полный круг, встала на прежнее место. Несколько секунд они стояли молча. Вокруг них царила жуткая тишина. Наконец Перс опустился на колени и стал что-то искать. Вдруг слабый огонек небольшого потайного фонаря блеснул около Рауля. Он инстинктивно отшатнулся. Но его испуг был напрасен. Фонарь принадлежал Персу. Маленький красный огонек осторожно перебегал с места на место, освещая с одной стороны толстую каменную стену, с другой тонкую деревянную перегородку. Раулю вспомнилось, какой ужас пережила Кристина на этом самом месте в тот вечер, когда ее впервые похитил «Ангел музыки». Очевидно, это была обычная дорога Эрика к Кристине, недаром, по словам Перса, он сам заготовлял себе все эти удобства. Рауль ошибался. Этот коридор был устроен еще во времена коммуны и вел прямо в подземелья, где были устроены тюрьмы для пленных. О его существовании забыли все, кроме Эрика, который и воспользовался им для своих преступных целей.

Перс опять встал на колени, поставил около себя фонарь и стал что-то искать руками на полу. Через секунду он потушил огонь. До Рауля донесся какой-то слабый звук, и в двух шагах от него на полу вырисовывалось небольшое квадратное отверстие. Казалось, будто распахнули окно и слабый свет, доходивший сюда из подземелья, доказывал, что там еще не успели потушить огней. Рауль услышал шепот Перса:

— Идите за мной и делайте то же, что и я!

Они приблизились к отверстию. Перс, все еще стоя на коленях, ухватился руками за края люка и, держа пистолет в зубах, соскользнул вниз. Странная вещь, виконт ни минуты не сомневался в Персе. Несмотря на то, что он видел его почти в первый раз, и мог, благодаря его собственным словам, принять его чуть ли не за сообщника Эрика, Рауль был глубоко уверен, что Перс действительно хочет ему помочь. Иначе разве он дал бы ему пистолет? Да и наконец, не все ли равно! Надо было, так или иначе, найти Кристину. Выбора не было. Всякое сомнение было бы с его стороны преступно.

Рауль в свою очередь встал на колени и ухватился за края люка.

— Отпустите руки! — услышал он голос.

Он послушно исполнил приказание и упал прямо на руки к Персу, который тот час же велел ему лечь на землю, затем каким-то непонятным для Рауля способом закрыл люки лег рядом с молодым человеком. Тот хотел его о чем-то спросить, но Перс поспешно закрыл ему рот рукой и в ту же минуту до Рауля донесся знакомый голос полицейского комиссара Мифруа.

Рауль и Перс лежали около низенькой перегородки, за которой непосредственно находилась узкая лестница, ведущая в небольшую комнату, по которой очевидно расхаживал комиссар, так как вместе со словами до них долетали звук его шагов. Несмотря на то, что вокруг них стоял полумрак, Рауль, после непроницаемой темноты коридора, отлично различал все предметы.

Вдруг испуганное восклицание сорвалось с его губ. Он заметил три трупа. Один из них лежал на площадке лестницы; почти у двери той комнаты, где находился комиссар, а два другие скатились вниз на пол и лежали так близко от Рауля, что если бы он просунул руку через перегородку, он бы мог до них дотронуться.

— Тише! — опять прошептал Перс.

Он тоже заметил трупы и пояснил это новое злодеяние одним словом!

— «Он»!

Между тем голос комиссара становился все громче. Он расспрашивал режиссера о системе освещения, что доказывало, что он находится около «органа» или, по крайней мере, где-нибудь вблизи его. Надо заметить, что слово «орган» означает в данном случае нечто совсем другое, чем музыкальный инструмента.

30 лет назад, электричество применялось только в очень ограниченном количестве, для сценических эффектов и для звонков. Все же здание Оперы, вместе со сценой, освещалось газом, который применялся также и для световых эффектов, для чего был создан специальный аппарат с множеством труб, получивший, благодаря этому, название органа.

Около суфлерской будки была устроена ниша, откуда старший электротехник Моклэр руководил освещением и где он должен был находиться все время, пока длился спектакль.

В этой-то самой нише и не оказалось теперь ни Моклэра, ни его помощников!..

— Моклэр! Моклэр! — раздавался громовой голос режиссера.

Но его нигде не было.

Тогда комиссар подошел к двери, выходящей на узенькую лестницу, и хотел ее открыть. Но она не поддавалась: «В чем дело? — раздался его голос. — Месье режиссер, что эта дверь у вас всегда трудно отворяется?

Режиссер с силой нажал на дверь — она отворилась. Но вместе с ней отодвинулся лежавший около нее труп. Громкий крик вырвался из груди режиссера. Он узнал Моклэра.

— Несчастный! Он мертв!

Все, сопровождавшие комиссара в «центральное освещение», испуганно бросились к двери. Один Мифруа не потерял присутствия духа.

— Вы ошибаетесь, — сказал он, наклоняясь над распростертым телом электротехника, — он мертвецки пьян и только!

— С ним этого никогда не случалось, — заметил режиссер.

— В таком случае, возможно, что ему дали выпить чего-нибудь наркотического.

Мифруа спустился на несколько ступенек вниз и воскликнул:

— Смотрите!

Внизу, у лестницы, лежали еще два тела, в которых режиссер узнал помощников Моклэра.

— Они спят глубоким сном, — заявил Мифруа. — Любопытная история! Теперь не остается сомнений, что один из сообщников похитителя проник в центральное освещение. Но что за дикая мысль похитить артистку на глазах у всей публики! К чему такой риск? Не понимаю! Пошлите за театральным доктором! Странная история! Очень странная история! — прошептал он и затем, обернувшись к кому-то, находившемуся в комнате, добавил:

— Что вы на это скажете, господа? Я еще не слышал вашего мнения, а между тем должны же вы найти какое-нибудь объяснение всей этой истории.

Из-за двери выглянули испуганные, растерянные лица обоих директоров и до Рауля донесся взволнованный голос Моншармэна:

— Все, что здесь происходит, господин комиссар, недоступно нашему пониманию.

— Благодарю вас за объяснение! — проворчал Мифруа.

Вдруг, погруженный в течение нескольких секунд в размышления, режиссер заметил:

— Это уже не впервые, что Моклэр засыпает в театре. Я помню, что я как-то раз застал его спящим в нише, с табакеркой в руках.

— Давно это было? — спросил комиссар, протирая стекла своего пенсне.

— Нет… Сколько мне помнится, недавно… Позвольте… Да… если не ошибаюсь, это было в тот самый вечер, когда у Карлотты выскочил её знаменитый «квак».

— Ага! В тот самый вечер!

Мифруа надел пенсне и пристально посмотрел на режиссера.

— Так вы говорите, что Моклэр нюхает табак? — небрежно спросил он.

— Как же! Да вот, кстати, лежит его табакерка… Он большой любитель табака…

— Так же, как и я! — сказал Мифруа, кладя табакерку к себе в карман.

Рауль и Перс никем незамеченные видели, как машинисты подняли тела Моклэра и его помощников и внесли их в комнату, куда также проследовал комиссар и все бывшие с ним лица.

Их шаги еще некоторое время гулко раздавались в подземелье, затем все смолкло. Когда они остались одни, Перс сделал Раулю знак подняться на ноги. Тот встал.

Заметив, что он не поднял руки с пистолетом, Перс опять повторил ему, что он должен все время, что бы ни случилось, держать пистолет на высоте глаз.

— Это только напрасно утомляет руку, — прошептал Рауль, — я не смогу правильно прицелиться.

— Возьмите пистолет в другую руку!

— Я не умею стрелять левой рукой.

В ответ на это Перс сказал нечто такое странное, что молодой человек окончательно потерял представление о том, что его ждет.

— Дело не в том, чтобы стрелять левой, или правой рукой, вся суть в том, чтобы вы держали руку так, как будто вы нажимаете на курок; что же касается самого пистолета, вы можете спрятать его в карман. Запомните это хорошенько, иначе я ни за что не отвечаю. Это вопрос жизни. А теперь молчание, идите за мной!

Они находились во втором, если считать сверху, подземелье. При тусклом свете кое-где мерцающих фонарей, перед Раулем, как страшная пропасть, сияли таинственные лабиринты подземелья.

Их всего пять, одно под другим, и они представляют собой точную копию сцены со всеми её приспособлениями. Весь театральный механизм, благодаря которому совершаются чудесные превращения горбунов в красавцев, колдун в очаровательных фей, появляется и исчезает Мефистофель, вырывается адское пламя и слышатся демонические голоса духов, обитающих в этих подземельях.

Рауль послушно шел за Персом, в точности исполняя его приказания и даже не задавая себе вопроса, что они означают. Вся его надежда была на Перса. Что бы он стал без него делать в этом лабиринте канатов, балок, люков, где на каждом шагу он рисковал сломать себе ногу, или чего доброго, провалиться в какую-нибудь бездонную пропасть.

Они все продолжали спускаться.

Вот они уже в третьем подземелье…

И чем ниже они спускались, тем осторожнее становился Перс. Он не переставал оборачиваться к Раулю и напоминать, чтобы тот не забывал держать руку перед глазами, как делал это и он сам, не смотря на то, что давно спрятал пистолет.

Вдруг чей-то громовой голос приковал их к месту. Наверху кто-то кричал:

— Все дежурные у дверей — на сцену, к полицейскому комиссару!

Послышались шаги и в полутьме подземелья замелькали какие-то смутные тени. Перс и Рауль спрятались за перегородкой. Мимо них плелись, еле передвигаемые ноги, старики, бывшие много лет назад театральными машинистами, плотниками и тому подобными служащими, и теперь, благодаря состраданию Дирекции, доживающее свой век в тепле и довольствие. Не желая, после долгих лет труда, лишить их куска хлеба, дирекция придумала специально для них должность «дежурного у дверей», вся обязанность которого состояла только в том, чтобы открывать и закрывать двери, благодаря чему их иногда называли «врагами сквозняков».

Перс и Рауль мысленно возблагодарили судьбу за то, что она избавила их от этих непрошенных свидетелей, которые иногда даже, за неимением другого убежища, оставались ночевать в театре. Теперь же, благодаря тому, что их позвали к комиссару, возможность случайной встречи с ними была исключена.

Но им не пришлось долго наслаждаться одиночеством. Какие-то новые тени показались в той стороне, куда прошли «дежурные у дверей». У каждой из них был маленький фонарик, который они то поднимали, то опускали и, казалось, кого-то или что-то искали.

— Чёрт возьми! — прошептал Перс. — Так, пожалуй, они и нас заметят, бежим отсюда!., скорее!., и не забывайте руку! Ради Бога, держите на уровне глаз, как будто вы прицеливаетесь! Пистолет положите в карман! Скорее!.. — Они стали спускаться в четвертое подземелье. — Не опускайте руку, это вопрос жизни и смерти. Сюда! вот лестница…

Очутившись в пятом подземелье, Перс вздохнул свободнее. Тем не менее, он не позволил Раулю опустить руку, и тот, не смотря на все свое удивление, не решился спросить, что означал этот странный способ защиты, заключавшийся в том, что пистолет должен был лежать в кармане, между тем как руку необходимо было держать на уровни глаз, как бы прицеливаясь. Поза, в какой 30 лет назад все дуэлянты ожидали команды «пли».

Это было тем более непонятно, потому что как Рауль отлично помнил, как Перс сказал, что он ручается за свои пистолеты.

Его тревожные мысли были прерваны Персом, который, приказав Раулю оставаться на том же месте, взбежал на несколько ступенек той самой лестницы, откуда они только что спустились, и через несколько секунд опять вернулся назад.

— Мы напрасно испугались, — прошептал он. — Эти тени скоро исчезнут. Это просто-напросто пожарные, совершающие обход.

Тем не менее, они не двигались с места. Прошли несколько долгих минут, прежде чем Перс, а за ними Рауль, решились подойти к лестнице. Все казалось спокойным.

Кругом никого не было. Вдруг они вздрогнули. Из-за поворота коридора, прямо им навстречу двигалась какая-то блестящая точка. Минута, и перед их испуганными взорами вырисовалась огненная голова. Она как будто неслась по воздуху. Пламя ярко красными языками окутывало ее со всех сторон и освещало пространство.

— Эге — ге!.. — процедил сквозь зубы Перс: — мне еще никогда не приходилось ее видеть!.. Брандмейстер не солгал… Это несомненно не «он», но, может быть, «он» ее послал!.. Посмотрим, в чем дело! Держите руку на высоте глаз! Ради Бога, не забывайте этого!

Огненная голова все приближалась.

— Может быть, «он» нарочно послал нам эту голову для того, чтобы отвлечь от себя наше внимание и напасть на нас сзади… От него всего можно ожидать. Мне известны многие его фокусы. Но этого я не знаю. Будем на всякий случай осторожны! Бежим! И ради всего святого, не опускайте руки! Иначе мы погибли.

Они бросились бежать вдоль бесконечного подземного коридора.

Они бежали лишь несколько секунд, которые показались им вечностью, и резко остановились.

— Странно! — сказал Перс. — Он обыкновенно редко сюда заглядывает. Ему тут нечего делать. Эта дорога не ведет к озеру. Разве только, может быть, он узнал, что мы тут находимся. Хотя не думаю: ведь я ему обещал оставить его в покое и не вмешиваться в его дела.

При этих словах и он, и Рауль обернулись.

Огненная голова по-прежнему двигалась за ними, даже более того, она вероятно тоже должна была бежать, так как им показалось, что отделяющее их от нее расстояние уменьшилось.

В то же время до их слуха долетал какой-то странный шум, все усиливавшийся по мере того, как приближалось страшное видение, как будто тысячи ногтей царапали по какой-то гигантской грифельной доске.

Они снова побежали, но пылающая голова от них не отставала. Наоборот, она все приближалась и приближалась. Теперь уже можно было разглядеть её лицо, с круглыми, устремленными в одну точку глазами, кривым носом и большим ртом, с отвисшей нижней губой. И это страшное, напоминающее полную луну, лицо точно плыло по воздуху, распространяя вокруг себя какой-то странный, раздражающий шум. Рауль и Перс с ужасом смотрели, как уменьшалось расстояние, отделявшее их от страшной головы. Бежать было некуда, еще минута и она должна была поравняться с ними.

Они приближались к стене, не спуская глаз с огненного чудовища. А оно все двигалось и двигалось… Вот оно уже около них… Сопровождающий его шум становится все громче, все отчетливее, как будто в нем слились тысячи однородных звуков.

Рауль и Перс чувствуют, как у них от страха волосы становятся дыбом. Они теперь понимают, откуда происходит этот шум. Прямо на них катятся какие-то странные темные волны, напоминающие собой мелкую зыбь морского прибоя… Вот он уже близко… у самых ног… вот поползли по ногам… Крик ужаса, отвращения и боли пронесся над подземельем. Позабыв о необходимости держать руки на уровне глаз, как Рауль, так и Перс стараются оттолкнуть от себя что-то блестящее, цепкое, как живое существо, чьи-то когти, зубы…

Еще минута и они, как и брандмейстер Цапэн, лишились бы чувств, как вдруг огненная голова оборачивается в их сторону и говорит:

— Не двигайтесь! Стойте на месте! Я крысолов… Они все за мной сейчас уйдут…

При этих словах огненная голова внезапно исчезает, между тем как яркий красноватый свет загорается в конце коридора. Загадка объясняется очень просто. Крысолов, боясь напугать их слишком ярким светом, повернул сначала потайной фонарь в свою сторону и осветил, таким образом, свое лицо, теперь же, чтобы скорее увлечь за собой крыс, он осветил перед ними дорогу и все он с визгом, писком и царапаньем бросились догонять своего предводителя.

Перс и Рауль понемногу приходили в себя от пережитого ими ужаса.

— Я теперь припоминаю, что Эрик мне рассказывал про крысолова, — сказал Перс, — но не сказал, что он появляется в виде огненной головы… Странно, что мне до сих пор не приходилось его видеть. (Здесь Ваш покорный слуга должен добавить, что прежней директор Большой Оперы, месье Педро Гальяр, рассказал мне однажды, какое опустошение производили в подземельях Оперы крысы до тех пор, пока ему не удалось найти крысолова; благодаря особому аромату, который крысолов, кстати, изобрел сам, он, выводил всех грызунов из театрального подземелья и топил в ближайшем озере).

— А я уж так и думал, что это какое-нибудь новое изобретение Эрика, — вздохнул он, — оказывается, нет. Он вообще в эту сторону не заглядывает.

— Значит мы очень далеко от озера? — спросил Рауль. — Когда же мы, наконец, туда доберемся? Пойдем скорее, ради Бога! Пойдемте к озеру! Я буду там так громко звать Кристину, что она услышит… Услышит и «он». И если вы его действительно знаете, вы с ним поговорите!

— Дитя! — усмехнулся Перс. — Мы никогда не попадем в жилище Эрика со стороны озера.

— Почему?

— Потому что с этой стороны оно неприступно. Я уже это пробовал, но безуспешно. Озеро слишком хорошо защищено. Я даже подозреваю, не сделались ли некоторые, без вести пропавшие, машинисты и сторожа жертвой своего собственного любопытства, попробовав покататься по озеру. Это нечто ужасное! Если бы этот изверг меня во время не узнал, я бы тоже лежал теперь на дне… Послушайтесь моего совета: никогда не приближайтесь к озеру и главное, не слушайте пения сирены.

— Но, в таком случае, что же мы тут делаем? — сгорая от нетерпения, воскликнул Рауль. — Если вы не можете спасти Кристину, дайте мне, по крайней мере, умереть за нее!

Перс попробовал его успокоить.

— Единственное средство спасти Кристину Даэ, это проникнуть к Эрику так, чтобы он этого не знал.

— А это возможно?

— Если бы я на это не надеялся, я бы вам не предложил своих услуг.

— Каким же образом можно туда попасть, минуя озеро?

— Через третье подземелье, куда мы сейчас и отправимся. Я вам укажу потайной ход, — его голос дрогнул, — он находится между декорациями «Короля Лагорскаго», как раз там, где был найден труп Жозефа Бюкэ.

— Того машиниста, который повесился?

— Да! — каким-то странным тоном продолжал Перс. — Того самого, возле которого нигде не могли найти веревки… Ну, однако, двинемся в путь! Где же мы все-таки теперь находимся?

Он опять зажег фонарь, при свете которого выяснилось, что они стояли на перекрестке двух бесконечных коридоров. Они пошли вдоль одного из них, прислушиваясь к малейшему шороху, то и дело, останавливаясь, пока мерцающий огонек подземной кузницы, около которой Рауль видел тех самых черных демонов, которые так напугали Кристину, не дал понять Персу, что они находятся как раз под сценой.

Таким образом, они были на самом дне пятого подземелья, глубина которого на 15 метров ниже уровня воды.

Чтобы иметь представление о том, сколько для устройства этого подземелья пришлось выкачать воды, достаточно сказать, что количество её в окружности равняется Луврскому двору, а в вышину в полтора раза превышает все здание собора Парижской Богоматери. И, несмотря на такую массу выкаченной воды, все-таки пришлось еще оставить озеро.

Между тем Перс подошел к одной из стен и, постучав по ней, сказал:

— Если я не ошибаюсь, за этой стеной начинается жилище Эрика!

Я думаю, что читателю будет интересно узнать, каким образом были устроены как само подземелье, таки его стены.

Во избежание того, чтобы лежащие по соседству с подземельем воды не соприкасались с только что возведенной постройкой, предназначенной для всякого рода театральных надобностей, вплоть до хранения декораций, которые, также как и все столярные и слесарные работы, могли пострадать от сырости, архитектор был вынужден возвести тройные стены. На это потребовался целый год. Таким образом, стуча в стену, окружающую обиталище Эрика, Перс стучал, так сказать, в первую оболочку, за которой находилась вторая, кирпичная стена, потом слой цемента и затем уже последняя стена, в несколько метров толщины.

Услыхав слова Перса, Рауль бросился к стене и приник к ней ухом.

Все было тихо, только откуда-то сверху доносились чьи-то глухие шаги.

Перс опять потушил фонарь.

— Будьте внимательны! Не забывайте о руке! Теперь тише! Будем пробовать попасть к «нему», — прошептал он, увлекая Рауля к той самой узенькой лестнице, по которой они сюда спускались.

Они стали медленно подыматься. Все было тихо. Подземелье замерло в какой-то жуткой, таинственной тишине.

Вот они достигли третьего этажа. Перс сделал Раулю знак опуститься на колени и в таком положении, опираясь на одну руку, другую они держали перед глазами, как будто в ней был пистолет, они поползли к внутренней стене, около которой стояли две декорации «Короля Лагорского». Между ними был узкий проход, в котором и был найден труп Жозефа Бюкэ.

Добравшись до этого места, Перс остановился и прислушался.

С минуту он как будто колебался, потом посмотрел на Рауля и перевел с него глаза наверх, где между двух досок мерцал слабый огонек фонаря, горевшего во втором подземелье.

Очевидно, этот свет ему мешал.

Он покачал головой и решительно скользнул между декорацией. Рауль от него не отставал. Перс стал ощупывать стену. Вдруг, как и в уборной Кристины, он с силой нажал на какое-то место… и из стены, образуя отверстие, отвалился камень.

Перс вынул из кармана пистолет и, зарядив его, велел Раулю сделать то же самое.

Затем, все еще стоя на коленях, он решительно приблизился к образовавшемуся отверстию. Оно было очень узким. Перс зажег фонарь и, сориентировавшись, потушил его опять.

До Рауля донесся его шепот:

— Нам придется соскочить вниз, только ради Бога тише!

Снимите сапоги!

Он разулся и передал свои сапоги Раулю.

— Поставьте их около стены, — сказал он. — Мы на обратном пути возьмем. Так… Теперь смотрите, — он повернулся лицом к Раулю. — Я берусь руками за край камня и падаю прямо в «его» жилище. Вы поступите также! Не бойтесь, я вас там подхвачу.

Перс так и сделал; до Рауля долетел какой-то глухой звук, вероятно от падения его тела. Молодой человек вздрогнул. А что, если этот звук откроет страшному хозяину тайну их присутствия!

Но нет! Кругом все было тихо, и это странное отсутствие звуков пугало Рауля еще больше. Как! Судя по словам Перса, они почти на пороге «его» жилища, а Кристины нет и в помине! Ни возгласа! Ни звука! Неужели они пришли слишком поздно? Он дополз до стены и, цепляясь дрожавшими от волнения руками за камень, в свою очередь бросился вниз.

Его подхватили чьи-то руки.

— Это я! — прошептал Перс. — Тише!

Они на минуту замерли.

Их давила темнота…

Вокруг стояла до боли жуткая тишина.

Рауль еле удерживался, чтобы не закричать: «Кристина, это я!.. Ответь, жива ли ты, Кристина?!»…

Перс зажег потайной фонарь и стал им водить сверху вниз, стараясь найти отверстие, через которое они сюда попали. Его не было.

— О! — воскликнул он, — оно само собой закрылось!..

Маленький красноватый огонек пробежал по стене и заиграл на паркете. Перс нагнулся, поднял с пола какую-то веревку и тот час же с отвращением отбросил ее прочь.

— Что это? — спросил Рауль.

— Это? — вздрагивая, переспросил Перс. — Это, вероятно, та самая веревка, на которой повесился Бюкэ.

И внезапно забеспокоившись, он стал при помощи фонаря осматривать стены. О, чудо! При слабом свете маленького мерцающего огонька вырисовывалось большое, покрытое листвой дерево, ветви которого упирались в самый потолок. Робкий красноватый огонек освещал то часть ствола, то листву, между которой то тут, то там мелькали какие-то блестящие полосы света. Рауль машинально протянул в этом направлении руку.

— Смотрите! Это зеркало!..

— Да! Действительно, зеркало! — взволнованно произнес Перс и, проводя рукой по покрывшемуся холодным потом лбу, добавил:

— Мы попали в комнату пыток!

Глава 18

Я не буду рассказывать, каким образом Перс, еще задолго до этой роковой ночи, пробовал проникнуть через озеро в жилище Эрика; как ему удалось раскрыть потайной ход третьего подземелья и какие муки он и виконт де Шаньи вынесли в «комнате пыток». Все это он сам подробно изложил в своих воспоминаниях, которые отдал мне при условии предать все описанное им гласности. Я передаю этот рассказ без всяких сокращений, так как не считаю себя вправе умолчать о личных приключениях Перса в подземельях, тем более что описание этих приключений поможет отчасти объяснить многое из того, что казалось странным в его поведении.

Рассказ Перса.

«Я никогда прежде не бывал в жилище Эрика, — пишет он. — Напрасно я просил подземного властелина (как его называли у нас в Персии) раскрыть передо мной таинственные двери подземелья. Он не соглашался. Тогда я пустил в дело хитрость, надеясь проникнуть туда без его ведома. С тех пор, как мне стало известно, что Эрик избрал своим местожительством здание Парижской Оперы, я стал за ним следить и несколько раз видел его на берегу озера, где он, не подозревая о моем присутствии, садился в лодку и причаливал к противоположному берегу, у самой стены. К сожалению, благодаря царившей там полутьме, мне никак не удавалось рассмотреть, где находилась дверь, в которую он исчезал. Любопытство, а также нечто более серьезное, пришедшее мне в голову, после одного разговора с этим чудовищем, привели к тому, что однажды, когда у озера никого кроме меня не было, я вскочил в лодку и направился к той самой стене, куда причалил Эрик. Но едва я успел отплыть от берега, как окружающая меня тишина как будто встрепенулась и над озером пронеслось тихое, как дыхание ветерка, пение. Казалось, что пело само озеро, и по мере того, как я плыл вперед, волшебный голос тоже передвигался за мной с места на место, и столько красоты, столько обаяния было в этих неземных звуках, что я, как зачарованный, не мог оторвать от воды своего взора и нагибался все ближе и ближе к блестящему, как зеркало, озеру. Кругом было темно, только сквозь маленькое окошечко, выходящее на улицу Скриб, врывались причудливые полосы яркого лунного свита. Я был уже на середине озера. Кругом не было ни души. А между тем пение все продолжалось.

Если бы я был более суеверен и способен увлекаться сказками, я бы не преминул подумать, что имею дело с сиреной, которой поручено зачаровывать каждого, кто осмелится переступить границы этих владений, но я, слава Богу, уроженец страны, где, не смотря на любовь ко всему чудесному, давно сумели разгадать материалистическую суть вещей и поняли, что иногда, совсем простыми приемами, ловкий человек может поколебать самые скептические умы.

Так и в этом случае я, конечно, не сомневался в том, что предо мной новое изобретение Эрика, но должен был сознаться, что оно доведено было до такого совершенства, что наклоняясь все ниже и ниже над траурной поверхностью озера, я уже не думал о том, откуда неслось это пение, а только наслаждался дивной ласкающей мелодией. Вдруг две огромные, чудовищные руки высунулись из воды, обхватили мою шею и, прежде чем я успел опомниться, потянули меня за собой.

Минута, и я был уже в воде. Вырвавшийся у меня крик дал возможность Эрику (это был он) узнать меня вовремя. Он, вместо того, чтобы утопить меня, что очевидно, намеревался сделать, осторожно вынес меня из воды и положил на берег.

— Видишь, как ты неосторожен, — сказал он, отряхивая свое мокрое платье. — Опять это желание во что бы то ни стало пробраться ко мне! Ведь я тебя не приглашал, ни тебя, никого другого! Неужели ты мне спас жизнь только для того, чтобы сделать ее невыносимой? Как бы велика ни была твоя услуга, Эрик может ее, наконец, забыть, а тогда, ты сам знаешь, ничто и никто его не удержит!

Пока он говорил, у меня была только одна мысль: как он изобрел сирену? Он не отказался удовлетворить мое любопытство. Эрик, хотя и вел себя в некоторых случаях как настоящее чудовище, — увы, я имел возможность убедиться в этом еще в Персии, — при этом сохранил в себе детское тщеславие и хвастовство, и ничто ему не доставляло такого удовольствия, как возможность удивлять окружающих своей гениальной изобретательностью…

Он рассмеялся и, показав мне длинный стебель тростника, сказал:

— Ничего не может быть проще. При помощи такого тростника можно дышать и петь на какой угодно глубине. Я разгадал этот фокус в Китае, где благодаря тростниковой трубочке, пираты сидят под водой часами.

— Этот фокус едва не стоил мне жизни, — заметил я строго. — Кто знает, так ли благополучно он заканчивался для других!

Он ничего не ответил, но на лице его мелькнуло знакомое мне выражение какого-то детского гнева.

Я, однако, не испугался и решительно продолжал.

— Ты помнишь твое обещание, Эрик? Довольно преступлений!

— Разве я их когда-нибудь совершал? — беспечно сказал он.

— Несчастный! — воскликнул я. — Ты забыл «Розовые зори Мазендерана»?

— О! Как бы я хотел их теперь забыть! — печально произнес он. — Тем не менее, я тогда славно позабавил маленькую султаншу!

— Все это дело прошлого… Я говорю о настоящем. Теперь ты обязан отдавать мне отчет в твоих поступках. Не забывай, что без меня тебя не было бы в живых: я спас тебе жизнь, Эрик!

Я поспешил воспользоваться тем, что разговор принял такой оборот, и решился заговорить о том, что меня уже давно мучило.

— Эрик, — сказал я, — поклянись мне…

— В чем? — перебил он меня. — Ты же знаешь, что я не признаю никаких клятв. Они существуют только для глупцов.

— Скажи мне… Мне ты это можешь сказать…

— Что такое?

— Люстра… ты помнишь, Эрик, люстра…

— Какая люстра?

— Ты отлично понимаешь, что я хочу сказать.

— А! ты думаешь? — усмехнулся он. — Ну, что ж, я тебе скажу. Я тут не причем. Она была слишком ветхая… — Он вскочил в лодку и рассмеялся таким страшным, зловещим смехом, что у меня сжалось сердце.

— Очень ветхая, наш славный «Дарога», — он назвал меня по-персидски. Так у нас обращаются к начальнику полиции. — Очень старая! Потому только она и упала… Бум!.. и готово! Теперь позволь тебе дать совет: отправляйся домой, переоденься и никогда не заглядывай в эти края. Я не всегда смогу тебя спасти, Дарога, а мне бы очень не хотелось посвятить мою траурную мессу тебе!

После этого случая я оставил надежду проникнуть к нему через озеро. Этот путь был слишком опасен. Но очевидно существовал еще и другой, так как мне не раз приходилось видеть, как Эрик внезапно исчезал в третьем подземелье. Вообще, с тех пор, как я встретил Эрика в здании Парижской Оперы, я жил в постоянном страхе не столько за себя, как вообще за всех окружающих, и при первом же известии о каком-нибудь происшествии, я невольно вспоминал об Эрике, точно также как и те, которые говорили, смеясь: «Это дело Призрака»!

Сколько раз мне приходилось слышать эту насмешливую фразу. Несчастные! Если бы они знали, что из себя представлял этот демон, насколько он был ужаснее созданного в их воображении призрака, то они перестали бы смеяться.

Что касается меня, то я совсем потерял покой. Несмотря на то, что Эрик весьма торжественно сообщил мне, что он стал самым добродетельным человеком с тех пор, как узнал «что он любим», я не мог доверять его словам. Его неописуемое, исключительное уродство не давало ему возможности жить общечеловеческой жизнью, благодаря чему, как мне казалось, он считал себя вправе мстить человечеству.

Поэтому его твердая уверенность в том, что он любим, только увеличивала мое беспокойство, так как я уже заранее предвидел, чем все это должно было кончиться.

Как раз в это время я узнал о странном романе Эрика с Кристиной Даэ. Находясь в прилегающей к уборной певицы кладовой, я бывал свидетелем их уроков пения, приводивших Кристину в состояние полного экстаза. Но как не было дивно его пение, я не допускал мысли, чтобы оно могло заставить позабыть его безобразие. Мне все стало ясно, когда я узнал, что Кристина его еще не видела. Войдя как-то раз в её комнату, я припомнил некоторые из рассказов Эрика, благодаря которым мне удалось без всякого труда открыть способ вращения зеркала и узнать расположение отдушин, при помощи которых он мог разговаривать с Кристиной также свободно, как если бы находился в одной с нею комнате. Это открытие повлекло за собой и другие, вплоть до люка, через который Эрик проникал в подземелье. Каково же было мое удивление, когда несколько дней спустя, я застал это чудовище у подземного фонтана, смачивающим виски лежавшей без чувств Кристине. Около них стояла, незадолго до того пропавшая из театральной конюшни, белая лошадь.

Я подошел ближе, и тут произошло нечто ужасное. Огненные искры посыпались из глаз Эрика, и прежде чем я успел что-нибудь сказать, я упал на землю, сраженный оглушительным ударом по голове. Когда я пришел в себя, я был один. Эрик, Кристина и лошадь исчезли. У меня не оставалось сомнения, что несчастная певица сделалась пленницей этого злодея. Ни минуты не колеблясь, я решил, несмотря на угрожающую мне опасность, отправиться к озеру. Я провел там целые сутки, будучи уверен, что рано или поздно дождусь появления Эрика, который вынужден будет отправиться за покупками. По этому поводу должен заметить, что отправляясь в город и вообще показываясь на публике, он надевал искусственный нос и усы, что хоть до некоторой степени делало его менее безобразным. После долгого ожидания, в течение которого я уже не раз начинал думать, не прошел ли он каким-нибудь другим путем, я вдруг услыхал легкий плеск воды, увидел горящие, как звезды, глаза и минуту спустя передо мной стоял Эрик.

— Вот уже более суток как ты здесь, — сказал он мне, — ты меня стесняешь, и, предупреждаю тебя, это может кончиться плохо! Я и так слишком терпелив. Ты хочешь меня выследить, глупец, я сам за тобой слежу и знаю каждую твою мысль. Я пощадил тебя вчера у фонтана, но не советую тебе опять попасться на моем пути! Имей это в виду и не будь так неосторожен!

Он был так страшен, что я не решился его прервать.

— Да, да! Не будь так неосторожен! — продолжая он громовым голосом. — Твое постоянное пребывание в подземельях обратит наконец на тебя внимание кого следует, за тобой учредят надзор и рано или поздно обнаружат жилище Эрика. И тогда пеняй на себя, старина!.. Я ни за что не ручаюсь. Ни за что!.. Если тайна Эрика станет известна, тем хуже для человечества! Это все, что я хотел тебе сказать, и если ты еще не полный идиот, с тебя этого должно быть достаточно.

Он уселся у кормы и в ожидании моего ответа постукивал каблуками о дно лодки.

— Ты ошибаешься думая, что я жду тебя, — сказал я.

— Кого в таком случае?

— Ты отлично знаешь: Кристину Даэ!

— Я думаю, я имею право назначить ей у себя свидание. Она меня любит, — возразил он.

— Неправда, ты ее похитил и держишь у себя в плену!

— Послушай, — сказал он. — Обещаешь ты мне оставить меня в покое, если я тебе докажу, что я действительно любим?

— Обещаю, — ответил я без всяких колебаний, так как был уверен, что ему ни в коем случае не удастся мне это доказать.

— Хорошо же! Это не так трудно! Ты увидишь, что выйдя, отсюда, Кристина Даэ вернется опять. Вернется добровольно, потому что она меня действительно любит.

— Ну! Я сомневаюсь в том, чтобы она вернулась… Тем не менее, твой долг ее отпустить.

— Долг! Долг! Как это все глупо! Я не признаю никакого долга. Если я ее отпущу, то только потому, что так захочу, и она вернется… потому что она меня любит… И все это кончится свадьбой, слышишь? свадьбой! Веришь ли ты мне, наконец, идиот? Я уже написал свадебную мессу. И ты ее услышишь! Да, услышишь!

— Я тебе поверю только тогда, когда ты отпустишь Кристину, и она добровольно придет сюда опять.

— И тогда ты не будешь вмешиваться в мои дела?

— Нет!

— Отлично, ты в этом убедишься сегодня вечером… Приходи на маскарад в Оперу. Мы с Кристиной тоже там будем… Спрячься в кладовой и наблюдай! Ты увидишь, что Кристина сама захочет вернуться сюда.

— Решено!

Если это действительно произойдет, мне ничего не останется, как склониться перед удивительной игрой природы, в силу которой иногда самая красивая женщина любит самого безобразного мужчину, в особенности, если он гений музыки, а она выдающаяся певица.

Несмотря на то, что я был до некоторой степени фаталист, я не мог отделаться от тяжелого чувства сознания своей ответственности за то, что я когда-то даровал жизнь этому чудовищу, которое теперь угрожало всему человечеству. Каково же было мое удивление, когда все произошло так, как предсказал Эрик. Кристина Даэ не только однажды, но много раз и, по-видимому, вполне добровольно посещала жилище у озера. Я старался не думать обо всей этой истории, но это было свыше моих сил, и я ограничился только тем, что перестал показываться около озера и выслеживать Эрика. Но зато мною овладело безумное желание найти потайную дверь в третьем подземелье.

Пользуясь тем, что вокруг меня никого не было, я простаивал целыми часами между декорацией «Короля Лагорского», стараясь нащупать какую-нибудь таинственную кнопку. Такое терпение должно было быть вознаграждено. Однажды я увидел приближающегося на коленях Эрика. Он меня не видел. Подойдя к стене, около которой стояли декорация «Короля Лагорского», он нажал, по-видимому, какую-то пружину, из стены выпал камень и открыл люк. Эрик скользнул в это отверстие, и стена, как по волшебству, приняла прежний вид. Наконец-то тайна была в моих руках! Чтобы окончательно в этом убедиться, я подождал полчаса и в свою очередь нажал пружину. Все произошло так же, как и у Эрика. Но зная, что он дома, я не решился спуститься, так как вспомнил про смерть Жозефа Бюкэ, не захотел разделить его участь и, поставив камень на место, поспешил удалиться.

Между тем меня более чем когда либо интересовали отношения Эрика и Кристины Даэ и не только из житейского любопытства. Меня не покидала страшная мысль: какую жуткую для всех нас месть придумает Эрик, если убедится в том, что Кристина его не любит. Мне скоро стала ясна разгадка этих странных отношений. Бедное дитя было просто-напросто запугано чудовищем, а ее сердечко всецело принадлежало виконту де Шаньи. С того момента, как я понял в чем дело, я принял горячее участие в трагической судьбе бедных влюбленных и решил защищать их от грозного чудовища изо всех сил, даже если бы мне для этого мне пришлось его убить. Однако Эрик не показывался, и это меня беспокоило еще больше. Я рассчитывал на то, что муки ревности не дадут ему усидеть в подземелье и я, пользуясь его отсутствием, проберусь, наконец, в его жилище. Однажды, потеряв надежду на счастливый случай, я проник в третье подземелье и нажал пружину. До меня долетели оглушительные звуки музыки. Чудовище играло своего «Торжествующего Дон-Жуана».

Я, затаив дыхание, слушал и не двигался с места. Вдруг он перестал играть и как сумасшедший забегал по комнате. Я услышал его голос: «прежде чем решиться на это, надо кончить работу»! и он опять заиграл. Я осторожно вложил камень в стену, но даже и тогда до меня доносилось отдаленное пение, напоминавшее мне пение сирены на берегу озера. Мне пришли на ум слова машинистов, по поводу смерти Жозефа Бюкэ: «Около тела самоубийцы слышалось как будто отдаленное похоронное пение».

В тот вечер, когда произошло похищение Кристины Даэ, я приехал в театр довольно поздно.

Прочитав утром заметку о предстоящем браке Кристины с виконтом де Шаньи, я страшно встревожился и не раз в течение дня задавал себе вопрос: не лучше ли, пока еще не поздно, сообщить о существовании Эрика полиции? И каждый раз меня удерживала мысль, что это может только ускорить катастрофу.

Когда я вышел из кареты у подъезда Оперы, мне показалось странным, что это здание еще стоит на своем месте.

Но будучи, как все сыны востока, фаталистом, я смело вошел в подъезд.

Поразившее всех похищение Кристины Даэ меня нисколько не удивило. Я ни минуты не усомнился в том, что это дело рук Эрика и мысленно решил, что теперь настал конец не только Кристине, но может быть и всем нам.

Я был так в этом уверен, что у меня даже мелькнула мысль: не посоветовать ли всем присутствующим, покинуть театр, и я не решился на это только потому, что боялся переполоха, который, в этой тысячной толпе, мог быть опаснее предвиденной мною катастрофы. Тем не менее, что касалось меня лично, то я решился действовать без промедления. Момент был, как мне казалось, самый подходящий. Пользуясь тем, что Эрик, по моим расчетам, должен был быть всецело занять своей пленницей, я решил пробраться в его жилище, прихватив с собой и бедного молодого виконта, который выказал мне столько доверия, что я был тронут до глубины души. Я послал за пистолетами и, получив их, вручил один из них виконту, другой оставил себе, так как при первых же наших шагах в подземелье, мы могли встретиться с Эриком.

При виде пистолетов, виконт спросил меня, не будем ли мы драться с нашим противником на дуэли.

— Возможно! — ответил я. Больше я ничего не успел ему сказать, да, пожалуй, это было и лучше.

Что такое дуэль, хотя бы с самым отчаянным задирой, в сравнении с борьбой с таким гениальным фокусником и манипулятором, как Эрик! Мне самому казалось странным, что я хочу бороться с человеком, который видим окружающими только тогда, когда он этого пожелает, и наоборот, сам видит вокруг себя все, что недоступно простому смертному, с человеком, которому подвластны все силы природы!..

И где же бороться, где? В подземельях Оперы, в этом лабиринте чудес и превращений! «Победить подземного властелина»! Одна эта мысль должна была привести в трепет.

Несмотря на все мои надежды на то, что в данную минуту, вероятно, он находится с Кристиной Даэ, я не мог без содрогания подумать, что, может быть, он уже ждет нас где-нибудь со своей «Пенджабской петлей».

Никто лучше его не умеет закидывать «Пенджабскую петлю». Когда во времена «Розовых зорь Мазендерана», маленькая султанша, вдоволь насмеявшись его шуткам, просила его позабавить ее каким-нибудь страшным зрелищем, он показывал ей свое искусство закидывать петлю. Он выходил на двор, куда также приводили пленного воина, по большей части приговоренного к смерти, вооруженного пикой и шпагой. Эрик держал в руках только веревку, и обыкновенно в тот момент, когда противник намеревался сразить его решительным ударом, он накидывал петлю и минуту спустя уже волочил свою жертву по земле, перед окнами аплодирующей султанши. Маленькая султанша тоже научилась этому искусству и задушила таким образом нескольких служанок и даже, пришедших к ней в гости, подруг. Но лучше об этом и не вспоминать. Мне пришло это на ум только потому, что очутившись с виконтом де Шаньи в подземельях, мы должны были ежеминутно опасаться быть задушенными. Пистолеты были уже теперь не нужны, так как если Эрик не встретил нас в коридоре у потайной двери гримерной, значит, он больше не покажется, что, однако, далеко не устраняло возможности удушения. Я не имел времени объяснить все это виконту де Шаньи, что, пожалуй, было и к лучшему, так как зачем было преждевременно смущать его перспективой Пенджабской петли, и ограничился только тем, что велел ему держать руку на уровне глаз, в позе стрелка, ожидающего команды «пли». В таком положении никакая петля не достигает цели, так как вместе с шеей она затягивает и руку, благодаря чему от нее легко освободиться.

Удачно избежав встречи с полицейским комиссаром, сторожами и пожарными, мы очутились в третьем подземелье, между декорациями «Короля Лагорского». Я отодвинул камень и мы, скользнув в образовавшееся в стене отверстие, оказались в жилище Эрика, которое он окружил тройными стенами. Надо заметить, что Эрик был во время постройки здания Парижской Оперы одним из главных подрядчиков по каменным работам, и когда, во время осады Парижа и Коммуны, работы были приостановлены, он продолжал работать без архитектора, втихомолку.

Я слишком хорошо знал Эрика, чтобы надеяться раскрыть все его изобретения. Я познакомился с его работами еще в Персии, где из самого буржуазного дворца он сделал какое-то обиталище дьявола, где нельзя было произнести ни одного слова без того, чтобы оно сейчас же не было передано эхом. А люки. Сколько они породили семейных драм, сколько кровавых трагедий! Не говоря уже о том, что в выстроенных им дворцах никогда нельзя было знать, где именно находишься. Одним из самых его любопытных и вместе с тем страшных изобретений была постройка «комнаты пыток». За исключением редких случаев, когда маленькой султанши приходило в голову кого-нибудь помучить, туда допускались только осужденные на смертную казнь. И если кто-нибудь из них не выдерживал пыток, ему предоставлялось право покончить с собой посредством, лежавшей у подножия железного дерева, Пенджабской петли. Каков же был мой ужас, когда я убедился, что виконт де Шаньи и я попали именно в такую комнату пыток, точную копию с той, которая была в «Розовых зорях Мазендерана».

У наших ног лежала «Пенджабская петля», вероятно, та же самая, которой был задушен Жозеф Бюкэ. Он, надо думать, также как и я, случайно открыв потайной ход из третьего подземелья, захотел в свою очередь спуститься и попал прямо в «комнату пыток», где и свел счеты с жизнью. Эрик, желая избавиться от трупа, вынес его наверх и повесил между декорациями «Короля Лагорского», но затем, боясь оставлять в руках судебной власти, сделанную из кошачьих кишок, Пенджабскую петлю, которая могла бы вызвать всякого рода подозрения, он вернулся и унес ее с собой. Таким образом, и объясняется исчезновение веревки, на которой повесился Жозеф Бюкэ.

При виде этой веревки, лежавшей теперь у наших ног, холодный пот выступил у меня на лбу.

Маленький потайной фонарь, при помощи которого я старался ориентироваться, задрожал у меня в руках.

Господин де Шаньи это заметил.

— Что с вами? — спросил он.

Я, не помня себя от волнения, сделал ему знак молчать, так как во мне еще теплилась надежда, что может быть Эрику неизвестно, что мы тут. Но, увы! Даже это не могло обещать нам спасения, так как весьма возможно, что пытки могли начаться сами собой, автоматически. Может быть, для этого достаточно какого-нибудь одного нашего движения.

Я приказал моему спутнику не двигаться с места.

Вокруг нас стояла какая-то давящая тишина.

А красный огонек фонаря перебегал с места на место и при его слабом, мерцающем свете, я все яснее и яснее различал знакомые мне предметы.

Глава 19

Мы находились в центре небольшой шестиугольной комнаты, все стены которой сверху донизу представляли собой одно сплошное зеркало. В одном из углов возвышалось большое железное дерево, гостеприимно протягивавшее свои ветви каждому, кто имел желание… повеситься.

Я схватил виконта де Шаньи за руку. Он был до того взволнован, что мне так и казалось, что вот-вот он не выдержит и сломя голову бросится на поиски своей невесты. Вдруг слева от нас послышался какой-то шум. Как будто открыли и опять захлопнули дверь. Вслед за этим раздался тихий стон. Я еще сильнее сжал руку виконта.

— Одно из двух: или свадьба, или похороны!

Я узнал голос Эрика.

Снова послышался стон, после чего настало долгое молчание.

Теперь я был уже уверен, что Эрик не знал о нашем присутствии в «комнате пыток», иначе он бы не допустил, чтобы мы были свидетелями его разговора, для чего стоило только закрыть, выходившее сюда, потайное окошко, из которого любители сильных ощущений могли любоваться на пытки, а кроме того, я был убежден, что, знай он только, что мы здесь, сейчас бы начались пытки.

— Похороны — слишком печальный обряд, — снова раздался голос Эрика, — но зато свадьба! Какое великолепие! Во всяком случае надо же на что-нибудь решиться! Я не могу продолжать эту ужасную жизнь в подземелье. Мой «Торжествующий Дон-Жуан» окончен, и я тоже хочу пользоваться жизнью. Я, как и всякий простой смертный, хочу иметь жену, хочу гулять с ней по улицам. Я изобрел такую маску, что ничем не буду отличаться от других. Ты будешь самая счастливая из женщин. И мы будем целые дни проводить в пении и музыке. Ты плачешь? Ты меня боишься? Разве уж я такой дурной человек? Попробуй меня полюбить и ты увидишь, как я переменюсь! Если бы меня кто-нибудь, когда-нибудь любил, я не был бы таким злым. Полюби меня и я буду кроток, как ягненок, все твои желания будут для меня законом.

Мало-помалу стоны, сопровождавшие эти слова, делались все громче и громче и к нашему большому удивлению мы поняли, что это стонет сам Эрик. Что же касается Кристины, то она, должно быть, молчала, охваченная ужасом при виде этого нечеловеческого страдания.

А стоны все росли и росли.

— Ты меня не любишь! Ты не любишь меня! Ты не любишь! — с каким-то суровым отчаянием трижды повторил он.

Вдруг его голос смягчился.

— Зачем ты плачешь? Ты же знаешь, что я не могу переносить твоих слез…

Опять настало молчание.

Каждый раз нас охватывала надежда: не ушел ли он?

Нам было необходимо предупредить Кристину Даэ о нашем присутствии, так как мы могли выйти из комнаты пыток только при её содействии, оставаясь же здесь, мы были бессильны оказать ей помощь.

Вдруг царившую вокруг нас тишину нарушил резкий электрический звонок.

За стеной послышалось движение, и раздался громовый голос Эрика:

— Звонят! Пожалуйста, входите!.. — он зловеще рассмеялся. — Это еще кто сюда лезет? Подожди!.. Я сейчас прикажу сирене открыть тебе дверь!..

Послышались удаляющиеся шаги и стук закрываемой двери. Я ни минуты не задумался над тем, куда и зачем пошел Эрик, какое новое злодеяние задумало это чудовище, я понимал только одно: он ушел, Кристина одна!

— Кристина! Кристина! — уже звал ее виконт де Шаньи.

Принимая во внимание, что к нам долетал из соседней комнаты каждый звук, можно было предположить, что от нас туда также все было слышно, а между тем виконт должен был несколько раз повторить имя Кристины, прежде чем до нас долетел её слабый голос:

— Это сон?

— Нет, нет, Кристина, это я, Рауль!

Молчание.

— Отвечайте же, Кристина!.. Если вы одна, отвечайте мне, ради всего святого!

— Рауль! — нерешительно прошептала Кристина.

— Да, да! Это я! Вы не бредите! Мы пришли вас спасти… но ради Бога будьте осторожны… Когда вы услышите его шаги, предупредите нас…

— Рауль!.. Рауль!..

Она заставила его повторить еще и еще раз, что это действительно не сон, что Рауль тут, вместе с преданным человеком, открывшим ему тайну этого жилища.

Но скоро её радость сменилась ужасом. Она стала требовать, чтобы Рауль немедленно ушел, так как, если только Эрик узнает о его присутствии, он его сейчас же убьет. Затем она сообщила, что Эрик совсем помешался от любви, и грозит ей убить «и себя и всех на свете», если она не согласится с ним обвенчаться. Он будет ждать её ответа до одиннадцати часов завтрашнего вечера. Это крайний срок. Она должна выбирать, как он сказал, между похоронами и свадьбой. Причем он произнес фразу, которую она не поняла: «одно слово: да, или нет; и если «нет», то пусть весь мир пропадает»!

К сожалению, я отлично понимал смысл этой фразы, отвечавшей, как нельзя лучше, на все мои опасения.

— Не можете ли вы нам сказать, где Эрик? Она ответила, что вероятно его в комнатах нет.

— Не можете ли вы в этом убедиться?

— Нет!.. Я связана и не могу сделать ни одного движения. При этом известии виконт де Шаньи, и я не могли удержаться от крика негодования. А нам было так необходимо её содействие!

— Но где же вы находитесь? — опять заговорила Кристина. — У меня в комнате только две двери: одна, в которую входит и выходит Эрик, и другая, которую он никогда при мне не открывал и до которой запретил дотрагиваться, потому что это, как он говорил, дверь пыток!

— Мы как раз за этой дверью!..

— Значит вы в комнате пыток?

— Да, но мы не видим двери.

— Ах, если бы я могла до нее добраться! Я бы постучала, и вы поняли бы, где она находится!..

— Она запирается на замок?

— Да.

Очевидно, подумал я, с той стороны она закрывается на ключе, как и всякая дверь, но отсюда ее можно открыть только посредством, пружины и противовеса, которые найти будет нелегко.

— Мадемуазель, — сказал я, — необходимо, чтобы вы так, или иначе открыли эту дверь.

— Но каким образом? — в голосе несчастной послышались слезы.

Затем до нас долетел какой-то шорох, очевидно Кристина старалась освободиться от связывающих её пут…

— Нас может спасти только хитрость, — продолжал я. — Надо достать ключ от этой двери.

— Я знаю, где он находится, — едва переводя дыхание от сделанных ею усилий, прошептала Кристина. — Но я так крепко связана… О! Негодяй!.. негодяй!..

— Где же ключ? — спросил я, приказав де Шаньи молчать и предоставить действовать мне, так как нам была дорога каждая минута.

— Здесь в комнате, около органа, вместе с маленьким бронзовым ключиком, до которого он мне также запретил дотрагиваться. Они оба в маленьком кожаном мешке, который он называет: «мешок жизни и смерти». Рауль!.. Рауль!.. Бегите отсюда прочь! Здесь все полно ужаса и тайны… При виде вас Эрик окончательно потеряет рассудок. Когда я подумаю, что вы в комнате пыток!.. Уходите скорей тем же путем, как и пришли! Недаром же эта комната носит такое страшное название!

— Кристина, — сказал молодой человек, — я не уйду отсюда без вас. Если мне не удастся вас спасти, я умру вместе с вами.

— От нас самих зависит выбраться отсюда благополучно, надо только сохранять хладнокровие, — сказал я. — Зачем он вас связал, мадемуазель, ведь вы и без этого не можете от него сбежать?

— Я хотела убить себя. Пользуясь его отсутствием (он должен был, судя по его словам, побывать у своего банкира), я решила покончить с собой и, вернувшись, он нашел меня окровавленной, так как я разбила себе об стену голову.

— Кристина!.. — зарыдал несчастный Рауль.

— Тогда он меня связал, сказав, что я не имею права умереть раньше одиннадцати часов завтрашнего вечера.

Весь этот разговор, конечно, происходил далеко не так спокойно и плавно, как я его описываю. Мы то и дело останавливались посреди фразы, нам слышался какой-то подозрительный шорох, чьи-то шаги! Но Кристина нас успокаивала. «Нет, нет, это не он! Он ушел. Я слышала, как за ним захлопнулась дверь».

— Мадмуазель, — сказал я, наконец. — Эрик вас связал… он же вас и развяжет. Стоит только разыграть маленькую комедию… Вспомните, что он вас любит…

— Разве я это могу забыть!

— Воспользуйтесь этой любовью, будьте поласковее, скажите, что вам больно…

— Тише! — шепнула вдруг молодая девушка. — Я слышу какой-то шум в стене. Это он!.. Уходите!.. Ради Бога, уходите!..

— Мы не могли бы уйти отсюда, даже в том случай, если бы этого хотели, — сказал я, — нам нет выхода. Не забывайте, что мы в комнате пыток!

— Тише! — опять прошептала Кристина.

Мы все замолчали.

За стеной послышались тяжелые шаги, раздался чей-то вздох и вслед за ним испуганный крик Кристины.

— Я очень извиняюсь за свой вид, — донесся до нас голос Эрика. — Нечего сказать, хорош! Но я в этом не виноват.

Зачем «тому» вздумалось звонить. Разве я спрашиваю у прохожих: который час? Ну, теперь и он тоже этого не спросит! Молодец сирена!

Раздался опять такой же глубокий вздох.

— Почему ты закричала, Кристина?

— Потому что мне больно…

— А я думал, что ты меня испугалась…

— Эрик, развяжите меня… Я и без того ваша пленница.

— Ты опять захочешь умереть.

— Я же вам обещала подождать до завтрашнего вечера.

Опять послышались тяжелые шаги.

— Ну, хорошо. Если мы должны вместе умереть, все равно случится это раньше, или позже… Мне тоже надоело жить… Подожди, не шевелись, я тебя развяжу. Ты знаешь, стоит тебе сказать «нет» и «все для всех» будет кончено. Ты права, зачем ждать до завтра! Конечно, это было бы красивее! Я всегда питал пристрастие ко всему декоративному, величественному! Какое ребячество! Надо заботиться только о себе… о своей собственной смерти… остальное — пустяки! Тебя удивляет, что я так промок? Мне не следовало выходить. Такая ужасная погода. Но дело не в этом. У меня, кажется, начинаются галлюцинации… Знаешь, тот… который звонил… (пусть он теперь себе звонит на дне озера), мне показалось, что он похож… Ну, вот и готово… ты свободна… Боже мой! Что я наделал… Твои руки совсем посинели… Уж за одно это я заслуживаю смерти… Да… кстати о смерти… Надо же «ему» спеть похоронную мессу!

При этих словах меня охватило ужасное предчувствие. Я тоже однажды попробовал, сам не зная того, позвонить у озера. О! эти две чудовищные руки, вынырнувшие из черной, как чернила, пропасти!.. Кто же был теперь этот несчастный, погибший в объятиях сирены? Мысль о нем мешала мне даже радоваться уловки Кристины, благодаря которой она оказалась относительно свободной. Кто была эта новая жертва чудовища? Над кем справляло оно теперь свою похоронную мессу?

Какое это было могучее, но вместе с тем страшное пение! От него как будто дрожали своды, колыхалась земля… Мы подошли ближе к стене, чтобы уловить движения Кристины, но громовые звуки траурной мессы заглушали все и всех. Это была какая-то пляска демонов, гимн преисподней, казалось, что пел сам повелитель стихий и гром и молнии витали над нашими головами.

Вдруг пение так внезапно оборвалось, что мы инстинктивно отскочили от стены и до нашего слуха донесся разом изменившийся, зловещий голос Эрика: — Куда ты дела мой мешок?..

Глава 20

— Куда ты дела мой мешок? — опять повторил он таким угрожающим тоном, что мы затрепетали не меньше самой Кристины.

— Так вот для чего ты хотела, чтобы я тебя развязал! Тебе нужен был мой мешок!

Послышались быстрые шаги Кристины, которая, как бы ища защиты, подбежала ближе к отделявшей нас от нее стене.

— Куда ты бежишь? Отдай мне сию минуту мой мешок! Ты забыла, что это «мешок жизни и смерти»!

— Послушайте, Эрик, — прошептала она едва слышно. — Раз уже решено, что мы никогда не расстанемся, все, что принадлежите вам, принадлежит также и мне.

Ее голос дрожал, она видимо из последних сил преодолевала охватившее ее чувство ужаса. Но Эрика нелегко было сбить с толку.

— Вы отлично знаете, что там ничего нет, кроме двух ключей. Зачем они вам понадобились?

— Я хотела заглянуть в ту комнату, куда вы мне запретили ходить… Чисто женское любопытство и только! — прибавила она, наигранным тоном, который своей неестественностью еще больше усилил его подозрение.

— Я не люблю любопытных женщин, — ответил Эрик. И сказка о Синей Бороде должна была бы вас предостеречь… Давайте сюда мешок!.. Слышите? Отдай мне ключ! Живее!

Раздался громкий крик Кристины. Эрик вырвал у неё из рук мешок. В эту самую минуту, прежде чем я успел опомниться, из груди виконта вырвался громкий крик негодования и бессильной злобы.

— Что это? — воскликнул Эрик. — Ты слышала, Кристина?

— Нет, нет! — ответила несчастная девушка. — Я ничего не слышала.

— Мне показалось, что кто-то крикнул!

— Крикнул? Вы, кажется, сходите сума, Эрик! Кто тут может кричать! Это я закричала, потому что вы мне сделали больно. Никакого другого крика я не слышала.

— С каким жаром ты это говоришь!.. Ты дрожишь!.. смущаешься! А! значить ты солгала! Кто-то действительно кричал! Кто-то находится в комнате пыток! Теперь я все понимаю!

— Там никого нет, Эрик!

— Понимаю!.. Понимаю!..

— Никого… уверяю тебя…

— Может быть твой жених?

— У меня нет никакого жениха, вы знаете…

Он насмешливо рассмеялся.

— Впрочем, это не так трудно узнать… Милая Кристина, не хочешь ли заглянуть в эту комнату? Для этого не надо даже открывать дверь. Хочешь? Обрати внимание… Если там действительно кто-нибудь есть, ты увидишь, как осветится маленькое, потайное окошко, там, около потолка… Надо только сдернуть с него занавеску и потушить в комнате огонь… Так… теперь потушим! Ты ведь не боишься остаться в темноте со своим будущим мужем? а?

— Нет, я боюсь, — почти простонала Кристина. — Я боюсь темноты… Эта комната меня совсем не интересует… Я хотела полюбопытствовать только потому, что вы меня, все время, как ребенка, пугали комнатой пыток. Но теперь она меня нисколько, нисколько не интересует.

Чего я больше всего боялся, то и случилось. Внезапно комната, в которой мы находились, осветилась ярким светом. Это произошло так неожиданно, что виконт де Шаньи едва устоял на ногах от изумления.

— Я тебе говорил, что там кто-то есть! — сейчас же раздался громовой голос Эрика. — Посмотри на освещенное окно… Вот там… там, под самым потолком, не видишь? Подымись по этой лестнице. Она для этого и существует. Тебе все хотелось знать её назначение… Ну вот, твое любопытство теперь удовлетворено. Она здесь для того, чтобы с её помощью можно было заглянуть через это окошко в комнату пыток.

— Каких пыток? Что там за пытки? Ведь вы меня нарочно пугаете? Да? Ответьте же мне, если вы меня действительно любите… ведь на самом деле никаких пыток нет, правда? Это только сказки для детей?

— Посмотрите, дорогая моя, в окошко!

Не знаю, слышал ли виконт этот разговор. Он стоял как вкопанный, пораженный окружающей его обстановкой. Что касается меня, то насмотревшись всего подобного еще в Персии, я старался уловить каждое, произнесенное за стеной слово, тщетно ломая голову над тем, чтобы нам теперь предпринять.

— Посмотрите, посмотрите в окошко и скажите мне потом, красив ли у него нос.

До нас долетел звук подставляемой к стене лестницы.

— Ну-с! Подымайтесь по лестнице, дорогая моя. Не хотите? В таком случае я загляну в окошко сам…

— Нет! нет, лучше уж я… пустите!..

— Хорошо, деточка моя, хорошо! Какая вы милая! Спасибо за то, что вы избавили меня на старости лет от такого труда! Посмотрите вместо меня и скажите, каков у него нос. Если бы люди знали, какое это счастье иметь нос, настоящий, природный нос, они бы воздерживались от посещений комнаты пыток.

В эту минуту над нашими головами раздался голос Кристины.

— Мой друг, здесь никого нет!..

— Никого? Вы в этом уверены?

— Даю вам слово… Никого!

— Тем лучше, тем лучше!.. Однако, что с вами, Кристина? Вам дурно? Отчего вы так взволнованы? Ведь там же никого нет! Спускайтесь с лестницы!.. Так… Ну, как вам понравился пейзаж?

— Очень… Очень…

— Ну, ну, успокойтесь. Вам лучше, да? Не надо напрасно волноваться. Странный дом, в котором можно любоваться такими пейзажами, не правда ли?

— Действительно. Но скажите, Эрик… ведь пыток никаких нет? Правда? Вы меня так напугали!..

— Чего же вы беспокоитесь, раз там никого нет!

— Это вы устроили такую комнату, Эрик? Какая красота! Какой вы великий артист, Эрик! Только почему вы назвали ее «комнатой пыток»?

— Я вам сейчас объясню. Что вы там видели?

— Я видела лес…

— Из чего состоит лес?

— Из деревьев!..

— Что всегда бывает на деревьях?

— Птицы!..

— Ты их видела?

— Нет!

— Что же ты в таком случае видела? Вспомни! Ты видела ветки! И что представляет собой одна из этих веток? Я тебе скажу. Она представляет собой виселицу. Вот почему я называю этот лес: «комнатой пыток». Как видишь, в этом названии нет ничего страшного. Простая шутка. Я люблю все оригинальное. Я не похож на других. И мне это, наконец, надоело!.. Я устал от этой жизни… Мне наскучили все эти леса, комнаты пыток, подземелья. Я хочу быть, как все простые смертные, хочу иметь квартиру, с окнами и дверьми, хочу иметь преданную жену, любить ее, баловать, заботиться об её счастье… Ты должна это понять, Кристина! О! ты бы со мной не соскучилась! Я знаю столько фокусов, что тебе бы некогда было скучать. Хочешь, я покажу тебе сейчас фокус? Это поможет нам скоротать время до завтрашнего вечера. Моя Кристина! Моя маленькая Кристина! Не отталкивай меня!.. Ведь ты меня любишь, да? Нет, ты меня не любишь! Но это ничего, ты полюбишь меня потом. Раньше ты не могла на меня смотреть даже, когда я был в маске, теперь ты иногда смотришь на меня и без нее… Было бы только желание, а привыкнуть можно ко всему!.. Как часто случается, что молодые люди, не любившие друг друга до брака, потом обожают один другого. Тебе будет так весело со мной! Клянусь тебе, нет чревовещателя лучше меня. Я первый чревовещатель в мире. Ты мне не веришь? Слушай!

Негодяй, который действительно был первый в мире чревовещатель, старался видимо сделать все, чтобы отвлечь внимание Кристины от комнаты пыток. Напрасная надежда! Она думала только о нас и, не слушая того, что он говорил, повторяла самым нежным, умоляющим тоном:

— Потушите свет в этом окошке, Эрик. Умоляю вас, потушите!

Она понимала, что этот, внезапно осветивший комнату, свет, о котором Эрик говорил таким угрожающим тоном, таил в себе что-то зловещее… Одно ее только успокаивало, это то, что она видела нас в окошко целыми и невредимыми. Но ей все-таки было бы спокойнее, если бы этот свет потух.

Между тем Эрик начал показывать свое искусство.

— Смотри, — сказал он. — Я чуть-чуть приподнимаю маску. Видишь мои губы, или вернее, то место, где они должны бы были находиться? Они не шевелятся! Я не открываю рта… тем не менее, слышишь мой голос… Я говорю животом… потому я и называюсь чревовещателем. Где ты хочешь услышать мой голос? Направо, налево? В столе? В этом маленьком ящичке? Издали? Вблизи? Он странствует повсюду! везде! Слушай, вот он направо, в маленьком ящичке на камине, «перевернуть ли кузнечика»? А вот налево, в другом ящичке: «Не перевернуть ли кузнечика»? Теперь слушай, он перескочил в мешок. Что он говорит: «Я мешок жизни и смерти». Дальше, дальше! Вот он в волшебном, полном самых гармоничных звуков, горле Карлотты! «Здравствуйте, это я, госпожа Жаба, я сегодня пою:

И сердцу голос тайный (квак)

О чем-то говорит (квак!)»

Но вот он уже перескочил в ложу № 5: «От такого пения может упасть люстра». Слышишь голос Эрика, Кристина?

Слышишь? Однако где же он? Его нет! Ах вот! Он там, за этой дверью, в комнате пыток. Что же он? Слушай, радость моя! Он говорит: «Горе тем, которые, обладая настоящими, природным носом, вздумают заглянуть в комнату пыток!. Ха… ха… ха»…

Проклятый голос ненавистного чревовещателя. Он наполнял собою всю комнату, проникал через стены, витал между ними и звучал так близко, что мы невольно сделали движение, как бы желая его схватить, но неуловимый, как эхо, он уже смеялся за стеной.

— Эрик, Эрик!.. — послышался вдруг голос Кристины. — Замолчите! Я не могу слышать вашего голоса… Почему здесь становится так жарко?

— Жарко? Вы правы! Какая невыносимая жара!

— Что это, Эрик? — прерывающимся от волнения голосом, сказала Кристина. — Отчего эта стена такая горячая, горячая как огонь?

— Сейчас я вам это объясню, дорогая. Это потому, что за стеной лес…

— Так что же из этого? Причем тут лес?

— Разве вы не заметили что это «Африканский лес»?

И зловещий смех чудовища заглушил раздирающие душу мольбы Кристины. Виконт де Шаньи с громким криком отчаяния начал стучать в стену. Я не мог его удержать. Он был как сумасшедший. А чудовище все смеялось и смеялось, и его смех, как могучие раскаты грома, разносился по всему подземелью.

Вдруг до нас долетел какой-то шум, как будто кто-то боролся, потом звук от падения на пол тела, какое-то шуршанье и стук захлопнувшейся двери, затем все стихло и мы остались одни, задыхаясь от тропической жары Африканского леса!..

Глава 21

Я уже говорил, что комната, в которой мы находились, была шестиугольной и стены её были — одно сплошное бесконечное зеркало. Точно такие же комнаты под названием «дворец иллюзий» или «волшебный замок» мне приходилось потом встречать на выставках, но честь их изобретения всецело принадлежит Эрику, который на моих глазах выстроил впервые такую комнату во времена «Розовых зорь Мазендерана». Стоило только в такой комнате поставить в углу какой-нибудь предмет, например колонну, и получалась целая анфилада комнат с тысячами колонн, так как зеркала отражали их во всех направлениях, увеличивая число комнат до бесконечности. Эрик устроил впервые такую комнату, желая позабавить маленькую султаншу, а когда ей эта новая игрушка приелась, он переделал свое фантастическое создание в комнату пыток. Вместо каких либо архитектурных украшений, он на первом плане поставил дерево. Вы спросите, почему оно было железное? Потому что оно должно было быть настолько крепким, чтобы выдерживать нападения страдальцев, заключенных в комнату пыток.

Но этого мало, окружающей нас пейзаж, как мы увидим дальше, мог сменяться двумя другими, что достигалось посредством автоматического вращения находящихся в углах комнаты переборок, которые, будучи разделены на несколько частей, выдвигались одна за другой, образуя желаемый пейзаж.

Все стены этой комнаты, как я уже сказал, были зеркальные и настолько прочны, что могли выдержать проявления самого буйного отчаяния. Мебели не было никакой. Свет падал с потолка. Благодаря изобретенной Эриком остроумной системе электрического отопления, можно было нагревать стены до какого угодно градуса и тем самым устанавливать в комнате желаемую температуру. Я нарочно останавливаюсь на всех этих деталях, в сущности, самого незамысловатого изобретения, благодаря которому, однако, несколько железных сучьев создают иллюзию палимого тропическим солнцем африканского леса, для того, чтобы никто не мог сказать, что я сошел сума, или сочиняю какую-нибудь невероятную сказку.

Если бы я просто-напросто написал: «Спустившись в подземелье, мы очутились в непроходимом Африканском лесу, под жгучими лучами яркого полуденного солнца», это, конечно, произвело бы больший эффект, но я его не добиваюсь, цель моего рассказа поведать, как можно точнее, все, что произошло с виконтом де Шаньи и со мной в эту трагическую ночь. Итак, я возвращаюсь к своему повествованию.

Когда осветился потолок и яркие солнечные лучи заиграли на верхушках деревьев, удивлению виконта не было границ. Куда бы он ни посмотрел, со всех сторон его окружал густой непроницаемый лес, простирая к нему свои могучие зеленые ветви. Рауль на минуту закрыл глаза. Ему казалось, что он видит сон, что это какая-то страшная галлюцинация. Он даже на мгновенье забыл том, что происходит в комнате рядом. Что касается меня, то я, не будучи нисколько поражен открывшимся передо мной пейзажем, обратил все свое внимание на отражающие его зеркала. В нескольких местах они были надтреснуты, что доказывало, что «комната пыток» уже сослужила свою службу. И судя по тому, что зеркало, несмотря всю свою прочность, оказалось попорченным, можно смело сказать, что несчастный, попавший в эту западню, не был, согласно установленным во времена «Розовых зорь Мазендерана» правилам, обезоружен. Следовательно, он попал туда случайно и это, без сомнения был Жозеф Бюкэ.

Неужели же и нас ожидает такая смерть?

Я еще не терял надежды, так как знал, что у нас в запасе есть еще несколько часов, которыми я сумею распорядиться лучше, чем это сделал несчастный машинист Бюкэ. Разве не мне была известна большая часть изобретений Эрика? Настало время этим воспользоваться. Не имея возможности вернуться назад тем же путем, каким мы попали в эту проклятую комнату, так как люк, через который мы проникли, находился так высоко, что мы не смогли бы до него достать даже в том случае, если бы забрались на дерево или встали один другому на плечи, мы обратили все свое внимание на стену, отделявшую нас от комнаты, где находились Эрик и Кристина. Но, увы! Если с той стороны, по словам Кристины, была самая обычная дверь, то с нашей стороны ее предстояло отыскать в зеркальном лабиринте. Когда я убедился в том, что Кристина не в силах нам помочь и понял, по долетевшим до меня звукам, что чудовище, после ожесточенной борьбы, заперло молодую девушку неизвестно куда, я решил, во что бы то ни стало, разгадать тайну этой двери.

Но сначала я должен был успокоить господина де Шаньи, который, выкрикивая какие-то бессвязные слова, как безумный метался из стороны в сторону. То немногое, что ему все-таки удалось уловить из разговора Эрика и Кристины, несмотря на волнение и изнурительную тропическую жару, заставлявшую нас то и дело вытирать мокрые от пота лбы, как будто помутило его рассудок, и он, забыв все мои предостережения, утратил всякую осторожность.

Он метался из стороны в сторону, уверенный, что находится в настоящем лесу, натыкался на зеркала, размахивал пистолетом, посылая тысячи проклятий «Ангелу музыки» и его дьявольскому лесу. Я старался, как мог, привести его в чувства, заставлял дотрагиваться до зеркал, касаться железных ветвей, объяснял ему оптические законы, благодаря которым возникала подобная иллюзия, жертвами которой мы, развитые люди, быть не должны.

— Не забывайте, что мы находимся всего лишь в комнате, в маленькой комнате!.. И как только мы найдем дверь, мы отсюда выйдем. Всё дело в ом, чтобы как можно быстрее ее найти!

И я ему обещал, что если он не будет мне мешать своими криками и беготней по комнате, не пройдет и часа, как я отыщу заветную пружину и дверь откроется.

Тогда он, поверженный, улегся на паркет, как ложатся на траву, и объявил, что не встанет до тех пор, пока я не найду пружины, прибавив при этом, что с того места, где он лежит, «прекрасный вид», очевидно коварная комната все- таки оказывала на него свое магическое действие.

Что касается меня, то позабыв о лесе, я подошел к одной из стен и стал ее ощупывать, стараясь найти место, где могла бы поместиться пружина.

Я решил осмотреть самым тщательным образом все шесть стен комнаты и в случае неудачи подвергнуть осмотру и паркет.

Между тем жара все усиливалась, воздух становился раскаленным. Так прошло полчаса. Я уже успел ощупать три стены, как вдруг сзади меня раздался глухой стон.

— Я задыхаюсь, — простонал виконт. — Какая адская жара! Скоро ли вы, наконец, найдете вашу пружину? Еще немного и мы заживо сгорим!..

Эти слова меня обрадовали. Он, видимо, позабыл о лесе и пришел в себя.

— Меня только одно утешает, — добавил он, — так как это чудовище дало Кристине отсрочку до завтрашнего вечера, то, если нам не удастся выйти отсюда и спасти ее, мы умрем раньше, чем она. И тогда Эрик пропоет свою мессу нам обоим.

Он жадно втянул в себя струю раскаленного воздуха и почти лишился чувств. Так как я лично не видел, в противоположность виконту де Шаньи, никакого утешения в перспективе перехода в лучший мир, то снова повернулся к зеркальной стене, но так как в разговоре я отвлекся и непроизвольно сделал несколько шагов в сторону, то теперь благодаря дьявольскому отражению не мог понять, на какой именно стене я остановился, и должен был начать поиск сначала. Это окончательно убило виконта.

— Мы никогда не выйдем из этого леса, — простонал Рауль.

И по мере того, как росло его отчаяние, он все более и более забывал о реальности и мысленно уходил в заколдованный зеркальный лес.

Я снова начал искать. Меня тоже стало охватывать волнение, так как по-прежнему я не находил ничего, решительно ничего. В комнате рядом было тихо. И мы, как заблудившиеся путники, беспомощно блуждали по непроходимым дебрям тропического леса. О! Я хорошо знал, какая участь ожидала нас в случае, если мы не найдем пружины! Но как ее найти! Вместо нее мне попадались в руки все новые и новые ветки, такие прямые, стройные, не дающие ни малейшей тени!..

Уже несколько раз господин де Шаньи и я снимали и опять надевали фраки, то нам казалось, что в них невыносимо жарко, то наоборот, надевали снова, пытаясь укрыться под ними от палящего зноя. Я еще сохранял присутствие духа, но господин де Шаньи совсем потерял чувство реальности. Он уверял, что блуждает по лесу, в поисках Кристины Даэ, уже три дня и три ночи. Время от времени ему казалось, что между деревьями мелькает её платье, и он начинал звать ее так нежно, что у меня выступали слезы:

— Кристина! Кристина! — говорил он, зачем ты от меня убегаешь! Разве ты меня не любишь? Ведь я же твой жених!.. Остановись!.. Я так измучен… Пожалей меня, Кристина!.. Я умру в этом лесу, вдали от тебя…

— О! как я хочу пить! — простонал он, как в бреду.

Меня тоже мучила жажда, в горле совсем пересохло.

Усевшись на пол, я ощупывал теперь паркет, продолжая искать злосчастную пружину. Между тем спускались сумерки и вдруг как-то сразу, как часто бывает на юге, наступила черная, беспросветная ночь.

Всем известно, как опасна ночь на экваторе, особенно когда даже нечем зажечь огня, чтобы предохранить себя от нападения хищных зверей. Я хотел было, прекратив на время свои поиски, отломить ветку и зажечь ее о мой потайной фонарь, но дотронувшись вместо ветки до зеркала, во время решил, что никаких веток на самом деле не существует.

К ночи жара не уменьшилась, наоборот… Стало как будто еще жарче. Я приказал виконту держать пистолеты наготове, а сам при свете луны, опять занялся поисками пружины. Вдруг в нескольких шагах от нас раздался рев льва.

— Смотрите! — прошептал виконт: — он совсем близко…

Вы его не видите? Там… Между деревьями… Если он опять зарычит, я выстрелю.

Послышался еще более зловещий рев. Виконт выстрелил, но едва ли он попал во льва; когда рассвело, я увидел, что пуля пробила зеркало. Между тем в течение ночи мы вероятно очень далеко ушли вперед, так как окружающий нас пейзаж переменился. Мы находились в пустыне, где кроме песка, камней и утесов ничего не было видно. Стоило ради этого расставаться с лесом! Измученный и физически и нравственно, я лег около виконта.

Я был очень удивлен, что ночь прошла так спокойно. Обыкновенно после льва являлся леопард, прилетала муха цэцэ и т. д. Лежа рядом с господином де Шаньи, я объяснял ему, каким образом Эрик воспроизводит все эти звуки. Рев льва достигается при помощи большого бубна, к одной стороне которого прикреплена ослиная кожа, поверх чего натянуты две перекрещивающиеся воловьи жилы. Для того чтобы изобразить рычание льва и леопарда, или жужжание мухи цэцэ, достаточно провести покрытой канифолью перчаткой по этим жилам, которые под искусной рукой будут издавать соответствующее звуки.

Мысль, что Эрик может быть находится рядом в комнате, навела меня на решение вступить с ним в переговоры, так как ни на что другое мы, очевидно, не могли рассчитывать. Я попробовал его позвать: Эрик! Эрик! Мой голос гулко разнесся по подземелью. Ответа не было. Кругом стояла гробовая тишина.

— Боже мой! что же с нами будет, если к нам никто не придет на помощь?

Мы начинали нестерпимо страдать от жары, голода и главное от жажды… Вдруг господин де Шаньи приподнялся на локте и указал мне на горизонт: Оазис! настоящий оазис, с прозрачной, как зеркало, водой! Иными словами, пейзаж № 3, против очарования которого никто никогда не мог устоять… Я напряг всю силу воли, чтобы не поддаться искушению и не броситься к воде, которая была не что иное, как отражение зеркала. Я отлично знал, что стоит только поддаться этой иллюзии и разочарование будет настолько сильным, что нам уже не останется ничего больше, как только повеситься на железном дереве.

Поэтому я старался всеми силами вернуть виконта к действительности.

— Это мираж! Не думайте, что это действительно вода! — кричал я ему. — Это просто отражение зеркала!..

Но он ничего не хотел слушать, говоря, что я ему надоел со своими пружинами, зеркалами и миражами и что надо быть слепым, или сумасшедшим для того, чтобы не видеть, что это самая настоящая, чистая, как алмаз, вода, и все вокруг нас было настоящее: и пустыня, и лес!.. Его не обманешь!.. Недаром он путешествовал по всем частям света!..

Он бессильно протягивал руки к волшебной картине.

— Пить! Пить! — стонал он, открывая рот, как будто перед ним действительно была вода. Я тоже стоял с жадно открытым ртом.

Теперь уже мы не только видели воду, мы даже ее слышали. Она журчала совсем близко, в нескольких шагах от нас и, о! мука! Нам даже казалось, что мы чувствуем на кончике языка её вкус.

Наконец, и это была самая ужасная пытка, мы услышали шум проливного дождя, которого на самом деле не было.

Это было поистине дьявольское изобретение… И мне оно было хорошо известно. Эрик наполнял маленькими камушками длинную, узкую коробку, разделенную на несколько частей деревянными и металлическими пластинками. Падая, камни задевали за эти пластинки и ударяли друг об друга, отчего и получался звук, дающий полную иллюзию проливного дождя. Можно себе представить, с какой жадностью устремились мы на этот шум. Все наши помыслы сосредоточились на одном слове: вода! Мы бросились вперед и, ударившись о зеркало, стали его лизать. Оно было горячо, как огонь!..

С диким криком отчаяния мы, как подкошенные, упали на пол. Господин де Шаньи приложил к виску пистолет, в котором остался еще один патрон. Мои глаза машинально устремились на лежавшую у моих ног «Пенджабскую петлю». О! мне хорошо было известно, почему перед нами опять появилось дерево!

Оно меня ждало!

Но вдруг в тот самый момент, как я смотрел на «Пенджабскую петлю», я заметил нечто такое, что заставило меня вскрикнуть, и этот крик помешал виконту де Шаньи нажать курок пистолета.

Я вырвал у него из рук пистолет и пополз к тому месту, где лежала петля.

Около нее на паркете виднелась черная головка небольшого гвоздя, назначение которого было мне хорошо известно…

О! счастье!.. Это была пружина, та самая пружина, которую я так долго и тщетно искал! Теперь мы откроем дверь… и будем свободны!.. Я нажал гвоздь…

И вдруг…

…Вдруг вместо потайной двери в стене, около меня на полу открылся люк.

На нас сразу пахнуло свежим воздухом. Мы бросились к этому неожиданно образовавшемуся отверстию и, наклоняясь над ним все ниже и ниже, стали жадно вдыхать прохладную влагу.

Куда, однако, вел этот таинственный люк? Что таилось в этом новом, неведомом мною подземелье? Может быть, там была вода!..

Питьевая вода!..

Я протянул руку и нащупал камень, другой… Очевидно, вниз вела лестница.

Виконт уже готов был ею воспользоваться.

Даже если бы там не оказалось воды, мы все-таки были бы избавлены от этой изнуряющей, тропической жары. Но я, боясь какой-нибудь новой западни, остановил виконта и, взяв в руки фонарь, спустился первый. Кругом стояла непроницаемая тьма. Боже! Какой восхитительной показалась мне окружающая меня прохлада!.. В ней чувствовалась свежесть насыщенной водою земли, чувствовалась близость озера, которое, по моим расчетам, действительно должно было находиться где-то недалеко… Наконец, мы спустились с лестницы… Привыкнув к темноте, мы стали мало-помалу различать окружающие нас предметы… какие-то странные, круглые предметы, на которые я тот час же навел фонарь.

Бочки!..

Мы оказались в погребе, где, очевидно, Эрик хранил вина, до которых был большой любитель.

Наконец-то мы утолим нашу жажду!

Господин де Шаньи любовно проводил рукой по одной из живительных бочек, не переставая повторять:

— Бочки! Бочечки! Боже мой, сколько бочек!..

Действительно, около нас направо и налево были симметрично расставлены маленькие бочки, размер которых, как я подумал тогда, был так невелик специально для того, чтобы облегчить Эрику доставку их в этот погреб. Мы начали их осматривать одну за другой, надеясь найти кран, который указал бы нам, что из этой бочки уже пили.

Но все они были герметически закрыты.

Тогда, приподняв предварительно первую попавшуюся бочку, для того чтобы убедиться в том, не пуста ли она, мы опустились перед ней на колени и при помощи бывшего со мной маленького ножичка, я стал осторожно отдирать втулку.

В эту минуту мне почудилось какое-то отдаленное пение, напомнившее мне выкрики торговцев на улицах Парижа:

«Бочки! Бочки! Продаются бочки»!..

Моя рука сама собой остановилась. Господин де Шаньи тоже услышал эти звуки.

— Как странно, — сказал он, — можно подумать, что это поет бочка.

Вдали снова послышалось:

— Бочки!.. бочки!.. Продаются бочки!..

— Уверяю вас, — опять сказал виконт, — что эти звуки доносятся из бочки.

Мы поднялись с колен и заглянули за бочку.

— Нет, нет, — настаивал де Шаньи, — это в самой бочке, внутри ее.

Между тем голос замолк, и мы снова принялись за работу, приписывая все только что услышанное своему больному воображению.

И вот первая бочка оказалась раскрыта. Виконт запустил в нее обе руки и тот час же отдернул их назад.

— Что это такое? — воскликнул он. — Это не вода!

Он поднес руки к фонарю. Я нагнулся, чтобы рассмотреть их поближе… и мгновенно отбросил в сторону фонарь таким резким движением, что он разбился вдребезги и потух…

Это был… порох!!!

Глава 22

Итак, здесь, в глубине подземелья, я, в конце концов, нашел подтверждение, мучившей меня столько лет догадки.

Чудовище не преувеличивало, стращая меня гибелью человечества, если не всего, то, по крайней мере, его части. Стоило только кому-нибудь, как он говорил, раскрыть тайну его убежища, то все здание вместе с ним взлетело бы на воздух.

Эта находка была настолько ошеломляющей, что мы позабыли обо всех наших предыдущих страданиях. Никогда еще, даже несколько минут назад, когда мы были на краю жизни, наше положение не казалось нам столь ужасным. Теперь нам становилось ясно перед каким выбором подземный демон поставил Кристину: «Да, или нет»… И если «нет», пусть весь мир погибает»! Погибает под обломками того, что называлось Гран Опера!.. Можно ли было придумать более чудовищную месть? «Завтра вечером, в одиннадцать часов, крайний срок»! О! Он умел выбрать время!.. Весь сверкающий огнями зал будет полон светской публикой. В каком блестящем обществе сойдет «он» в могилу! Сколько громких имен, красивых лиц и бриллиантов последует туда за ним! Завтра, в одиннадцать часов вечера. В самый разгар представления… Если Кристина Даэ — скажет «нет»… А она, конечно, скажет «нет»… Она скорее согласится умереть, чем сделаться женой этого ходячего трупа. Тем более, она не знает, что от её решения зависит жизнь тысячи людей. Завтра, в одиннадцать часов!..

И стараясь уйти как можно дальше от пороха и найти в темноте лестницу, по которой мы сюда спустились (люка уже не было видно), мы оба твердили одну и ту же фразу: завтра, в 11 часов вечера!

Наконец, я отыскал лестницу и начал подниматься по ней. Вдруг ужасная мысль, как молния, сверкнула у меня в мозгу:

— Который же теперь час?

Боже мой, который же теперь час? Может быть, теперь уже и есть это «завтра», может быть, как раз сейчас одиннадцать часов. Как узнать который час? Мне кажется, что мы тут уже несколько дней, целые годы… с сотворения мира… может быть, сейчас прогремит взрыв!.. Да! … вот какой-то шум!.. какой-то треск!.. Вы слышали, де Шаньи? Там… там… в углу!.. Боже мой!.. Вот опять… Ах, свету, свету! Неужели вы не слышите?.. Вот, снова… Может быть, это шипит механическая бомба!..

Мы оба начинаем кричать, как безумные. Нас охватывает панический ужас… мы, спотыкаясь, бежим по лестнице. Открыт ли люк? Отчего тут так темно? Ах! только бы выйти из этой темноты… Пусть лучше будет жара зеркальной комнаты!

Не помня себя, мы добрались до люка. Он открыт, но в комнате пыток теперь также темно, как и внизу. Мы все-таки решаемся в нее войти и в изнеможении падаем на пол, на тот самый пол, который отделяет нас от страшного порохового погреба… Который час? Мы кричим, зовем на помощь!

Рауль призывает Кристину, я взываю к Эрику, напоминаю ему, что я спас ему жизнь… Никакого ответа!.. Наше отчаяние растет… Который час? «Завтра, в одиннадцать часов вечера»! Мы стараемся рассуждать… вычислить сколько времени мы тут находимся… Из этого ничего не выходит…

Если бы можно было разглядеть стрелки на циферблате часов!.. Мои уже давно остановились, но часы господина де Шаньи еще идут.

Он их завел перед отъездом в театр, следовательно, еще не прошло суток, роковая минута еще не настала.

Малейший шум, доходящий до нас из люка, который я тщетно старался закрыть, заставляете нас вздрагивать от ужаса… Который час? У нас больше нет ни одной спички. Как же узнать? Де Шаньи догадался, как узнать время, он разбил у часов стекло и нащупал стрелки руками. Проходит минута тягостного ожидания. Но вот он объявляет, что по всей вероятности сейчас как раз одиннадцать часов. Но одиннадцать часов утра или вечера?

Вдруг мне показалось, что за стеной послышались шаги: я прислушался. Да, действительно… вот стук отворяемой двери… чьи-то поспешные шаги… стучат в стену… Вот голос Кристины Даэ:

— Рауль! Рауль!..

Мы все втроем кричим, не слушая друг друга. Кристина рыдает, она уже не надеялась застать нас в живых. Что она пережила за эти часы! Чудовище еще никогда ее было столь бесчеловечным. А между тем она обещала ему сказать «да», если только он откроет ей дверь комнаты пыток. Но он ни за что не соглашался, продолжая угрожать всему человечеству. Наконец, после многих часов подобной пытки, он ушел, оставив ее одну для принятия окончательного решения…

— «Многих часов»!.. Который же теперь час? Который час, Кристина?

— Без пяти минут одиннадцать!

— Вечера?

— Да. Час, назначенный Эриком для выбора между жизнью и смертью. Он сейчас мне это повторил опять, — голос Кристины задрожал. — Если бы вы видели, как он был ужасен!.. Он как помешанный! Он сорвал с себя маску и его глаза мечут молнии. И он все продолжает смеяться… Уходя, он мне сказал: «Я тебя оставлю на память минут, зная твою застенчивость. Я не хочу, чтобы ты краснела передо мной, произнося свое «да». Черт возьми. Я тоже умею быть деликатным! Нет — сказал он, доставая из мешка жизни и смерти маленький бронзовый ключик, — возьми этот ключ, открой стоящие на камине два ящичка из черного дерева. В одном из них ты найдешь сделанного из японской бронзы скорпиона в другом — такого же кузнечика. Это будет твой ответ. Т. е. если, по возвращению сюда, я найду скорпиона перевернутым, это будет означать «да». Если же ты перевернешь кузнечика, я пойму, что ты хотела сказать «нет», и тогда прощай все! И он рассмеялся демоническим смехом. Я на коленях молила его дать мне ключ от комнаты пыток, обещая в награду за это сделаться его женой… Но он мне ответил, что этот ключ больше никогда не понадобится и он бросит его сейчас в озеро. Затем, продолжая смеяться, он вышел из комнаты, крикнув мне на прощанье: Берегись кузнечика! Он не только перевертывается, он еще взлетает, и как еще взлетает!

Конечно, весь этот рассказ был передан нам далеко не так спокойно и плавно. Кристина несколько раз останавливалась, голос её дрожал, она в течение этих двадцати четырех часов, также как и мы, может быть, даже еще глубже нас, познала весь ужас человеческого страдания. Она то и дело прерывала свой рассказ возгласом: «Рауль! Вам очень больно»? И ощупывая, теперь совершенно холодные, стены, спрашивала, каким образом они могли быть такими горячими. Между тем пять минуть уже прошли, а я все продолжал думать о скорпионе и кузнечике… Я отлично понимал, что перевернуть кузнечика значило обречь всех нас на смерть, так как не могло быть сомнений в том, что он был соединен электрическим током с пороховым погребом.

Господин де Шаньи, которому голос Кристины вернул самообладание, поспешно объяснил молодой девушке, в каком положение находились и мы, и все пришедшие сегодня в театр. Надо было, во что бы то ни стало перевернуть скорпиона. Только он один мог предотвратить катастрофу.

— Иди же!.. Переверни его, Кристина, иди, моя дорогая, моя обожаемая жена, — твердо сказал Рауль,

Наступило молчание.

— Кристина! закричал я вдруг. — Где вы Кристина?

— Около скорпиона.

— Не дотрагивайтесь до него!

Мне пришло в голову, я слишком хорошо знал Эрика, что он опять обманул молодую девушку. Может быть, именно скорпион и должен был произвести взрыв. Потому что чем же иначе объяснить его отсутствие? Пять минут уже давно прошли, а его все нет… Очевидно, он спрятался в безопасное место и спокойно ждет взрыва. Не мог же он действительно надеяться, что Кристина добровольно согласится стать его жертвой.

— Вы видите, он не идет! Не дотрагивайтесь до скорпиона!..

— Он! — закричала вдруг Кристина, — Я слышу его шаги!

Действительно, это был он. Мы услышали, как он вошел в комнату, где была Кристина.

Я окликнул «его».

— Эрик, это я! Ты меня узнаешь?

Он ответил каким-то особенно спокойным голосом:

— Как! Вы еще живы?.. Не мешайте мне, пожалуйста…

Я хотел его перебить, но в его голосе послышались такие зловещие ноты, что у меня упало сердце:

— Ни слова, или все здесь взлетит на воздух!..

— Вы должны за это благодарить мадмуазель, — продолжал он уже другим тоном. — Она не дотронулась ни до скорпиона, ни до кузнечика, но время еще не ушло. И так, я открываю, заметьте, без ключа, так как я открываю и закрываю без ключа все, что мне угодно… Открываю оба ящичка… Какие хорошенькие зверьки! И какой у них безобидный вид! Как наружность бывает обманчива! Стоит вам, мадмуазель, перевернуть кузнечика и мы все взлетим на воздух! У нас под ногами столько пороху, что можно взорвать целый квартал…

Но переверните скорпиона, весь этот порох будет затоплен, и вы даруете жизнь нескольким сотням парижан, наслаждающимся в данный момент жалким произведением Мейербера. Это будет настоящей свадебный подарок, вслед за которым я поведу вас к венцу. Если через две минуты, мадемуазель, — продолжал он, — вы не перевернете скорпиона, я смотрю на часы, я переверну кузнечика, а кузнечик… хорошо взлетает на воздух!..

Наступило гробовое молчание. Я хорошо знал, что когда Эрик начинал говорить таким спокойным, усталым голосом, значит, его терпению пришел конец и малейшее, не понравившееся ему слово может вызвать настоящую бурю. Господин де Шаньи понял, что все кончено и, опустившись на колени, начал молиться. Что касается меня, то я был так взволнован, что мне ежеминутно казалось, что вот-вот у меня разорвется сердце.

Мы отлично понимали, что происходило в душе бедной Кристины…

Она не решалась перевернуть скорпиона: а что, если от этого именно и произойдет взрыв? Что если Эрик решил погубить нас, во чтобы то ни стало?.. Опять раздался голос Эрика, но в нем уже звучала какая-то ангельская кротость:

— Две минуты прошли… Прощайте, мадмуазель! Я переворачиваю кузнечика!

— Эрик! — закричала вдруг Кристина, подбегая к чудовищу. — Поклянись мне своей адской любовью, что ты говоришь правду, что я действительно должна перевернуть скорпиона…

— Да, чтобы взлететь на крыльях любви…

— А! видишь! Мы все-таки взлетим!..

— На крыльях любви, дитя мое! Скорпион откроет нам дорогу к счастью… Ну, однако, довольно! Ты не дотрагиваешься до скорпиона, в таком случае я переворачиваю кузнечика…

— Эрик!..

— Довольно!..

Я присоединил свои мольбы к мольбам Кристины. Де Шаньи продолжал молиться…

— Эрик! Я перевернула скорпиона!..

Боже! Что мы пережили в эту секунду, ожидая, что вот-вот разразится что-то такое ужасное, недоступное нашему пониманию, после чего от нас самих не останется ничего, кроме воспоминаний…

Вдруг откуда-то снизу, из люка, до нас долетел какой-то странный шум… как будто выстрел… потом еще и еще…

Мы замерли в ожидании страшного взрыва.

Но нет… шум становится все яснее, все ближе… это скорее плеск воды, да, конечно…

Мы подбегаем к люку.

О! да! Это, несомненно, вода: глу, глу!..

Скорее вниз! В погреб!

Какая прохлада! Прежняя жажда, о которой мы позабыли под влиянием переживаемого нами ужаса, охватывает нас с новой силой. Вода! Вода идет!

Вот она уже в погребе, она затапливает бочки, покрывает наши колени, достигает подбородка, и мы пьем, пьем без устали, поднимаясь опять по лестнице, ступенька за ступенькой, по мере того, как прибывает вода.

Теперь уже затоплен весь порох. Если так будет продолжаться, вместо погреба образуется второе озеро…

А вода все прибывает и прибывает… Вот мы уже опять в комнате пыток… но вода от нас все не отстает, она врывается в люк, затапливает пол и подымается все выше и выше. Боже мой! Что же будет дальше? Надо закрыть кран!

— Эрик! Эрик! Порох уже затоплен, закрой кран! Переверни скорпиона!

Но Эрик не отвечает. Кругом все тихо, не слышно ничего, кроме плеска воды…

— Кристина!.. Кристина!.. — кричит господин де Шаньи; вода все прибывает, она уже доходит нам до колен!

Но Кристина молчит, а вода поднимается все выше и выше…

Неужели же за стеной никого нет? Никого, кто бы мог закрыть кран, опять перевернуть скорпиона!

Мы одни, совсем одни в этой страшной, непроницаемой тьме комнаты пыток… Вода, как сказочный гигант, заключает нас в свои несокрушимые объятия, мы дрожим от холода, захлебываемся…

— Эрик! Эрик!.. Кристина!..

Вот мы уже не можем устоять на полу, могучий натиск воды подхватывает нас, как добычу, и начинает носить из стороны в сторону, от одного зеркала к другому, поднимая все выше и выше. Неужели это смерть? Неужели нам суждено утонуть в комнате пыток?.. Этого я еще никогда не видел… Даже во времена «Розовых зорь Мазендерана» Эрик не показывал мне ничего подобного.

— Эрик! Эрик! Вспомни, что я спас тебе жизнь!.. Ты был осужден на смерть… тебя ждала могила… и я выпустил тебя на свободу… Эрик!

А мы все кружимся и кружимся без конца…

Наконец, мне удается ухватиться руками за ствол железного дерева. Я прошу Рауля сделать тоже самое… и вот мы оба висим в воздухе…

А вода все выше и выше!..

Не помните ли вы, какое расстояние между верхушкой дерева и куполообразным потолком зеркальной комнаты? Постарайтесь припомнить!.. Но должна же когда-нибудь вода остановиться… Смотрите, кажется, она больше не прибывает… Нет, я ошибся… Боже мой! Пускайтесь вплавь!.. Плывите, плывите!.. Мы задыхаемся… Вокруг нас бурлит страшная черная масса, воздуху становится все меньше и меньше… как будто он испаряется каким-то искусственным способом… А мы все кружимся, вода бурлит и пенится вокруг нас… Я начинаю терять силы и стараюсь ухватиться за стены. Какие скользкие зеркала!.. Мы начинаем захлебываться… Я напрягаю последние силы: Эрик!.. Кристина!.. Кристина!.. Глу, глу, глу… забирается вода мне в уши… Боже!.. Какой страшный звук: глу, глу, глу… И в тот момент, когда я начинаю терять сознанье, мне кажется, что откуда-то издалека, как будто из воды, несется знакомый мне напев: «Бочки! бочки!.. продажные бочки»!

Глава 23

На этом заканчиваются воспоминания Перса.

Несмотря на ужасное положение, которое неминуемо должно было привести их к смерти, де Шаньи и его спутник были спасены самоотвержением Кристины. Конец этой трагической истории был лично передан мне самим Персом.

Когда мне пришло в голову обратиться к нему за сведениями, он все еще жил в своей маленькой квартирке на улице Риволи. Он был очень болен, и мне пришлось пустить вход все свое красноречие, чтобы убедить его пережить со мной опять эту невероятную драму. Все тот же верный Дариус провел меня к своему господину, которого я нашел сидящим у окна в глубоком кресле, где совершенно утопала его, по-видимому, когда-то красивая фигура. Одетый в широкий домашний плащ, с гладко выбритой головой, на которой была, по обыкновению, надета остроконечная барашковая шапочка, и все еще великолепными, сверкающими глазами, он производил впечатление совершенно бодрого человека.

Он не мог без волнения вспомнить всего, что ему пришлось пережить, и мне еле-еле удалось выпытать у него, чем закончилась эта странная история. Иногда мне приходилось подолгу молить его, чтобы он ответил на тот, или другой вопрос, иногда же наоборот, он так увлекался воспоминаниями, что рисовал целые картины, благодаря которым мне начинало казаться, что я сам видел все это своими глазами.

Надо было видеть, с каким волнением передавал он мне о своем пробуждении в комнате у озера, после того как он потерял сознание в наполненной водою комнате пыток. И вот, что он мне рассказал, дополняя уже написанные им воспоминания о конце этой истории:

Открыв глаза, Перс увидел, что он лежит на кровати… Напротив него, рядом с зеркальным шкафом, лежал на диване господин де Шаньи. Около них сидели «ангел» и «демон».

После фантастических видений комнаты пыток, буржуазная обстановка этой маленькой, скромной комнатки казалась нарочно была придумана для того, чтобы окончательно поколебать рассудок несчастных пленников. Самая обыкновенная кровать, комод, стулья красного дерева, вязаные салфеточки на спинках кресел, висячие часы и два меленьких ящичка на камине… Наконец эта этажерка, заставленная раковинами, подушками для булавок, разными безделушками, среди которых выделялось огромное страусиное яйцо. Вся эта спокойная, мещанская обстановка, освещаемая мягким светом покрытой абажуром лампы, производила здесь, в подземельях Парижской Оперы, еще больший эффект, чем все ужасы комнаты пыток.

И черная тень человека в маске казалась здесь особенно зловещей. Она наклонилась над Персом и сказала ему на ухо:

— Ну, как дела, Дарога? Тебя удивляет эта обстановка?.. Это все, что мне осталось от моей несчастной матери.

Он говорил что-то еще, но Перс его не слушал. Его удивляло молчание Кристины. Она неслышными шагами скользила по комнате, подавала лекарство, приносила чай, и все молча, точно сестра милосердия, давшая обет молчания.

Что касается де Шаньи, то он спал. Эрик налил в чай Персу немного рому и сказал, указывая на виконта:

— Он пришел в себя тогда, когда мы еще не могли ручаться, проживете ли вы и сутки, Дарога. Он отлично себя чувствует. Пусть поспит… не надо его будить!..

При этих словах Эрик вышел из комнаты и Перс, приподнявшись на локте, огляделся вокруг. Около камина сидела Кристина. Он хотел ее позвать, произнес её имя и, ослабев от этого небольшого усилия, упал на подушки. Кристина подошла, положила ему на лоб руку и снова вернулась на прежнее место. И странное дело, Перс заметил, что проходя мимо крепко спавшего виконта, она даже не взглянула в его сторону.

Эрик вернулся с несколькими маленькими пузырьками в руках и поставил их на камин.

Затем, пощупав у Перса пульс, он сказал шепотом, чтобы не разбудить виконта:

— Теперь вы оба спасены, и я могу доставить удовольствие моей жене, выпустить вас из подземелья. — При этих словах он опять куда-то вышел.

Перс не спускал глаз с освещенного лампой лица Кристины Даэ. Оно было совершенно спокойно. Она читала какую-то маленькую книжицу, с золотым образом, какой бывает у Евангелия, и Перс, глядя на эту мирную картину, мысленно повторял фразу Эрика: «доставить удовольствие моей жене».

Он тихонько позвал ее опять, но она, вероятно, настолько углубилась в чтение, что не услышала его.

Эрик вернулся и, дав Персу лекарство, запретил ему разговаривать с кем бы то ни было, особенно с «его женой», потому что это могло быть опасно для здоровья не одного только Перса.

Начиная с этого момента, Дарога еще долго видел перед собой скользящие тени Эрика и Кристины.

Он был еще очень слаб и малейший шум, даже скрип отворяемой двери, вызывал у него головную боль… Пока он тоже не заснул…

На этот раз он проснулся уже дома, и первое лицо, которое он увидел у своей постели, был его верный Дариус, рассказавший Персу, что он нашел его минувшей ночью у дверей квартиры, куда его доставил какой-то незнакомец.

Как только Перс немного оправился, он сейчас же сознавая свою ответственность, послал на квартиру графа Филиппа, узнать о здоровье виконта. Ему ответили, что молодой человек не возвращался, а граф Филипп умер. Его труп был найден на берегу подземного озера со стороны улицы Скриб. Персу вспомнились зловещие звуки траурной мессы, долетавшие до него в комнате пыток, и он понял, кто был виновником этого ужасного преступления. Увы! Он слишком хорошо знал Эрика и мог шаг за шагом восстановить все подробности этой драмы. Подумав, что Кристина похищена его братом, Филипп, не теряя ни минуты, помчался по дороге к Брюсселю, где, как ему было известно, Рауля ждал перс. Убедившись в своей ошибке, Филипп вернулся в театр, вспомнил рассказы Рауля о его таинственном сопернике и узнал, что виконт всеми способами старался проникнуть в подземелье, а узнав, что младший брат всё-таки исчез, оставив в комнате Кристины свой цилиндр и ящик от пистолетов, старший Шаньи бросился в таинственный лабиринт подземелья. Для Перса этого было достаточно, чтобы понять, каким образом труп графа оказался на берегу озера, охраняемого сиреной Эрика.

Возмущенный этим новым преступлением чудовища и дрожа за жизнь виконта и Кристины, он решил раскрыть эту тайну правосудию. Но, как мы уже знаем, судебный следователь Фор, которому было поручено произвести дознание, принял Перса за сумасшедшего, и тогда, потеряв надежду быть услышанным, Дарога принялся за мемуары, надеясь, что его разоблачениями заинтересуется пресса.

Однажды вечером, когда он закончил писать последнюю строчку своего рассказа, переданного мною с неукоснительной точностью, Дариус доложил ему, что его хочет видеть какой-то незнакомец, не желающий назвать своей фамилии и во что бы то ни стало требующий, чтобы его впустили к Дароге.

Перс сейчас же догадался, кто это может быть, и велел его впустить. Он не ошибся. Это был Эрик.

Он казался больным и еле держался на ногах.

Перс встретил его словами:

— Убийца графа Филиппа, что ты сделать с его братом и Кристиной Даэ?

Эрик отшатнулся и сразу ничего не ответил. Затем он кое-как доплелся до кресла, сел и начал слабым, прерывающимся от волнения голосом:

— Дарога, — не говори мне о графе Филиппе… Он умер раньше… когда я туда пришел… он был уже мертв… это несчастный случай… он сам… нечаянно упал в озеро…

— Ты лжешь! — воскликнул Перс.

Эрик отпустил голову.

— Я пришел сюда… не для того, чтобы говорить с тобой о графе Филиппе… а чтобы сказать тебе… что я умираю…

— Где Рауль и Кристина?

— Я умираю…

— Где Рауль и Кристина?

— …От любви, Дарога… умираю от любви… я так ее любил!.. и люблю до сих пор… Если бы ты знал, Дарога, как она была прекрасна, когда она разрешила мне ее поцеловать… Я первый раз в жизни поцеловал женщину, понимаешь, первый раз!.. И она не умерла, Дарога, нет, хотя она была прекрасна, как мертвая…

Перс подошел к Эрику и схватил его за плечи:

— Скажешь ты мне, наконец, жива ли она?!

— Ты напрасно сердишься, — с трудом произнес Эрик. — Я тебе говорю, что поцеловал ее живую.

— Значит, теперь ее уже нет в живых?

— Я поцеловал ее в лоб… И она от меня не отшатнулась!.. нет!.. Доброе, великодушное дитя!.. Ты спрашиваешь, не умерла ли она? Не думаю, хотя это меня больше и не касается. Нет! нет! она не умерла! И горе тому, кто осмелится посягнуть на её жизнь! Это честная, благородная девушка, она спасла тебе жизнь, Дарога, если бы не она, я бы с тобой не церемонился. И ты сам был бы виноват. Кто тебя просил вмешиваться в эту историю? Кому ты был нужен? О тебе не было и речи. Она просила меня только за своего мальчишку, но я отвечал, что перевернув скорпиона, она тем самым добровольно сделалась моей невестой и ей, нет надобности иметь двух женихов. О тебе никто из нас и не вспомнил. Ты должен был погибнуть заодно с ним.

Наконец, когда ваши крики достигли апогея, Кристина бросилась передо мной на колени и поклялась мне своим вечным спасением не прибегать к самоубийству и быть моей настоящей «живой» женой. До сих пор я мысленно видел ее своей только мертвой и вдруг в первый раз я увидел ее «живой». Она будет моей! Она не умрет! Минуту спустя, вода пошла на убыль, и я стал приводить тебя в чувство… Это было нелегко… я думал, что тебе пришел конец… Вот и все… Я исполнил обещание и остался в подземелье один!..

— Что ты сделал с виконтом де Шаньи?

— О! что касается его, то ты, я думаю, понимаешь, что я не спешил с доставкой его на дом… Это был мой залог… Не имея возможности держать его из-за Кристины в комнатах у озера, я его заключил в одну из камер, где во времена Коммуны содержались пленные, в самой отдаленной части здания, под пятым подземельем.

Заперев его там, я вернулся к Кристине. Она меня ждала…

Дойдя до этого места рассказа, Эрик с таким торжественным видом поднялся с кресла, что Перс, который за несколько минут до того только что сел, почувствовал, что и он тоже должен встать и даже снял с головы свою барашковую шапочку.

— Да! Она меня ждала, — дрожа от все более и более охватывающего его волнения, продолжал Эрик. — Она меня ждала… как настоящая, живая невеста… И когда я подошел к ней, смущаясь, как ребенок, она не отшатнулась… не убежала… нет… нет… она осталась стоять на месте… и даже… о! Дарога!.. даже мне показалось, как будто… она, как настоящая невеста, чуть-чуть приблизила ко мне свое лицо… и… и я ее поцеловал!.. Я!.. я!.. И она осталась жива! Она не умерла!.. Боже! Какое это счастье, кого-нибудь поцеловать! Ты не можешь этого понять. Но я!.. я… Ведь даже родная мать никогда не хотела поцеловать я никогда… ни одна женщина. Теперь ты понимаешь? Какое это счастье! Я плакал как ребенок. Я упал к ее ногам, плакал и целовал эти маленькие ножки… Ты тоже плачешь, Дарога… и она плакала… Она мой ангел!..

Эрик и теперь еще не мог удержаться от рыданий, и, глядя на этого плачущего, замаскированного человека Перс чувствовал, что у него по щекам текут слезы.

— О! Дарога! Её слезы капали мне на лоб, пробирались под маску, смешивались с моими… я чувствовал их на своих губах!.. И знаешь, что я сделал? Я сорвал с себя маску… И Кристина не убежала… Не умерла!.. Она продолжала плакать… О! Боже Вседержитель! В этот момент я постиг, что такое счастье!

Эрик, задыхаясь, упал в кресло.

— Слушай дальше, Дарога, — начал он опять через минуту. — В то время, как я рыдал у её ног, она вдруг взяла меня за руку и сказала: «Бедный, несчастный Эрик»! О! как я любил ее в эту минуту!.. Я, как собака, готов был умереть у её ног.

У меня в руке было кольцо, подаренное мною когда-то Кристине, которое она потом потеряла. Mне удалось его найти, и теперь я одел ей его на палец и сказал: «Вот… возьми… обручись с «ним»… это будет мой свадебный подарок… Подарок бедного, несчастного Эрика… Я знаю, что ты любишь этого молодого человека… не надо больше плакать»! Она спросила, что я хочу этим сказать, и я ей объяснил, что я ничего от нее не требую, что она может хоть сейчас же выходить замуж за виконта, что я, как жалкая, несчастная собака, хочу только умереть у её ног… Ты понимаешь… когда я это говорил, я разрывал свое сердце на части… Но я не мог позабыть, что она меня пожалела, что она сказала: «бедный, несчастный Эрик»!..

Эрик так волновался, что предупредив Перса, чтобы тот на него не смотрел, принужден был снять маску. Ему не хватало воздуху. Перс, стараясь на него не глядеть, подошел к окну и распахнул его…

— Я пошел в камеру, где помещался молодой человек, — продолжал Эрик, — и привел его к Кристине. Они тут же при мне поцеловались… У Кристины было надето мое кольцо… Я взял с нее слово, что когда я умру, она проберется ночью в подземелье и похоронит меня с этим кольцом на пальце, которое до тех пор будет носить сама. Я ей объяснил, где она найдет мое тело и как ей надо будет с ним поступить. Когда я замолчал, Кристина поцеловала меня сама… сюда… в лоб… (не смотри, Дарога, не смотри!) и они ушли… Кристина больше не плакала… плакал один я… О, Дарога, Дарога! Если Кристина сдержит свое обещание, ей скоро придется быть в подземелье…

Эрик замолчал. Перс его больше ни о чем не спрашивал. Он был спокоен за Рауля, и за Кристину, да и никто, слышавший эту исповедь, не усомнился бы в искренности этого, когда-то страшного человека.

Между тем Эрик уже надел маску и собрался уходить. Прощаясь с Персом, он сказал, что когда почувствует приближение конца, он пришлет ему в благодарность за его прежнее хорошее отношение все, что у него есть самого дорогого на свете: письма Кристины Даэ к виконту де Шаньи, которые она писала в подземелье в надежде, что они когда-нибудь попадут к Раулю и затем оставила Эрику, а также принадлежавшие ей два носовых платка, пару перчаток и бантик от башмачка. На вопрос Перса, где теперь молодые люди, он ответил, что они решили сейчас же найти первого попавшего священника, обвенчаться и укрыться где-нибудь в глуши, подальше от любопытных глаз.

Эрик надеялся, что получив от него все реликвии, Дарога не откажется оповестить молодых людей о его смерти, поместив извещение о ней в газету.

Это были его последние слова.

Перс проводил Эрика до двери, а Дариус помог ему спуститься с лестницы. У подъезда ждал извозчик. Эрик сел в экипаж, и подошедший к окну Перс слышал, как он сказал: «Площадь Оперы»!

Извозчик стеганул лошадь и экипаж скрылся в темноте. Перс видел Эрика в последний раз. Три недели спустя, в газете появилось объявление:

«Эрик умер».

Глава 24

Такова правдивая история привидения Большой Оперы. Как я уже говорил выше, после всего описанного мною, нельзя сомневаться в существовании Эрика. Для этого имеется слишком много доказательств, при помощи которых можно шаг за шагом проследить всю жизнь этого необыкновенного существа.

Только один Перс знал истину. Я воспользовался случаем опросить его, каким образом призрак мог доставать деньги из заколотого французской булавкой кармана Ришара. Он ответил, что никогда не задумывался над этим вопросом, но что если меня это интересует, стоит только хорошенько осмотреть кабинет Дирекции и загадка станет ясной, так как не надо забывать пристрастия Эрика ко всевозможным люкам. Я дал слово Персу заняться этим и должен признаться, что мои поиски увенчались полным успехом, который лишний раз заставил меня преклониться перед гениальностью этого необыкновенного существа.

Нахожу необходимым добавить, что рассказ Перса, письма Кристины Даэ и все сведения, полученные мною от бывших сослуживцев Ришара и Моншармэна, а также от малютки Мэг (матушка Жири, к сожалению, уже перешла в мир иной) и покинувшей сцену Сорелли, — все, что представляет вещественные доказательства существования призрака, будет мной передано в архив Парижской Оперы, все это, повторяю, нашло подтверждение во время моих расследований. Если я не мог отыскать комнату озера, ввиду того, что Эрик уничтожил все потайные ходы, хотя я придерживаюсь мнения, что и этого можно было бы добиться, приступив к осушке озера, о чем я неоднократно просил местную администрацию, я все таки открыл коридор, по которому Эрик проходил в комнату Кристины, а также люк, через который Рауль и Перс спустились в подземелье. В камере коммунаров, среди разных начертанных на стене инициалов, я нашел инициалы Р. и Ш., что конечно должно обозначать Рауль де Шаньи. Само собой разумеется, что я на этом не остановился.

В первом и третьем подземельях мне удалось обнаружить два никому неизвестных люка, совсем другого устройства, чем те, которыми пользовались для театральных надобностей.

Наконец, я могу смело сказать читателю: зайдите когда-нибудь днем в Гран Опера, пройдите прямо в ложу № 5 и постучите о большую колонну, отделяющую эту ложу от соседней, постучите тростью, или просто кулаком, все равно, и прислушайтесь: колонна внутри пустая! Поэтому и нет ничего удивительного, что оттуда слышался голос Эрика; в ней может поместиться не один, а даже два человека. Никто сразу не обратил внимания на эту колонну, очевидно, потому что она, не забудьте, производит впечатление массивной мраморной, к тому же голос всегда слышался совсем в другой стороне ложи, в чем опять-таки не было ничего удивительного, так как Эрик был чревовещателем.

Я не сомневаюсь в том, что рано или поздно мне удастся найти в этой колонне отверстие, через которое происходила переписка привидения с матушкой Жири и сыпались его щедрые подачки. И, тем не менее, как бы ни важны были все вышеописанные открытия, они ни что в сравнении с тем, что мне удалось раскрыть в присутствии управляющего театром, в кабинете директора, в нескольких сантиметрах от письменного стола. Это был крошечный люк шириною с паркетный квадратик и длиною не более пол аршина, в который свободно проходила рука Эрика, с неподражаемой ловкостью вытаскивавшая из заднего кармана сидевшего в кресле Ришара свое ежемесячное пособие.

Существование этого люка может служить достаточным объяснением исчезновения сорока тысяч франков, которые были впоследствии, очевидно таким же способом, возвращены назад.

По поводу возвращения этих денег, я сказал Персу; что вероятно Эрик не особенно в них нуждался, и вся эта история с пособием была с его стороны ни что иное, как шутка.

— О! нет! — ответил мне Перс, — Эрику очень нужны были деньги. Считая себя вне каких бы то ни было общечеловеческих законов, он не задумывался при помощи своих врожденных и благоприобретенных данных всячески эксплуатировать своих ближних, причем, иногда его не столько интересовала сопряженная с этим материальная выгода, сколько то, потрясающее впечатление, какое он умел производить на своих жертв. Но в данном случае он вернул эти сорок тысяч франков только потому, что отказавшись от Кристины Даэ, он свел свои счеты с жизнью и никакие деньги не были ему больше нужны.

По словам Перса, Эрик был уроженцем Руана. Он был сыном подрядчика по каменным работам и в ранней юности бежал из дому, где его безобразие ежедневно огорчало его несчастных родителей. В течение некоторого времени он скитался по ярмаркам, где какой-то предприимчивый импресарио показывал его, как «живого мертвеца».

Кочуя, таким образом, по всей Европе, он часто сталкивался с цыганами, которые посвятили его во все тайны великой магии. Затем, в продолжение некоторого времени, о нем ничего не было слышно, пока, наконец, он не очнулся знаменитым на ярмарке в Нижнем Новгороде.

Он пел как никто на свете, мало того, он был чревовещателем и таким жонглером, что вернувшиеся с ярмарки в Азию купцы только и говорили о его фокусах. Таким образом, слух об этом необыкновенном искуснике проник и в Мазендеранский дворец, где скучала маленькая султанша. Один из купцов, только что приехавший с нижегородской ярмарки, подробно рассказывал, какие он видел чудеса в палатке Эрика. Купца позвали во дворец, и после того, как он, в присутствии Мазендеранского Дароги, рассказал все, что видел, последнему было поручено разыскать Эрика. Поручение было исполнено, и в течение нескольких месяцев малейшее желание Эрика считалось законом. Это дало ему возможность совершить немало преступлений и принять участие в нескольких выдающихся политических убийствах, к которым он отнесся с таким же спокойствием, с каким, благодаря своей дьявольской изобретательности, победил сражавшегося с Персией эмира Афганистана. Как раз в это время появляются на сцену «Розовые зори Мазендерана», о которых мы уже имеем представление со слов Перса.

Так как Эрик считался выдающимся архитектором и постоянно мечтал о постройке дворца, который по своему замысловатому устройству напоминал бы волшебные ящички фокусника, то шах, выказывавший ему особое благоволение, поручил ему выстроить такой дворец в своей столице.

Эрик превзошел самого себя и достиг в своем новом произведении такого искусства, что шах мог гулять по всему дворцу невидимкой и появляться и исчезать неизвестно куда и как. Когда постройка была окончена, восхищенный шах, по примеру одного выдающегося правителя, приказал выколоть Эрику глаза. Но затем ему пришло в голову, что даже будучи слепым, Эрик все-таки может, руководя работами, выстроить еще кому-нибудь подобный дворец, и главное, ему были известны все таинственные особенности созданного им зданья. А потому будет гораздо проще, если и сам архитектор, и его рабочие просто-напросто исчезнут с лица земли. Мазендеранскому Дароге было поручено привести эту высочайший замысел в исполнение.

Дарога, которому Эрик не раз оказывал всякого рода услуги, дал ему возможность бежать, за что и сам чуть-чуть не поплатился жизнью. К счастью для него, на берегу Каспийского моря был найден полу изъеденный морскими птицами труп, который, стараниями друзей Дароги, нарядивших утопленника в принадлежавшие беглецу одежды, выдали его за Эрика, благодаря чему весь этот инцидент кончился довольно благополучно. Дарога был лишен места, всех своих владений и изгнан из Персии, сохранив за собой только небольшую пенсию, которую у него, как у потомка знатного рода отнять было нельзя.

Между тем Эрик, пробыв некоторое время в Малой Азии, отправился в Константинополь, где поступил на службу к султану. Говоря о его деяниях в Турции, достаточно упомянуть, что все потайные люки, секретные запоры и волшебные комнаты, обнаруженные в Ильдизе во время последней турецкой революции, были устроены Эриком, точно также как и большая автоматическая кукла, как две капли воды похожая, на султана, которая, в случае необходимости, заменяла собой главу правоверных, не любившего появляться на публике.

Но скоро причины, принудившие Эрика бежать из Персии, заставили его покинуть и Турцию. Ему слишком многое было известно. Измученный своей скитальческой, полной приключений жизнью, он захотел обратиться в простого смертного и сделался самым обыкновенным подрядчиком каменных работ. Таким образом, он получил работу в здании Парижской Оперы. Но стоило ему очутиться в подземельях, как в нем снова заговорила его любовь ко всему фантастическому и таинственному. Мало того, он вспомнил про свое уродство и ему захотелось устроить себе такое жилище, куда бы не мог проникнуть ни один посторонний.

Все остальное нам известно. Бедный, несчастный Эрик! И он мог быть не хуже других, если бы ни его исключительное уродство, благодаря которому он вынужден был не только скрывать свою гениальность, но даже употреблять ее во зло, между тем имей он обыкновенную наружность, то, наверняка, стал бы выдающимся человеком своего времени. Он мог вместить в своем сердце целый мир, а должен был довольствоваться подвалом. Какая, достойная сожаления, участь!

Я горячо молился над его телом, чтобы Господь простил Эрику все его грехи. Он не виноват, что родился уродом.

* * *

Content

Гастон Леру
Призрак Оперы

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24