Райса Уолкер

Грань времени

Rysa Walker

Timebound’s Edge

© Султанова Ф., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Книга посвящена Донне и Тэри

Спасибо, что поддерживали меня, когда это было нужно.

1

Даллас, Техас

22 ноября 1963 года, 12:05

Не успела я открыть глаза, как резкий запах гниющей рыбы ударил мне в нос. Думаю, именно вонь объясняла присутствие кошек, которые маячили перед глазами каждый раз, когда я просматривала это место перемещения в течение последних нескольких дней. Две кошки, тощая рыжая в полоску и длинношерстная белая, с разодранным левым ухом, шипят и настороженно наблюдают за мной с крыши большого серого мусорного контейнера, стоящего прямо позади меня. Надпись от руки на нем гласила: «Только для школьного книгохранилища», но рыбные кости и объедки вокруг мусорного бака кричали о том, что по меньшей мере один владелец местного ресторана либо не умеет читать, либо не утруждает себя следованием правилам.

Ужасный запах, несомненно, и есть причина, по которой ХРОНОС выбрал в качестве стабильной точки именно это место. Ни один здравомыслящий человек не рискнул бы приблизиться к нему ближе чем на тридцать метров. Пару историков, появляющихся из ниоткуда, заметят лишь кошки.

Изучив лица на фотографии еще раз, прячу ее и ключ ХРОНОСа под свитер и спешу вниз по Хьюстон-стрит. Свернув на улицу Вязов, направляюсь к знаку «Держаться правой стороны» на шоссе Р. Л. Торнтона. Вдоль дороги начинает собираться толпа. Кортеж находится всего в десяти минутах езды, и это означает, что у меня осталось совсем мало времени, ведь только за несколько минут до стрельбы я смогу узнать, где находятся мои бабушка и дедушка.

В радиусе пяти кварталов не менее семи стабильных точек, что свидетельствует о неугасающем интересе к теориям заговора, связанным с убийством Кеннеди, даже в 2300-х годах. Я уже использовала три из этих стабильных точек, и в этот самый момент три другие версии меня идут к Дили-Плаза: одна с Маркет-стрит, другая с Мейн-стрит и еще одна с Рекорд-стрит. Кейт с Мейн-стрит даже одета в тот же свитер и блузку с дурацким воротничком, как у Питера Пэна, но примерно через минуту ее окружит толпа, и в двенадцать тридцать, когда на площади раздадутся выстрелы, она будет уже на целый квартал позади. Две другие Кейт тоже не найдут Тимоти и Эвелин Уинслоу.

Я только подъехала к площади, представляющей собой небольшой парк с белой беседкой на вершине холма, когда молодая пара с двумя маленькими мальчиками остановилась передо мной. Старший ребенок лет четырех крепко вцепился в красный сарафан своей матери. Мальчик помладше сидит на плечах отца, пухлыми ручками держась за воротник его клетчатой рубашки. Он откидывает свою маленькую белокурую головку назад, разглядывая мир вверх ногами, и удивляется, увидев меня позади.

Его отец кивает в сторону клочка травы посреди улицы Вязов.

– Но… может, нам лучше остаться на этой стороне, Билл? – Женщина выглядит лет на двадцать с небольшим, и голос у нее высокий, с сильным южным акцентом. – Там две большие улицы, они могут потеряться в толпе. Если мы останемся здесь, дети смогут поиграть на лужайке, пока мы ждем.

Мужчина снимает малыша с плеч плавным привычным движением и сажает на печально известный, покрытый травой холмик. Он ловит мой взгляд, встает и застенчиво улыбается мне, походя на молодого Элвиса Пресли. Дрожь пробегает у меня по спине. Я не могу объяснить почему, но после понимаю, что это Ньюманы – семья из тех фото и видео, что я изучала в Интернете. Те, на чьих глазах произойдет убийство. После стрельбы на них обрушится толпа журналистов, десятки репортеров будут фотографировать, как они лежат на траве, прикрывая собой детей от хаоса.

Ньюман и его жена смущенно переглянулись – я, наверное, надолго задержала на нем взгляд. Одарив их нервной полуулыбкой, прохожу мимо, торопясь к бетонным ступеням, ведущим к беседке.

Далеко не живописный на вид забор из штакетника и несколько больших деревьев скрывают гораздо менее живописный вид на грунтовую парковку позади площади. Уже конец ноября, но почти все деревья еще зеленые, за исключением пары только-только сбрасывающих свои красновато-золотые листья. Около забора прогуливаются несколько человек. Я постоянно напоминаю себе, что мне только нужно найти бледно-голубой «Форд Фэрлейн». И все же я не могу не обратить внимания на молодого парня с тонкими усами, выглядывающего из травянистых зарослей и пристально наблюдающего за улицей, он слегка подергивает левой ногой. Прислонился к забору и закурил сигарету. Сегодня слишком тепло для такой куртки… может, за этим бугорком в его кармане скрывается пистолет? И в этой тени дерева, прямо за забором, определенно можно спрятать винтовку…

Я качаю головой, возвращаясь к более важному делу, и, наконец, нахожу автомобиль, который мельком заметила с тротуара во время моего последнего перемещения, как раз перед тем, как прогремят выстрелы и отберут мой последний шанс приблизиться к площади. «Фэрлейн» припаркован примерно в двадцати пяти метрах, позади грязного красного пикапа со спущенным передним колесом.

В 1963 году на дорогах появилось немало голубых «Фэрлейнов» 1959 года, так что я вполне могла ошибиться. Я сворачиваю направо, надеясь незаметно подойти к нему, обхожу пикап и пару других машин с задней стороны стоянки. Надеюсь, что мои бабушка и дедушка в машине, а не болтаются возле Запрудера[1], чтобы остаться на кадрах его документалки. Или высматривают Ли Харви Освальда[2] на шестом этаже книгохранилища. Сейчас мы полагаемся на воспоминания Кэтрин о кратком разговоре с Эвелин, состоявшемся почти пятьдесят лет назад.

Коннор охал и ахал над изображениями этого «классического» автомобиля, когда мы изучали его в Интернете, но, вы меня извините – автомобили этой эпохи то еще уродство. В одних «плавниках» достаточно металла, чтобы соорудить один или два «Приуса». Отбросив эстетическую сторону, могу сказать, что сейчас я даже немного благодарна этим плавникам, потому что они хорошо прикрывают меня, пытающуюся пробраться за автомобилем, согнувшись втрое.

В машине сидят два человека, но они настолько вплетены друг в друга, что я с трудом могу разобрать, где начинается один и заканчивается другой, не говоря уже о том, чтобы узнать в них людей с фотографии, которую дал мне папа. И если это они, я знаю, что эти страстные объятия служат по большей части только прикрытием. Они надеются, что тот парень у забора или любой другой потенциальный «второй стрелок» не обратит внимания на молодую пару, целующуюся на парковке, и у них будет возможность стать свидетелями исторического события. Они, наверное, едва дышат. Но все же будет не очень приятно подкрасться и представиться своей двадцатипятилетней бабушке в тот момент, когда ее рубашка наполовину расстегнута, а дедушка уже почти перешел к делу.

Я достаю свой ключ ХРОНОСа. Фотографию и телефон держу в свободной руке. Конечно, в 1963 году никакого сигнала не поймать, но телефон все еще сможет воспроизвести видео, которые записали Кэтрин и папа, чтобы подтвердить мой рассказ.

На мгновение я задумываюсь, стоит ли сначала вежливо постучать в окно. Волосы у нее такие же темно-медные, как и у девушки на снимке «Поляроида», поэтому я все же решаюсь перейти к действиям. Быстро дернув хромированную ручку, распахиваю дверь «Фэрлейна». Сажусь на заднее сиденье, держа ключ ХРОНОСа, словно полицейское удостоверение, давая им время разобраться в том, что произошло.

Эвелин бросает на меня яростный взгляд через зеркало заднего вида и тут же начинает застегивать кофточку. Тимоти оглядывается, и у меня возникает странное ощущение, что на меня смотрит «сердитое» лицо моего отца, но на пятнадцать лет моложе и, возможно, на пять килограммов полнее. Мой папа довольно мягок, поэтому я нечасто видела это выражение. Я хорошо помню только тот случай, когда мне было, возможно, лет пять и я пыталась узнать, что случится, если нагреть пирожное лазером в DVD-плеере (ничего хорошего).

– Мы. В самом. Разгаре. Исследования. – Он сердито мотает головой в сторону парня, стоящего у забора. – Этот человек может быть Джеймсом Файлсом[3], и…

– И, возможно, он второй стрелок. Да, я знаю, и мне очень жаль. Один из вас может продолжить наблюдение, если желает.

Эвелин возвращается на свое сиденье так, чтобы незаметно продолжить слежку за парнем.

– Я никогда не видела тебя в ХРОНОСе, – говорит она, – полагаю, ты из более раннего поколения? Или, может, позднего?

Я протягиваю Тимоти фотографию. На ней запечатлены они: старше на несколько лет, на лицах счастливые улыбки. Он держит темноволосого маленького мальчика высоко над головой. На заднем плане видна пассажирская часть этого светло-синего «Форда».

– Ну, это как посмотреть. Я Кейт. Твоя внучка. Маленький мальчик, которого ты держишь на этой фотографии, – мой отец.

Обычно людям не приходится представляться своим родителям или дедушке с бабушкой, но я уже в этом деле собаку съела. Еще три месяца назад я сидела напротив своего отца и пыталась убедить его, что я его дочь из другой временной линии. Затем я гналась за двумя разными версиями Кэтрин, моей бабушки по материнской линии, во время Всемирной ярмарки 1893 года в Чикаго. В обоих случаях мне пришлось объяснять, кто я, чтобы предотвратить ее убийство и мое последующее полное исчезновение. Если я когда-нибудь встречу своего другого дедушку, Сола Рэнда, у меня уже будет полный комплект. Но все же я очень надеюсь, что никогда не встречусь с ним лицом к лицу. Именно из-за него я и попала в эту передрягу. И если его люди узнают, что я вмешиваюсь, все полетит к чертям.

Тимоти переводит взгляд с фотографии на меня и обратно, передавая ее жене. Она смотрит на меня через зеркало заднего вида, и спустя мгновение возвращает внимание к парню у забора.

– У нее твои глаза, Тимо.

Я вижу, что он все еще раздражен, но его взгляд немного смягчился.

– Итак, что произошло, Кейт? Тебя здесь не должно быть, если только правила ХРОНОСа не изменились в ближайшие несколько десятилетий. Никакого взаимодействия с членами семьи, верно? – Эвелин вздыхает. – Давай просто вернемся в стабильную точку. Мы еще успеем проверить этого парня во время следующего перемещения. Нам нужно вернуться в ХРОНОС, и ей тоже.

Мне бы очень хотелось поскорее убраться с этой стоянки, потому что у нас есть всего несколько минут до того, как кто-нибудь отсюда, или из школьного книгохранилища, или из обеих точек выстрелит в черный «Линкольн Континенталь» с откидным верхом, в котором сидят Кеннеди с Джеки. Но я чувствую себя немного виноватой. Ведь они несколько месяцев работали над этой головоломкой.

– Если вам правда хочется узнать, не Джеймс Файлс ли это, продолжите наблюдение. Вы не сможете переместиться еще раз. ХРОНОСа больше нет.

Они оборачиваются и некоторое время смотрят на меня, затем Тимоти заводит автомобиль и переключает передачу на задний ход.

– Если это так, значит, нам нужно убираться отсюда, пока есть возможность. У нас теперь проблемы посерьезнее, чем выяснение, кто именно из этих бандитов убил Кеннеди.

* * *

Он выехал на дорогу, которая оказалась перекрытой из-за парада, но спустя уже два квартала пробки на дорогах довольно быстро рассосались. В машине стоит полная тишина, пока мы не пересекаем мост через несколько кварталов. Эвелин время от времени бросает на меня довольно противоречивые взгляды. Легкая россыпь веснушек на ее носу немного напоминает мою, но в остальном я больше похожа на родственников со стороны мамы. Если не считать зеленых глаз, которые явно достались папе от человека на водительском кресле, и бледного шрама на шее чуть ниже правой щеки, который я получила недавно, я практически копия моей тети Пруденс. Это значительно осложняет мою жизнь, учитывая, что она играет за другую команду.

– Что произошло? – спрашивает Эвелин. – Нас насторожило то, как этот парень затащил Шайлу в комнату перемещений. Я сказала Тимо, что в этот раз что-то пошло не так. Когда мы появились в стабильной точке в среду, я подвернула лодыжку, а такого никогда раньше не случалось.

Машина сворачивает с дороги на небольшую парковку. Темно-оранжевый прямоугольный знак «A&W Ice Cold Root Beer» выглядывает прямо из стены невысокого здания.

Эвелин прищуривается и спрашивает:

– И почему мы здесь остановились?

Тимоти притормаживает под оранжево-белым навесом, рядом со столиками для пикника, расставленными в центре.

– Я голоден, и хочу пить, и подозреваю, что разговор будет долгим. Судя по тому, что говорит Кейт, мы можем не надеяться на возвращение домой, верно? Так, чего вы желаете, дамы?

Она закатывает глаза и отвечает:

– Я не голодна, Тимоти.

А я просто отрицательно качаю головой. Тимоти пожимает плечами, выходит из машины и идет к зданию, где мужчина средних лет в белой бумажной шляпе открывает окно, чтобы принять заказ.

– Если мы застрянем здесь надолго, он наберет килограммов двадцать, – говорит Эвелин. – Он перестал влезать в свои штаны с тех пор, как мы начали исследовать убийство Кеннеди. Не понимаю, как люди с таким плотным питанием живут дольше пятидесяти.

Я слабо улыбаюсь ей, но ничего не говорю. Неважно, сколько чили-догов он съест. Забота об уровне холестерина не остановит пикап с бревнами от столкновения с их фургоном в 1974 году. Они погибнут, и мой пятилетний папа очнется в больнице спустя два дня круглым сиротой. Я не могу сказать им ничего, что могло бы изменить это, поскольку именно таким путем могу появиться я, и, как любит говорить Кэтрин, я – новая последняя надежда Земли. Или, по крайней мере, для большей части ее населения.

– Итак, как долго мы… – начинает она и поднимает ладони, продолжив: – Нет. Подожди, пока он вернется, или тебе придется все повторять дважды.

Проходит некоторое время, и пока мы ждем, я решаю нажать кнопку «видео» на своем телефоне и начинаю записывать. В кадре на несколько секунд появляется Эвелин, наблюдающая за Тимоти нежным, но все еще раздраженным взглядом. А потом он возвращается к машине, держа в руках металлический поднос с тремя высокими матовыми кружками и парой чили-догов, доверху наполненных сыром и луком. Он стучит костяшками пальцев в окно со стороны Эвелин. Она поворачивает ручку окна.

– Только ты будешь это есть, так почему бы не поставить на свою сторону? Они воняют.

Он игнорирует ее, оставляет поднос у окна и возвращается к водительскому креслу. Эвелин ждет, пока он сядет, а затем протягивает ему чили-доги, с отвращением сморщив нос.

– Эв вегетарианка, – говорит Тимоти. – Обычно я тоже, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, верно? Я просто отношусь к этим поездкам как к отдыху от веганства. – Он откусывает большой кусок от первого дога, когда Эвелин передает мне газировку. Я вполне разделяю ее мнение насчет чили-догов, но газировка – не знаю, то ли это матовая кружка, то ли колотый лед, то ли отсутствие кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы, но на вкус она намного лучше, чем то, что я привыкла пить.

Я поднимаю брови в немом вопросе, и Эвелин кивает.

– Начинай, Кейт. Я надеюсь, мы услышим тебя сквозь его чавканье.

– На самом деле было бы проще позволить Кэтрин рассказать вам все.

Я включаю видео, которое мы сняли в доме Кэтрин, поворачивая экран телефона к Тимоти и Эвелин. Я видела его по меньшей мере десяток раз и знаю наизусть. Мы потратили целую неделю, пытаясь выяснить, как много мы можем рассказать, не подвергая опасности временную линию.

«Эвелин, Тимоти, – начинает Кэтрин. – Давно не виделись».

Эвелин резко втягивает воздух. Когда они видели ее в последний раз несколько дней назад, Кэтрин была примерно их возраста, лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами. Женщине на экране за шестьдесят, и ее седые волосы, хотя и немного длиннее, чем при нашей первой встрече, все еще очень короткие из-за прошлогодней химиотерапии. Она сидит за столом в библиотеке, у окна.

«Я не знаю, пытались ли вы обратиться к штабу, но вы не сможете ни с кем связаться. Там только пустота. Я переместилась на шесть лет вперед вас. Знаю, вы захотите использовать свои ключи, если уже не сделали этого, и я не виню вас. Я бы тоже не поверила в это. Но они не вернут вас в штаб-квартиру. Прошло уже более сорока лет, а я до сих пор не вижу ничего, кроме темноты и редких помех. Что ж… аварийный протокол уже работает. Я уверена, что вы лучше меня знаете, где находится ближайший банковский сейф ХРОНОСа. Как только вы получите новые документы…»

Эвелин поднимает ладонь:

– Выключи это. Сейчас же.

Я ставлю видео на паузу.

– Она говорит, что мы застряли здесь, Тимо. Чего я и опасалась, когда мой дневник исчез. Когда я не смогла вывести штаб. – Она побледнела. Тимоти тянется к ее руке.

– Но, если ключи не работают, если ХРОНОС исчез, как ты сюда попала? – спрашивает он меня.

Я бросаю взгляд на видео, ответив:

– Давайте дадим Кэтрин договорить? Она сможет объяснить это лучше, чем я.

Я нажимаю кнопку воспроизведения, и Кэтрин продолжает: «…Вам нужно будет начать новую жизнь. На случай, если вам интересно, это был Сол, в парандже и с ножом у горла Шайлы. Он устроил взрыв. И… за несколько часов до этого убил Анджело».

Слезы наворачиваются на глаза Эвелин.

«Мы с Ричардом только успели найти тело Анджело и попросить координатора перемещений вызвать охрану, как ворвался Сол, ведя Шайлу перед собой, и приказал не отменять перемещение. Он занял место Шайлы. Полагаясь на то, что мы знаем сейчас, я почти уверена, что он переместился в 2020 год.

Сол надеялся, что уничтожение ХРОНОСа позволит ему перемещаться из одной временной точки в другую без необходимости возвращаться в штаб после каждого прыжка. Но он просчитался. Он больше не может использовать ключи ХРОНОСа так же, как и мы, но научился тому же, чему и я. Ген ХРОНОСа передается нашим детям и внукам. Я была беременна двойней, когда попала в 1969 год. Одна из девочек, Пруденс, использовала ключ, когда ей было четырнадцать. С тех пор она живет с Солом. Другая дочь, Дебора… что ж, я познакомила ее с этим парнем».

В кадре появляемся мы с папой. Кэтрин спорила со мной часами о том, будет ли это приемлемо. Она была категорически против, и поначалу Коннор был на ее стороне, но я убедила его принять мою точку зрения. Тимоти и Эвелин, вероятно, поверили бы мне в любом случае, но захотят ли они передать свои ключи? Я решила, что такая просьба будет звучать гораздо убедительней из уст их сына.

«Мама. Папа. Если бы я мог воспользоваться ключом ХРОНОСа, то пришел бы сам…»

Папа немного поперхнулся, когда мы записывали эту часть, и нам пришлось перезаписать видео спустя несколько минут. Он их почти не помнит и больше всего на свете хотел бы сейчас быть на моем месте.

«Он немного светится, когда я к нему прикасаюсь, но управлять им я не могу».

Он обнимает меня за плечо и притягивает ближе к себе.

«В общем, я посылаю Кейт вместо…»

Эвелин протягивает руку к телефону и касается экрана, чтобы приостановить видео, копируя то, как это делала я пару минут назад.

– Мы с Тимо… нас ведь уже нет в том времени, не так ли?

– Ты же знаешь, что я не могу тебе этого сказать…

– Тебе и не нужно говорить. Это написано у него на лице.

Проклятие. Кэтрин была права. И как бы сильно я ни любила Кэтрин, мне не нравится, когда она права.

– И, – продолжает она, – если бы мы были там, ты бы показала запись, в которой мы вдвоем объясняем все это, а не Кэтрин.

Действительно. И теперь я не так сильно переживаю о том, что втянула во все это папу. Они, вероятно, поняли бы все в любом случае. Я снова нажимаю на воспроизведение, и папа продолжает: «…себя. Сейчас происходит что-то невероятное. Тот парень, Сол, положил начало событиям, которые я не совсем понимаю, но Кейт уверяет, что он планирует уничтожить большую часть населения. Поэтому мы пытаемся опередить его людей и собрать эти ключи до того, как это сделают они».

Кэтрин возвращается в кадр.

«Я думаю, Кейт сможет ответить на все остальные вопросы. Реальность такова, что вы не можете использовать ключи, и, если вы их сохраните, люди Сола попытаются их забрать. Мне очень жаль… жаль, что я не могу сообщить вам новости получше, сказать, что это был просто временный сбой и ХРОНОС скоро все исправит, но вы бы сами все равно это узнали.

Через несколько лет вы встретитесь с моей гораздо более молодой версией. Будет лучше, если вы не станете упоминать ей о визите Кейт… то есть упоминать мне, если быть точнее. Это может… запутать все еще сильнее. Берегите себя, ладно?»

На этом видео заканчивается. Мы записали еще несколько минут, но Кэтрин подумала, что папа, прощаясь, может ненароком предупредить их о будущих событиях, поэтому она попросила Коннора вырезать эту часть.

Эвелин выхватывает у меня телефон и несколько раз тычет пальцем в экран, но ничего не происходит.

– Как перемотать эту дурацкую штуку?

– Включить с самого начала?

– Нет. Только… – Ее взгляд резкий, но уязвимый. – Как его зовут, Кейт? Как зовут моего сына?

– Я не могу. Ты знаешь, что я не могу сказать тебе…

– Да ладно тебе, Эв. Дай ей передохнуть. Ты прекрасно знаешь, как его зовут. Он Альфонс, в честь твоего отца. Мы обсуждали это с полдюжины раз. А если бы родилась девочка… погоди, его ведь правда зовут Альфонс, да, Кейт?

– Ты знаешь, что я не могу тебе этого сказать, – я перематываю видео назад, на тот момент, где папа начинает говорить, и стараюсь сохранить нейтральное выражение лица, чтобы мои действия не повлияли на их решение. Но очень трудно сдержать улыбку при мысли о том, как близко Гарри Келлер был к тому, чтобы быть названным Альфонсом.

Я нахожу нужное место на видео и снова нажимаю на воспроизведение, передавая телефон Эвелин. Она приостанавливает его, прежде чем папа успеет заговорить. И молча смотрит на экран.

Через мгновение выражение ее лица меняется на напряженное, почти сердитое, и мое сердце в страхе сжимается. Если все пойдет не так, как задумано, Кэтрин точно не станет меня наказывать, но она наверняка найдет способ напомнить мне, что она была против появления папы в видео. Это перемещение должно было пройти гладко. До того, как Сол, Пруденс и их подчиненные киристы сумели восстановить временную шкалу, эти два ключа были в нашем распоряжении. Кирнан сказал, что их было относительно легко достать, но он не знает подробностей, потому что другая версия меня, его Кейт, другая-Кейт, Кейт из прошлого, как бы вы ее ни называли, совершила это перемещение до того, как они встретились. И я понятия не имею, что сделала та Кейт, потому что во всех смыслах этого слова она – не я.

– Я не уверен, что Кэтрин знает, – говорит Тимоти, – но это должно было быть пятидневным путешествием. Все вокруг Дили-Плаза будет заблокировано и оцеплено, так что мы не сможем вернуться на стабильную точку раньше завтрашнего полудня. Не то чтобы я не верил тебе. Мы поняли, что что-то не так, как только исчез дневник Эв. Она попыталась отправить вопрос в штаб-квартиру, но вместо того, чтобы получить ответ, он просто… будто… испарился.

– Кэтрин сказала, что и с ней это случилось.

– Но, – продолжает он, – хотя я и верю тебе, Кэтрин права. Я не думаю, что мы должны расстаться с этими ключами, не узнав наверняка, что обратного пути нет. Надеюсь, ты понимаешь?

Я киваю. Мы ожидали этого.

– Ты пока тоже не сможешь выбраться, Кейт. То есть если ты не переместилась сюда из стабильной точки за пределами Далласа, то ты наверняка застряла…

– На самом деле я могу вернуться прямо отсюда, – говорю я. – Перемещаться мне тоже нужно в стабильную точку, но возвращаться я могу из любого места. Это то, чего Сол пытался добиться, но у него не получилось.

Эвелин все еще смотрит на застывший образ отца, обнимающего меня одной рукой, и слезы текут по ее лицу. Я не уверена, слушает ли она нас.

– Чего он хочет, Кейт? – спрашивает Тимоти. – Зачем Сол это сделал?

Несколько месяцев назад я задала тот же вопрос Кэтрин и Коннору. Тогда у них был лишь один ответ, и заключался он в том, что Сол хотел власти, всей власти, которую он только мог получить. И хотя теперь у нас больше информации, в настоящем ответе вся суть.

Я пожимаю плечами:

– Он захотел поиграть в Бога. Решить, кому жить, а кому умирать. Создать свою версию рая, где только те, кто разделяет его взгляды, могут остаться.

Мы некоторое время молчим, а потом я спрашиваю:

– Где мы встретимся завтра? И когда?

Эвелин поворачивается ко мне, почти обрывая на середине вопроса, будто только что вспомнила, что я в машине, и возвращает мне телефон. Она достает ключ ХРОНОСа из-под блузки, снимает цепочку через голову, почти бросая ключ в меня.

– Отдай ей свой чертов ключ, Тимоти! Мы уже пять раз пытались связаться со штабом. Нет смысла надеяться, что мы поймаем сигнал завтра, – ее голос немного смягчается, когда она смотрит на меня. – Тебе не нужно возвращаться, Кейт.

– Спасибо, Эвелин.

Когда я прячу ее ключ в карман своего свитера, мне кое-что приходит в голову:

– Эм… если я вдруг снова появлюсь и начну задавать вопросы, внимательно рассмотрите цвет моих глаз, ладно? И проверьте это, – я слегка откидываю назад волосы и поворачиваюсь к ней правой щекой, открывая относительно новый и, к счастью, заживающий розоватый шрам на шее. Тетя Пруденс, возможно, достаточно сообразительна, чтобы надеть зеленые контактные линзы, но она не знает о моей встрече с Г. Г. Холмсом в Чикаго. – Если не увидите шрама, значит, это не я и вам нельзя ей что-либо говорить. Она с Солом.

Тимоти достает из кармана ключ ХРОНОСа и расстегивает маленький зажим, который крепит его к петле на поясе. Он держит светящийся синий круг в своей ладони и смотрит на песочные часы в центре, наблюдая, как песок медленно тянется из стороны в сторону.

– Какого цвета он для тебя, Кейт? – спрашивает он.

Наверное, в ХРОНОСе это было чем-то вроде болтовни о погоде. Каждый видит свет в центре медальона по-разному.

– Он голубой, – отвечаю я. – Как невероятно яркое небо.

Грустная улыбка тронула его губы.

– Неужели? И для меня. Для Эв он розовый.

Я улыбаюсь ему в ответ, а потом перевожу взгляд на Эвелин.

– Папа только временами видит свет, но, когда это случается, он говорит, что свет кажется ему розовым. Так что, я думаю, это у него от тебя.

Ее нижняя губа слегка дрожит. Она протягивает руку и кладет ее на лицо моего деда, лицо, так похожее на лицо их сына, которого они никогда не увидят взрослым.

– Тимо, с прежней жизнью покончено. Просто дай ей свой ключ, чтобы она могла вернуться домой. И избавься от этого вонючего чили-дога. Мы больше не в отпуске.

2

Бостон

23 июля 1905 года, 8:06 утра

– Получилось! – Достаю медальоны из кармана и машу ими перед собой.

– Я и не сомневался, – Кирнан сидит на деревянном ящике, скрестив ноги, точно так же, как и перед моим уходом, и все так же улыбается. Для него прошла всего минута с тех пор, как я отправилась в Даллас, чтобы забрать ключи у Тимоти и Эвелин.

Эта кладовая занесена в список как официальная стабильная точка ХРОНОСа – одно из тех мест, куда историки могут переместиться между 1898–1932 годами. В первый раз в Бостон я прибыла в 1905 году, посреди ночи, выскользнув из кладовой в мрачное помещение. Прямо у двери я оставила конверт с именем Кирнана на лицевой стороне и ничем больше, кроме клочка бумаги с сегодняшней датой и временем: 7 утра. Для меня это случилось три недели назад, и я дважды возвращалась с тех пор, чтобы получить решение Кирнана о том, как именно мы заберем эти два медальона.

– Возможно, для тебя это было очевидным, – возражаю я. – Но какое-то время все было довольно шатко. Эвелин поняла, что они, скорее всего, мертвы.

Он пожимает плечами, его темные волосы падают на плечи.

– Кажется, это случилось и в прошлый раз. Тогда ты сказала мне, что Кэтрин была против того, чтобы твой отец вмешивался, но ты настояла. Тимоти и Эвелин все равно было бы легко убедить. Кто может отказать в такой просьбе собственной внучке?

– Эм… Сол Рэнд, наверное? Иначе я бы просто подошла к нему и сказала: «Пожалуйста, дедушка, брось свой коварный план по захвату мирового господства. Ради меня».

– Ты права, – со смешком соглашается Кирнан. – Я должен был уточнить, что любой человек, имеющий хотя бы долю сострадания, не отказался бы от этой просьбы. Но, возможно, тебе стоит найти Сола и попытаться. Вдруг он просто помешан на красивых зеленых глазах?

Я чувствую, как румянец заливает мое лицо, поэтому отворачиваюсь и делаю вид, что меня очень заинтересовали коробки с табаком на полках позади меня. Я поднимаю крышку одной из них и делаю глубокий вдох. Трубочный табак с насыщенным, землистым ароматом – нисколько не похожим на дым сигарет, которым я вынуждена дышать, гуляя вдоль тротуаров Вашингтона. Было время, когда я наслаждалась запахом костра в зимние ночи, но после моей недавней встречи с Г. Холмсом на Всемирной выставке от малейшего запаха дыма бросает в дрожь. Если бы Кирнан не вернулся, чтобы спасти меня той ночью, я стала бы одним из тех многих скелетов, найденных в отеле.

– Итак, кто следующий? – спрашиваю я его. – То есть за какими медальонами она отправилась в следующий раз?

Она – другая-Кейт, та, которую, я уверена, Кирнан хотел бы видеть на моем месте. Прошлая Кейт, которой больше не существует из-за Сола, изменившего хронологию.

– Я помню, что мы продолжили работу из моей комнаты, – он делает еле заметный акцент на слове «мы», но я знаю, что он пытается напомнить мне, что другая-Кейт – просто часть меня, даже если я не могу вспомнить ее.

Кирнан протягивает мне руку:

– Это недалеко отсюда. Ну что, пойдем?

– Мне нужно вернуться домой. Кэтрин ждет.

– Ох. Я думал, что ты отправилась домой, прежде чем вернуться сюда. – В его голосе слышится намек на вопрос. Знаю, он думает о том, почему я сразу же разделила радость с ним, а не с бабушкой, папой и Коннором.

Я и сама удивляюсь этому. Я отправилась в Бостон 1905 года, даже не задумавшись. Однако, глядя на свои ботинки, я понимаю, что не могу остаться, даже если бы захотела. Юбка до колен, свитер и коричневые оксфорды были достаточно скромны для Далласа 1963 года, но здесь они привлекут слишком много внимания.

– Я вернусь позже.

– Не говори глупостей, – отвечает он, направляясь к высокому шкафу в задней части кладовой. – Мы вместе знаем, что ты вернешься к Кэтрин спустя мгновение после твоего перемещения, так что они никогда не узнают, что ты задержалась. И я знаю, как решить твою проблему с одеждой.

Кирнан открывает дверцу шкафа и достает платье на мягкой вешалке. Это цельное платье, которое по задумке выглядит как костюм: белая блузка с широким вырезом, как у девушек Гибсона[4], а темная узкая юбка, наверное, будет мне по щиколотку. Он снимает платье с вешалки и разворачивает его, открывая вид на длинный ряд жемчужных пуговиц. Раздается легкий треск, когда он тянет ткань в стороны, и мне поначалу кажется, что ткань порвалась. Затем я замечаю белую полоску липучки, бегущую по спинке платья.

– Это так не в стиле ХРОНОСа, – говорю я, подавляя смех и качая головой. Кэтрин чуть не вышла из себя, когда поймала меня с розовой зубной щеткой в 1893 году, так что я знаю, она ни за что бы не одобрила это.

– Мы не в ХРОНОСе. И с дюжиной жемчужных пуговиц было бы очень непросто одеваться и раздеваться, не так ли?

За улыбкой Кирнана скрывается легкая грусть. Наверное, это должно было прийти мне в голову сразу, но только сейчас я осознаю, что другая-Кейт взяла липучку в 1905 год. Это было ее платье. Я решаю не думать о том, зачем ей приходилось раздеваться в спешке.

Платье кажется достаточно большим, чтобы надеть его поверх моей узкой юбки и кофты, поэтому я снимаю только кардиган и вешаю его на крючок в шкафу. Затем я влезаю в платье, которое Кирнан придерживает расстегнутым, и поворачиваюсь, чтобы он застегнул липучку. Он соединяет края платья, а затем медленно проводит ладонью по моей спине, от шеи до талии, чтобы запечатать липучку. Я ощущаю тепло его руки сквозь ткань, и легкая дрожь пробегает по телу.

Так нельзя, Кейт. Он не Трей, а ты не его Кейт, напоминаю я себе. Сейчас важно думать только о том, как остановить Сола и киристов. Я стараюсь выглядеть серьезно, когда поворачиваюсь к нему лицом.

Он протягивает мне пару коричневых туфель на низком каблуке с ремешком, избавив от необходимости застегивать пуговицы. Улыбнувшись, снимаю с ног свои туфли. Я собиралась убрать их обратно в шкаф, но Кирнан тут же достает маленькую сумку на шнурке и кладет в нее мои туфли и свитер.

Я бы все же предпочла джинсы, футболку и кроссовки, но это уже намного лучше того наряда 1893 года, который мне пришлось носить во время нашей с Кирнаном последней вылазки. Да, тогда ему было лет восемь, и мне приходилось опускать взгляд, чтобы увидеть его.

Застегнув последний ремешок на туфле, я встаю. Кирнан в этот момент слегка отодвигает мои волосы в сторону.

– Может, мне лучше собрать их? Не хочу привлекать внимание полиции нравов, – говорю я, но мой голос прерывается, когда я замечаю его взгляд на моем шраме.

– Нет, – говорит он. Голос звучит жестче: – Оставь так.

– Кирнан, все в порядке. Правда. Он уже совсем не болит, немного макияжа, и никто его не заметит. – Он, вероятно, помнит, что я редко пользуюсь косметикой, если только другая-Кейт не имела обратных наклонностей. Но мне нужно что-то сказать, потому что невозможно смотреть на его обиженное лицо. – Ты сделал все что мог. Я могла бы умереть, но я все еще здесь, верно? Вполне здорова. И готова спасать наш мир.

Его губ касается легкая улыбка, а потом он наклоняется и прижимается к шраму, почти невесомо, только на мгновение. Я чувствую, что напрягаюсь, и отступаю назад. Он мягко повторяет:

– Оставь. Мне нравится так. И мне плевать, что думают эти надзирательницы Бостона.

Кирнан щелкает маленьким металлическим крючком, который запирает тонкий деревянный лист, служащий импровизированной дверью между табачной лавкой и этим складом.

– Подожди, – говорю я. – Ты сказал, что Джесс – твой друг, но как много он знает? То есть знает ли он, что я из будущего?

Он качает головой.

– Тогда как же, по его мнению, я сюда попадаю?

– У меня есть ключ от магазина. – Он достает его из кармана и подбрасывает на ладони, прежде чем спрятать обратно. – Я работал здесь некоторое время. И даже ночевал в этой кладовке несколько месяцев. Когда мы с тобой встречаемся здесь, я всегда прихожу, когда здесь закрыто или когда он отлучается на несколько минут.

– Что именно, по его мнению, мы здесь делаем?

На лице Кирнана снова расцвела ухмылка:

– Как я уже сказал, он мой друг. А джентльмены не задают лишних вопросов. Ты ему нравишься, Кэти. Просто улыбнись ему и скажи спасибо.

– Спасибо за чт… – начинаю я, но он уже распахивает дверь, так что я натягиваю улыбку и выхожу следом за ним.

Кирнан сказал, что Джесс его друг, так что я ожидала увидеть кого-то в возрасте двадцати лет, или, по крайней мере, чуть моложе моих родителей. Я определенно ожидала увидеть кого-то моложе Кэтрин и Коннора. Этот парень выглядел так, будто ему за восемьдесят. У него седовато-белая борода, доходящая до середины груди, и он слегка горбится, доставая из маленького деревянного ящика стеклянную банку с синельной проволокой. Я с удивлением замечаю, что синельная проволока в 1905 году во многом такая же, как и сегодня, за исключением того, что она белая, а не ярко-неоновая, как та, которую мы использовали для поделок в детском саду.

Услышав звук закрывающейся двери, старик поднимает голову. Он слегка прищуривается, затем широкая улыбка озаряет его обветренное лицо.

– Мисс Кейт! Я очень рад снова видеть тебя! Ты плохо обошлась со мной, вот так сбежав. – Он медленно приближается к нам и крепко обнимает меня. Сначала я немного напрягаюсь, но он пахнет тепло и знакомо, очень похоже на табак, который я нашла в его кладовке. Через мгновение я отвечаю на его объятия, бросая на Кирнана вопросительный взгляд. Кто этот мужик?

– Я же говорил тебе, что она вернется, Джесс. Она просто была… сначала в Нью-Йорке, потом в Вашингтоне. С бабушкой.

Джесс бросает на меня скептический взгляд, а потом смеется:

– А мне кажется, ты просто пожадничал и спрятал ее ото всех. Как я уже говорил тебе, Кейт, когда ты устанешь от его игр, просто дай мне знать, и я скажу своей Амелии, что она может собирать свои вещички.

– Да ладно тебе, старый ты похотливый козел, – говорит Кирнан. – Этот магазин завтра же закроется, если Амелии не понравится твое поведение, и ты это прекрасно знаешь.

Я удивленно приподнимаю бровь, услышав слова Кирнана – вот вам и уважительное отношение к старшим в «старые добрые времена». Но Джесс только хихикает и бросает Кирнану маленькую деревянную коробочку, которую тот легко ловит одной рукой.

– Отнеси это в дальнюю комнату, парень. И не забудь поставить ее на верную полку, иначе мои старые глаза ее не найдут. А я принесу из холодильника то, что нужно мисс Кейт.

Джесс уходит, шаркая, и Кирнан наклоняется ко мне:

– Имбирный эль, – шепчет он, прежде чем вернуться в кладовую.

И это действительно имбирный эль, бледно-коричневый, в высокой прозрачной бутылке, на которой выгравированы слова «Clicquot Club». Джесс избавляется от крышки открывалкой, прикрепленной к стойке сбоку, втыкает бумажную соломинку и протягивает мне.

– Благодарю.

– Не стоит благодарности.

Я делаю большой глоток содовой, и меня тут же охватывает приступ кашля. Ощущение, будто вдохнула сырого имбиря, пряно-сладкого и настолько мощного, что перехватывает дыхание.

– Ты в порядке? – смеется Джесс. – Ты должна была уже привыкнуть. Эту дрянь нужно пить аккуратнее.

К тому времени, как я отдышалась, Кирнан успел вернуться. Теперь и он смеется.

Я бросаю на него раздраженный взгляд и улыбаюсь Джессу:

– Да, я в порядке. Наверное, не в то горло попало. Сколько я тебе должна?

Как только эти слова слетают с моих губ, я вспоминаю, что все мои деньги лежат в кармане свитера, в кладовой. И все они датируются не ранее чем 1950-ми годами. Поэтому я испытываю облегчение, когда Джесс говорит:

– Ни пенни, и ты это знаешь, юная леди. Просто не забудь еще раз поблагодарить своего дядю за меня.

Кирнан обнимает меня за плечо и тянет к двери, на ходу хватая два темно-коричневых леденца из маленькой банки, стоящей на краю прилавка.

– Таблеток у тебя достаточно, Джесс?

Старик кивает и снова улыбается:

– Должно хватить до конца года, если только не обострится. – Он переводит взгляд на меня. – Если твой дядя когда-нибудь решит продать еще этих маленьких красавиц в Бостоне, дай мне знать. Я освобожу целую полку.

Я пытаюсь скрыть свое замешательство и успеваю слегка махнуть рукой Джессу, когда Кирнан выводит меня на тротуар.

– Что это было? – спрашиваю я, как только мы оказываемся вне пределов слышимости.

Кирнан движется к внешнему краю узкого тротуара, который немного выше грязной проезжей части. Он берет меня за руку и, пройдя несколько витрин, ведет к перекрестку с более широкой мощеной дорогой. Около дюжины повозок, запряженных лошадьми, несколько велосипедов и одинокий автомобиль осторожно двигаются по дороге, лишь немного опережая нас.

– Джесс думает, – отвечает Кирнан, – что твой дядя работает аптекарем в Нью-Йорке и торгует одним уникальным препаратом от артрита. Ты упаковала немного противовоспалительного в старую жестяную коробку, и с тех пор Джесс чувствует себя намного лучше.

– Вау. Кэтрин бы наверняка взбесилась.

– Кэтрин не обязательно знать об этом. По крайней мере, раньше ты говорила так…

Кирнан замолкает, вероятно заметив выражение моего лица. Мне начинает немного надоедать то, что меня путают с другой-Кейт. Я впервые вижу Джесса, и, конечно, я не могла бы сказать ничего подобного. Но вряд ли ситуация улучшится, если я снова напомню Кирнану, что я не она, что она даже не существует в этой временной линии. Он знает это лучше, чем кто-либо другой.

– Подожди… – останавливаю его я. – Почему Джесс помнит другую… меня? У него ведь нет ключа ХРОНОСа.

– Эм… нет. Но я был у него дома, когда произошел сдвиг. Тот самый, который… забрал тебя. Понимаешь, от этих временных сдвигов у меня кружится голова.

Я киваю. Даже воспоминания о тех случаях, когда я ощутила эти изменения, бросают в дрожь. Когда произошел последний, я рухнула на пол, в то время как вокруг меня в кабинете тригонометрии образовывалась новая реальность.

– Так вот, – продолжает Кирнан, – Джесс увидел выражение моего лица и схватил меня за плечо, когда я споткнулся. И бедняга с тех пор балансирует между двумя наборами воспоминаний: одним, в котором киристов можно было по пальцам пересчитать, и другим, в котором одна из его дочерей киристка. Он помнит о внуке, которого никто, кроме него, не знает. Его семья решила, что он пережил инсульт или свихнулся, хотя во всем остальном он бодр как огурчик.

– Печально, – я делаю еще один осторожный глоток имбирного эля и оглядываюсь через плечо на витрину: «Джон Джессап, отличный табак и всякая всячина» – и задаюсь вопросом, сколько еще людей случайно соприкоснулись с медальоном или с кем-то, кто его носит. И сколько из них находятся в психиатрических лечебницах? – Мне жутко не нравится то, что его втянули во все это. Но он, кажется, справляется с этим, учитывая обстоятельства.

Кирнан одаривает меня улыбкой:

– Он убежден, что свихнулись все остальные, – Кирнан откусывает кусок леденца, и странный, тошнотворно-сладкий запах наполняет воздух. Я морщу нос.

– Что это за штука?

– Конфеты из шандры, – говорит он, похрустывая. – Хочешь? – машет леденцом у меня под носом.

– Нет, – отталкиваю его я. – Пахнет ужасно. Мне не нравится.

На его лице проскальзывает тень дразнящей улыбки.

– Конечно, любовь моя. Они никогда тебе не нравились.

* * *

Его дом оказался немного дальше, чем я себе представляла, хотя я предполагаю, что фраза «это недалеко отсюда» может иметь немного другое значение в 1905 году. Кирнан ловко уводит меня подальше от зданий, у стен которых лужи отходов гниют под летним солнцем. Я понимаю, что у жильцов нет выбора, учитывая отсутствие системы канализации, но все же из-за этого нашу прогулку сложно назвать приятной.

Когда мы добираемся до его дома, компания исхудалых, чумазых детей сидит на корточках в подъезде, играя в камешки, а когда мы поднимаемся на пятый этаж, встречаем несколько других, сидящих на лестничных площадках. Кирнан останавливается на последней площадке, чтобы поболтать с белокурым мальцом лет шести.

– Маленький тест на знание манер, Гейб. У меня есть лишний леденец. Заберешь его или мне сначала предложить его этой даме?

– Ты должен предложить это ей, – говорит мальчик, оценивая меня своими большими голубыми глазами. – Но я возьму его, если она не захочет.

Я улыбаюсь мальчику и толкаю Кирнана в плечо.

– Хватит его мучить. Ты же знаешь, что я не хочу этой гадости.

Кирнан ухмыляется и достает из кармана леденец. К нему прилипло немного ворса, но малыш даже не потрудился его осмотреть.

– А ты что скажешь, Гейб? – спрашивает Кирнан.

Мальчик отвечает что-то, похожее на «спасибо», что было довольно трудно разобрать, ведь он уже с энтузиазмом принялся за конфету.

Мы пересекаем коридор, и Кирнан открывает дверь с надписью «№ 411». Комната аккуратная, маленькая и душная. На полу перед дверью лежит какая-то белая крошка, и я подозреваю, что это осыпающийся потолок. Двуспальная кровать с потертым стеганым одеялом втиснута в дальний правый угол, рядом со старым ящиком из-под табака, который служит тумбочкой, а к стенам прикреплена веревка с куском красной ткани, натянутой так, чтобы образовать занавес, закрывающий противоположный угол от чужих глаз. Повсюду громоздятся стопки книг.

Одинокое окно выходит на аллею. Сначала мне кажется, что именно поэтому его комната напоминает мне мою собственную в мамином таунхаусе. Я не раз ударялась головой о свой низкий потолок, а я всего на сантиметров восемь выше полутора метров, так что здесь должно быть немного тесновато для такого высокого человека, как Кирнан.

Затем я замечаю другую причину, по которой комната выглядит так знакомо. Потолок Кирнана покрыт светящимися в темноте звездами, такими же, как и в моей комнате.

Кирнан закрывает за нами дверь, бросает сумку с моими туфлями и свитером на кровать и открывает окно. Он сидит на полу, скрестив ноги, и подсовывает под кровать увесистую книгу.

– Садись. Здесь нет стула, поэтому придется либо на кровать, либо на пол, – он выглядит немного напряженно и, кажется, избегает моего взгляда, как будто что-то ищет.

Я сажусь на край кровати и снова оглядываю комнату. Не хочу спрашивать, но все равно выпаливаю:

– Это то место, где ты жил… раньше? То есть когда?..

– Да.

Я чувствую, как румянец приливает к моим щекам. Судя по тому, что сказал Кирнан, другая версия моего тела, на несколько лет старше, да – но все же моего тела, – провела здесь с ним немало часов. В этой самой кровати. Я прикусываю губу и придвигаюсь чуть ближе к краю.

– Я думал переехать куда-нибудь еще, может, поближе к работе, к Ньютону, – говорит он, все еще не глядя на меня, – но я хочу еще немного побыть рядом с Джессом. Ему нужно общение с кем-то, кто не считает его сумасшедшим. И здесь недалеко от поезда, так что…

– Ты больше не работаешь на Джесса?

Он качает головой, отвечая:

– Я иногда помогаю ему, но он уже не может позволить себе держать меня на полной ставке. И у меня есть кое-что еще. Кое-что, над чем мы… над чем я работал раньше. – Кирнан берет с тумбочки перочинный нож, обнажает тонкое лезвие и начинает ковырять одну из половиц. – Эта дурацкая доска опять застряла, – говорит он. – От жары половицы постоянно раздуваются.

– Так… где ты сейчас работаешь?

– Наверное, это можно назвать парком развлечений, – он на мгновение поднимает голову и одаривает меня своей ухмылкой. – Приходи в субботу и увидишь меня в действии.

Он не ждет ответа. Просто дергает доску, вытаскивает ее, а затем стучит костяшками пальцев по нижней стороне кровати. Я ожидаю, что он вручит мне настоящий список, написанный на бумаге, но это дневник ХРОНОСа.

– Не знала, что он у тебя есть.

– Есть, – говорит он, разглядывая свои ободранные костяшки. – Но это не мой. Он…

Кирнан останавливается и делает глубокий вдох, прежде чем продолжить:

– Ее. Он принадлежал Кейт, ты можешь взять его. Тебе он понадобится больше, чем мне.

Я открываю тонкую книгу, которую можно описать как застрявший в обложке старой брошюры iPad из двадцать четвертого века. В ней есть страницы, похожие на сенсорные экраны. Не считая обложки, этим устройством с трудом можно было бы обмануть кого-либо, кто хоть немного попробовал бы его изучить в восемнадцатом веке или в любом другом, где бы ни была другая-Кейт, но все же это немного лучше, чем просто открывать высокотехнологичное устройство прямо у всех под носом.

На обложке от руки написано имя моей бабушки, как и в дневнике, который она дала мне, когда впервые сообщила, что я унаследовала способность активировать эти устройства. Я провожу пальцем по первой странице. Слова, написанные цветистым почерком, который явно не похож на мой, начинают прокручиваться вверх.

– Исследования Кэтрин хранятся на первых нескольких страницах, – говорит Кирнан, – но если ты пролистаешь дальше, сможешь найти более новые записи, с довольно подробной информацией о перемещениях, которые ты совершала – что пошло по плану, что пошло не по плану и прочее.

– Вау, впечатляет. Это сэкономит нам немало времени. Кэтрин будет…

– Эм… слушай. Возможно, тебе лучше проверить записи, прежде чем показывать их кому-либо. Некоторые из них – сплошная брань, в основном о Кэтрин. Возможно, тебе захочется выбрать из всего этого что-то, чем можно поделиться. И тебе не… – он качает головой и продолжает: – У Кейт не хватало терпения все писать вручную. Поэтому все ее заметки записаны на видео, так что тебе, вероятно, стоит подождать, прежде чем возвращаться домой.

Об этом не может быть и речи. Я не люблю смотреть на себя даже на обычных семейных видео, поэтому мне и без Кирнана будет достаточно трудно просматривать записи в дневнике, оставленные этой мной-которая-не-я, и ему, вероятно, все еще больно слышать ее голос, который, конечно, такой же, как и у меня, поэтому я просто с минуту сижу молча.

Чувствую мягкое прикосновение к своей лодыжке.

– Что-то не так, Кейт?

Я качаю головой, а он только вопросительно поднимает брови. Он знает, что я что-то скрываю. Но я не знаю, как выразить словами то, что я чувствую.

– Все в порядке там, в двадцать первом веке?

Я киваю, отвечая:

– Кэтрин с Коннором вернулись из поездки. Она набрала несколько килограммов, так что, думаю, ей стало немного лучше. Мы с папой перевезли наши вещи из коттеджа в кампус, так что половину недели я провожу у Кэтрин, а вторую половину – с мамой. И я снова занимаюсь карате, если это можно так назвать, – беру частные уроки у сэнсэя Барби, как бы забавно это ни звучало, дважды в неделю.

Он странно смотрит на меня, и я понимаю, что в его голове возник не тот образ, который стоял у меня перед глазами, когда я впервые услышала это имя: высокая длинноногая блондинка с конским хвостом и непропорционально большими сиськами. На самом деле она всего на пару сантиметров или около того выше моих полутора метров восьми сантиметров, почти вдвое тяжелее меня и каждый понедельник и среду выжимает из меня все соки в течение часа, даже не моргнув. Кирнан, вероятно, даже не знает, что такое сэнсэй, так что я просто продолжаю:

– А еще я отпраздновала свое семнадцатилетие. Снова. В общем, в основном все как раньше. Если не считать случайных путешествий в пространстве и времени.

И моих снов, но я не упоминаю ни о них, ни о том, что последние несколько месяцев прошли очень непривычно. Прошлой весной, когда я еще жила в другой временной линии, я старалась успевать за школьной программой, хотя не могла посещать школу по той простой причине, что не было никаких документов, подтверждающих мое существование. Поэтому занятия в последние несколько недель моего первого года в старшей школе относительно легко мне давались, за исключением случаев, когда я натыкалась на что-то новое для меня в этой реальности – какого-нибудь президента или известного писателя, ученого или изобретателя, о котором я никогда раньше не слышала.

А еще было странно наблюдать те события в Брайар Хилл, о которых я слышала от Трея в предыдущей временной линии, учитывая то, что в этой реальности Трея в Брайар Хилл не было до самой осени. Например, объявление о выпускном бале, которое повесили в мае. Раньше я бы прошла мимо него и никогда бы не подумала идти. В предыдущей временной линии Трей сказал, что никогда бы не пошел без меня, но мы были бы рады пойти вместе. Думаю, что в этот раз могла бы попросить его пойти со мной, но мы еще не на той стадии, когда можно приглашать на выпускной бал.

Так что да, все было странно. И я даже не могу пожаловаться на все эти странности своей лучшей подруге Шарлейн, потому что она меня не знает. В этой реальности она, вероятно, тусуется со своими подружками-киристками, совершенно не подозревая о том, что когда-то мы были друзьями.

Темные глаза Кирнана мягко наблюдают за мной. Его рука покоится на раме кровати, а ладонь обхватывает мою лодыжку, заставляя меня судорожно вздохнуть.

– А Трей? Ты часто с ним видишься?

– Да.

Он вскидывает брови, будто не верит мне.

– Правда, все замечательно. Он собирается прийти сегодня вечером, кстати.

А вот это уже правда. Трей почти не был в Вашингтоне с тех пор, как я отдала ему DVD с нашими видео-чатами и видео его самого, или, скорее, его альтернативного «я», пытающегося объяснить наши отношения. Мы сходили в кино на выходных после того, как я дала ему DVD, и было чудесно видеть его, но все прошло, мягко говоря, неловко. Мне все время хотелось сказать (и сделать) то, о чем я обычно никогда не рисковала говорить на первом свидании, и мне приходилось отстраняться и напоминать себе, что на самом деле он не был моим Треем, по крайней мере пока. Я чувствовала, что ему тоже было неловко. Он собирался прийти на ужин позже на той неделе, но его отец внезапно сообщил ему о трехнедельной поездке в Перу, чтобы навестить друзей, которых Трей завел, живя в Лиме. Мы пару раз переписывались, и Трей выложил несколько живописных фотографий на Facebook, но большую часть времени он проводил на пляже.

Он уже вернулся, и ужин будет сегодня вечером. И хотя я очень, очень жду встречи с ним, вместе с тем я очень боюсь этого. Каждый раз, когда я с Треем и это не похоже на то, что было у нас раньше, – что-то внутри меня медленно угасает.

Я понятия не имею, почему я просто не рассказала Кирнану правду. Что я почти не видела Трея. Что все далеко не так прекрасно. Я только открыла рот, и ложь просто вырвалась наружу, и теперь я чувствую себя немного виноватой.

Очевидно, моя ложь была не сильно убедительной, потому что он одарил меня этой грустной, сочувственной улыбкой:

– Но все уже не так, как раньше. Правда?

Конечно, все не так, как раньше. Пока нет, но я не собираюсь сдаваться. И мне не хочется быть жестокой, давая Кирнану ложную надежду, поэтому я просто пожимаю плечами и говорю:

– Рим не был построен за один день, верно?

– Да. Наверное. – Он бегло сжимает мою лодыжку и отпускает. Я рада, но в то же время немного волнуюсь, понимая, что скучаю по его прикосновениям.

Я перелистываю страницы дневника и на самой последней нахожу цифры, расположенные в определенном порядке. Они подчеркнуты, как и названия тех видео, которые я смотрела в дневниках, но только у пары из них указаны даты или названия после цифр. Ссылка внизу страницы гласит «28», но, когда я касаюсь поля кончиком пальца, страница начинает прокручиваться вверх. Она прокручивается около полуминуты, и последняя цифра – 415. Это займет целую вечность.

– Здесь так много всего. У тебя, случайно, не найдется версии для чайников?

Кирнан выглядит озадаченно.

– Это означает краткую версию, – смеюсь я. – Ну, шпаргалки?

Он качает головой.

– Я почти ничего из этого не смотрел, – говорит он. – Только последние двадцать или тридцать, решив, что они помогут мне узнать, куда она пропала, но когда я увидел тебя в метро в тот день, я понял, что это бесполезно. Если эта версия тебя существует, то другой быть не может. И спустя какое-то время, когда я скучал по ней, я просмотрел несколько записей, которые она записывала, когда была здесь, но… – Он качает головой.

– Ты уверен, что не хочешь оставить его себе?

– Все в порядке, Кейт. Забери его.

– Может, я сделаю тебе копию или что-нибудь в этом роде?

– Нет. По большей части это ее личный дневник. Я не смотрел эти записи, когда она была… когда она была здесь со мной. И смотреть их теперь кажется не совсем правильным. Они не вернут ее мне.

Когда он говорит это, я вспоминаю все те долгие часы, которые я проводила, вновь и вновь просматривая наши разговоры с Треем. Смотреть их в последние несколько месяцев было очень горько, но все же есть еще шанс, что мы с Треем когда-нибудь будем вместе. Стала бы я хранить эти видео, если бы знала, что надежды нет? Не думаю.

Я слабо улыбаюсь ему.

– Может, у тебя есть что посоветовать мне? Какое из этих перемещений прошло более-менее просто?

– Порт Дарвин, если хочешь сначала разобраться с простыми. А вот с перемещением в 1938 год я бы посоветовал не спешить. С тем, которое в Джорджию. Мы оставили его напоследок, и… все прошло не очень удачно. Если хочешь разбираться со всем этим в том же порядке, что и она, тебе уже пора начинать подтягивать свой русский.

– Но… Я не говорю по-русски.

Он кивает.

– Я знаю. Но тебе придется выучить хотя бы несколько фраз, чтобы найти историка, который изучает реакцию советских людей на… не могу вспомнить название. Какая-то космическая штука… середины 1950-х?

– «Спутник»? – я вскидываю ладони вверх. – Ты это серьезно? Что за сумасшедшие люди решили наблюдать за историческими событиями в условиях диктатуры? Одно неверное движение, и я могу оказаться в чертовой тюрьме где-нибудь в Сибири.

– Уверен, что в дневнике, который ты держишь, найдется длинная тирада и на эту тему, – поддразнивает он. – Если это как-то тебе поможет. Мы так и не нашли ключ, так что, надеюсь, тебе удастся увидеть что-то новое в записях.

Наверное, по выражению моего лица ясно, как сильно я в этом сомневаюсь, потому что он смеется.

– Полагаю, ты тоже не говоришь по-русски? – спрашиваю я.

Он отрицательно качает головой.

– Если бы перемещение было в Ирландию, я бы помог тебе с парой гэльских фраз. Но из русского я знаю только «борщч», «да» и «ньет». И «досведанья».

– Ну, это уже на четыре слова больше, чем знаю я. Наверное, мне придется скачать Rosetta Stone[5]. Похоже на то, что впереди меня ждет еще много работы.

– Да. Я знаю, ты справишься. – Он одаривает меня улыбкой, и я уверена, он хотел таким образом подбодрить меня. К сожалению, получается наоборот. Возможно, другая-Кейт была готова к такому вызову, но все это не свалилось на нее в одночасье.

– А я не уверена в этом, – протестую я. – Не то чтобы я получала удовольствие от ожидания предстоящих перемещений. Ведь я могу совершить ошибку, и все станет еще хуже…

Его улыбка увядает.

– Разве можно сделать что-то хуже того, что задумал Сол?

– Если они правда приводят в действие этот план с Отбором, то нет, но… – Я замолкаю на мгновение, а затем продолжаю, тщательно взвешивая свои слова: – Не пойми меня неправильно, ладно? Я не говорю, что не доверяю тебе. Но насколько ты в этом уверен? Ведь существует множество религий, в которых говорится о конце света и о том, что лишь уверовавшие будут спасены. Может быть, Сол просто хотел разбогатеть и обрести власть и они с Пруденс просто… – я пожимаю плечами, глядя вниз. В моей голове возникает образ их, лежащих в куче купюр, там они безумно смеются – но я не решаюсь сказать об этом вслух.

– Я уверен, Кейт, – тихо говорит он. – И ты тоже.

– Нет! – Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. – Может быть, она была уверена. Но не я. Я ни в чем не уверена, кроме того, что не знаю, что делаю. И даже если ты уверен, их Отбор может быть запланирован через сто лет в моем будущем и через двести в твоем. Возможно, самым мудрым решением будет подождать, пока…

– Пока что? – спрашивает он, повышая голос. – Пока киристы не обретут еще больше власти?

– Пока я не пойму, какого черта я делаю! Ты сам сказал минуту назад, что этот прыжок был легким. У меня было видео, записанное их сыном. У нас с папой такие же зеленые глаза, как у Тимоти. Я прекрасно знала, где их искать. Господи, да они хотя бы говорили по-английски! Остальные перемещения не будут так просты, и в следующий раз, когда кто-то попытается убить меня, возможно, я не смогу отделаться только шрамом.

Он не отвечает, и мне жаль, что я не могу взять свои последние слова обратно. Я не хотела, чтобы это звучало как упрек, я правда уверена, что мне повезло в ту ночь, которая оставила о себе лишь это маленькое напоминание, но по выражению лица Кирнана я понимаю, что он принял мои слова близко к сердцу.

Я смягчаюсь:

– Мне очень жаль. Я не хочу спорить с тобой, Кирнан, и я определенно не говорю, что отступаю. Но я также не хочу лезть не в свое дело. Я просто хочу тщательно спланировать следующие шаги.

Он на мгновение опускает взгляд на свои руки.

– Верно. По прошлому опыту могу сказать, что не думаю, что Кэтрин понравится мое участие в планировании, но я хочу помочь. Просто скажи мне, что тебе нужно.

Я киваю и одариваю его неуверенной, добродушной улыбкой, затем наклоняюсь вперед и расстегиваю туфли. Когда я достаю свитер и другую пару туфель из сумки на шнурке, мои пальцы касаются края чего-то прямоугольного на дне. Это еще один дневник. Бросив на Кирнана вопросительный взгляд, я вручаю ему и дневник, и сумку.

– Он принадлежал моему деду, – говорит он. – Там все в основном на гэльском, и, как я уже говорил, мой гэльский довольно слаб. Я просто использую его для поля ХРОНОСа. Даже с этими усиливающими ячейками, вшитыми в подол, платье бы тут же исчезло в магазине Джесса, будь оно вне пределов досягаемости дневника или ключа.

Сменив туфли, я сразу же встаю, чтобы расстегнуть липучку на спине платья, но Кирнан меня опережает. Ткань падает на пол, оставляя меня в кофте и юбке, которые я надевала в Далласе. Он на мгновение кладет руки на мои голые плечи, а затем помогает надеть свитер.

– Ты отнесешь платье и туфли в кладовую? – спрашиваю я.

– Я мог бы, – говорит он. – Но, возможно, было бы разумнее оставить их здесь и сделать эту комнату стабильной точкой. Так ты сможешь просто выводить местоположение и проверять, дома ли я. И тебе больше не придется пробираться тайком и оставлять записки для Джесса.

Звучит как хорошая идея, но я сомневаюсь.

– Я не хочу вторгаться в твою личную жизнь.

Мои слова возвращают ухмылку на его лицо, хотя теперь он пытается ее скрыть.

– А если я пообещаю одеваться и раздеваться за занавеской?

Я даже не задумывалась об этом аспекте его личной жизни, но внезапно мне становится трудно думать о чем-то другом.

– Если платье будет все время здесь, это не будет напоминанием о том времени… когда она была рядом?

– Это не имеет значения, Кейт. На самом деле я никогда не бываю один в этой комнате. – Он следит за моим взглядом, следующим к потолку, и улыбается. – И дело не только в звездочках, которые ты… она приклеила к моему потолку. Мне не скрыться от воспоминаний. Твое платье и туфли под моей кроватью ничего не изменят.

Я снова смотрю на звездочки. Почему-то их присутствие не дает мне покоя, как тайна, которую нужно разгадать, но я не могу понять как. Может быть, вся странность в том, что я купила их в «Спенсерс», а теперь они в этой крошечной квартире, где нет ни туалета, ни электричества, ни водопровода.

Я достаю ключ ХРОНОСа из-под свитера и провожу рукой по центру, активируя его, нажимая несколько клавиш, необходимых для установки этой комнаты в качестве места перемещения. Затем вывожу координаты дома Кэтрин, чтобы вернуться, но Кирнан кладет руку мне на плечо.

– Ты придешь в субботу? Я очень хочу, чтобы ты увидела парк Норумбега. Если ты будешь здесь к десяти, у нас будет время посмотреть достопримечательности до того, как я начну.

– До того, как ты начнешь что?

Он качает головой.

– Не скажу. Ты должна прийти и посмотреть.

В его глазах пляшут озорные огоньки, и в этот момент он очень похож на себя восьмилетнего, ожидающего моего решения нанять его в качестве сопровождающего на выставку. Кто смог бы отказать этим большим, темным, щенячьим глазам?

Я смеюсь.

– Ладно, ладно. Ты победил.

И хотя я не хочу давать ему ложную надежду, по его улыбке я могу сказать, что я уже это сделала.

3

В планировании утренних перемещений есть определенная проблема, особенно когда уходит четыре попытки на то, чтобы сделать все правильно, и ты решаешь добавить еще одно двухчасовое путешествие. Я прошла больше километра в каждом из четырех перемещений в Далласе и почти столько же в Бостоне, нагретом жарким июльским солнцем. Когда я была там, всплеск адреналина от нахождения вне своего времени и места заставлял двигаться, но последствия немного похожи на смену часовых поясов. И то, что я ужасно спала этой ночью, нисколько не помогло. С тех пор как я вернулась с выставки, у меня, кажется, было не больше трех ночей без кошмаров.

Так что, несмотря на то что мои внутренние часы уверяли, что уже почти полночь, часы на микроволновке показывали совсем другие цифры, когда я возвращалась в дом Кэтрин. 10:32, ровно минуту спустя после моего последнего перемещения в Даллас. Кэтрин, Коннор и папа все еще сидят за кухонным столом и пьют кофе. Дафна все еще гоняется за белкой на заднем дворе, радуясь двери и десятку метров между ней и активированным ключом ХРОНОСа.

– Ну что? – Кэтрин заговорила первой, но наклонились вперед все трое.

Я достаю из кармана два медальона и бросаю их на стол вместе с дневником.

– Плюс два. Получается четырнадцать, если считать те два, что у Кирнана, так что осталось десять, верно?

Она кивает и тянется к дневнику.

– Я не собирала дневники, но это хорошая идея, – она открывает его, а потом снова смотрит на меня, приподняв бровь. – Этот не Эвелин и Тимоти. Это один из моих.

Я не подумала об этом, когда бросала дневник на стол.

– Эм… да. Я остановилась в Бостоне, чтобы получить информацию, которую, по словам Кирнана, они успели собрать. В другой временной линии, – я указываю на дневник, – там ее записи.

– Значит, ты задержалась в Бостоне и заставила нас ждать? – говорит Коннор.

– Вы ждали в общей сложности шестьдесят секунд, и моя остановка в Бостоне нисколько на это не повлияла. А теперь мы можем приступить к планированию наших следующих шагов. Я все еще беспокоюсь, что мы оставим какой-нибудь след во временной линии, который предупредит Сола и Пруденс о нашем плане, прежде чем мы закончим. И теперь я еще больше волнуюсь, потому что Кирнан говорит, что следующее перемещение будет в Россию, или, по крайней мере, в прошлый раз мы пытались совершить следующим именно это перемещение.

Кэтрин собирается сказать что-то еще, но вмешивается папа:

– Как они отреагировали? Что они сказали? – Он делает глоток кофе и пытается выглядеть беззаботным, но я знаю, о чем он думает. Я только что видела его родителей, которых он даже не помнит. Он захочет слышать каждое их слово, представить каждое выражение лица, каждый жест.

– О, папа. Прости. Я совсем забыла. – Я сажусь с ним в уголок для завтрака и крепко обнимаю. – Я не знаю, соответствует ли это протоколу ХРОНОСа, – говорю я, оглядываясь на Кэтрин и Коннора, – но я сняла несколько минут видео. Но прежде, чем ты посмотришь его, я должна убедиться, что ничего не испортила. Тебя усыновили Джон и Тереза Келлер, верно?

Он кивает, и я продолжаю:

– Ты все еще преподаешь математику?

Еще один кивок.

– И тебя все еще зовут Альфонс?

Шутить над отцом в такой уязвимый момент, вероятно, было очень гадко с моей стороны, и если полиция кармы существует, то, уверена, я уже заработала пару штрафов. Но выражение его лица поистине бесценно.

– Я шучу, папа. Но, по-видимому, ты был довольно близок к этому. Тебя чуть не назвали в честь твоего дедушки. Я не знаю, почему они изменили решение.

– Пожалуйста, скажи мне, что это ты вступилась за своего беспомощного, еще не рожденного отца и настояла на том, чтобы они передумали, – говорит папа.

– Нет. Я ничего тебе не должна, раз уж ты не вмешался и позволил маме назвать меня в честь Пруденс.

Папа ухмыляется.

– Ладно, твоя взяла. Хотя я правда думаю, что «Альфонс» еще хуже.

– Ну, не знаю, – я протягиваю ему телефон с видеозаписью и направляюсь к кофейнику. – Я могла бы называть тебя Альфи. Или ты мог бы стать прототипом Фонзи[6].

– В пятидесятые годы меня еще не существовало, – говорит он. – И если бы в восьмидесятых я ходил в кожаной куртке и тянул «Э-э-эй», мне бы каждый день надирали задницу за то, что я гик.

Когда я снова возвращаюсь к столу, Кэтрин уже держит дневник и щелкает по нему, пытаясь активировать одну из видеозаписей. Голографическое изображение, очень похожее на меня, всплывает над дневником и начинает говорить.

– Кэтрин! Что ты делаешь? – Я пересекаю кухню в два шага, пролив кофе на свои туфли. Выхватываю дневник из ее рук и выключаю видео. – Это личное!

– А что здесь такого, – возражает Кэтрин. – В конце концов, это мой дневник, и, возможно, в этих записях есть то, что мне нужно узнать. – Она оглядывает стол. – Хотя, наверное, нам стоит просмотреть его наверху. Немного невежливо делать это здесь, ведь Коннор и Гарри не смогут видеть и слышать все то, что…

Я прижимаю дневник к груди.

– Нет. Я еще даже не смотрела эти видео. Я посмотрю их наверху, и, если найду что-то важное, расскажу тебе. У тебя это может занять в два раза больше времени.

Кэтрин в состоянии видеть и слышать видео в дневниках, и даже просматривать некоторые места перемещений в журнале стабильных точек, но ген ХРОНОСа, кажется, мутирует и деградирует со временем, или, возможно, это связано с опухолью и ее лекарствами. Ей трудно удерживать внимание в течение долгого времени. В прошлом она шутила, что это все равно что идти по туннелю, разговаривая по мобильному телефону – связь часто прерывается, но, когда я упоминаю об этом, ее взгляд становится острее. Очевидно, сегодня она не в настроении шутить об этом.

– А что, если ты упустишь что-то очень важное? – спрашивает Кэтрин. – Я гораздо лучше тебя знаю, чем мы здесь занимаемся. Какая-нибудь важная деталь легко может остаться незамеченной. И позволь напомнить тебе, что мои записи ты просмотрела – по крайней мере, те, которые имели отношение к твоему перемещению в 1893 год.

Ладно, это правда. Я смотрела личные записи Кэтрин, готовясь к путешествию на Всемирную выставку. Но она знала, что было в этих дневниках, когда передавала их мне. Более того, Кэтрин, которую я видела в этих записях, была частью ее далекого прошлого.

А я, в свою очередь, абсолютно не представляю, что найду в этих видео, кроме предостережения Кирнана о том, что здесь могут быть некоторые вещи, которыми я не захочу делиться. Да, Кейт в этом видео не совсем я, но мысль делиться содержимым дневника мне не нравится. Эта Кейт – не часть моего прошлого, но часть некоего альтернативного настоящего и будущего. Я даже не уверена, хочу ли сама смотреть эти видео, и я абсолютно точно знаю, что не посмотрю их в одной комнате с бабушкой, особенно после слов Кирнана о том, что там полно разговоров о ней.

Я копирую упрямое выражение лица Кэтрин.

– Это не обсуждается, Кэтрин. Когда я решу, какие из этих записей имеют отношение к нашей работе, ты сможешь их просмотреть. А пока ты ждешь, может, закажешь мне курс изучения русского языка? Кирнан сказал, что Москва будет следующей, если мы будем следовать тому же порядку, что и в прошлый раз, хотя я бы скорее отправилась сначала в Австралию. Он сказал, что там все прошло довольно легко.

Кэтрин морщится.

– Эдриен… Трудно поверить в то, что она захочет сотрудничать. Хотя «легко» звучит правдоподобно.

Я понятия не имею, что она имеет в виду, но она не отвечает на мой немой вопрос.

– И у меня уже есть такой языковой курс, – продолжает она. – Я прекрасно знаю, что в списке есть путешествие Уоллеса в Москву.

Ее критичный тон выводит меня из себя.

– Существует список? Может быть, распечатаешь мне его копию? Это могло бы пригодиться, ведь я здесь исполняю роль путешественника.

Кэтрин сердито смотрит на меня, встает из-за стола и в гневе выходит из кухни. Коннор бросает на меня укоризненный взгляд и следует за ней.

Выражение лица у папы почти такое же, как у Коннора.

– Знаешь, тебе бы не помешало быть немного снисходительнее к Кэтрин.

– Прости меня, папа. Но… ей, кажется, очень хочется держать каждую мелочь под контролем. Она не дает мне нужной информации, а спустя десять минут ждет, что я буду знать все до мельчайших подробностей. Я не умею читать мысли. И этот дневник – личный. – Я беру со стола черничный кекс и салфетку, наклоняюсь и торопливо целую его в щеку.

– Чем заслужил? – спрашивает он.

– Это извинение за шутку с Альфонсом. И просто так. Ты же собирался идти встречать Сару?

– Да, мне уже пора выдвигаться. Уверена, что не хочешь пойти со мной?

Я качаю головой.

– Ты знаешь, что мне нравится Сара, и ты знаешь, что я люблю художественные музеи. Но мне не нравятся Сара и художественные музеи вместе. – Его девушка преподает историю искусств, и обычно с ней очень весело, но она переходит в режим доцента, когда вокруг появляются картины или статуи.

– Мы могли бы посочинять всякие истории, как в прошлый раз, – предлагает он.

– Саре это показалось не таким забавным, как нам. И вообще, – говорю я, поднимая дневник, – у меня свидание с моим вторым «Я». Ты ведь не задержишься, да? Трей должен быть здесь в…

– Да, я знаю. В семь тридцать, – смеется он. – Не волнуйся. Лазанью осталось только положить в духовку. Салат готов. Я принесу десерт и свежего хлеба. Все будет прекрасно.

Я обнимаю его на прощание и поднимаюсь наверх. Даже если все будет идеально, я наверняка буду так нервничать, что не смогу есть. Часть меня думает, что планировать ужин здесь было плохой идеей, потому что для Трея все это непросто. Но в той, другой, временной линии мы практически все время проводили в этом доме вместе. Так что, может быть, нам не хватало именно этой атмосферы.

Поднявшись наверх, я меняю свою одежду 1960-х годов на более удобную и сворачиваюсь калачиком на диване. Затем беру дневник и некоторое время колеблюсь, все еще не совсем уверенная, что готова. Хотя Кирнан настаивает на том, что эта Кейт действительно я, только с другим набором воспоминаний, я все же не могу не рассматривать ее как самозванку – фальшивую Кейт, которая использовала мою личность и мое тело и, по-видимому, хорошо повеселилась, прежде чем исчезнуть. Да, это нелогично, но я глубоко обижена на другую-Кейт, и какая-то часть меня не хочет больше ничего о ней знать.

Но если я не посмотрю эти видео, то это сделает Кэтрин. Одна из нас точно должна это сделать. Было бы невероятно глупо не поучиться на ошибках, которые мы совершили в том альтернативном прошлом. Поэтому я открываю дневник, перелистываю к последним страницам, на которых другая-Кейт сохранила свои видео, и нажимаю на первую ссылку.

На голографическом дисплее появляется мое лицо, и поначалу так близко, что я вижу каждую ресничку. Через мгновение другая-Кейт отодвигается чуть дальше. Она, кажется, нервничает, и я не могу не вспомнить то время, когда мы с Шарлейн выложили то глупое видео на ее страничке в Facebook. Но в этом видео нет никакой Шарлейн, только девушка, выглядящая точно так же, как и я, за исключением еле заметного шрама на моей шее и подбородке.

Первая запись, озаглавленная простым «1», очень коротка. Другая-Кейт говорит:

«О’кей, я не уверена, работает ли это. Выключу и проверю, а потом вернусь».

На следующей записи, снова без какого-либо описания, другая-Кейт выглядит гораздо более расслабленной. Она сидит в комнате, кажущейся немного меньше, чем эта, и вид в окне позади нее напоминает округ Колумбия. Другая-Кейт складывает ноги в полулотос и делает глубокий вдох, продолжая:

«Ладно, это моя первая запись в дневнике, и я еще не совсем освоилась с этой штукой, но Кэтрин говорит, что записывать все, что мы делаем, – хорошая идея, и это намного быстрее, чем описывать вручную каждый день. Я бы предпочла делать это на своем компьютере, но, наверное, так лучше, и я быстрее привыкну к оборудованию. Этот месяц был каким-то невероятным во многих смыслах, и я не знаю, может быть, это пойдет мне на пользу. Такие перемены, которые я пережила всего за пару недель, могут нехило пошатнуть сознание. Может, если я буду изливаться здесь, то смогу избежать встречи с мозгоправом. Хотя у меня все еще бывают моменты, когда я думаю, что все это какой-то психический припадок и что мне нужно сходить ко врачу. Мама наверняка согласилась бы, если бы она была здесь».

А где мама в этой временной линии? С ней все в порядке? К сожалению, у меня нет телепатической связи с другой-Кейт, и она продолжает свой монолог:

«С чего же начать? Хорошо, на этой неделе я узнала о стабильных точках. Что они из себя представляют, как их установить, почему они важны. У Кэтрин есть огромная книга с ними, и некоторые из них находятся в моем ключе ХРОНОСа. А еще я могу создавать новые или, по крайней мере, смогу создавать новые через пару недель, когда Кэтрин решит, что я готова.

Сейчас я в основном просто изучаю историю, без перерывов и выходных. Мои уроки либо о будущем и об этом их ХРОНОСе, либо о прошлом – местах и временах, в которые забрасывало историков. Мы занимаемся этим почти месяц, и мне уже начинает надоедать».

Несмотря на то, что мое посвящение в ХРОНОС прошло в более сжатые сроки, я хорошо помню, как мне приходилось часами просматривать «Журнал стабильных точек» в попытках точно выяснить, когда и где была убита Кэтрин. Я поднимаю свою кофейную кружку в сочувственном жесте: «Прекрасно тебя понимаю, сестра. Плавали, знаем».

И вот тогда мне приходит в голову, что именно так я и должна думать об этой другой-себе на экране – как о давно потерянной сестре-близняшке. Это не я. Да, то же строение клеток, но другое сознание. Какие-то воспоминания были общими, но в то же время разными. Она не враг, но и не является мной.

Я просыпаюсь на диване, не в силах вспомнить, как там оказалась. Потом замечаю дневник, лежащий на полу. Мои веки снова опускаются, я все еще немного сонная. Кроме информации о том, что мама получила какую-то годовую стипендию в колледже Италии, я не узнала ничего особенного о той временной линии. Мое второе «Я» скучает, Кэтрин и Коннор иногда действуют ей на нервы, и она нервничает из-за поступления в новую школу осенью. Я все больше убеждаюсь, что она не в Батесде или где-либо в районе Вашингтона. Она упомянула, что собирается в какой-то торговый центр под названием Water Tower Place.

Затем я вспоминаю, что Трей будет здесь чуть позже чем через час, и тут же ощущаю прилив энергии. К сожалению, это беспокойство имеет два корня. Я одновременно с нетерпением жду встречи с ним и ужасно боюсь этого. Я уверена, что скажу какую-нибудь глупость, и Трей решит, что у нас ничего не выйдет. Я не ощущала ничего подобного в прошлом, а он точно не станет переживать, что скажет лишнего. Если отношения начинаются с того, что девушка в первые же минуты знакомства признается в любви, работа парня в значительной степени уже сделана, не так ли?

Я захожу в душ и делаю глубокие вдохи в попытке успокоиться, пока мою волосы. Я ужинала с Треем здесь, в этом доме, по меньшей мере дюжину раз. Не из-за чего волноваться.

Но, несмотря на это, я все еще немного волнуюсь. И впервые с тех пор, как я вручила ему конверт с диском, я задумалась, правильно ли поступила. Ведь я обещала Трею, что найду его, как только вернусь, но мне еще столько всего предстоит. Даже если крупицы наших отношений волшебным образом встанут на свои места и это снова будем мы, как долго это продлится? Сколько пройдет времени, прежде чем очередной сдвиг отберет эти воспоминания?

Я решительно загоняю эти мысли обратно в дальний угол своего сознания. Тот факт, что Трей приедет сюда сегодня вечером и я увижу его меньше чем через час, должен радовать меня, а не печалить. Я смываю шампунь, и маленький листочек, который, должно быть, запутался в моих волосах, скользит вниз по моей ноге. Он красного цвета, с золотыми крапинками, и я понимаю, что, должно быть, принесла его сюда с Дили-Плаза.

Я смотрю на этот лист, который летал в воздухе в день смерти Кеннеди, за десятилетия до моего рождения, как он кружится в ванне с пузырьками шампуня, устремляясь к сливу. Меня внезапно охватывает желание спасти его, но, прежде чем мои пальцы успевают ухватиться за него, он ускользает в слив.

* * *

– Кэтрин, может, принести тебе что-нибудь другое? Со вчерашнего вечера остался куриный салат.

Мы все уже несколько минут как поели. Кэтрин, в свою очередь, только ковырялась в тарелке, откусывая кусочки вялой лапши и отодвигая в сторону грибы и все остальное, что хоть немного хрустит.

– О нет, – говорит она. – Я не очень голодна, Гарри. Лазанья получилась прекрасной, несмотря на то что ее пришлось разогревать.

Трей опоздал всего на двадцать минут, что вовсе неплохо, учитывая то, что пробки в этой местности непредсказуемы. Он позвонил заранее, чтобы предупредить нас, что опаздывает, и очень сильно извинялся, так что со стороны Кэтрин было очень невежливо снова поднимать этот вопрос, даже косвенно.

Я бы могла списать это на ее непредсказуемые перемены в настроении, но сейчас я почти уверена, что это намеренно. Она считала, что с моей стороны было глупо давать Трею диск, и не слишком обрадовалась, когда я сказала ей, что приглашаю его на ужин. Любая секунда, которую я не провожу, уткнувшись носом в дневник или отыскивая ключи ХРОНОСа, по ее мнению, очевидно, потрачена впустую. И все же она могла бы быть вежливее.

Наверное, я могла бы ограничиться лишь сердитым взглядом, но, увидев лицо Трея – смущенное, немного обиженное, – уже не в силах была держать язык за зубами:

– Лазанья превосходна, Кэтрин. И, ради всего святого, это же лазанья. Она должна быть хрустящей по краям.

А потом я осознаю, что произнесла это пронзительно и злобно и что это вовсе не та картина, которую должен был наблюдать Трей, едва со мной познакомившись. Поэтому я улыбаюсь ей, надеясь выдать мои слова за шутку.

Она не улыбается в ответ, а просто отодвигает свой стул и говорит:

– Трей, было приятно познакомиться… снова. Пожалуй, я пропущу остаток вечера, потому что устала и подозреваю, что Кейт все равно рано или поздно придется снова нас познакомить. И, пожалуйста, постарайся не слишком задерживать Кейт. У нее завтра много работы.

А Трей, как всегда, максимально вежлив.

– Буду рад, миссис Шоу. Я обещал отцу, что буду к десяти, так что мне все равно придется уехать через час.

Это звучит довольно странно. Обычно мы закруглялись только к полуночи… раньше. Если у Трея и был комендантский час, он никогда не упоминал об этом, и в десять часов? Да уж. У меня такой комендантский час был в средней школе.

Я помогаю папе с подачей чизкейка. Коннор берет себе кусочек и уходит, вероятно, чтобы проверить, как там Кэтрин. Папа, Трей и я болтаем о Брайар Хилл, о том, нравится ли Трею его школа в Перу, и о рыболовной поездке в Коста-Рику, которую папа совершил несколько лет назад.

Я наблюдаю, как Трей рассказывает папе о рыбалке в Перу. Его волосы теперь немного длиннее и светлее, а кожа потемнела на несколько оттенков. Его нос чуть порозовел в некоторых местах, будто пару дней назад пострадал немного от солнечного ожога. Наверное, летом он обычно выглядит так. В прошлый раз мы не успели встретить лето. Мне хочется просто сидеть и смотреть на него, но я заставляю себя отвести взгляд, чтобы не выдать своей помешанности.

Я убираю посуду в раковину, а папа, оправдав себя неотложными делами, оставляет меня наедине с Треем. Ну, за исключением Дафны, но я даже рада, что она все еще здесь, потому мне внезапно становится очень неловко, и благодаря Дафне я могу занять свои руки, пока глажу ее по шерстке.

– Я сожалею о том, что сказала Кэтрин, – говорю я, – ранее.

Ну конечно, ранее, а когда еще? Сейчас ее нет в комнате. Он, должно быть, думает, что я идиотка.

– С моей стороны было невежливо так опаздывать, и она просто выразила неодобрение. Это не твоя вина.

– И не твоя.

Трей пожимает плечами.

– Нет, это была моя вина. Мне следовало выйти из дома пораньше. Просто папа хотел, чтобы я сегодня кое-что сделал, и это заняло гораздо больше времени, чем я ожидал. – Затем он тоже тянется погладить Дафну, и я снова осознаю, что для него все это так же необычно, как и для меня.

Нас сковывает та же неловкость, что и на предыдущем свидании. Мы смотрели фильм, что было вполне обыкновенно, но это был типичный фильм для свиданий, который никому из нас не нравился. Оглядываясь назад, я бы приняла его предложение выбрать фильм самой, ведь я лучше знаю, что понравилось бы нам. Мы держались за руки в кино, что было приятно, и он поцеловал меня на прощание, почти так же, как в ту первую ночь в другой временной линии, на крыльце – коротко, робко, немного застенчиво.

– Не хочешь выйти на улицу? – говорю я. – Уже довольно темно, но из патио должно падать достаточно света, чтобы поиграть во фрисби.

В его взгляде читается удивление.

– Хочешь поиграть во фрисби?

Я смеюсь.

– Ну, не совсем, но Дафна будет более чем рада. Раньше ты часто… то есть я имею в виду…

Я вздыхаю, теперь намного лучше понимая, почему Кирнану так трудно подбирать правильные местоимения, когда он говорит со мной.

– Конечно, – говорит Трей. – Звучит весело.

И это правда весело. Трудно не веселиться, когда Дафна так полна энтузиазма. Трей немного перегибает с броском, потому что еще не привык к ее диапазону, поэтому она все время возвращает фрисби мне, бросая на него косые разочарованные взгляды. И мне остается только гадать: помнит ли она его? Она тоже была в поле ХРОНОСа. Пытается ли она примирить два набора воспоминаний – один, в котором она только что встретила Трея, и другой, в котором он точно знает, как правильно почесать ей за ушком и как далеко бросать фрисби?

Трей снова бросает фрисби слишком далеко, и на этот раз он приземляется рядом с гаражом, проскальзывая под основание той ржавой качающейся скамейки, которую оставили здесь предыдущие владельцы. Фрисби застрял довольно плотно, и Дафну немного пугает то, что качели двигаются каждый раз, когда она пытается выхватить тарелку.

Я подбегаю, чтобы помочь ей, и Трей следует за мной. Он придерживает качели, пока я высвобождаю диск, а затем, после того как я бросаю его Дафне, тянет меня сесть на скамейку.

Этот поцелуй кажется намного более правильным. А Дафна на этот раз даже не притворяется надзирательницей, так что, вероятно, она помнит Трея.

– Ты был серьезен, когда говорил, что должен быть дома к десяти? – спрашиваю я, когда поцелуй прерывается. – Потому что мы могли бы посмотреть фильм или…

– Да, – отвечает он. – Мне правда нужно идти. Папа вообще хотел, чтобы я отменил все, потому что… ну, завтра рано утром мы вылетаем навещать мою маму. Она на задании на Гаити и хочет быть со мной на моем дне рождения, так что…

– Оу. Я не знала.

– И я не знал. Папа только вчера сказал мне. Решил устроить сюрприз, – голос Трея звучит теперь немного язвительно, и мне хочется спросить почему, но он продолжает: – Как бы то ни было, все было спланировано в самый последний момент, так что единственный самолет, на который мы можем успеть, вылетает в пять тридцать утра. Мне нужно встать около трех.

– Ох. Как долго тебя не будет? – я стараюсь говорить непринужденно, потому что не хочу показаться навязчивой девушкой, тем более что на самом деле я даже не являюсь его девушкой.

– Должен вернуться в пятницу, до начала занятий.

– А что ты будешь делать на Гаити?

– Ну, на самом деле мы не будем прямо на Гаити. Мама хочет отдохнуть. Сейчас у нее каникулы, так что мы встретимся с ней в Пунта-Кане, в Доминиканской Республике. Там довольно мило, но, честно говоря, я немного выбит из колеи. Я бы лучше остался в Вашингтоне. К сожалению, выбора нет.

– Я прекрасно тебя понимаю, члены моей семьи тоже навязывают мне путешествия. Мне предстоит еще несколько поездок, которые я предпочла бы пропустить, поверь мне.

– Так… ты правда была сегодня в Далласе 1963 года? Не привезла с собой никаких сувениров?

Возможно, мне это только кажется, но в его голосе слышится легкое сомнение, и я подозреваю, что когда он говорил «сувениры», имел в виду «доказательства». Я не удивлена, но делаю мысленную заметку продемонстрировать все ему когда-нибудь в ближайшем будущем.

– Никаких сувениров, – говорю я, хотя в голове у меня мелькает мысль о том листе, уплывшем сегодня в водосток. – Это вовсе не было похоже на экскурсию. Я познакомилась со своими бабушкой и дедушкой, хотя очень трудно думать о них как о бабушке и дедушке, когда они, кажется, были на шесть или семь лет старше меня. Я забрала их медальоны. И я стояла на печально известном травянистом холме. Возможно, я даже видела так называемого второго стрелка, но нам пришлось покинуть этот район, прежде чем появились какие-либо улики.

– Невероятно. Просто вау. – Он качает головой. – Куда отправишься дальше?

Я пожимаю плечами.

– Мы еще не решили. Наверное в Австралию времен Второй мировой войны. И совсем скоро мне, вероятно, придется отправиться в Советскую Россию. И в Джорджию, в 1938 год, но это перемещение будет непростым, поэтому я оставлю его напоследок.

– Значит, ты можешь отправиться в любое место, в любое время, когда тебе угодно?

– Если есть стабильная точка, то да, я могу. Стабильные точки установлены с ранних цивилизаций и до того времени, когда был создан ХРОНОС в конце 2100-х годов. Но я не уверена, что хочу знать так много о будущем. Когда все это закончится, я бы хотела снова жить нормальной жизнью. И каждый раз, когда я возвращаюсь назад во времени, есть риск повлиять на настоящее.

Он смеется:

– Видит бог, я не хотел убивать рыбку.

Я бросаю на него непонимающий взгляд.

– Гомер с тостером? Динозавры? Нед Фландерс – абсолютный господин и владыка мира? Ты, должно быть, шутишь! Неужели никогда не смотрела этого эпизода?

– Впервые слышу все это, значит, пропустила.

– Ох, вау, нам нужно исправить это прямо сейчас. Ты ведь смотришь «Симпсонов», да?

– Да. В основном старые эпизоды, которые крутят в обеденное время.

Честно говоря, в последнее время я вообще ничего не смотрела, потому что у Кэтрин нет телевизора, а наш старый телевизор стоит у папы в комнате. Но обычно я успевала на повторы почти каждый вечер, когда ужинала у папы, а иногда и у мамы, если мы не смотрели «Колесо Фортуны» вместо этого.

Трей театрально вздыхает:

– Слава богу. Я уже начал волноваться, что мое второе «я» влюбилось в человека, который не понимает моих шуток.

– Так нечестно. Я пропустила всего-то один эпизод, и ты уже сомневаешься во мне.

– Эй, это не просто какой-то эпизод. Это «Дом ужасов». Надо исправлять. – Он достает телефон и что-то набирает. – Секундочку, пытаюсь найти нужный. – И снова пауза, а затем он приглушенно бранится. – В Интернете есть только отрывки…

Спустя пару секунд он говорит:

– Все, нашел. Здесь не целый эпизод, но этого вполне достаточно, чтобы залатать эту зияющую дыру в твоем культурном образовании.

Я упираюсь локтем ему в ребра, и он смеется, обнимая меня. Мы смотрим видео, смеясь над одними и теми же моментами, и я понимаю, что именно по такому времени, когда мы можем просто быть вместе, делать что-то или вовсе ничего, я скучала больше всего. Предыдущие разговоры по телефону, наше свидание в кино и даже сегодняшний ужин – все это казалось постановкой, будто мы играли роли. Я впервые ощущаю, что этот Трей – мой Трей. Я впервые чувствую себя легко.

Мы почти досмотрели видео, как вдруг зазвонил его телефон.

– Это папа, – произносит Трей, хотя мы оба смотрим на экран, на котором огромными буквами зажглось слово «папа». Он встает с качелей и делает несколько шагов к дому.

– Да, папа. Что случилось?.. Да. Эстелла сказала мне. Я заеду в аптеку на обратном пути… Да, папа. Пять минут… Да, – его голос звучит немного резко. – Я все подготовил… Я же сказал, что сделаю это, нет?

Он слушает с минуту, потом говорит: «Хорошо» – и вешает трубку, качая головой.

Здесь что-то не так. Отец Трея был очень спокоен, когда я встретила его, и у меня не возникало чувства, будто он какой-нибудь деспот. Я вспоминаю все те ночи (многие из которых приходились на дни школьных занятий Трея), когда мы сидели за компьютером часами, задерживаясь допоздна, хотя в это время Трей уже должен был быть в постели.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Да, – бросает он, но это мало похоже на правду. – Просто в последнее время папа достает меня по поводу и без. Но сейчас он прав – мне, наверное, уже пора.

«Он доверяет мне». Помню, как Трей не раз говорил это о своем отце, и я не могу не задаться вопросом, что же произошло.

Мы подходим к фасаду дома, где припаркована его машина.

– А в твоем медальоне, случайно, нет стабильной точки для Пунта-Каны?

Я смеюсь.

– Сильно в этом сомневаюсь, если только поблизости не произошло какого-нибудь исторического сражения или еще чего.

– Очень жаль, – говорит он. – Я постараюсь позвонить тебе через пару дней. Может быть, сходим куда-нибудь, когда я вернусь?

Я киваю.

– Я не против.

Он быстро проводит рукой по макушке Дафны, так же быстро чмокает меня в щеку и уходит по тротуару.

Когда он садится в машину, у меня возникает странное ощущение, будто за нами наблюдают. Я оглядываюсь и понимаю – это, вероятно, оттого, что я стою почти там же, где стояла в тот день, когда Саймон пытался выхватить мой медальон. Я нахожусь за пределами защитной зоны, в нескольких сантиметрах от того места, где Трей ударил Саймона монтировкой по голове. В нескольких сантиметрах от того места, где исчезла Кэтрин.

Я быстро отступаю на четыре или пять шагов к крыльцу и машу Трею на прощание, когда он включает фары и отъезжает от тротуара. А потом примерно в полуквартале от него вспыхивают еще одни фары, и темно-синий фургон уезжает вслед за ним.

Это просто соседи выехали за галлоном молока или еще чего. Наверное.

Вот только я не помню, чтобы видела этот фургон раньше. И ощущение, что за мной наблюдают, исчезает вместе с фургоном.

4

Я провожу весь следующий день с моим Дорогим Дневником, и единственным важным достижением стало то, что мне удалось точно определить местоположение другой-Кейт – Чикаго. Это немного странно, потому что я никогда не была в современном Чикаго, только в версии 1893 года. Трудно представить, что горизонт, который я вижу за ее окном, – тот же самый, который я видела несколько месяцев назад.

Со временем дневник становится интереснее, наверное, потому, что другая-Кейт стала пропускать дни, а иногда и недели между записями. Так что теперь вместо бесконечных записей о ее тренировках и прочих ежедневных мелочах она садилась за отчет, только когда ей было что рассказать.

Я только собиралась нажать на следующую запись, как зазвонил мой телефон. В моей недавно урезанной социальной жизни есть только четыре человека, от которых я могу ждать звонка: мама, папа, Трей или «Извините, ошиблись номером». Я очень надеюсь на третий вариант.

Это вариант номер один.

– Привет, мам. Что случилось?

– А что-то должно было случиться? Неужели я не могу просто поговорить со своей любимой дочерью?

– Можешь, но что случилось?

Она смеется.

– Ладно, признаюсь. Так и есть. Не хочешь сходить на ужин в «О’Мэлли»?

Я уже собираюсь отказаться, потому что это был долгий день и я устала, но сейчас только пять часов вечера. Поскольку мама ничего не знает о моей второй жизни путешественника во времени, ей будет больно, если я откажусь. А в «О’Мэлли» есть луковые кольца. Огромные, жирные, сочные, очень, очень вредные луковые кольца с идеальным количеством специй.

Наверное, я слишком задумалась, потому что она продолжает отстраненно:

– Но если у тебя уже есть планы…

– Вообще-то, мам, звучит здорово. Встретимся там или в доме?

– Нет-нет. Я за тобой заеду.

– На чем, на твоем велосипеде? Со мной на заднем сиденье придется долго ехать до «О’Мэлли».

– Я сейчас возле проката авто напротив кампуса, и здесь стоит тот милый маленький синий «Мини-Купер» с откидным верхом. Помнишь его?

– Да…

– Что ж, он снова меня испытывает. Думаю, мне придется арендовать его на пару часов.

– О-о-кей, – тяну я с подозрительной ноткой в голосе. Это не похоже на маму. Мало того что она арендует машину (а с тех пор, как мы переехали в Вашингтон, она делала такое раз пять от силы), так она еще и едет сюда, к дому Кэтрин. Для нее это все равно что добровольно войти в логово зверя. Теперь я уверена, что что-то не так.

– Дай угадаю. Ты встретила мужчину своей мечты, и теперь сбегаешь, чтобы жить на уединенном острове на берегу Тихого океана, доверившись матери-природе.

Она снова смеется.

– Да. А еще я выиграла в лотерею. Ты свободна в полшестого?

* * *

Я доела свой кобб-салат, и в баскете, стоящем рядом с моей тарелкой, осталось два луковых кольца. Я поднимаю вилку и вонзаю ее в красно-белую клетчатую бумажную салфетку в нескольких сантиметрах от мизинца моей матери.

Она же прекрасно знает.

– Дебора Пирс, – говорю я самым строгим голосом, на какой способна, – вы в шаге от нарушения третьего параграфа, части второй Соглашения о луковых кольцах. Держите руки при себе, леди.

У нас с мамой есть договоренность насчет «О’Мэлли» – мы не делимся луковыми кольцами. Та, что не может держать в узде желудок и съедает все свои луковые кольца еще до основного блюда, должна смириться и терпеть.

К несчастью, глядя на эти последние два кольца в своей тарелке, я вспоминаю, как Трей угостил меня кольцами из «О’Мэлли» после моего первого тестового перемещения к мемориалу Линкольна и в наш последний день перед перемещением на выставку. Это, безусловно, напоминает мне и обо всем остальном, что происходит в моей жизни, о чем я не могу говорить с мамой.

Мама, будучи мамой, естественно, замечает изменения в выражении моего лица.

– Эй, я правда не собиралась красть твое луковое кольцо. Хотя я почти уверена, что тебе они положили больше, чем мне. Не напрасно ты, видимо, кокетничала с тем официантом.

Я поднимаю бровь.

– Я не кокетничала с официантом!

Она усмехается.

– Нет, и ты его даже не заметила. А он довольно симпатичный. Неужели все так серьезно с тем мальчиком, с которым ты встречаешься, что теперь ты даже не взглянешь на такого горячего парня?

Я не хочу сейчас говорить о Трее. Я рассказала ей правдоподобную полуправду о наших отношениях, сказав, что встретила его в Брайар Хилл, на вечере для новеньких учеников, и что мы встречались несколько раз. Все это более или менее являлось правдой, и поскольку мне пришлось опустить детали об альтернативных временных линиях, я не рассказала о том, что встреча наша произошла на его пороге и что мне пришлось убеждать его, чтобы организовать эту встречу.

Поэтому я протыкаю вилкой одно из моих оставшихся луковых колец и отправляю его на мамину тарелку. Я сделала это отчасти ради отвлечения внимания и отчасти потому, что они правда уже не выглядят так соблазнительно, после того как мои мысли обратились к Трею.

– Кто ты и что ты сделала с моей дочерью? – мама бросает на меня фальшиво-злобный взгляд, и на мгновение я замечаю в ней сходство с Солом. По какой-то причине я думала о нем только как об отце Пруденс или как о своем дедушке, но никогда не задумывалась над тем, что он и ее биологический отец. Я не должна удивляться, что в них есть некоторое сходство, но должна признать, что меня это немного пугает.

Я одариваю ее скованной улыбкой.

– На самом деле в Соглашении говорится, что любая из сторон может добровольно предоставить контроль над луковым кольцом другой стороне.

– Верно, но такого никогда раньше не случалось.

– Может быть, я просто повзрослела и решила, что мне приятно делиться?

– Хм. Только если ты не ждешь от меня взаимности.

– Договор остается в полной силе. И, по правде говоря, у меня был скрытый мотив. Я хочу поскорее доесть, чтобы ты, наконец, рассказала мне свою важную новость.

Она увиливала от этого разговора с тех пор, как подобрала меня. И я ошибалась, когда говорила, что она отважилась войти в логово зверя. Она позвонила в 17:40, спустя десять минут после того, как должна была подъехать к дому Кэтрин, и сказала, что опаздывает и мне нужно пойти к ней навстречу, иначе мы потеряем наш столик. В вечер четверга… в месте, где бронирование не рекомендуется, не говоря уже о его необходимости. Да, конечно, мам. Ты сохранила свой титул Королевы Избегания.

Я доедаю последнее луковое колечко и вытираю пальцы салфеткой, лежащей у меня на коленях.

– Ладно, теперь мы съели все до последнего кусочка. Так что выкладывай.

– Не хочешь десерта?

– Нет! Хватит тянуть время.

– Отлично, – говорит она, нервно махнув рукой, что не совсем характерно для нее. – Я просто очень взволнована этим и немного… колеблюсь. Не знаю, как ты отреагируешь на это.

– Эмм, ладно. – Я бросаю на нее вопрошающий взгляд. – Я не могу не задать тебе вопрос, который ты повторяла мне много-много раз: «Кто из нас мать, а кто дочь?» В прошлый раз мы сошлись во мнении, что мать все-таки ты, поэтому, если с тех пор ничего не изменилось, зачем же тебе мое разрешение?

– Мне не нужно твое разрешение, но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя брошенной. Мне предложили кое-что невероятное, научную стажировку с преподавательской деятельностью. Но это в Италии. На год.

Должно быть, выражение моего лица немного изменилось, потому что она тут же продолжает:

– Я уверена, что будут другие возможности…

– Нет, нет, – я не могу признаться ей, что это выражение было вызвано дежавю, потому что я только недавно слышала нечто очень похожее в дневнике другой-Кейт. – Правда, мам. Расскажи больше об этом.

Она скептически смотрит на меня.

– Это всего лишь исследовательский грант. Я могу отложить все это на пару лет, пока ты не поступишь в колледж, – говорит она, хотя по ее голосу я могу сказать, что она не сильно верит в это.

– Хм… Я попросила рассказать мне больше, а не объяснять, почему ты не должна ехать. Где именно в Италии? Чем ты будешь заниматься? Когда тебе нужно будет уехать?

– Это недалеко от Генуи, но мне придется побывать в пяти или шести разных городах Европы, а также в Африке. Частный источник финансирует сбор историй женщин, переживших геноцид в Руанде и Боснии. Планируется сравнительное изучение, и я проведу свое исследование о женщинах, переживших холокост, и, возможно, даже смогу взять интервью у тех немногих в Европе, кто еще жив. Должно быть, кто-то отказался в последнюю минуту, я никогда не слышала, чтобы что-то двигалось так быстро в академических кругах. Грант покроет мою зарплату плюс дорожные расходы, и даже компенсирует моей кафедре планирование замещения моих занятий. Они хотят, чтобы я была там за несколько недель до начала их осеннего семестра, что дает мне целых шесть дней на сборы. Включая сегодня, так что на деле уже пять.

C широко раскрытыми и взволнованными глазами она произносит всю эту длинную речь, вполне способную поразить неосведомленного в ее чудаковатости, учитывая, что она говорит о целом годе, наполненном довольно ужасными и эмоциональными историями. Не то чтобы она наслаждалась страданиями других. Просто это одна из тех тем, которыми она горячо увлечена. Ей нужно убедиться, что истории всех этих женщин услышат и запомнят.

– Думаю, ты должна согласиться, мама. Я имею в виду, что буду скучать по тебе, но я ведь могу приехать на каникулы, верно? Или ты можешь прилететь сюда?

Проходит несколько секунд, прежде чем она говорит:

– Ты уверена, Кейт? Год – это очень долго, особенно в твоем возрасте.

– Верно. Будет жаль, если ты пропустишь мои первые шаги.

Она закатывает глаза.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Знаю. Я попрошу папу документировать каждое мое домашнее задание и отчитываться перед тобой, если я вырасту на сантиметр или если мой размер обуви изменится. Ты должна согласиться, мама.

Я стараюсь придать своему лицу как можно более искреннее выражение, чтобы опровергнуть все ее прежние предположения и скрыть тот факт, что часть меня правда не хочет, чтобы она уезжала. Дело не только в том, что я буду скучать по ней. В ее лице я могла получить хотя бы временное убежище от ХРОНОСа и Кэтрин. Провести пару дней в неделю в мамином доме, быть обычным подростком, ходить в школу, спать в крошечной захламленной комнате и, свернувшись калачиком на нашем потрепанном, старом диване, смотреть с ней фильмы – все это дало бы мне передышку от безумия, что происходило со мной сейчас.

И я почти уверена, что за этим грантом стоит Кэтрин, хотя понятия не имею, почему я так решила. За немногими исключениями, эта временная линия очень похожа на ту, в которой существовала другая-Кейт, так что, вероятно, эта возможность выпала маме благодаря ее профессиональной репутации. Просто есть что-то подозрительное в словосочетании «частный источник» и в том, что университет находится в Италии, где Кэтрин прожила несколько лет. И время… все это очень неожиданно.

Суть в том, что я знаю, маме это нужно. Папа занят своим преподаванием и мной, а также Сарой. У него есть бабушка и дедушка Келлеры, которые растили его с пяти лет. Он любит преподавать, но если завтра ему придется сменить работу, я сомневаюсь, что это изменит его. Учитывая разногласия между мамой и Кэтрин, у мамы есть только своя работа и я, а я нахожусь половину каждой недели у папы. Иногда она смотрит на меня каким-то странным, грустным взглядом, и я почти уверена, что она представляет себе, как все будет через несколько лет, когда я стану самостоятельной и все, что останется у нее, – это ее работа.

Я уже много лет не видела, чтобы у нее так горели глаза – наверное, с тех пор, как они с папой расстались, – так что я ни за что не выдам своих сомнений. Если мама решит, что Кэтрин замешана в этом деле, ее интерес мгновенно улетучится. И было бы так эгоистично с моей стороны задержать ее здесь только потому, что я хочу избежать круглосуточного дежурства по спасению Вселенной.

– Ты должна это сделать, – повторяю я.

– Еще ничего не решено. Мне нужно убедиться, что Гарри не против… и твоя бабушка, наверное. Но сначала я хотела обсудить это с тобой, потому что если бы ты не захотела, чтобы я уезжала, мне нечего было бы говорить им.

– Все будет хорошо, мама. В этом году у меня много забот. Папа, Кэтрин и Коннор будут рядом, если они мне понадобятся, а мы с тобой сможем общаться в видеочате, переписываться по электронной почте. Ты же не на Марс собираешься. И эта возможность будто была создана специально для тебя, – все это, особенно последние слова, я говорю абсолютно честно, поэтому мне не приходится стараться и делать вид, что я говорю правду.

Она долго и пристально вглядывается в меня, прежде чем ответить:

– Ты ведь говоришь это не только потому, что знаешь – я правда хочу согласиться? Как я уже сказала, мне наверняка дадут отсрочку.

– Мама, езжай! Поживи настоящей жизнью. Прими свою судьбу исследователя.

Эти слова вызывают у нее смех, и я замечаю, что она вздохнула с облегчением, но все еще не пришла в себя. Уверена, она будет задавать мне те же самые вопросы до, а возможно, и после того, как прибудет в Италию, так что мне нужно стараться сохранять спокойствие.

* * *

Когда мы возвращаемся к дому Кэтрин, уже почти десять. Просто мама решила, что мы должны отпраздновать предстоящее событие небольшим шопингом. Итак, в сумке, которую я держу в руках, покидая маленькую арендованную машину, лежат новые легинсы и великолепный красный сарафан. Мама даже купила для себя несколько платьев, хотя обычно она предпочитает джинсы и футболку, как и я.

– Ты уверена, что не хочешь зайти? Они еще не спят. Коннор хороший мужчина, правда. Ты могла бы рассказать им о своей исследовательской поездке и встретиться с Дафной…

– Может быть, в следующий раз. Уже поздно.

– Знаешь, Кэтрин не кусается. Ну, по крайней мере, нечасто. Ты просто боишься, что тебе может понравиться твоя мать, если ты дашь ей шанс. Поэтому… мне придется назвать тебя трусихой.

– М-хм… Ходишь по тонкому льду, Кейт. И мне правда нужно вернуть машину, пока я не задолжала за лишний час.

Я качаю головой.

– Только не забудь убрать все перья из салона, а то они возьмут с тебя дополнительную плату.

Она фыркает.

– Ты так похожа на своего отца. Иди в дом, пока я тебя не переехала.

– Угроза сбить кого-то «Мини-Купером» на самом деле не является реальной угрозой, мама. В следующий раз тебе лучше взять напрокат «Хаммер». Люблю тебя!

Я все равно была не очень уверена насчет ее визита этим вечером. Когда я была в раздевалке, звонил Трей. Я не подняла трубку, но сразу же написала ему, что позвоню, как только вернусь домой. Прошло уже больше часа, и с тех у меня внутри все сжимается от волнения.

Я сбрасываю туфли и ставлю их в шкаф в прихожей. Гостиная пуста, а это значит, что папа либо спит, либо ушел с Сарой, а Кэтрин и Коннор, вероятно, находятся в своих комнатах. Надеюсь, мне удастся незаметно проскользнуть наверх. Кэтрин была довольно раздражена тем, что я ушла, несмотря на все наши дела, и я подозреваю, что я все еще в ее списке за те слова, что я сказала ей при Трее этим утром.

Не повезло. Пройдя уже полпути к своей комнате, я заметила, как Кэтрин высунулась из библиотеки на втором этаже.

– Кейт, я так рада, что ты дома, дорогая. Ты хорошо провела время с Деборой?

– Да. Она просила передать тебе привет, – это не было правдой, но я сделаю вид, что мама просто забыла это сказать. – Я просто… я ложусь спать.

– Ладно. Мне всего лишь интересно, узнала ли ты что-нибудь из этого дневника?

Я отрицательно качаю головой.

– Не совсем. Я только подошла к самому интересному, когда позвонила мама. Но я точно знаю, что была в Чикаго с тобой и Коннором – не уверена насчет папы. А мама уехала в какую-то исследовательскую поездку.

Я наблюдаю за выражением лица Кэтрин, чтобы отметить, изменится ли оно, когда я упомяну, что мама собирается в путешествие, но она только улыбается.

– Чикаго. Я не удивлена. Это замечательный город, если знать, каких дат следует избегать. Ну, тогда поспи немного, чтобы вернуться к просмотру как можно раньше, хорошо?

Пожелав Кэтрин спокойной ночи, я вешаю новое платье и прячу легинсы в ящик стола. Затем переодеваюсь в ночную рубашку и сворачиваюсь калачиком на диване, собираясь позвонить Трею.

Нет ответа. Я начинаю печатать ему, но замечаю, что он уже прислал мне голосовое сообщение, и решаю, что сначала нужно прослушать его.

«Привет, Кейт. Просто решил сообщить, что мы прибыли… и я… эм… ты собираешься на тот пикник в субботу, перед началом занятий? Думаю, что нет, потому что он, кажется, для новеньких студентов Браяр Хилл и Кэррингтон Дэй. В любом случае в приглашении нужно указать количество гостей, и это, вероятно, означает, что они ожидают родителей, но мои не смогут прийти, а мне вроде как обязательно нужно быть. А еще это прощальная вечеринка для одного человека, который учил и моего папу, и дедушку, и я пообещал им, что зайду поздороваться или попрощаться, наверное. Я уверен, что там будет ужасно скучно, но было бы намного веселее, если бы ты была там. Поэтому… эм… просто дай мне знать, ладно?»

Я подозреваю, что он прав насчет ужасной скучности этого пикника, но он мог бы пригласить меня помочь чистить его холодильник (рутинная работа, которую я ненавижу всей душой) и я бы все равно согласилась, не раздумывая и секунды.

Поэтому я снова звоню. И когда он снова не отвечает, я решаю оставить сообщение со словами: «Да, с удовольствием».

Когда я встаю, чтобы подключить телефон к зарядному устройству, мне бросается в глаза отблеск света за окном. Сначала мне кажется, что это ключ ХРОНОСа, потому что свет имеет голубоватый оттенок, но это не тот оттенок. Это просто уличные фонари, свет которых изменился, отражаясь от крыши того синего фургона, который припаркован на том же самом месте, что и вчера.

Из моего окна открывается вид только на верхушки деревьев – широкое зеленое пространство. Это то, что мне больше всего нравится в этой комнате. Мне нравится видеть деревья, когда я просыпаюсь, а луна и звезды по ночам напоминают мне окно в крыше моей комнаты в таунхаусе, поэтому я всегда оставляю шторы открытыми.

Но теперь, когда я смотрю на фургон, у меня возникает то же самое жуткое чувство, будто за мной наблюдают… что на самом деле глупо. Фургон припаркован на том же самом месте и, скорее всего, принадлежит соседям. Это не значит, что за нами следят.

Но я все равно задергиваю шторы.

5

Дым обжигает мне нос и горло, когда я в панике бегу по коридору, пальцами одной руки прощупывая стену, пытаясь не заблудиться в непроглядном лабиринте. Я оглядываюсь назад, и человек с фонарем все приближается, и он движется гораздо быстрее меня. Я чувствую, будто бегу сквозь что-то вязкое.

В другой руке у меня активирован ключ ХРОНОСа, но десятки стабильных точек проносятся передо мною так быстро, что я не могу ни за что зацепиться. Когда Холмс подходит ближе, я замечаю пистолет в его руке, а затем этот взрыв пламени, алого и золотого, несущегося прямо на меня. Как только огни достигают меня, все превращаются в каскад осенних листьев, медленно опускающихся вокруг меня.

Я резко выпрямляюсь и с минуту оглядываюсь вокруг, сбитая с толку, затем снова падаю на подушку, протирая глаза. За последние несколько недель сны стали приходить чуть реже, и хотя мое сердце все еще колотится, по крайней мере, это уже не та слепая паника, которую я чувствовала в первые несколько раз, когда сон возвращал меня обратно в отель «Всемирная ярмарка». И вся эта история с превращением пламени в листья – странное, новое дополнение.

Тем не менее это первый раз, когда мне снятся два кошмара за одну ночь. Первый разбудил меня около двух пятнадцати. Я была так взвинченна после этого, что поднялась наверх и била боксерскую грушу, пока не устала и не убедилась, что оставшуюся ночь проведу без сновидений. Но, видимо, я ошиблась.

Снаружи идет легкий дождь, и я наблюдаю, как капли стекают по стеклу, пытаясь сосредоточиться и успокоить дыхание, пока пульс не приходит в норму. У меня есть в запасе почти полчаса до того, как сработает будильник, и я испытываю искушение снова натянуть одеяло на голову, но знаю, что не смогу заснуть. Отчасти это из-за моего кошмара, но еще и потому, что я чувствую запах бекона. И, если я не ошибаюсь, блинчиков с черникой.

Спустившись, я замечаю, что папа уже на кухне. На нем наушники, и он поначалу меня не слышит. Если бы мы были в нашем коттедже в Браяр Хилл, он бы готовил под громкую музыку, доносящуюся изо всех колонок – меня много-много раз будила «I wanna be sedated» «Рамоунз», но сейчас он, должно быть, беспокоится, что его музыкальные вкусы не понравятся Кэтрин и Коннору. Я не знаю, что они слушают и слушают ли вообще. Мне приходит в голову, что Кэтрин могла бы быть поклонницей «Питера, Пола и Мэри» или чего-то в этом роде, но она, вероятно, предпочитает музыку, похожую на то, что слушала в 2300-х годах, и я не имею ни малейшего понятия, что бы это было. Панк-музыка 1980-х годов наверняка кажется ей чем-то из эпохи барокко.

Я пытаюсь обойти папу, чтобы дотянуться до кусочка бекона, лежащего в тарелке на дальней стороне плиты, но тут же получаю лопаточкой по руке.

– Ты что-то медлишь, старина, – говорю я, запихивая бекон в рот. – По какому случаю пир? Блины у нас обычно на праздники.

Он стягивает наушники на шею.

– Без случая. Черника чуть было не испортилась, поэтому я решил, что мы должны покончить с ней. А поскольку до начала занятий в школе осталось всего несколько дней, по крайней мере для нас, бедных, забитых учителей, я отношусь к каждому из них как к празднику.

Мы едим в тишине пару минут, а потом он говорит:

– Как они выглядели? Я имею в виду, я смотрел видео, спасибо за это, кстати, но как они выглядели?

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что он говорит об Эвелин и Тимоти. Я доедаю свой кусок и затем отвечаю:

– Твой отец так похож на тебя. У него даже выражение лица такое же, когда сердится. Правда, он чуть полнее тебя, – в этом отношении он немного напоминает мне его отца из прошлой временной линии, который тоже был немного полноват, и я отгоняю от себя мысль, что мой отец может быть одним из тех людей, которые полнеют от счастливой жизни.

– Твой отец любит вредную еду, – продолжаю я, – хотя он говорил, что обычно придерживается вегетарианства. Из них двоих твоя мама – самая серьезная.

Следующие десять минут я провожу, отвечая на его вопросы.

– Прости, папа, – говорю я, исчерпав все подробности, которые могу вспомнить. – Мне нужно было рассказать тебе все это на следующий день после возвращения. Я знаю, что тебе интересно знать о них.

Он улыбается.

– Ничего страшного. Если бы ты сделала это тогда, я бы опоздал и заставил Сару ждать. И сегодня мы с тобой впервые смогли остаться вдвоем после всех этих событий. Это единственное, чего мне не хватает с тех пор, как мы переехали из коттеджа.

– Мне тоже. Но теперь у тебя есть эта огромная кухня. И я не знаю, как насчет твоей кровати, но моя сильно отличается от раскладушки. – Я кладу последний кусочек блинчика на тарелку, чтобы собрать оставшийся сироп. Этого кусочка слишком мало, так как я обычно выливаю достаточно много сиропа на свои блины, и я поддаюсь желанию провести пальцем по тарелке, чтобы собрать остальное.

Папа смотрит на меня с минуту, и я думаю, что он собирается напомнить мне, что то, что я делаю, довольно невежливо, но он просто говорит:

– Даже с такой кроватью ты не выглядишь так, как будто хорошо спала…

– Я спала хорошо, мне кажется.

Он приподнимает бровь.

– Ты опять расхаживала ночью, не так ли? Моя комната находится прямо под чердаком. Я собирался подойти и проверить, как ты там, но стук прекратился.

– Вот дерьмо. Я не подумала об этом. Прости, что разбудила тебя.

Одна половина чердака была переоборудована в мини-додзе и тренажерный зал. Большая часть пола скрылась под толстыми циновками. Весовой тренажер и гребец занимают небольшой угол, но все остальное пространство уставлено мешком для ног, мешком-бананом муай-тай, несколькими гирями и другим разнообразным оборудованием, которое посоветовала сэнсэй Барби.

– Ты ненадолго меня разбудила, – говорит он. Никак не могла заснуть?

– Никак не могла вернуться ко сну. Дурацкие кошмары.

– Они не прекращаются?

– Не совсем, но обычно я вижу не два за одну ночь. В последнем из них я убегала от Холмса. Только на этот раз огонь из пушки превратился в листья, как те, что я видела в Далласе на днях. Это было довольно странно.

– Эй, листья ведь безопаснее огня, верно? Может быть, ты начинаешь контролировать сны, а не они тебя? Другие сны тоже изменились?

– Нет. Почти то же самое, – в этих снах тоже появляется пламя, но вместо того, чтобы пытаться спасти себя, я спасаю других людей – иногда тех, кого я знаю и люблю, иногда тех, кого я никогда раньше не встречала. В некоторых снах я слышу, как кто-то плачет, и роюсь в обломках, но как только я подхожу ближе, человек исчезает. В других случаях я выталкиваю людей из большого окна, чтобы спасти их, но мы находимся слишком высоко над землей, поэтому они просто падают на тротуар, распадаясь на части, будто сделаны из блоков Lego (очевидно, мой внутренний комитет по цензуре сновидений не одобряет вида крови и плоти, за что я бесконечно благодарна). Во сне я знаю, что люди упадут на землю, и я знаю, что они умрут, но у меня как будто нет выбора. Они вылетят в окно, нравится им это или нет.

– Эти сны никак не прекратятся, Кэти. Как ты думаешь, может, тебе лучше поговорить с кем-то об этом? Я имею в виду с профессионалом?

– И что мне рассказать? Если я скажу правду, меня отправят в психушку.

– Не отрицаю, но, может быть, ты могла бы получить что-то, что поможет тебе уснуть? Или расслабиться? Мы могли бы сказать, что у тебя тревога на фоне экзаменов или что-то в этом роде.

– Можно попробовать, если станет хуже.

Похоже, он собирался сказать что-то еще, но все же меняет тему.

– Ты пропустила полный веселья день знакомства с искусством, – говорит он.

– Вы опять ходили в Национальную галерею?

– Нет. Мы посетили несколько небольших галерей на Р-стрит. Я собирался заглянуть к тебе и пожелать спокойной ночи, когда вернусь домой, но ты с кем-то разговаривала, и я не стал тебя беспокоить. Это был Трей или твоя мама?

– Должно быть, это было в тот момент, когда я оставляла сообщение для Трея. Он пригласил меня на какое-то мероприятие для знакомства со школой в следующие выходные. Ты пойдешь?

– Нет. Я слышал об этом, но это частная вечеринка, а не официальное мероприятие. Она будет проходить в доме одного из поступающих студентов. Я думаю, что на ней будут только управление школы и несколько старших преподавателей Браяр Хилл. Вероятно, чтобы сгладить последствия слияния. Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо. Какого слияния?

Папа смотрит на меня удивленно.

– Ты не помнишь всех тех встреч, на которые я жаловался?

Я качаю головой, и он озадаченно смотрит на меня, прежде чем продолжить:

– Кэррингтон Дэй, частная школа неподалеку от Силвер-Спринг, которая купила Браяр Хилл. Не помнишь?

– Что? Нет. Но, кажется, Трей говорил что-то о Кэррингтон Дэй в своем сообщении. Когда проходили эти встречи?

– Худшие из них прошли в январе, сразу после того, как я начал работать, но они затянулись на несколько месяцев. Это было настолько безумно, что я уже был готов уйти. Родители учеников Браяр Хилл подняли шум из-за того, что их детям из средней школы теперь придется ехать в Кэррингтон, – он делает паузу. – О, подожди. Изменения временной линии?

– Должно быть. Я ничего подобного не помню.

Каждые несколько дней я натыкаюсь на некоторые другие, не сильно значительные изменения в хронологии событий. Иногда довольно просто узнать влияние киристов и всплеск их численности – появились десятки городов, разбросанных по всему миру, которые называются Кир-Сити или как-то еще. Южная Флорида почти полностью в руках киристов, и я почти уверена, что раньше все было не так. Остальные различия кажутся просто необычными последствиями. Например, как в серии фильмов «Железный человек». Я могла бы поклясться жизнью, что роль Пеппер Поттс в этих фильмах сыграла Гвинет Пэлтроу. Я смотрела их и знаю это совершенно точно. Но на днях я видела трейлер в Интернете, и теперь кто-то по имени Кэсси Мортимер играет Пеппер. По данным IMDb, Пеппер всегда играла она. Гвинет все еще актриса, и она довольно знаменита, но именно эта роль досталась той Кэсси. И она далеко не так хороша.

Каждый раз, когда я замечаю какие-то новые несостыковки, я не могу не задаться вопросом, какие еще изменения я вскоре обнаружу, особенно когда в школе начнутся занятия.

– Кейт. Земля вызывает Кейт.

– О. Прости. Я просто начинаю беспокоиться из-за школы. Дело в том, что последние несколько недель в школе в прошлом году прошли довольно гладко для меня, но что, если история, которую помню я, будет отличаться от реальной? Или литература, если уж на то пошло? Шекспир вообще написал «Ромео и Джульетту»? А Пикассо…

– Кто написал что?

Я просто уставилась на него, а он уставился на меня широко раскрытыми невинными глазами, но он не выдержал и секунды, прежде чем расплыться в улыбке.

– Это было совсем не смешно, папа.

– Эй, ты ведь у меня в долгу за шутку про Альфонса.

– Прекрасно, но я говорю совершенно серьезно, – я хватаю тарелки и несу их к посудомоечной машине.

– Я вижу, – говорит он, убирая со стола. – Но, Кейт, это не значит, что различия так огромны. Ты будешь в порядке. Возможно, тебе просто придется приложить к учебе чуть больше усилий, чем обычно.

Я закатываю глаза и ставлю одну из тарелок на нижнюю полку.

– Да. Ведь мне больше нечем заняться в этом году, верно?

Папа забирает у меня последнюю тарелку и кладет ее в посудомоечную машину, а потом подходит и крепко обнимает меня. Я опускаю голову ему на грудь.

– Кейт, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. И со школьными делами, и со всем остальным, что тебе потребуется. Ты ведь знаешь это, правда?

Я киваю и чувствую, что немного расслабляюсь.

– Но, – добавляет он, – я знаю, что ты не хочешь этого слышать, и мне, как учителю, больно даже намекать на это, но, может быть, Кэтрин права? Может быть, тебе вообще не стоит сейчас беспокоиться о школе? Или о чем-то еще. Может быть, это поможет тебе справиться с тревогой?

И я снова напрягаюсь. Я еще раз обнимаю его и отстраняюсь, шагая к окнам. Мы уже говорили об этом раньше.

– Может быть, – говорю я, стиснув руки по бокам. – А может быть, это только усилит мою тревогу. Никто не задумывался об этом? У меня такое чувство, будто она ждет, что я стану какой-то машиной, которая просто носится вокруг и собирает эти проклятые медальоны. И я знаю, что все это необходимо делать – особенно если на кону действительно стоят миллиарды жизней. Я имею в виду, что я не монстр.

Папа ничего не говорит, просто смотрит, как я расхаживаю.

– Ты знал… – я делаю глубокий вдох. – Ты знал, что на этой неделе я потратила пару часов на изучение законов Мэриленда о ношении пистолетов? Я собиралась записаться на обучение стрельбе из огнестрельного оружия. Но тебе придется купить пистолет, поскольку мне еще нет восемнадцати.

– Ты же ненавидишь оружие.

– Да. Я правда ненавижу оружие. Особенно пистолеты. Сама мысль о том, что мне придется прикоснуться к одному из них, приводит меня в ужас. Но то, что меня преследовал человек с пистолетом, в тот момент, когда я была безоружна, напугало меня не меньше.

Я вытираю слезу, но за ней тут же бежит вторая, поэтому я сдаюсь и даю им волю.

– И кто знает, что будет дальше, папа? Неужели я отправлюсь в Россию безоружной? А что, если у меня будет пистолет и мне придется кого-то застрелить, если я вообще смогу кого-то застрелить, и, когда я вернусь, обнаружу, что я запустила цепь событий, спровоцировав Третью мировую войну, произошедшую в 1960 году, и никто из вас никогда не родится? И что насчет всех тех людей, которые никогда не появятся на свет из-за действий, которые я уже совершила?

Я вспоминаю ролик со словами Гомера, который Трей показывал мне прошлой ночью: «Видит бог, я не хотел убивать рыбку», – и начинаю смеяться. Но этот истеричный смех пугает меня, и, видимо, папу тоже, потому что он подходит и обнимает меня. Он подводит меня к окну и раскачивает взад-вперед, пока я плачу и смеюсь одновременно.

Примерно минуту спустя он отвечает кому-то резким голосом: «Нет, не сейчас». Я не знаю, кто это был: Кэтрин или Коннор. Кто-то из них пришел с Дафной, и она игнорирует просьбу папы или, возможно, просто понимает, что это не касалось ее. Дафна никогда не оставляет в одиночестве расстроенного человека. Наверное, это хорошая привычка, потому что трудно оставаться в плохом настроении, когда она обнюхивает твою руку, пытаясь понять, как сделать лучше.

В конце концов мне удается взять себя в руки и сдержать слезы.

– Прости, пап. Что-то я расклеилась.

– Нет, это ты меня прости, – говорит он, снова притягивая меня к себе. – Мне очень жаль, что я не могу это исправить. Ни один семнадцатилетний подросток не заслуживает такого давления. Я не представляю, как ты с этим справляешься. И мне очень жаль, что меня не было рядом, когда ты проходила через все это впервые.

– Па, ты ни в чем не виноват. У тебя были и другие обязательства, и, несмотря на это, ты все равно хотел помочь. – Он знает всю историю о том, как я встретила его второе «Я», счастливо женатое и преподающее в делавэрской школе. Я не стала упоминать о пяти лишних килограммах, которые он набрал в счастливом браке, но я рассказала ему все, что помнила о двух маленьких мальчиках – Джоне и Робби. Я не знаю, помогло это ему или нет, но это была самая малость, которую я могла сделать, чтобы вернуть этих детей из небытия.

– Ты когда-нибудь думал о той, другой, жизни, папа? Жаль, что у меня не было времени узнать ее фамилию.

– Что? Чью фамилию?

– Твоей Эмили из другой временной линии. Я имела в виду, может быть, она не замужем и, возможно…

– Эй, эй… нет. Нет, Кейт. У меня есть Сара в этой временной линии, и я счастлив этому. – Он крепко сжимает мое плечо. – А еще у меня есть ты в этой временной линии, что делает меня еще счастливее.

Мы оба молчим с минуту, а потом он говорит:

– Честно говоря, Кейт, я не очень много думал об этой истории. То есть что, если бы я рассказал тебе какую-нибудь историю о том, как ты решила продолжить уроки фортепиано, когда тебе было девять…

– Этого бы не случилось ни в какой из временных линий, папа.

– …И стала семнадцатилетней артисткой, играющей в Карнеги-холле? Ты бы потратила время, зацикливаясь на этом потерянном будущем?

Мне не приходится долго думать над ответом.

– Нет, но я бы не хотела такого будущего. Я ненавидела репетиции и концерты, поэтому нет. Но это не одно и то же. Ты, казалось, был очень счастлив.

– Я очень счастлив и в этой временной линии. Конечно, я не танцую от счастья прямо сейчас, но это потому, что мой ребенок несет на своих плечах всю тяжесть мира – я это серьезно – и я не могу ничем помочь. Но я все еще лелею надежду, что когда-нибудь снова буду по-настоящему счастлив. Так что нет, Кейт. Я не собираюсь думать ночами об этом альтернативном будущем. Если это одна из тех вещей, что тяготят тебя прямо сейчас, то понапрасну.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, и убеждаюсь, что он говорит мне правду.

– О’кей. Но вернемся к тому, с чего начался весь этот крах, то, что помогло мне пережить перемещение в 1893 год, было осознание того, что это был единственный способ вернуть мою жизнь – или, по крайней мере, вернуть тебя, маму и Кэтрин.

После короткой паузы он немного неуверенно произносит:

– И Трея?

– Да, – я думала именно об этом, но решила обойти весь этот разговор-с-папой-о-моей-личной-жизни. – Три из четырех – неплохо. И я не собираюсь останавливаться, пока не получу четыре из четырех.

Он притягивает меня к себе и целует в лоб.

– Дай ему время, Кэти.

– В этом-то и проблема. Я хочу дать ему время. Я хочу проводить с ним время. Я хочу видеть его в школе и общаться с ним, потому что у нас есть связь. Может быть, она не очевидна, но я чувствую ее…

Я вздыхаю. Мне очень трудно это осознать, не говоря уже о том, чтобы выразить словами.

– Наверное… в прошлый раз у меня не было выбора. Я должна была четко выстроить хронологию, чтобы вернуть свою жизнь, и у меня был хотя бы небольшой шанс вернуть Трея. И у меня была конкретная, четкая задача – спасти Кэтрин на ярмарке. Как оказалось, это было не так уж просто, но, по крайней мере, я могла… концептуализировать это, понимаешь?

Он кивает, и я продолжаю:

– Тем не менее на этот раз я вроде как довольна временной линией, в которой нахожусь сейчас. У нас с Треем все не так, как было, и не так, как я хотела бы, но, думаю, что в конце концов у нас что-то получится. То, что планируют Сол и киристы – огромное, аморфное зло, которое я никак не могу определить. Я вообще не знаю, где все остальные медальоны, и даже после того, как мы их найдем, нам все равно придется заставить Сола, Пруденс и, возможно, Саймона, отдать нам их ключи. Пруденс предупредила меня, чтобы я больше не вмешивалась, и каждым своим действием я будто дразню зверя, понимаешь? Напрашиваюсь на неприятности. Часть меня хочет просто затаиться на некоторое время, жить своей жизнью и надеяться, что, возможно, она ослабит свою бдительность.

– Но?.. – спрашивает он.

– Другая часть говорит, что я никак не смогу нормально спать, пока каждый медальон не будет разбит вдребезги, чтобы никто, даже я, не смог вмешаться в какую бы то ни было временную линию, в которой мы окажемся. Единственное, в чем обе части меня сходятся, так это в том, что неопределенность сводит меня с ума.

– Ладно, как я говорил тебе ранее, нужно поговорить с кем-то… – Он поднимает руку, когда я пытаюсь вставить свое слово. – Нет, подожди, выслушай меня. Ты права – если бы мы отвели тебя к профессионалу, тебя бы заперли или дали столько антипсихотических препаратов, что ты не смогла бы увидеть медальон, не говоря уже о том, чтобы использовать его. Но. Может быть, сейчас будет лучше, если рядом будут оба родителя? Твоей маме потребовалось бы некоторое время, чтобы пон…

– Нет. Вчера я, может быть, и согласилась бы с тобой, но… – ему я могу рассказать. – Ладно, она собиралась позвонить тебе сегодня, и я бы предпочла, чтобы ты не говорил ей, что я уже рассказала тебе все, но у нее сейчас появился действительно невероятный шанс на работе. Все подробности она расскажет сама, но ее ждет большое путешествие, и она уезжает в середине следующей недели. Я не думаю, что она уедет, если мы расскажем ей об этом. И даже несмотря на то, что Кэтрин, вероятно…

Я собираюсь упомянуть о своем подозрении, что Кэтрин как-то связана с путешествием мамы. Но у меня нет никаких доказательств, что она имеет к этому какое-то отношение, и она вовсе не выглядела виноватой, когда я упомянула об этом, поэтому я промолчала.

– Кэтрин, вероятно, что?

– Ничего, просто… они будут спорить из-за этого всего. Ты же знаешь, что так и будет. Кэтрин и без того хватает головной боли, да и мне тоже.

Он кивает, но его зеленые глаза настороженно смотрят на меня.

– Я знаю, о чем ты думаешь, папа. Я обещаю, что возьму вину на себя, если мама узнает. Я скажу, что ты умолял меня рассказать ей об этом, прежде чем она уедет в эту поездку, но я отказалась.

– Это может спасти мою шкуру, но не твою. Я не хочу, чтобы она на тебя сердилась.

Он бросает быстрый взгляд в сторону библиотеки.

– Этого не случится. Мы с мамой никогда не станем такими, как мама и Кэтрин. Клятва на мизинцах.

– Двойная клятва на мизинцах?

Мы сцепляем мизинцы на обеих руках.

– Сделано.

Он улыбается, затем опускает взгляд на костяшки моих указательных пальцев, ярко-розовых от того, что я их постоянно кусаю, и улыбка исчезает с его лица.

– Мне придется поговорить с Кэтрин. Никто не будет тебя торопить, ты ведь знаешь это? У тебя будет столько времени, сколько понадобится. На самом деле, – говорит он, глядя на свои часы, – ты сейчас под моим присмотром, и я запрещаю тебе даже думать обо всем этом в течение следующих двадцати четырех часов. Одевайся и выбирай фильм. Я думал предложить какой-нибудь мультик, но ты вправе выбрать, только если это будет комедия. А потом поужинаем где-нибудь, но только не здесь. После чего ты проспишь как минимум десять часов, без каких-либо дурацких снов.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку.

– Ну да, конечно.

– Не спорь со своим отцом. Ты и близко не подойдешь к этому дневнику до завтрашнего дня. И если Кэтрин не согласна с этим, она может пойти и поискать другого путешественника во времени, который будет выполнять ее поручения.

* * *

Pixar и попкорн отлично подходят для отвлекающего комбо. Потом мы идем в Dave & Buster’s, и я задаю жару папе во Fruit Ninja (а он задает мне в Skee-Ball). Моим разумом пару раз овладевают беспокойные мысли, но сегодня днем я впервые за долгое время хоть нанемного избавилась от стресса.

Мы возвращаемся домой, и я решаю слегка размяться, но у меня немного болит голова после вчерашнего марафона. Закончив, я готовлю себе горячую ванну, бросаю горстку ароматных лавандовых хлопьев и наслаждаюсь долгим, роскошным погружением. Когда я вылезаю из ванны, еще только начало девятого. Я все же натягиваю пижаму и сворачиваюсь калачиком на диване, размышляя, стоит ли скачать какой-нибудь новый роман или посмотреть фильм.

Фильмов сегодня я уже насмотрелась, поэтому выбираю книгу, но спустя полчаса она перестает быть интересной. Я продолжаю поглядывать на дневник, просмотр которого теперь кажется более заманчивым, возможно, потому, что мне строго запретили к нему приближаться.

Я беру его и нажимаю на ссылку 34, записанную вскоре после поездки в Даллас в этой более ранней версии временной линии. Другая-Кейт ест мини-морковку, обмакивая ее во что-то зеленое, что мне не удается идентифицировать, поэтому мне приходится слушать ее рассказ сквозь хруст. Я испытываю отвращение и вместе с тем мне кажется, что морковь выглядит довольно аппетитно, особенно если в этом соусе есть васаби.

Она начинает говорить о тренировках, но затем слово «спутник» привлекает мое внимание, поэтому я возвращаюсь к началу предложения:

«Во всяком случае, Кэтрин думает, что Меллер наблюдает за пресс-конференцией о спутнике, но это предположение основано на ее воспоминаниях об одном из еженедельных собраний, на которых историки садились за стол и рассказывали о своих исследованиях. Всего их было тридцать шесть, и когда она присутствовала на этом собрании, то никак не могла представить, что оно будет последним. Кроме того, это было более сорока лет назад, так что кто знает, что из этого правда?

По-видимому, никто в СССР не считал этот запуск чем-то грандиозным, пока они не узнали, что американская пресса была в бешенстве. То, что началось как небольшая заметка на странице «Правды» 4 октября, превратилось в многостраничное патриотическое безумие в выпуске следующего дня. Значит, конференция могла состояться в какой-то из этих двух дней».

Она останавливается, чтобы прожевать очередную морковку, прежде чем продолжить:

«Но Коннор не думает, что русские вообще утруждали себя пресс-конференциями. Зачем проводить пресс-конференцию, если у вас есть государственные СМИ? Вы просто даете «Правде» то, что нужно опубликовать. Он думает, что Кэтрин идет по ложному следу, и я с ним согласна. Но, поскольку Коннор редко спорит с Кэтрин в открытую, бросить ей вызов пришлось мне.

Более важный вопрос для меня заключается в том, какие идиоты посылают исследователей в Россию в разгар холодной войны? То есть, конечно, они, вероятно, тренировались в течение многих лет, и они, вероятно, могли бы смешаться с местными намного лучше, чем…»

Я нажимаю на «паузу». Всякий раз, когда эта Кейт отвлекается от разговора о произошедших событиях и дает волю потоку своих мыслей, у меня возникает чувство, что я наблюдаю за собой в зеркале. Это одновременно странно и скучно, потому что она говорит ровно то, о чем я думаю, используя те же фразы и те же жесты. Осталось еще добрых семь минут, и я почти уверена, что она просто задумалась и не собирается говорить ничего такого, о чем я еще не размышляла, поэтому я перематываю на несколько минут вперед и нажимаю на воспроизведение.

«…Собирать наряд начала 1900-х годов. Не могу сказать, что я в восторге от этого, но во Флориду я бы отправилась. В Форт-Майерсе начиная с 1895 года есть стабильная точка, указанная как «Эдисон/Форд/Корешанс». У Томаса Эдисона и Генри Форда были там летние домики, я немного порылась и выяснила, что корешаны были малоизвестным культом, они обосновались недалеко от Форт-Майерса в 1895 году, чтобы создать свою собственную маленькую утопию. Что меня заинтересовало, так это то, что Кореш – это древнееврейский вариант имени Кир.

Я останавливаю запись и снова просматриваю последнюю часть, чтобы убедиться, что я правильно расслышала, а затем мчусь по коридору в библиотеку, горя желанием поделиться своей находкой. Кэтрин сидит за одним из трех компьютеров. Я кладу дневник перед ней и нажимаю на видео, чтобы снова воспроизвести этот кусочек.

– Это не Сол, – говорит Кэтрин, даже не досмотрев видео, и снова поворачивается лицом к экрану компьютера.

– Откуда ты знаешь? Слишком уж серьезное совпадение, не думаешь? Ты расслышала последнюю фразу? – Я начинаю перематывать видео, пытаясь попасть в ту золотую серединку, где другая-Кейт заканчивает жаловаться на Кэтрин и начинает говорить о Флориде.

– Расслышала. Я уже проверила это. Кореш – не Сол, – она открывает окно браузера и выводит на экран фотографию Сайруса Рида Тида, который и есть Кореш. Это мужчина средних лет, с глубоко посаженными глазами и квадратным лицом, и он совсем не похож на Сола.

– Я не говорю, что между ними нет никакой связи или что Сол не знал о нем, – продолжает Кэтрин. – Он был религиозным историком и изучал множество подобных группировок. Но они определенно уже существовали, прежде чем он начал переделывать временную линию. Это не очень известная группа, но в библиотеке можно найти несколько упоминаний о них. – Она кивает в сторону полок позади себя, где сотни или скорее тысячи книг заполняют стены сверху донизу вдоль трех стен комнаты.

Все книги в этой библиотеке были написаны до того, как Сол запустил изменения, создавшие «Кирист Интернэшнл». Они были под постоянной защитой поля ХРОНОСа благодаря той хитроумной штуковине, которую соорудил Коннор, чтобы сделать этот дом безопасной зоной. И вместе с тем библиотека стала очень необыкновенной, по крайней мере, для тех, кто имеет ген ХРОНОСа и может видеть ярко окрашенные трубки, которые тянутся от пола до потолка и встречаются в центре комнаты, образуя огромный крест.

– Корешаны – это, как ты сказала ранее, «настоящая история», а не дело рук Сола, и Сайрус Тид, конечно же, не Сол.

Я вздыхаю.

– Ладно. В таком случае я продолжу.

– Стой. Мы можем поговорить минутку?

Я киваю, несмотря на то что по выражению ее лица и резкому тону ясно, что этот разговор, скорее всего, будет неприятным.

– Во-первых, пока тебя не было, звонила твоя мать. Она сказала, что уже обсуждала с тобой эту поездку в Италию, и ты не возражаешь, но она хотела убедиться, что во время ее отсутствия ты будешь здесь. И я сказала ей, что, конечно, все так и будет.

Я немного колеблюсь, а потом решаю спросить прямо.

– Значит, ты не знала о поездке, пока она не позвонила?

Кэтрин выглядит смущенной.

– Нет. А должна была?

– Ну ты же работала в университете в Италии, и…

Она смеется.

– В Италии не один университет, Кейт. Ты говоришь так, как будто Италия – это крошечная деревня. Уверяю тебя, Дебора получила эту возможность не потому, что я подергала за ниточки.

Кэтрин кажется искренней, но я не совсем ей верю. Она искусная актриса, и настораживает не столько место, сколько время. Мама получила возможность отправиться в эту поездку как раз тогда, когда Кэтрин стало удобно на некоторое время убрать ее с дороги. Но я не знаю, имеет ли это какое-то значение, потому что я не сказала бы маме, даже если бы Кэтрин призналась, что она организовала все это.

– Во-вторых, сегодня утром мы долго говорили с твоим отцом. Я… – она делает паузу и глубоко вздыхает. – Прости, если я слишком сильно давила на тебя. Я совсем не этого хотела, Кейт.

Я пожимаю плечами.

– Все нормально…

– Нет, – говорит она, взяв меня за руки. – Это не нормально. Да, все это неизбежно в какой-то степени, но все же это ненормально. Я люблю тебя и отдала бы все, чтобы ты смогла вернуться к своей обычной жизни. Если я давлю слишком сильно, это только потому, что я огорчена, что не могу сделать это вместо тебя.

Я отдаю ей должное за то, что она не назвала самый очевидный источник своего огорчения – опухоль, которая повисла в воздухе над нами, словно четырехсоткилограммовая горилла, хотя она, вероятно, весит всего лишь граммов двести или около того. Если бы не это, Кэтрин не чувствовала бы, что ее часы на исходе и что она может никогда не узнать, остановим ли мы Сола. И хотя она не говорит этого вслух, то, что она умирает и что у нее осталось всего несколько месяцев, неизбежно и почти осязаемо.

Я грустно улыбаюсь ей и протягиваю руку, чтобы взять дневник со стола.

– Что ж, если это не Сол, то мне следует продолжить. Ты сказала, что у тебя есть какая-то программа для изучения русского языка?

– На общем диске. Там же ты найдешь файл с надписью: «Повестка дня», но это скорее мои подробные воспоминания о том, кто куда направлялся в день последнего перемещения из ХРОНОСа. Взгляни на них, а затем дай нам знать, что ты хочешь сделать и когда ты хочешь это сделать.

Ее извинения минуту назад звучали искренне, но я не могу отделаться от ощущения, что ее последние слова немного задели меня, как будто я веду себя как какая-нибудь примадонна.

– Кэтрин, я вовсе не пытаюсь командовать вами. Я просто…

Она сжимает губы в тонкую линию и на мгновение задерживает на мне взгляд. Когда она продолжает, ее голос звучит напряженно:

– Это ты совершаешь перемещения, поэтому именно ты будешь задавать темп и решать, что и когда произойдет. Гарри ясно дал это понять сегодня днем. Сейчас я работаю над сбором костюмов, но в остальном единственное, на что мы с Коннором годимся, – это фоновые исследования. Так что, как я уже сказала, просто дай нам знать.

С этими словами Кэтрин снова поворачивается к экрану компьютера, ясно давая понять, что я свободна. Я возвращаюсь в свою комнату, чувствуя, что веду себя по-детски и неразумно, но в то же время обижаясь на то, что она заставила меня так себя чувствовать. Она обладает сверхъестественной способностью превращать извинения в выговор.

Я снова открываю дневник и нажимаю на следующую запись. Это один из тех редких роликов, которые как-то названы, а не просто пронумерованы: Форт-Майерс 040302. Когда на экране появляется другая-Кейт, я вижу, что она уже в месте назначения. Может быть, поэтому оно получило название?

Ее волосы собраны в пучок, несколько выпавших прядей прилипли к шее и лбу. Кровать позади нее завернута в какую-то тонкую ткань, и она сидит на деревянном стуле с высокой спинкой, одетая в белый камзол, который плотно облегает ее тело, не скрывая свечение ключа ХРОНОСа. Белая блузка с длинными рукавами и юбка-комбо висят на спинке кровати. Одежда похожа на ту, что я носила в Бостоне, за исключением того, что пуговицы на блузке спереди. Она выглядит довольно несчастной и говорит шепотом:

Помнишь, я говорила, что поездка во Флориду звучит неплохо? Что ж, это не так. Это богом забытые джунгли с комарами размером с колибри. Прямо посреди этой кровати я нашла толстую зеленую ящерицу, сидящую так важно, будто она здесь хозяйка. Я не смогла ее поймать, так что она все еще где-то здесь. Очень рада, что мне не придется спать в этой комнате. Тем не менее я создала здесь стабильную точку, чтобы могла приходить сюда и уходить, и теперь я жду, когда с лодки доставят мой багаж. По нынешней легенде, я репортер, пишущий о «Корешанском союзе» для одной газеты на севере. И эта комната служит мне убежищем, которое не позволит потерять сознание от нескольких слоев одежды в эту безумную жару. Сейчас апрель, но ощущается как август.

Так или иначе завтра воскресенье…

Ее тело на мгновение напрягается и замирает, а потом она поднимает правую руку и хлопает себя по левому плечу. Она с отвращением морщит нос, глядя на свою ладонь, а затем поднимает ее к камере. На внутренней стороне ее ладони большое черно-красное пятно.

Видишь? Это огромные, кровожадные монстры, но я, по крайней мере, добралась хотя бы до одного из них.

Часть убитого комара все еще липнет к ее коже. Я машинально вытираю свое плечо, которое, конечно же, ничем не забрызгано. Трудно сосредоточиться на том, что она говорит, пока на ней эта красновато-черная полоса, и мне так хочется дотянуться до голографического дисплея и стереть ее с моего – ее – плеча.

О’кей… что я… Ах да, по воскресеньям у корешанов музыкальные концерты. Местные получают приглашение – в Форт-Майерсе развешано несколько флаеров, и у пирса будет ждать лодка, которая заберет людей в поселение к часу дня.

Я знаю, что Кэтрин права и это место существовало до того, как появились киристы, но кое-что беспокоит меня. То, что «Кореш» значит «Кир». То, что они в течение нескольких лет базировались в Чикаго, и это время приходится на Всемирную выставку, когда Кэтрин и Сол совершали десятки перемещений в этот город. И, наконец, то, что некоторые даты не совпадают. Согласно той информации, что хранится у Кэтрин в защищенных ХРОНОСом файлах, Истеро был основан в 1904 году, но когда Коннор начал рыть глубже, он обнаружил, что группа была основана тремя годами ранее в этой временной линии и, похоже, у них больше последователей. С датой могли ошибиться, но мы решили, что ее стоит проверить…

Так же, как и я. Желая как можно скорее утолить свое любопытство и проверить, изменились ли даты и в этой временной линии, я закрываю дневник, беру планшет и открываю Википедию в поисках «Корешанского союза». Меня тут же переадресовывают на другую страницу. С минуту я смотрю на заглавие статьи, затем вскакиваю и несусь по длинному изогнутому коридору в библиотеку.

– Кэтрин! Ты же говорила…

Но Кэтрин там больше нет.

Коннор поднимает ладонь.

– Внизу. Но я почти уверен, что она спит, так что придется подождать. Что случилось?

Я падаю в офисное кресло, придвигаю его к нему так, чтобы мы вместе могли видеть экран, и указываю на маленькую ссылку под словами «Кирист Интернэшнл». Слова гласят: «Перенаправлено с „Корешанский союз“».

Коннор кивает.

– Да. Это одно из обществ, поглощенных киристами. Оно идеально подходило для Сола, так как «Кореш» значит то же, что и «Кир».

– Но Кэтрин всего несколько минут назад сказала, что они никак не связаны. Что Сол мог знать о них, но не более того. И да… то есть он определенно не Сол, судя по той фотографии, которую она мне показала, но если Википедия перенаправляет…

– Википедия не ошибается, да? – он смеется и кладет iPad на стол.

– Нет. Но почему Кэтрин сказала мне, что они не связаны между собой, если они явно связаны?

Он откидывается на спинку кресла. Он потирает свои виски, уперев локти в подлокотники и горько улыбаясь. Возможно, причина в том, что я уже несколько раз видела, как Кирнан так же потирает виски, но это был первый раз, когда Коннор хоть немного напомнил мне своего прадеда.

– Что? – спрашиваю я.

Коннор молчит еще несколько секунд, а затем откидывает голову назад и устремляет взгляд в потолок.

– Она больна, Кейт. И ты это знаешь. Она говорит, что все в порядке, но это не первый раз, когда она забывает о какой-то разнице между этими двумя временными линиями. И перепады в ее настроении – теперь она раздражается от любой мелочи, особенно на тебя. Стероиды могли вызвать незначительные изменения личности, которые привели к ярости, или, возможно, опухоль начала расти быстрее. В общем, она не будет тратить время в больницах, потому что ей уже ничего не поможет. Черт, она даже не позволяет мне нанять медсестру, которая следила бы за ее лекарствами, потому что она боится, что будет слишком трудно скрыть все это безумие, связанное с ХРОНОСом, от кого-то, кто будет каждый день находиться в этом доме. Ты же помнишь, как она закатила истерику по поводу всей этой истории с карате, а речь шла всего о двух часах в неделю.

Я хорошо это помню. В прошлый понедельник я сидела у себя в комнате и просматривала некоторые дневниковые записи. Взглянув на часы, я обнаружила, что уже почти половина пятого, а это означало, что я пропустила свой урок карате с сэнсэем Барби, назначенный на три часа дня. Когда Барби позвонила в дверь, Кэтрин была внизу и развернула ее прямо у входа. Она отменила урок, сказав, что у нас изменились планы. А узнала я все это, только когда Барби позвонила мне на мобильный и оставила сообщение, сказав, что Кэтрин не только не заплатила ей, но даже не извинилась за то, что заставила ее проделать весь этот путь до нашего дома. Я перезвонила ей, чтобы извиниться и пообещать, что ей все будет возмещено, но наткнулась на автоответчик. Наверное, Кэтрин была невероятно груба, раз Барби до сих пор не перезвонила. И что мне ответила Кэтрин? Она решила, что я слишком занята исследованиями, чтобы отвлекаться на урок. Тогда я сказала ей не отменять мои планы, не спросив разрешения, и списала ее поведение на то, что она всегда была равнодушна к моим занятиям. Теперь я задаюсь вопросом, не было ли это еще одной из этих смен настроения.

– Ты думаешь, ей становится хуже? – спрашиваю я.

– Она смертельно больна, Кейт. А это значит, что ей будет только хуже. Судя по тому, что доктор сказал в прошлый раз, думаю, у нее еще есть несколько месяцев, но нет никаких гарантий, особенно когда она не отдыхает должным образом. Я имею в виду, вся эта история с дневником, когда ты вернулась из Далласа…

– И?

– Я не виню тебя, но из этого все равно бы ничего не вышло. Сейчас она почти не может пользоваться этим оборудованием. Я не знаю, опухоль это или лекарства, но я видел, как она швырнула один из дневников через всю комнату на днях, потому что она не могла его пролистать. – Он наклоняется вперед и продолжает более низким тоном: – Если ты упомянешь об этом Кэтрин, я буду отрицать, что сказал тебе это. Я буду откровенно лгать, потому что сейчас ей нужен кто-то, кто будет на ее стороне. Думаю, теперь нам не стоит надеяться на то, что она будет в состоянии принимать какие-то решения.

Я скрещиваю руки на груди и опускаю взгляд.

– О’кей. Поняла. Я просто вернусь к…

– Кейт, подожди минутку, ладно? Я видел тебя сегодня утром на кухне, и я был здесь, когда Гарри говорил с Кэтрин сегодня. Я все понимаю. Правда. Сейчас всем очень трудно, и…

– И я единственная, кто может что-то с этим поделать.

Он кивает.

– Это отстой, но да. Так оно и есть. Никто на тебя не давит, так ведь?

Я одариваю его своей неуверенной улыбкой.

– Итак, поскольку Кэтрин сейчас не самый надежный источник информации, что ты можешь рассказать мне об этих корешанах? Тебе известно, почему даты отличаются?

– Ну, Сол – это не Кореш, и не один из полудюжины других лидеров культов, последователей которых он, эм… присвоил? Но мы знаем, что он вложил много ресурсов в эти общества, чтобы заманить их в свое логово. Даты, вероятно, отличаются просто потому, что у них было больше последователей и больше денег в тот момент. Но я еще пороюсь.

– Спасибо. Следующие несколько дней я собираюсь побыть у мамы, у нас осталось не так много времени до ее отъезда, и мне нужно провести некоторое время с ней. Но я составлю предварительный список с порядком, в котором, как мне кажется, нам следует заняться этими перемещениями, пока я там, и обсудим это с тобой, папой и Кэтрин, когда я вернусь. Так пойдет?

– Да, но мне интересно, почему ты исключаешь из этого уравнения единственного человека, который действительно способен тебе помочь.

Сначала я не понимаю, о чем он, но потом осознаю, что он имеет в виду Кирнана. Он прав. Кирнан несколько ограничен в использовании ключа, но он единственный человек, который хоть как-то может использовать его – по крайней мере, единственный на нашей стороне. И он больше всех знает о нашем прошлом опыте, за исключением другой-Кейт, которая сейчас, к сожалению, недоступна для интервью.

Наверное, я слишком задумалась, потому что Коннор продолжает:

– Ты думаешь, он все еще верен киристам?

– Нет. Ни в коем случае. – Я вспоминаю выражение лица Кирнана в хижине на Лесном острове, после того как он спас меня из отеля и я спросила его, не бросил ли он наше дело. – Он ненавидит их так же сильно, как и все остальные. Просто… ему очень трудно переместиться куда-то далеко из своей временной линии. Он сказал, что это истощает его и…

– Это трудно, но на короткое время вполне возможно. – Коннор бросает на меня долгий испытующий взгляд. – Так ведь ты говорила, верно? Или есть другая причина, по которой ты держишь его на расстоянии?

Я вздыхаю и подтягиваю к себе колени.

– Кирнан хочет помочь. Но… у меня такое ощущение, будто я сыплю ему соль на рану. Я не хочу, чтобы все стало еще хуже, или… не хочу обнадеживать его, наверное. Он уже достаточно пострадал. Когда он смотрит на меня…

– Он уже взрослый, Кейт. Если он так сильно ненавидит Сола и киристов, как ты говоришь, разве ты не должна позволить ему принять это решение?

– Я не хочу причинять ему боль. Я уже чувствую, что многим ему обязана, и мне нечего дать ему взамен. Я всего лишь напоминание о том, что он потерял.

Коннор отрицательно качает головой.

– Единственная веская причина держать его на расстоянии – это если в глубине души ты не доверяешь ему.

– Это не вопрос доверия, Коннор.

«Если только, – говорит этот тоненький голосок в моей голове, – ты не доверяешь самой себе?»

6

Бостон

25 июля 1905 года, 11:35

Кирнан спит, положив голову на одну руку и свернувшись калачиком вокруг подушки. Какое-то мгновение я наблюдаю за ним, а потом меня пробирает дрожь, когда я представляю себе, как бы я себя чувствовала, если бы обнаружила, что кто-то без моего ведома наблюдает за мной, спящей. Но почему он все еще спит в десять утра? Я думала, что в 1905 году все люди рано ложатся спать и рано встают. Очевидно, не Кирнан.

А еще приходит в голову, что я понятия не имею, в чем он спит. Или спит ли вообще в чем-то. И он может в любую секунду сбросить с себя это покрывало. Поэтому я перескакиваю вперед, к полудню, и обнаруживаю только пустую комнату. Я отматываю назад на пять минут и наконец срываю джекпот в 11:35. Он проснулся и сидит на кровати в черных брюках и белой рубашке с длинными рукавами, застегнутой до самого горла. Тонкая черная полоска ткани – может быть, какой-то галстук? – свисает с его воротника по обеим сторонам.

Он постригся, но ему, правда, было лучше с длинными волосами. Конечно, это не мое дело. Я делаю глубокий вдох, а затем моргаю, чтобы зафиксировать место назначения.

Как и всегда, его лицо начинает светиться, как только он видит меня.

– Кейт! Сегодня четверг. Я думал, ты будешь здесь в субботу.

– О. Нет. То есть да, это так. – На самом деле я совсем забыла про субботу, что, как я подозреваю, заденет его чувства. Надеюсь, если я просто продолжу, то смогу обмануть его сверхъестественную способность читать каждую эмоцию, проскальзывающую на моем лице. – Я по другому делу. Мне хотелось спросить у тебя совета насчет пары перемещений, но вижу, что у тебя есть планы. Я просто вернусь попозже.

– Да, я собирался на работу. Но я легко могу пойти и завтра. Что случилось?

– Нет, все в порядке. Я не хочу, чтобы ты пропускал свой рабочий день из-за меня.

Он смеется.

– Я ничего не пропущу. Я пойду на сегодняшнюю работу завтра. Или послезавтра.

Я прожигаю его взглядом, потому что ему явно нравится морочить мне голову. Тем не менее после тех последних нескольких дней мне действительно уже пора бы разбираться со всей этой временной относительностью. Рак может ограничить время, оставшееся у Кэтрин, но я могу перемещаться назад, если потребуется, до тех пор, пока не испорчу свои воспоминания, встретившись с другими версиями себя в одном и том же месте в одно и то же время. В общем, я потратила около ста часов на исследования и еще тридцать часов провела с мамой, выполняя ее поручения и прочее, готовясь к ее поездке в Италию.

– Ладно, – говорю я, присаживаясь на край его кровати. – Я провела последние… Не знаю, но мне кажется, что прошло уже целое столетие… пока просматривала записи в дневнике и заметки Кэтрин. Завтра у нас будет совещание по этому поводу, и я думаю, будет лучше, если ты придешь.

– Так, прошла… неделя с тех пор, как ты была здесь?

– Календарь говорит, что шесть дней, но большую часть этих часов я провела дважды или трижды.

– А как насчет твоего решения не торопиться? Ждать, пока ты – как ты говорила – не поймешь, какого черта происходит?

– Отчасти это из-за Кэтрин. Но в основном дело в том, что, скорее всего, я никогда не узнаю, какого черта происходит. – Это было задумано как шутка. Хромая, конечно, но Кирнан либо не понимает ее, либо не считает смешной, потому что его мрачные глаза все еще сверлят меня.

– Можешь рассказать мне о тех двух поездках, описанных в дневнике? – спрашиваю я. – Первая была в 1902 году. Ты много раз говорил о ферме киристов, но где она находилась?

– Их больше чем одна. Я был на ферме в Иллинойсе как раз перед тем, как мы с тобой встретились на выставке, еще когда она была штаб-квартирой. Эта ферма все еще существует, но к 1902 году большинство из нас перебралось в Истеро…

– И там ты познакомился с другой-Кейт?

– Да. Она высматривала Нуэво-Рейно… ну, тогда это называлось не так, но позже оно стало так называться. Штаб-квартира «Кирист Интернэшнл» по-прежнему официально находится в Вашингтоне, но Сол был в районе Майами с тех пор, как переместился в 2024 год. Только пара человек точно знает, где он живет, потому что он постоянно переезжает, но у него там есть дом.

Я мысленно делаю заметку, чтобы дать Кэтрин и Коннору знать, в каком году Сол очутился, и затем перехожу к главному:

– Вот в чем дело. Кэтрин говорит, что корешаны – это не то же самое, что киристы. Что они существовали еще до Сола. Но все, что я вижу…

– Кэтрин отчасти права и отчасти ошибается. Корешаны определенно существовали. Они были чудаковатым маленьким обществом, которое считало Вселенную полой сферой с Землей в центре, основываясь на видениях, которые были у Сайруса Тида после того, как он был чертовски потрясен во время научного эксперимента в своем подвале. Он сказал, что какая-то прекрасная женщина явилась ему и сказала, что он приведет своих последователей к спасению и вечной жизни, построив новую общину. Он назвался Корешем и разработал планы для места, которое назвал Новым Иерусалимом, в это общество однажды вступят десять миллионов человек, как он утверждал. Он был дальновиден в некоторых вещах – считал, что женщины должны иметь право голоса, например, и что Бог имел и мужское, и женское начала. Это, вероятно, одна из причин, по которой он привлек так много последователей, особенно женщин, и они были счастливы отдать свои деньги, пытаясь помочь ему построить этот новый рай.

В 1908 году, когда Тид умирал, он утверждал, что переживет реинкарнацию или будет воскрешен. Все это держалось на идее общинной чистоты. Если бы мужчины и женщины жили вместе в чистой – то есть без секса – гармонии, они стали бы бессмертными. Сайрус умер за три дня до Рождества, так что все они думали, что он воскреснет на Рождество. Его последователи просто положили его в ванну и ждали. Во временной линии до Сола, думаю, глава округа в конце концов вмешался и заставил их похоронить его.

– Да, – говорю я. – Я читала об этом в старом учебнике по истории религии в библиотеке Кэтрин. Общество постепенно распалось, осознав, что Кореш больше не вернется.

Он кивает.

– Именно так и заканчивают большинство таких обществ. В этом случае они решили, что если Бог не воскресит Кореша, саму основу их веры, то на что надеяться его скромным последователям?

– Но записи показывают, что «Кирист Интернэшнл» была основана еще в 1400-х годах, верно? Так… зачем брать на себя руководство этой общиной в начале 1900-х годов?

– Иногда проще просто изменить историческую запись, чем изменить саму историю. Датой основания «Сайрист Интернэшнл» обычно считают… я должен помнить… 1470 какой-то…

– 1478 год.

– Верно, но единственное, что случилось в 1478 году, это то, что Пруденс, а может, и Саймон, вернулись и заплатили одному парню, Уильяму Кекстону, первому человеку в Англии с печатным станком, чтобы тот напечатал пару экземпляров «Книги Кира». Несколько лет спустя они проделывают то же самое с «Книгой Пророчеств». Затем они проследили за тем, чтобы эти книги оказались в архивах. «КП» включала в себя так называемые чудеса, которые Кир исполнил позже – в нескольких случаях он даже указал приблизительные даты. И в ней много предсказаний, которые не должны были быть известны, когда книга была напечатана. Когда наступали эти даты и предсказания сбывались, люди начинали думать, что, возможно, этот парень Кир не шутил.

– Значит, чудеса – это те самые исцеления, о которых упоминала Кэтрин? То, что делал Сол перед тем, как взорвать штаб-квартиру ХРОНОСа?

– Да. И пророчества начинают привлекать верующих вроде того парня, Нострадамуса, за исключением того, что «КП» не оставляет места для интерпретаций. Так что с корешанами и горсткой других группировок Сол только и делал, что наживался при удобном случае. Он вложил достаточно денег в маленькую коммуну Сайруса Тида, чтобы продвинуть планы переезда в Истеро вперед примерно на шесть лет. И он заставил Пруденс создать несколько так называемых видений, убедив Тида отказаться от этой глупой идеи полой Земли и некоторых других взглядов, которые Сол считал чушью. И в этих видениях Пруденс говорила Тиду, что она – его будущее женское воплощение, которое он, вероятно, считал довольно милым обновлением. Она даже появляется как видение для нескольких других лидеров корешанов. Затем Тид умирает.

– Но только теперь это произошло в 1901 году, а не в 1908-м, верно?

– Да. Я подозреваю, что его смерть не была совершенно случайной в какой бы то ни было временной линии, но Сол отодвинул ее на семь лет вперед. Затем истинно верующие свалили его в ванну, и…

– Неужели эти люди действительно думали, что Тид поднимется из этой ванны после того, как он был мертв в течение нескольких дней? Как вообще кто-то может воспринимать эти заявления всерьез? Особенно когда он говорил всю эту чушь про плоскую землю.

Кирнан начинает что-то говорить, но затем останавливается, просто смотрит на меня в течение минуты, как будто взвешивает все за и против. Наконец, он говорит:

– Нам нужно отправиться на экскурсию.

– Что? Нет!

– Есть вещи, которые ты должна увидеть своими глазами, любимая. Мои слова – не самый надежный источник. – Он встает и уходит за красную занавеску, приколотую в противоположном углу.

– Нет, – говорю я и иду за ним. Потом я вспоминаю, что он говорил о том, как одевается и раздевается за занавеской, и снова сажусь. – Это очень плохая идея, Кирнан. Я никуда не пойду, так что ты можешь выйти в своей форме официанта, или метрдотеля, или как там это называется.

– Не официанта. И не метрдотеля. Если хочешь знать, чем я занимаюсь в парке Норумбега, тебе просто нужно прийти в субботу и посмотреть.

– Я уже сказала, что приду, и я сделаю это. Но я не пойду в этот Нуэво… как бы ты его ни называл.

Он выходит из-за занавески, заправляя полы бежевой рубашки в коричневые брюки. Он быстро осматривает мою одежду и качает головой, явно недовольный моими шортами и майкой.

– Я бы предложил отправиться прямо в этом, потому что тебя никто не увидит, но, боюсь, ты замерзнешь.

– Кирнан, я серьезно. Я никуда не пойду.

– Безопасно, Кейт. Это абсолютно безопасно. – Он присел на корточки передо мной и начал поднимать расшатанную доску под кроватью.

– Ты не можешь этого знать. А что, если нас кто-нибудь увидит?

Он достает матерчатую сумку, в которой лежат мое платье и туфли, и кладет ее мне на колени.

– Я жил на этой ферме, Кейт. Я почти все время работал в этой конюшне. Я знаю каждый укромный уголок, каждое укромное местечко, потому что всеми ими я часто пользовался. И… – он делает глубокий вдох. – Мы были там, в другой временной линии. Мы наблюдали за ним с чердака. Никто не видел нас тогда и не увидит теперь.

– Но это значит, что мы наткнемся на вас, поэтому…

Он качает головой.

– Не имеет значения, что я помню, как был там со своей Кейт – хотя я помню это очень живо. Если тебя не было там в этой новой временной линии, значит, и меня не было. Только мы с тобой будем на этом чердаке.

– Да-а-а… Но…

Он хитро улыбается мне.

– Неужели ты никак не можешь мне довериться? Клянусь душой моего отца, Дуранго Монтойя…

– Остановись, – я смотрю на него сердито. – Во-первых, Доминго Монтойя. А во-вторых…

– Что во-вторых? – спрашивает он, не дождавшись моего ответа.

Во-вторых, ты не тот человек, от которого я хотела бы слышать фразы из «Принцессы-невесты». Но если я скажу это, то сделаю ему больно, а я не хочу причинять ему боль. Совершенно естественно, что другая-Кейт делилась с Кирнаном тем, что любила сама. Точно так же, как и я поступила с Треем. И несправедливо лишать его этого.

– Нет второй причины, – говорю я, заставляя себя улыбнуться. – Первую можно считать сразу за две.

Он снова бросает на меня испытующий взгляд, словно пытаясь прочесть на моем лице скрытые подсказки. Спустя несколько секунд он сдается и просто опускает взгляд в пол.

– Неужели ты всерьез думаешь, что я когда-нибудь подвергну тебя опасности, Кейт?

– Нет. Я знаю, ты никогда этого не сделаешь. Если бы ты не был уверен, что это безопасно, то и не предлагал бы мне. Но даже если этот риск крошечный, бесконечно малый, стоит ли он того, чтобы просто немного развлечься?

Его брови в удивлении взлетают вверх.

– Ты думаешь, это ради развлечения? О боже. Нет. Тебе и самую малость не удастся развлечься. – Он берет меня за руку и смотрит на меня снизу вверх. – Ты можешь просто довериться мне в этом? Ты должна это увидеть. Ты должна своими собственными глазами увидеть, с каким сопротивлением мы столкнемся.

* * *

Истеро, Флорида

24 декабря 1901 года, 23:50

Срочные новости: в солнечном штате может быть чертовски холодно в ветреную декабрьскую ночь. Платье 1905 года покрывает меня почти полностью выше лодыжки, но оно очень тонкое, и я тут же ощущаю, как ветер пронизывает его насквозь. Кирнан посоветовал мне пригнуться пониже перед перемещением, поэтому первое, что я вижу, когда открываю глаза, – это деревянные планки пола под ногами. Бледно-желтый свет пробивается сквозь щели между досками, через тонкий слой соломы. В нескольких метрах от нас я вижу тускло освещенные стены конюшни, что находится под нами. Кто-то играет на скрипке. После нескольких нот я узнаю эту песню – «О Святая ночь».

Я быстро прячу ключ ХРОНОСа в кожаный мешочек, который дал мне Кирнан, и, затянув шнурок, убираю сверток под рубашку. Кирнан сидит на корточках в полуметре справа от меня. Он вглядывается в тюки с сеном по обе стороны от нас, а затем жестом приглашает меня следовать за ним. Я подкрадываюсь к нему, и мы медленно продвигаемся вперед примерно на три метра вправо, протискиваясь в отверстие между тюками сена. Я забираюсь в дальний угол, а Кирнан сидит, прислонившись спиной к сену так, чтобы видеть лестницу.

Сквозь окно передо мной я вижу крошечный кусочек луны на небе, почти скрытой облаками. И тут я понимаю, откуда взялась фраза «сквозит как в сарае». Вокруг нас свистит ветер, и холод пробирает до костей. Я обхватываю руками ноги и подтыкаю под себя края юбки. Кирнан тянется за ближайшим тюком сена и, достав одеяло, разворачивает его и укрывает нас. Запах немного затхлый, но прекрасно согревает. Я не ожидала, что в этом месте может оказаться одеяло, да и как он узнал, что оно там было? Я легонько толкаю его локтем, и когда он смотрит на меня, я опускаю глаза на одеяло, затем снова поднимаю на него, вопросительно приподняв одну бровь.

– Ну… я провел здесь немало времени, о’кей? – шепчет он, явно смутившись. – Слева от лестницы вид немного лучше, но я знал, что тебе понадобится одеяло.

Я решаю не настаивать и не размышлять о том, кто еще мог быть под этим одеялом. Мне и без того трудно представить Кирнана с моим вторым «Я». И я совершенно точно не хочу представлять его здесь с Пруденс.

Конюшня под нами выглядит довольно заурядно, но мое мнение базируется на том, что я видела в кино или по телевизору. Вдоль одной стены тянется ряд стойл, а посередине – большое открытое пространство, которое через каждые метров шесть перемежается вертикальной опорной балкой. Возможно, с этой стороны здания тоже есть стойла, но с того места, где находимся мы, это трудно определить. Фермерские инструменты и конское снаряжение: седла, уздечки и тому подобное, висят на стене рядом с полкой, на которой лежат щипцы и какие-то странные инструменты. Земля покрыта соломой, и бо́льшая часть конюшни скрыта в тени.

Прямо под нами находится ярко освещенный круг, где группа людей собралась вокруг белой ванны на ножках. Ванна покрыта каким-то листом – возможно, стеклянным, потому что он отражает свет фонарей, и один конец украшен цветами. Мне не разглядеть, что там, под стеклом, и меня это вполне устраивает.

Семь стульев в белой ткани стоят в ряд чуть левее ванны, на них сидят женщины разного возраста, одинаково одетые, волосы у всех одинаково скромно собраны. За семью стульями стоят десятки людей, может быть, даже сотня или больше, до самого конца конюшни. Около двух третей – женщины и дети, и почти все одеты в белое. Большинство из них стоят, некоторые прислонились к опорным балкам, некоторые сидят на тюках сена. Несколько смекалистых ребятишек оседлали верхушки низких перегородок стойла.

– Те женщины впереди? – шепчет Кирнан. – Это Семь Сестер Планетарного Суда.

Я киваю. Я смутно припоминаю то, что читала о них в историческом отчете, но не могу точно вспомнить, какова была их роль в коммуне.

Когда скрипач завершает «О Святая ночь», он сразу же начинает играть «Тихую ночь», и несколько голосов подпевают ему. Бородатый мужчина с рыжеватым цветом волос достает карманные часы и что-то говорит пожилой женщине, сидящей ближе всех к ванне. Она перестает петь на мгновение, затем кивает, закрыв глаза, и продолжает со второго куплета.

Сцена, что разворачивалась прямо под нами, выглядела бы вполне безобидно, если бы я не знала, что в этой ванне лежит разлагающийся труп.

Светловолосый мужчина снова поглядывает на свои часы, а затем касается плеча женщины. Она встает и поднимает руки высоко над головой. Она почти такая же высокая, как и мужчина, стоящий за ней, и ее темные волосы пронизаны проседью. Музыка резко обрывается, и остальные шесть женщин встают, чтобы присоединиться к ней. Они все начинают качаться, закрыв глаза и подняв лица вверх, к стропилам.

Они двигаются так около тридцати секунд, а затем первая женщина резко опускает руки. Когда каждая женщина в строю перестает раскачиваться, возникает эффект домино, и я едва сдерживаю смех, потому что они очень напомнили мне фанатов, делающих волну на игре «Вашингтон Нэшионалс»[7], на которую папа взял меня прошлым летом.

Высокая женщина резко распахивает глаза и кричит: «Кореш! Наш любимый Кореш! Мы не скорбим о твоей кончине».

Толпа гудит, соглашаясь, и Кирнан придвигается ближе к моему уху, шепча:

– Энни Ордуэй, но они называют ее Виктория Грация. Это означает «победа благодатью» или что-то в этом роде. Заместитель Кореша, по крайней мере сейчас.

– Ибо, – говорит женщина, – как шестой Мессия, Иисус, воскрес на третий день, так и седьмой Мессия воскреснет в этот рождественский день. Мы ждем твоего второго пришествия, наш пророк, чтобы построить наш Новый Иерусалим, наши Небеса здесь, внутри Земли.

Кирнан тихонько хихикает.

– Это Энни, она одна из тех немногих, кто еще верит в полую Землю.

– Чего?

– Позже расскажу. Тсс… – он поднимает ладонь и наклоняется вперед. – Просто следи за ванной. Через три, две, одну…

За ванной вспыхивает ярко-синяя вспышка, и появляется молодая девушка. Она тоже одета в белое, но ее наряд больше похож на тогу, собранную на талии и плечах. На золотой цепочке блестят голубые лучи ее ключа ХРОНОСа. Ее руки разведены в стороны, голова запрокинута назад, и очень знакомые темные локоны ниспадают на плечи.

Пруденс. И она вся светится. Дело не только в медальоне. Ее кожа и одежда буквально светятся, как полированный металл.

Девушка возле стойл беззвучно падает в обморок, но никто этого не замечает. Все они смотрят вперед, большинство из них улыбается, и все загипнотизированы видением за ванной с останками.

Однако Энни Ордуэй не выглядит счастливой. Она выглядит ошеломленной и немного смущенной, как и две других сестры. Замешательство длится всего несколько секунд, а потом Ордуэй опускается на колени. Как по команде, остальные сестры тоже падают, а за ними и все остальные, собравшиеся в конюшне.

– Это краска, – шепчет Кирнан с некоторым презрением, и я мысленно возвращаюсь в 1893 год, к его восьмилетней версии, когда он смотрел на мои алые ногти и рассказывал мне, что, по словам его матери, только падшие женщины наносят краску. – Фосфоресцентная краска. Видишь луч над ее головой и то, как он отдает фиолетовым?

Я киваю.

– Портативный инфракрасный фонарь с таймером, установленным на полночь.

Толпа внизу поначалу стояла в тишине, но все же несколько выкриков типа «Хвала Господу!» и «Хвала Корешу!» начинают раздаваться с разных сторон. Постепенно восклицания принимают характер крещендо[8].

Пруденс протягивает руки к людям, стоящим перед ней на коленях. Мне не видно ее лица, пока она снова не откидывает голову назад. Она моложе, чем была тогда, когда я встретила ее на выставке. И либо она прирожденная актриса, либо убедила себя в этом, потому что ее лицо, жутко похожее на мое, светится не только фосфоресцентной краской, но и улыбкой неземной радости.

– Встаньте, дети Кира! Встаньте, возрадуйтесь и следуйте за мной по Пути!

Толпа вскакивает на ноги, и Ордуэй делает шаг вперед. Она разводит руки в стороны.

– Добро пожаловать, сестра по Корешу! Я Виктория Грация, и я приветствую тебя в нашем Единстве.

Улыбка исчезает с лица Пруденс, ее сменяет выражение сурового сострадания.

– Я хорошо тебя знаю, сестра Энни. Ты получишь мою благодать и мое терпение, когда хорошенько потрудишься, чтобы замолить свои грехи.

Улыбка на лице Ордуэй исчезает.

– Мои… грехи?

– Да. Ты и… эти две, – говорит Пруденс, указывая глазами на двух других сестер и кивая, – виновны в грехе похоти. Ты пыталась ввести в искушение брата Кира, но я стою здесь как доказательство того, что его душа осталась чистой. Он избежал уз смерти и греха.

Мне трудно поверить в то, что какая-либо из этих трех женщин соблазнительница. Самой младшей не меньше пятидесяти, и все три укутаны от шеи до лодыжек. Раздаются судорожные вздохи, а затем в конюшне слышится приглушенный гул, когда один сосед шепчется с другим.

Две сестры в самом дальнем от гроба конце делают шаг назад от остальных. На голове у них венки: у той, что пониже, – красные бутоны роз, у другой – розовые. Сначала они, кажется, спорят, потом Розовый Венок выходит вперед и обнимает ту, что пониже. Они молча стоят, на мгновение прижавшись друг к другу головами, лоб в лоб, и обхватив друг друга за плечи.

Мой взгляд снова устремляется в центр сарая, когда одна из женщин, которых Пруденс назвала грешницами, падает на колени, склонив голову, и начинает рыдать. Вторая женщина оглядывается на остальных в сарае, делает глубокий вдох и присоединяется к ней на покрытой соломой земле.

Ордуэй пристально смотрит на них, нащупывая за спиной стул. Она опускается на него с таким видом, словно ее вот-вот вырвет.

Пруденс не скрывает улыбки перед униженными женщинами, и ее лицо одновременно фальшиво и искренне сияет:

– Не падайте в ноги, сестры. Всегда есть надежда для тех, кто раскается.

Она бросает быстрый взгляд на Энни Ордуэй, все еще сидящую с вызывающе вздернутым подбородком. Затем Пруденс снова смотрит на двух мужчин, стоящих на коленях.

– У вас еще есть время на то, чтобы ваши души достигли совершенства. Смерть не может претендовать на чистое сердце.

– Если Кореш воскрес, то почему его тело все еще здесь? – бросает вызов Ордуэй.

Пруденс наклоняет голову, одаривая Ордуэй покровительственной ухмылкой, прежде чем снова улыбнуться толпе.

– То, что лежит здесь перед тобой, – бесполезная скорлупа, пустая оболочка. Я стою перед тобой как брат Кир, сестра Пруденс, Кореш – называй меня как хочешь. Мы все едины в Кире. И те, кто последует за мной по Пути, получат ту же награду.

Я чувствую, как тело Кирнана напрягается рядом со мной. Я смотрю на него, но он качает головой, предлагая сконцентрироваться на сцене, разворачивающейся внизу. Тем не менее он хватает меня за руку и крепко сжимает, когда две женщины, прижавшиеся друг к другу в тени, расходятся в разные стороны. Розовый Венок быстро шагает к задней стене и хватает что-то с полки рядом с уздечками, в то время как другая движется в центр света, прямо к Ордуэй и Пруденс. Красный Венок указывает бледным пальцем на Энни Ордуэй, но та не сводит глаз с Пруденс.

– Мы с Элоизой никогда не переставали верить, Кореш. После того как мы увидели тебя на прошлой неделе в бамбуковой гавани, мы сказали остальным, включая Энни…

Раздается тихий вздох остальных, и Красный Венок поворачивается к ним и продолжает:

– Я больше не буду называть ее Виктория Грация, потому что она нечиста. Она не принадлежит Единству, – она поворачивается к Пуденс и говорит: – Я сказала Энни и остальным, что ты скоро умрешь, но ты сказал нам не отчаиваться, потому что твоя чистота будет вознаграждена новой, бессмертной формой, как ты всегда говорил. Энни рассмеялась и сказала, что мы наивны.

Розовый Венок, которую, как я полагаю, на самом деле зовут Элоиза, выходит вперед в этот момент.

– Не такие уж наивные, Энни. Мы видели, как ты смотрела на Кореша, как прикасалась к нему не как сестра, а как искусительница. Но мы никогда не сомневались, и теперь мы, истинно чистые, последуем за ним.

Она поворачивается к Красному Венку:

– Ты готова, сестра Мэри?

Красный Венок кивает, а Элоиза наклоняется и целует ее в обе щеки.

– Иди с Корешем, сестра.

Когда она делает шаг назад, что-то металлическое блестит. Кирнан крепче сжимает мою руку, и тогда я потрясенно смотрю на красную полосу на шее Мэри, чуть выше воротника ее платья. Кровь пронизывает кружево насквозь, и она не перестает улыбаться Пруденс, падая на землю.

Кто-то кричит, но, прежде чем кто-либо успевает двинуться вперед, Элоиза поворачивается и говорит:

– Я иду с Корешем! Если вы чисты от плоти и духа, то следуйте за мной! – Она резко проводит ножом по собственному горлу и падает вниз, опускаясь рядом с Мэри, забрызгав своей кровью стоящий перед ней гроб.

Под длинной юбкой все еще дергаются ее ноги, как и у Мэри, значит, они все еще живы. Небольшая группа людей устремляется вперед, в том числе пожилой человек. Он наклоняется, и сначала мне кажется, что он пытается нащупать пульс Элоизы. Затем я понимаю, что он берет нож из ее руки.

Пруденс смотрит на это широко раскрытыми глазами, с отвисшей челюстью. Очевидно, что она этого не ожидала. Я хочу крикнуть ей, чтобы она не молчала, сказала им что-нибудь, потому что только она способна остановить это.

Но я молчу, пока руки Кирнана обнимают меня, а его пальцы колдуют над интерфейсом моего ключа ХРОНОСа, пытаясь вывести стабильную точку в его комнате.

– Кейт, нам надо идти. Здесь мы ничего не можем поделать.

Старик подносит нож к своему горлу. Я почти уверена, что этим вечером мои кошмары не впишутся в рамки рейтинга PG-13, и я определенно не хочу подталкивать их к NC-17, наблюдая за очередным самоубийством. Я выхватываю медальон у Кирнана, смотрю вниз на стабильную точку и моргаю.

* * *

Бостон

25 июля 1905 года, 00:05

Я появляюсь в комнате Кирнана и сижу там, дрожа и гадая, где же его, черт возьми, носит. Затем до меня доходит, что я блокирую стабильную точку, и я соскальзываю к кровати.

Когда он появляется, я бросаюсь на него, ударяя в грудь обеими кулаками.

– Зачем ты привел меня туда? Почему ты меня не предупредил?

– Кейт, мне очень жаль. – Он хватает меня за запястья и тянется ко мне, пытаясь обнять, но я отталкиваю его. – Мне очень жаль, но ты должна была это увидеть.

– Ты не можешь решать, что мне нужно увидеть! Только потому, что ты показал это ей…

– Черт возьми, Кейт, нет. Нет, нет, нет. Все совсем не так. – Он все еще держит меня за запястья и придвигается ближе, его глубокие карие глаза умоляют выслушать. – Она привела меня. Поэтому я и решил, что тебе нужно это увидеть. Я уже видел это сомнение раньше, но не в твоих… – он вздыхает. – Не в ее глазах. Я видел его в своем собственном отражении.

Он отпускает мои запястья и откидывается на кровати.

– Кейт заставила меня вернуться в Истеро и снова посмотреть на все это. Напомнила мне, насколько серьезно они относятся к своим убеждениям и как далеко они могут зайти, защищая их. Напомнила мне, что любой группе, которая будет стоять в стороне и поощрять или даже допускать такой тип фанатизма, нужно противостоять. Мне очень жаль, что тебе пришлось это увидеть. Но я все равно считаю, что это было правильно.

Злость немного отступает, но мои глаза все еще щиплет, когда я моргаю, пытаясь сдержать слезы.

– Что случилось с остальными, Кирнан? С остальными в конюшне? Сколько погибло?

– В конюшне умерли только трое. Тогда Пру резко пришла в себя и велела им остановиться, сказала, что даже самые чистые душа и тело не смогут воскреснуть, если прибегнут к самоубийству. Сказала им, что они должны доверять Богу и пророкам, чтобы знать, когда придет их время, а не брать все в свои руки. Но прежде чем все стихло, еще двое успели покончить с собой.

– Значит, пять человек?

Он кивает, продолжая:

– Община хотела, чтобы всех пятерых поместили в ванны, как это было с Корешем. Конечно, ни один из них не воскрес, и именно там старая и новая временные линии немного сливаются – появился окружной санитарный инспектор и заставил их похоронить тела спустя примерно неделю. Конечно, Энни Ордуэй была более чем счастлива подчиниться. Она с самого начала подозрительно относилась к Пру – но она пожертвовала остатками доверия со стороны группы, когда отдала приказ о похоронах. Они вытолкнули ее наружу. И да, они проголосовали против нее и в другой временной линии, но это заняло гораздо больше времени. После того как она ушла, Пру стала лидером, хотя на самом деле она была скорее номинальным руководителем, так как отсутствовала большую часть времени.

Я на мгновение замолкаю, обдумывая все, что он мне только что рассказал.

– Подожди… ты сказал, что Кейт заставила тебя вернуться? Ты был там, когда это случилось?

Он уставился в пол, явно испытывая неловкость.

– Я успел увидеть только то, как Пру вся засветилась. Мы с Саймоном стояли в задней части конюшни. Я помогал ему установить освещение.

– Значит, ты знал, что произошло? Что эти люди резали…

– Да, но не то чтобы это не входило в наши планы, Кейт. Ты же видела лицо Пру. Она была потрясена. Я не знаю, подозревал ли Сол, что что-то подобное может произойти, но она точно не ожидала. Она была очень расстроена из-за этого. Мы все были.

Моя челюсть невольно напрягается.

– Не слишком расстроены, раз никто не вернулся и не изменил все.

Он качает головой.

– Пру думала об этом, ну, по крайней мере, она говорила, что думала. Но Сол был настроен против, и он убедил ее, что эти смерти послужат предупреждением для других, чтобы они не считали их достаточно чистыми… для возрождения. Или перевоплощения, как бы это ни называлось. Перезагрузка – вот как называл это Саймон. Как бы то ни было, Сол утверждал, что эти смерти отпугнут других и облегчат контроль над обществом. Это было для общего блага.

– И все просто сказали: «Ладно, Сол, как скажешь, Сол»? И ты тоже? Ни у кого не возникло к нему вопросов?

В его голосе звучит оборонительная нотка, когда он отвечает мне:

– Мне едва исполнилось шестнадцать, Кейт. И скажи-ка мне, почему ты не закричала, что Пруденс – самозванка? Почему ты не закричала, когда увидела, как падает та, первая, женщина?

Мои глаза сужаются.

– Я была в шаге, но мы вдвоем знаем, что это не одно и то же, Кирнан! Я наблюдала за тем, что уже произошло. Если бы я закричала, сколько бы всего изменилось? Очередная временная линия, в которой я не существую? Или в которой Пруденс решит, что наше маленькое перемирие отменяется? Я не могла так рисковать. И все это произошло так быстро…

– Именно. Все произошло так быстро, – говорит он. – Остановись на минуту и подумай о том, что ты говоришь. Представь себя на моем месте в тот момент. Я не оправдываюсь, Кейт. Я был киристом. И ты это прекрасно знаешь. Я не совсем доверял им, но мама доверяла.

– Но почему? Ты же рассказал ей о своих подозрениях. Почему она доверяла им?

– Да, когда мне было восемь, – он смеется, но звучит это горько. – А твоя мама прислушивалась к тебе восьмилетней, когда речь шла о чем-то важном? Мама была неопытна, овдовела, и ей нужно было кормить ребенка. И я все еще был ребенком, как бы ни старался вести себя по-взрослому. Киристы предложили нам еду и кров, и она с благодарностью приняла их. То же самое можно сказать о многих, очень многих людях, которые следовали за ними на протяжении многих лет, Кейт. Я прожил там, среди них, восемь лет. Дольше, чем рядом с папой. Спустя некоторое время начинаешь смотреть на вещи иначе.

Он откидывается назад, опершись локтями на кровать, обратив лицо к потолку, все еще покрытому этими комичными звездами, и медленно выдыхает.

– Думаю, доверие к ним было единственной вещью, которая поддерживала мою мать в здравом уме после смерти отца. Потому что именно из-за нее он взялся за эту работу на выставке, о которой рассказала Пру. Мать уговорила его довериться Пруденс. Если бы она этого не сделала, он никогда бы не оказался в Ледяном доме в день пожара, когда его убили. Так что если она ошибалась, доверяя Пру и киристам… ну, тогда, может быть, она и есть причина его смерти, понимаешь?

Он закрывает глаза и на мгновение замолкает.

– Я никогда ее не винил. Но я знал, что она винит себя, поэтому подавил свои подозрения, и мы вернулись на ферму после закрытия выставки. Когда они слились с корешанами и двинулись в Истеро, мы последовали за ними. За три месяца до той ночи в конюшне Саймон взял меня с собой на небольшую временную экскурсию по местам, выбранным Солом. Но, возможно, их выбрала взрослая Пру. Я не знаю точно. Ты когда-нибудь смотрела видео о концентрационных лагерях? О геноциде? О ядерном или химическом оружии? Одна остановка была в Африке, в месте под названием Чад, в начале 2020-х годов. Голод, усугубленный изменением климата. Добавь сюда беженцев и группы людей, которые нападали друг на друга, когда не хватало еды и воды. Груда тел была выше меня, и таких груд было несколько десятков, Кейт. Только в том городе. А весь остальной мир ничего не предпринимал, пока не стало слишком поздно. Этот голод был лишь одним из многих событий, которые он мне показывал. Скажем так: 2070-е – не самое приятное десятилетие с биологическим оружием и… – Он открывает глаза и смотрит на меня. – Наверное, тебе не нужны эти кровавые подробности?

Я отрицательно качаю головой. Я действительно не хочу знать историю, которая не произойдет, пока я не состарюсь и не поседею, к тому же я увидела уже достаточно крови для одного дня.

– Большинство людей, которых я видел, умирало медленной, отвратительной смертью. Сол и Пруденс сказали, что после 2070 года все пошло под откос. Сказал, что они работают ради будущего, которое изменит все это, что в то время казалось мне довольно хорошей идеей. Они не стали вдаваться в подробности, по крайней мере тогда. Ни слова о том, что отбраковка уничтожит половину человечества. Так что да, я все еще был киристом, когда мы встретились в Истеро. Тебе пришлось… она… черт возьми, я имею в виду ее. – Он колотит себя кулаками по бедрам. – Кейт пришлось привести меня назад и заставить своими глазами увидеть этот провал, чтобы я признал, что был частью чего-то злого. Может быть, по сравнению с тем, что надвигалось, оно было мелким, но все же Злом с большой буквы.

– А что с твоей мамой? Она все еще… вместе с ними?

– Моя мама умерла года полтора назад. Вскоре после того, как я покинул Истеро.

Я опустила ладонь на его плечо.

– Мне очень жаль.

– Да… она долго болела, – говорит он, не глядя на меня. – Так что на самом деле это не стало неожиданностью. – Он хлопает в ладоши еще раз и поворачивается ко мне с четкой, деловой улыбкой, явно намереваясь сменить тему разговора. – Ты сказала, что тебе нужно спросить меня о двух перемещениях. Ранее, когда ты прибыла.

– Хм… да. 1938-й?

– Так и думал.

– Просто… – я делаю паузу, а затем начинаю заново. – Я думаю, что справлюсь с двумя другими, более или менее. То есть да, мы еще не нашли того парня в России, и я не говорю, что они просты, но у меня нет ощущения, что эти перемещения… не знаю, обречены на неудачу?

– Мы так и не получили ключ в России.

– Ладно, но все же, учитывая то, что я знаю о другой временной линии, довольно трудно не смотреть на перемещение 1938 года в Джорджию как на своего рода Ватерлоо, ведь именно после него… твоя Кейт исчезает.

Он кивает, но не отвечает мне.

– В любом случае, думаю, что на данный момент у киристов в руках как минимум один из этих ключей. Вероятно, все три. К этому моменту она уже почти ничего не записывает в дневник, и если записывает, то только что-то загадочное. Что-то о Лондоне, а потом внезапно снова о Джорджии, что-то о Федеральном писательском проекте. А потом она начинает рассуждать о расовой несправедливости, и я не понимаю, как все это связано.

– Кейт довольно сильно изводила себя к концу, – говорит Кирнан. – То есть… не пойми меня неправильно, ладно? Я любил ее больше, чем ты можешь себе представить, но случались моменты, когда она немного напоминала мне Пру в ту последнюю ночь, когда мы были вместе. В 1938 году кое-кто умер. Один из историков был убит. И она чувствовала ответственность за это. Она не была виновата, но считала, что могла бы это предотвратить. Что ей нужно было предотвратить. И я почти уверен, что она вернулась бы и остановила это, если бы у нее была такая возможность.

– Она получила их ключи?

– Да, получила. – Кирнан наклонился вперед, уставившись в пол и упершись локтями в колени, руки сцепил за головой. – Я был там как раз поэтому. Они не отдавали их добровольно. Я был рядом, как силовая поддержка, на случай, если понадоблюсь, но лекарство Кэтрин, которое должно было их отключить, отлично сработало на них троих. А потом Кейт узнала, что Кэтрин… она все это время знала, что один из них умрет спустя несколько дней. И она ничего не сказала Кейт.

– Ох. Не то чтобы я сильно удивлена, но…

– Кейт была так… никогда не видел ее в такой ярости. Я убедил ее подождать меня здесь, пока я не вернусь с собеседования на одну работу, чтобы пойти с ней. Ей нужно было успокоиться перед встречей с Кэтрин. – Он наклоняет голову набок и смотрит на меня. – Мне кажется, это единственное, что отличается. Чем вы отличаетесь. Ей было труднее сдерживать свой гнев.

– Хм. Ну, она была с Кэтрин, сколько… чуть больше двух лет? И мое терпение, вероятно, уже слабее, чем было несколько месяцев назад. Я имею в виду, что это отчасти связано с Кэтрин, но я предполагаю, что у другой-Кейт, вероятно, тоже были проблемы со сном…

– Сны, – говорит он, кивая. – Ей редко удавалось проспать всю ночь. Тебя они тоже беспокоят?

– Да, – говорю я, и он выглядит виновато. Этот взгляд всегда терзает сердце, но я должна признать, что на этот раз он не мучает так сильно, ведь он только что показал мне то, что почти наверняка сделает кошмары еще хуже. Может, это чувство вины помешает ему утащить меня в следующий раз на очередную жуткую экскурсию.

Но в глубине души я понимаю, что он был прав, взяв меня с собой. Хотя я совсем не хотела увидеть то, что произошло в Истеро, но одно дело – знать, что где-то там есть люди, которые так сильно верят, что готовы умереть за веру, и совсем другое дело – четко осознавать.

7

Я только распечатала пять экземпляров примерного расписания, как раздается звонок в дверь, сопровождаемый не только звоном колокольчиков, но и лаем Дафны с заднего двора. Я направляюсь вниз по коридору, собираюсь забрать копии из принтера в библиотеке, предполагая, что кто-то внизу откроет дверь, пока звонок не раздается снова.

Я заглядываю через перила в окно гостиной, в котором вижу две машины, припаркованные у обочины. Одна из них – тот же синий фургон, и у меня снова возникает жуткое чувство, хотя я вижу, что внутри никого нет… ну, по крайней мере, на передних сиденьях.

Другая – красный седан с вывеской «Пицца Валенсии» на крыше. Я спускаюсь вниз и открываю дверь как раз в тот момент, когда курьер протягивает руку, собираясь позвонить в третий раз.

– Кто-то здесь точно заказал это, – говорю я с извиняющейся улыбкой, – но не сказал мне. Подождите секунду, я поищу наличные.

– Нет, нет, нет, – говорит парень с акцентом, который похож на индийский или, возможно, пакистанский. – Он уже заплатил ее. Просто подпиши квитанцию, – он постукивает по квадратному листу бумаги и тычет ручкой в мою сторону.

Я смотрю на квитанцию и вижу, что она выписана на имя Коннора, поэтому нацарапываю что-то, что может сойти за его подпись, добавляю четыре доллара чаевых и забираю коробки и пакет, в котором, как я очень надеюсь, лежит греческий салат.

Коннор спускается по лестнице и забирает у меня коробки. Вполне возможно, что он просто ведет себя как джентльмен, но я подозреваю, что так он пытается отстоять свои права на пиццу.

– Прости, я был в наушниках, поэтому не слышал звонка в дверь. Я подумал, что мы могли бы заказать еду и дать Гарри отдохнуть этим вечером, ведь он снова вышел на работу. – Он протягивает мне небольшую стопку бумаг. – Полагаю, это твое?

Я беру бумаги и кладу их на кухонный стол.

– Неплохая идея. Собрания всегда проходят лучше с пиццей.

Я впустила Дафну с заднего двора и сижу на кухне, просматривая бумаги в поисках опечатки или пропущенного слова, которое никогда не найдешь, пока не прочтешь печатный экземпляр, когда мне приходит в голову, что Коннор ведет себя немного странно. Во-первых, он находится в той же комнате, что и пицца, но коробка все еще закрыта. Обычно к этому времени он уже приступает ко второму куску. Вместо этого он убирает несколько кастрюль и сковородок, которые сушились на полке, чего я никогда не замечала за ним. На самом деле было бы правильнее сказать, что он пытается убрать их, потому что он открывает уже третий шкафчик в поисках места для большой миски.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Коннор?

– Да, конечно. А что?

– Ничего особенного. Просто ты ведешь себя немного странно…

Он бросает кухонное полотенце на пол и прислоняется спиной к стойке, прежде чем вернуться к шкафчику и достать несколько тарелок.

– Ну, вся эта ситуация довольно необычная. Еще пару часов назад я не задумывался об этом, но я вот-вот встречусь со своим прадедом. Я провел последние несколько лет, обвиняя его в действиях, которые разрушили мою жизнь, ежедневно проклиная его, можно сказать, а потом оказалось, что он, возможно, не такой ублюдок, каким я его считал. И ко всему прочему необычному, вы с ним были… – он вздрагивает.

Я бросаю на него раздраженный взгляд.

– Нет. Мы не были. Это была другая-Кейт. Я не могу нести ответственность за ее действия, ты же знаешь. И именно ты сказал, что я должна втянуть Кирнана в это…

– И это было правильно, – говорит он. – Я просто не продумал все детали. Ну, как реагировать на своего двадцатилетнего прадеда?

– Добро пожаловать в мой мир. По крайней мере, тебе не придется беспокоиться о том, что ты застанешь его на парковке целующимся с твоей прабабушкой.

– Наверное, это хоть какое-то утешение, – говорит он.

Коннор уходит, чтобы сказать Кэтрин и папе, что пиццу доставили. Я перекладываю содержимое трех контейнеров в большую деревянную салатницу, когда Дафна издает негромкий вопль и съеживается под столом.

– Что случилось, малышка?

Когда я оборачиваюсь, Кирнан стоит в нескольких шагах от стабильной точки «Кухня Кэтрин», которую я перенесла на его ключ, когда видела его в последний раз. На нем простая белая рубашка и джинсы. Если не обращать внимания на ключ ХРОНОСа, висящий у него на шее, он вполне мог сойти за типичного парня двадцать первого века.

Он одаривает меня улыбкой.

– «Ливай Страусс»[9], лучший друг путешественников во времени с 1876 года. А может, и раньше, я точно не знаю. Я получил их в 1876 году.

– Повезло тебе. Но я почти уверена, Кэтрин бы сказала, что путешественнику во времени неподобающе носить джинсы до 1960-х годов.

Я соскальзываю на пол и протягиваю руку под столом, чтобы обнять Дафну.

– Все в порядке, Даф. Мне жаль. Я совсем забыла, что Кирнан прибудет с ключом. Хочешь вернуться на улицу? Я оставлю тебе свои корочки от пиццы.

Она начинает вилять хвостом и направляется к двери, держась на приличном расстоянии от Кирнана.

– Дафна обычно рада гостям, – говорю я, закрывая за собой дверь. – Она просто не в восторге от медальонов.

– Я еще не встречал такого пса. Кошки просто пялятся, когда пользуешься ключом. Некоторые из них даже подходят ближе, пытаясь рассмотреть. Собакам от этих проклятых штуковин ничего не нужно, что, на мой взгляд, делает их более мудрыми из двух существ. – Он оглядывается по сторонам, и его ноздри слегка раздуваются, он принюхивается.

– Ты голоден?

Он снова принюхивается.

– Пицца? Пепперони, если я не ошибаюсь.

– Если точнее, пепперони с беконом. Твой правнук выбирал.

– Рад слышать, что у мальчонки хороший вкус.

Мы берем несколько кусочков, и я убеждаю его попробовать немного салата, на который он смотрит с подозрением.

– А что это за белая штука?

– Белая штука, – говорю я, доставая из холодильника две бутылки содовой, – это фета. Греческий сыр. А черная штука – это оливки. Они тоже греческие. А эта зеленая штука…

– Очень смешно, Кейт, – говорит он, когда мы протискиваемся в обеденный уголок. – Знаешь, я почти всю жизнь прожил на ферме, и хочешь верь, хочешь нет, но мы выращивали эту зеленую штуку.

Мы оба поднимаем взгляд, когда Кэтрин, Коннор и папа входят в кухню. Кирнан пытается быть вежливым и встать, но я сижу на краю скамейки, а он прижат столом, поэтому самое большее, что он может сделать, это привстать наполовину, что выглядит ужасно неудобно.

Я хватаю его сзади за рубашку и усаживаю обратно на скамейку.

– Папа, Коннор, это Кирнан. Кэтрин, вы уже встречались.

– Однако за последние тринадцать лет он сильно изменился, – говорит она. – И, подозреваю, я за последние пять десятилетий изменилась еще больше.

Кирнан возвращает ей улыбку:

– Я рад снова вас видеть.

Папа делает шаг вперед и пожимает Кирнану руку:

– Очень приятно с тобой познакомиться.

– Это честь для меня, мистер Келлер.

– Просто Гарри, пожалуйста. Ты спас жизнь моей дочери, так что, я думаю, мы можем обойтись без формальностей.

Я редко видела, чтобы Кирнан краснел, но сейчас он краснеет, а после кивает.

– Значит, Гарри. Рад познакомиться с вами.

Коннор следует примеру отца и делает шаг вперед, чтобы пожать Кирнану руку:

– Меня зовут Коннор Данн. А вы можете называть меня мистер Данн.

В глазах Коннора мелькает озорной огонек, и я полагаю, что он шутит. Но имел ли он это в виду или нет, Кирнан смеется.

– Черта с два я это сделаю, сынок. Тебе нужно проявлять должное уважение к старшим, иначе я отведу тебя за сарай и хорошенько выпорю.

Коннор фыркает.

– Сарая у нас нет, но мне бы очень хотелось посмотреть, как ты это сделаешь.

Я просто качаю головой, глядя на них двоих, и продолжаю жевать свою пиццу и салат, пока Кэтрин, Коннор и папа достают свою еду.

Когда чавканье немного утихает, я раздаю всем распечатки.

– Потратьте пару минут и пробегитесь глазами, пока доедаете, а потом мы все обсудим, хорошо?

Бумаги представляют собой трехстраничное резюме всего, что мне удалось почерпнуть из дневника другой-Кейт, воспоминаний Кэтрин о маршрутах историков ХРОНОСа и нескольких дополнительных мучительных часов наблюдения за местами перемещений в журнале стабильных точек. В дневниковых записях, по крайней мере, кто-то разговаривает. Стабильные точки похожи на немое кино – только при просмотре немого кино ты не рискуешь случайно в него переместиться, если невзначай моргнешь определенным образом. Если я начинаю получать какую-либо сенсорную информацию, кроме визуальной, когда наблюдаю за ними, мне нужно сразу же отвернуться. Во время тренировки было несколько случаев, когда я была так близка к перемещению, что Кэтрин казалось, что я исчезаю и будто бы наполовину уже там.

Кэтрин первая поднимает взгляд.

– Ты уверена, что уже готова к перемещению в Австралию?

Я киваю.

– Мне бы хотелось еще денек на осмысление всего, на подготовку, но Эдриен, согласно дневнику, не оказала никакого сопротивления. Мне просто нужно, чтобы ты записала видео, где объяснила бы ей все это. Может, расскажешь что-то известное только тебе, чтобы она поверила, что ты – это ты?

Она поджимает губы.

– Думаю, смогу что-нибудь придумать.

Я молчу некоторое время, чтобы дать ей рассказать нам что-нибудь об этом, но, по-видимому, она еще не готова.

Папа говорит:

– А у тебя разве не планировался… – его взгляд на долю секунды перемещается на Кирнана, будто он не уверен, можно ли сказать это перед ним, – школьный пикник в этот день?

– Да, но это будет вечером, – по крайней мере, я надеюсь, что мы с Треем все еще собираемся идти. Не считая сообщения из пары слов, что я отправила ему дня два назад, я с ним не разговаривала. В последний раз я позвонила ему вчера вечером, но мне пришлось оставить сообщение. Снова. И, безусловно, сейчас я представляю его на пляже с двумя девушками, натирающими ему спину маслом для загара.

– У тебя есть все необходимое для Австралии? – спрашивает Коннор.

– У нас есть купальник 1940-х годов. Не припоминаю ничего больше. Хотя мне было бы гораздо спокойнее, если бы я могла забыть того крокодила.

– Крокодил? – Кирнан широко распахивает глаза. Все остальные уже выслушали мое мнение о зловещем существе, которое прогуливается у стабильной точки на рассвете в то утро, куда я отправляюсь.

Папа кивает:

– Огромный. Но он будет там за несколько часов до ее прибытия. Такие обычно держатся подальше от пляжа под конец дня, судя по тому, что мы читали, – кажется, будто он пытается успокоить этим не только Кирнана и меня, но и себя самого.

– Да, – говорю я. – Я только надеюсь, что господин Крокодил читает те же статьи, что и мы. В общем, если считать ключи Тимоти и Эвелин, а также те два, что есть у Кирнана, то теперь у нас их четырнадцать, верно?

Коннор и Кэтрин кивают, и я продолжаю:

– Значит, осталось еще десять. Три из них находятся у Сола, Пруденс и Саймона, и я думаю, мы все согласны с тем, что их ключи нужно пытаться забрать в последнюю очередь, потому что иначе это раскроет наши планы, если они еще не в курсе, а также потому, что это, вероятно, потребует напряжения сил и может оказаться смертельно опасным. Нам не обязательно обсуждать это прямо сейчас, но в какой-то момент мне…

Я делаю глоток содовой, отчасти чтобы скрыть, как я взволнована даже мыслью о том, чтобы убить кого-то, но еще мне хочется оценить их реакцию. Сомневаюсь, что у кого-то за этим столом есть сомнения по поводу убийства Сола. Коннор сделал бы это голыми руками, если бы у нас был способ отправить его далеко в будущее, где он смог бы встретиться с Солом лицом к лицу. Мнение о Саймоне у всех почти такое же, хотя я удивляюсь Кирнану – судя по тому, что он мне рассказал, они когда-то были друзьями. Возможно, именно я меньше всего согласна с идеей убить кого-либо из них, но в таком случае я почти наверняка окажусь той, кому придется это сделать. Все кажется намного проще в абстрактном смысле.

Пруденс – совсем другое дело. Она дочь Кэтрин, мамина сестра, моя тетя. Мне даже не хочется думать о том, что единственный способ покончить со всем этим – это покончить с ней, и я подозреваю, что Кирнан придерживается тех же взглядов.

И здесь упоминаются только три человека из тех, кого, возможно, придется убить, чтобы остановить киристов. Сколько еще нам предстоит пройти, прежде чем мы доберемся до них, если, или, что более вероятно, когда наш план будет раскрыт? Судя по тому, что Кирнан показал мне в Истеро, мы можем столкнуться с толпами тех, кто готов рисковать жизнью, отстаивая свои убеждения. Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять тревогу.

Кэтрин сидит напротив меня, плотно сжав губы.

– Как ты и сказала, мы разберемся с этим, когда придет время. Сол, Саймон и Пруденс станут последними ключами.

Рука Кирнана под столом, и он слегка сжимает мое колено, прежде чем заговорить:

– И когда мы до них доберемся, ты не будешь одна. – Он смотрит на Кэтрин. – Я не знаю, как много Кейт рассказала вам о моих отношениях с вашей дочерью. Могу сказать только то, что, когда мы были знакомы, Пруденс была очень проблемной молодой девушкой, и теперь, когда она стала старше, все только ухудшилось. Несмотря на ее роль во всем этом, мне трудно желать ей зла. Она сражается со своими собственными демонами. Некоторые из них – дело ее собственных рук, других создал для нее Сол. Но Кейт знает – и я хочу быть уверен, что вы все тоже знаете, – кому я предан. Не считая всего того, что они у меня отняли, я не хочу того будущего, которое они планируют.

Кэтрин кивает, а затем говорит:

– Приятно знать, что теперь на нашей стороне два человека, которые могут пользоваться ключами. Даже когда мы были историками и просто наблюдали за происходящим, ХРОНОС советовал нам первые несколько лет путешествовать парами. Мне никогда не нравилось то, что Кейт путешествует без поддержки, и неважно, как сильно она убеждает нас в том, что способна на это.

Не знаю, было ли на слове убеждает едва заметное ударение, или мне просто показалось. Я натянуто улыбаюсь Кэтрин и снова смотрю на список.

– Значит, остается семь ключей, которые мы должны найти в первую очередь.

– Шесть, – говорит мне Кэтрин. – Маркус, изучавший нацистов, уничтожил свой ключ.

– А ты уверена, что он действительно уничтожил его? – спрашивает папа. – Если уж на то пошло, то как их уничтожают? Из чего они вообще сделаны?

– Они сделаны из материала под названием триниум, – отвечает Коннор. – Сверхпрочный сплав, который еще не изобрели.

Папа поднимает бровь.

– Ты сказал триниум? Почему это название кажется мне знакомым?

Коннор закатывает глаза и отвечает:

– Потому что это был тест на гика. В случае с триниумом научно-фантастическое название стало самореализующимся пророчеством. В общем, сейчас это научная фантастика, но ко времени Кэтрин какие-то гики, придумавшие сплав прочнее титана, дали своему творению это название.

– Ладно, – говорю я. – Давайте притворимся, что мы все поняли, и вернемся к первым двум вопросам папы: уверены ли мы в том, что этот Маркус уничтожил свой ключ? И как мы их уничтожим?

– У меня еще один вопрос, – говорит Кирнан. – Разве тебе не пора взять и уничтожить те, что ты уже собрала? Держать их здесь – значит зазывать опасность.

Коннор кивает:

– Все верно. Отвечу на второй вопрос. Если коротко: нельзя физически уничтожить его. По крайней мере, невозможно уничтожить его ничем из того, что я нашел. Но можно превратить его в относительно бесполезный кусок металла. Триниевый корпус – всего лишь оболочка, внутри которой находится то, что позволяет путешествовать во времени, – он кивает на медальон, что висит на груди Кирнана. – Эта штука на деле представляет собой два куска триниума, сплавленных вместе. Пока у меня не выходит достичь необходимой высокой температуры, способной расплавить этот металл, но я могу разделить два куска ровно настолько, чтобы шов разошелся. Это нелегко, но вполне реально. И хотя микроскопические кусочки внутри оболочки водонепроницаемы, их не сравнить с серной кислотой.

– Водонепроницаемы? – вопросительно шепчет Кирнан, обращаясь ко мне. – Если бы я это знал, мне было бы гораздо легче принимать душ.

Я улыбаюсь, а потом чувствую, как к моим щекам приливает румянец. Потому что теперь в моей голове возник образ Кирнана в душе. И по ухмылке на его лице я понимаю, что он догадался, о чем я думаю, что, конечно же, заставляет меня покраснеть еще сильнее.

Голос Кэтрин приводит меня в себя:

– Значит, правильнее будет сказать, что у нас тринадцать рабочих ключей и одна бесполезная безделушка. И это именно то, что Маркус показывал мне в Вене, когда мы встретились несколько лет назад. Я совсем не видела свечения, а песочные часы на корпусе были совершенно неподвижны. Это был единственный раз, когда я видела, как медальоны выглядят для всех остальных. Дебора была права, когда говорила, что они уродливы.

– Но, – Коннор оглядывает стол, – отвечая на вопрос Кирнана, я не уверен, что есть какой-то смысл уничтожать их, пока все они не будут в наших руках. Я знаю, нам кажется, будто мы искушаем судьбу, храня их здесь, когда Сол, вероятно, может привести сюда Национальную гвардию, если захочет. Но если кто-то появится с ключом ХРОНОСа, планируя разграбить наш тайник, и обнаружит, что они деактивированы, что он или она будет делать дальше?

На мгновение воцаряется тишина, а потом папа говорит:

– Выяснит, когда именно ты их деактивировал и вернется до этого момента.

Кирнан отрицательно качает головой:

– При всем моем уважении я не согласен. Уничтожь их. Зачем облегчать задачу? Да, они вернутся назад, если не найдут их, но это даст нам день или час. И нам может очень понадобиться этот день или час. А может, они ждут, когда мы соберем их всех, чтобы они смогли просто прийти и разграбить тайник.

– Хм… Дедушка прав, – признает Коннор с некоторой неохотой. – Я оставлю минимальное количество, необходимое для того, чтобы дом и все мы были в безопасности, и, возможно, оставлю один запасной, на всякий случай. Остальные отправим в кислоту.

Я хватаю ручку со стойки позади нас.

– Итак, мы вычеркиваем нацистского историка из нашего списка, и остается шесть. У нас пять ключей, которые мы почти точно сможем забрать: один в России в 1957 году, один в порту Дарвин в 1942 году и три в Атенсе, штат Джорджия, в 1938 году. Значит, остается один.

– Может, и два. Возможно, Сол путешествовал с двумя ключами, – говорит Кэтрин. – Думаю, ключ Шайлы был уничтожен вместе с остальными в штабе ХРОНОСа, но я не уверена. Сол, возможно, забрал их.

– Ладно, – говорю я. – Не считая ключа Шайлы, ты уверена, что другой находится в прошлом, а не в будущем?

– Да. Три группы были разделены по эпохам, чтобы у нас были свои исследовательские дни для подготовки к различным путешествиям одновременно. Это позволяло нам поделиться опытом с другими историками, рассматривающими тот же самый исторический период. Как я уже отмечала ранее, в поле одновременно находились только две группы, и это означало, что группа современной истории не входила в график перемещений. У Шайлы было самое близкое – около 2020 года.

– 2024 год, – говорит Кирнан. – Сол прибыл в 2024-й.

– Приятно, наконец, узнать это после пяти десятилетий размышлений, – говорит Кэтрин, записывая на листе бумаги перед собой. – Что касается последнего ключа, то у меня нет ничего, кроме того, что я вложила в документ, который отдала Кейт. Эстер изучала матрилинейное общество[10] в Африке где-то между 1100 и 1300 годами. Я почти уверена, что это были аканы[11], значит, она отправилась в единственную для того времени стабильную точку в Гане. Но это было семьсот-девятьсот лет назад. Я подозреваю, что он похоронен где-то, скорее всего вместе с Эстер, и его никогда не найдут. Вспомни, Кейт, сколько времени у тебя ушло на то, чтобы проверить Даллас. Можешь себе представить, каково будет делать то же самое в течение двухсот лет?

Я отрицательно качаю головой:

– Мне не удалось найти того парня в Москве и за два дня. С двумя столетиями я никогда не справлюсь. Думаю, нам просто придется надеяться на то, что ключ утерян.

– Ну, может быть, не придется, – говорит Кирнан. – Не знаю, упоминала ли Кейт об этом в своем дневнике, но я все еще работаю над тем, что мы начали вместе до… до того, как она исчезла. Мы были почти уверены, что нашли ключ в 1905 году.

– Так вот о чем она говорила в Лондоне? Она упомянула, что нужно распечатать какие-то листовки, и я ничего из этого не поняла, но о ключе она не говорила. Все это было вперемешку с рассказами о Джорджии 1938 года. В последних записях она казалась немного взволнованной. – Я бросаю взгляд на Кэтрин, но она не отрывается от своей тарелки. Она ковыряется в салате вилкой до тех пор, пока не находит оливку, затем протыкает ее и бросает в тарелку Коннора.

– Да, 1938 год прошел не так уж хорошо, – отвечает Кирнан. – Но, если говорить о 1905-м, я не видел доказательств, но Кейт была уверена. Она дважды видела с ним Гудини, первый раз в Лондоне, второй в Нью-Йорке…

– Гудини? – Коннор широко распахивает глаза. – Ты хочешь сказать, что у Гудини был ключ ХРОНОСа?

Кирнан кивает:

– Так мне сказала Кейт, моя Кейт. Она считала, что они с Кэтрин – я имею в виду Кэтрин из другой временной линии – приложили много усилий, чтобы установить… ну, Кейт называла это ловушкой. И теперь я точно знаю, сколько усилий они вложили в это, потому что мне пришлось идти по их следам. Я начал с нуля после сброса временной линии, но, думаю, я снова собрал все части головоломки и опять работаю под прикрытием.

– Под каким прикрытием? – спрашиваю я.

– Хорошая попытка, – отвечает он с усмешкой. – Ты ведь придешь, правда? Парк Норумбега?

– Я ведь обещала, помнишь? – я обвожу взглядом стол. Папа и Коннор многозначительно смотрят куда-то в сторону, а взгляд Кэтрин все еще сверлит тарелку, хотя теперь он кажется немного рассеянным. – Давай оставим это на завтрашнее утро. Но, может быть, ты мог бы дать нам взглянуть сейчас, ради всех остальных?

– Нет, – говорит он, все еще ухмыляясь. – Ты можешь рассказать им, когда вернешься домой.

Я смотрю на Кэтрин, надеясь, что она вмешается и скажет, что не хочет ждать, но она все еще не поднимает головы, поэтому я остаюсь без поддержки.

– Думаю, у нас есть платье, которое подойдет для 1905 года, если сделать пару изменений, – говорит Коннор.

Кирнан отрицательно качает головой:

– Нет необходимости. У меня дома есть платье…

В этот момент все, включая Кэтрин, поднимают на него взгляд, и хотя ни у кого из нас нет причин краснеть, мы краснеем.

– Оно осталось у меня, – говорит Кирнан, – из… прошлого.

Я пролистываю страницы, которые держу в руках, пытаясь привлечь внимание к текущему делу.

– Итак, вернемся к списку? – Я немного нервничаю из-за перемещения в 1938 год.

Честно говоря, даже упоминание об этом перемещении в Атенс, штат Джорджия, заставляет меня нервничать, потому что я уверена, что Кэтрин знает больше, чем те голые факты, которые посчитала нужным предоставить. В ее обзоре нет ни слова о том, что кто-то умрет. Там минимум информации: имена двух историков, которых она помнит, – Эйбела Уотерса и Делии Моррелл, то, что они были женаты, и заметка, что они были тренерами.

– Ты можешь рассказать нам что-нибудь еще об этом перемещении, Кэтрин? – спрашиваю я.

– Я бы посоветовала сначала сосредоточиться на получении ключей Эдриен и Уоллеса Меллер. Если мы сможем сделать это, не привлекая внимания Сола и его людей, которые захотят положить конец нашему делу, то только тогда мы сможем говорить о 1938 годе.

Мне очень не хочется мириться с тем, что я не получила никакой информации, но, возможно, сейчас не самое подходящее время и место.

– Ладно, Кэтрин. Давайте перейдем к отправлению в Россию. В предыдущей временной линии они так и не смогли забрать этот ключ.

В течение нескольких минут мы обсуждаем различные варианты, и Коннор задает Кэтрин тот же вопрос, который озвучила другая-Кейт в предыдущей временной линии, – зачем русским вообще проводить пресс-конференции в стране с контролируемыми государством средствами массовой информации?

Ему приходится повторить вопрос, но Кэтрин, наконец, отвечает:

– Хорошая мысль, Коннор. Но, по словам Меллера, именно на нее он и направлялся.

– А что, если мы посмотрим на это иначе? – спрашивает папа. – Где еще они могли бы провести пресс-конференцию по этому вопросу? Может быть, перемещение все-таки было не в Россию.

Кэтрин резко поворачивает голову и бросает на папу ядовитый взгляд.

– Я. Была. Там! – она кричит, наклоняясь вперед, и худое тело напрягается, когда обе ее руки вцепляются в край стола. – Я знаю, что слышала, Гарри. Думаю, что гораздо более вероятно то, что твоя дочь витала в облаках, наблюдая за стабильными точками. Наверное, она флиртовала с Треем в Интернете или думала, как бы пойти погулять в чертовом парке с этим парнем.

Кирнан стискивает зубы, но ничего не говорит. Папа выглядит немного ошеломленным, и, подозреваю, что на моем лице такое же выражение. Кэтрин становилась все раздражительней; Кэтрин даже становилась немного стервозной, но я только пару раз в жизни слышала, как она повышала голос. Это не Кэтрин.

Она переводит взгляд на меня, а затем берет лист и разрывает его пополам, бросая кусочки на свою тарелку. Ее голос звучит еще громче:

– Если бы ты хоть немного серьезнее отнеслась к этому, Кейт, мы бы уже были…

– Кэтрин! – резко произносит Коннор, хватая ее за руку. Она отстраняется от него и садится, ее лицо медленно теряет всякое выражение, а плечи опускаются вниз. Спустя минуту Коннор обнимает ее за плечи, и она наклоняется к нему.

– Все в порядке, – говорит он, и это напоминает мне то, как я утешала Дафну. – Здесь только семья. Хочешь, я провожу тебя обратно в твою комнату?

– Нет, – отвечает она тихо, и это беспокоит меня даже больше, чем крик. – Мне нужно остаться. – Она берет разорванные страницы, кладет их под тарелку и продолжает почти шепотом: – Мне очень жаль, Кейт. И Гарри.

Я одариваю ее улыбкой, которую она вряд ли замечает, потому что ее глаза прикованы к столу.

– Все нормально, Кэтрин.

– Конечно, – говорит папа. – Ничего страшного.

Коннор оглядывается на нас троих и благодарно кивает.

– Ладно, – говорит он, и его голос снова приобретает деловой тон. – Я не думаю, что Кейт действительно упустила Меллера. Когда я вошел сегодня утром в библиотеку, обнаружил там четыре банки «Доктора Пеппера», и никто, кроме нее, здесь не пьет эту гадость. Я думаю, что она поработала на целую неделю вперед за последние четыре дня, в промежутках между подготовкой к отъезду Деборы в Италию. Все так, Кейт?

– На две недели вперед, если отталкиваться от стандартных законов о труде.

– Значит, Гарри прав, – говорит он. – Нам нужно искать альтернативы Москве. Идеи?

– Ну, – говорит Кирнан, – если получится точно определить его местонахождение в любой момент до его смерти, то мы с Кейт можем отправиться туда и спросить его.

Кэтрин резко вскидывает голову и бросает на Кирнана странный взгляд, с долей грусти и растерянности:

– Отличная мысль, Кирнан. Не знаю, почему я не подумала об этом раньше.

Она почти точно озвучила мои собственные мысли. Я об этом не задумывалась, пока Кирнан не сказал это. Наверное, я все еще не до конца осознала концепцию времени как улицы с двусторонним движением. Кирнан занимается этим гораздо дольше, чем я.

И все же не дольше, чем Кэтрин, и я почти уверена, что именно это сейчас крутится у нее в голове. Она смотрит на Коннора и говорит:

– Пожалуй, я пойду в свою комнату. Я устала. Вы можете ввести меня в курс дела позже.

Когда они выходят из кухни и Коннор держит ее за руку, до меня вдруг доходит, что они вместе. Типа, вместе как пара. Не знаю, то ли это произошло недавно, то ли я была невероятно наивна, то ли они просто хорошо это скрывали. Но если они скрывали это, то почему? Я же не маленький ребенок, которого бы это шокировало… хотя, я должна признать, что немного удивлена, что не заметила этого раньше.

После того как они вышли из комнаты, папа немного подвинулся так, чтобы оказаться лицом ко мне и к Кирнану.

– Я не знаю, насколько хорошо ты знал другую-Кэтрин, – говорит он Кирнану, – но это не она, – смотрит на меня папа. – Коннор что-нибудь говорил тебе о ее здоровье?

– Только то, что ей не станет лучше. Он сказал, что несколько раз был свидетелем таких вспышек ярости, и он думает, что причина этому – стероиды. Видимо, они портят настроение.

– У Кэтрин не было рака в другой временной линии, – говорит Кирнан. Возможно, мы могли бы отправиться в будущее, достать какие-нибудь лекарства получше, – его взгляд на долю секунды опускается на мой подбородок, и я понимаю, что он думает о гидрогеле, который использовал после того, как меня облили кислотой в адском отеле. Я даже не хочу думать о том, как сильно я бы пострадала, если бы он этого не сделал.

– Возможно, – говорю я, – мы с Кэтрин уже говорили об этом раньше, но она сказала, что теперь поздно что-то делать. Я не знаю, возможно, на этой стадии остается только принимать таблетки, но мы могли бы найти что-то, что поможет ей выиграть немного времени. Я не уверена, что смогу убедить какого-нибудь врача из будущего помочь мне. Где ты взял гидрогель?

– Стащил его из медицинского центра в Нуэво-Рейно.

– Так… как думаешь, у тебя получится попасть туда и стащить противораковый препарат из… – я останавливаюсь и на минуту задумываюсь. – Кажется, Кэтрин говорила про 2070 год?

– Нет. – Коннор вернулся на кухню. Он подходит к холодильнику и достает пиво. – Гарри? Кирнан? – Они оба кивают, и он приносит бутылки к столу.

– Что значит нет? – спрашиваю я, когда он садится.

– Этому не бывать, Кейт. Вылечив ее, вы рискуете потерять весь тот прогресс, которого мы достигли. Мы с Кэтрин обсуждали это много раз, и я не могу препятствовать ей в этом. Слишком многое может измениться. Поэтому нет.

Он считывает выражение моего лица и продолжает:

– Мне это тоже не нравится, Кейт. Но мы вдвоем знаем, что она права. Каждый раз, когда ты берешь ключ, я не могу избавиться от ощущения, что мы ходим по тонкому льду. Все это похоже на «Дженгу» – в конце концов, ты вынешь именно тот брусок, после которого башня рухнет вниз.

Я сомневаюсь, знает ли Кирнан вообще, что такое «Дженга», но он кивает и делает глоток пива:

– В прошлый раз этим бруском был 1938 год. Я не знаю почему. Может быть, пара этих ключей была у приближенных – я не знаю, откуда взялся ключ Саймона, или Патрика Конвелла, или любых других лидеров региональных храмов.

Я обращаюсь к Коннору:

– Как много ты знаешь о перемещении 1938 года? У меня есть информация, которую дала мне Кэтрин, и немного от Кирнана, но в дневнике другой-Кейт почти ничего нет.

– Я знаю, что там застряли три историка, и все они связаны с ФПП – Федеральным писательским проектом. Это местоположение часто использовалось ХРОНОСом, потому оно позволяло неплохо устроиться. В рамках проекта тысячам безработных были представлены рабочие места, и им предстояло записывать истории из жизни обычных людей. Они устраивали на работу любого, кто мог написать связное предложение.

Коннор делает большой глоток пива и продолжает:

– Любое место, где был реализован ФПП, позволяло ХРОНОСу оставаться в тени, а еще служило отличной тренировочной площадкой для новых агентов. Учитывая огласку политики «Нового курса» о ФПП, люди нисколько не удивлялись, если какой-нибудь незнакомец, возможно, даже из другого города или с севера, появлялся на их пороге с просьбой рассказать об опыте в условиях рабства или о чем еще…

– Рабства? – спрашиваю я. – Это же в 1938 году.

– И? Родившемуся в 1855 году было бы около восьмидесяти в 1938-м. Вполне вероятно, что останутся какие-то детские воспоминания о жизни в условиях рабства.

– Кроме того, – добавляет папа, – можно разузнать и об эпохе реконструкции. Твоя мама использовала интервью из ФПП в одной из дисциплин, которые преподавала.

– Да, – говорит Коннор. – В Интернете можно найти записи и даже несколько аудиозаписей. Но вернемся к ХРОНОСу. Вся эта шумиха вокруг программы позволяла им незаметно проскальзывать и задавать вопросы, особенно в таких местах, как Атенс, штат Джорджия, где работа ФПП была распространена. Любой, чьи исследования касались конца восемнадцатого или начала девятнадцатого века, хотя бы раз совершал перемещение под видом работника ФПП. Кэтрин была в Атенсе в феврале 1938-го, пытаясь получить информацию о распространенных в то время спорах насчет допуска женщин в состав присяжных, чему Джорджия сопротивлялась до начала 1950-х годов. Она думает, что Сол был там один раз в 1937-м и, возможно, несколько раз в другие годы. Эйбел Уотерс и Делия Моррелл провели немало времени на двух объектах ХРОНОСа в ФПП на юге, так что неудивительно, что именно там они и застряли. С ними был стажер, но Кэтрин не помнит его имени.

– Думаю, это был Грант, – говорит Кирнан. – Хотя я не уверен, имя это или фамилия.

– Что ж, это перемещение беспокоит меня, – говорю я. – Мы оставим его напоследок. Но я хочу заранее отправиться туда хотя бы один раз, чтобы сориентироваться. Я могу понаблюдать издалека за командой Делии, но в основном мне просто хочется прочувствовать это время и место.

– Ладно, – говорит Коннор, рисуя карандашом что-то на бумаге перед собой. – Итак, сначала Австралия, затем Россия или где бы ни был Меллер, и по ходу дела мы занимаемся Джорджией?

– Да, – в списке остался еще один вопрос, поэтому я поворачиваюсь к Кирнану, – ты не знаешь, сколько всего медальонов может быть у киристов?

– Нет. Он всегда есть У Саймона и Пруденс. И я никогда не видел без него Сола, хотя ему он нужен явно только для демонстрации власти, так как он не может им пользоваться. Я думал, что у каждого из региональных лидеров есть свой медальон, но если это так, то цифры, которые вы упомянули ранее, не сходятся.

Кирнан с минуту смотрит на свою бутылку.

– Если бы Коннор не упомянул, сколько у вас здесь ключей, я бы решил, что у них двенадцать, потому что именно столько киристов более или менее способны ими пользоваться, по крайней мере, насколько мне известно. Но если у вас их четырнадцать, значит, у кого-то из них нет ключа.

– Ты когда-нибудь был в их группе? – спрашивает папа. – На каком-нибудь собрании, например?

– Да. – Он что-то подсчитывает на пальцах, а потом говорит: – Шесть. Наверное. Считая мой. Это самое большее число, что я видел в одном месте. В общем, даже если мы не считаем ключ Гудини, это значит, что по крайней мере один из пяти ключей, которые мы будем искать во время этих трех перемещений, в настоящее время находится в их распоряжении. Тот, который они упустят. Мы заберем этот ключ, и…

– Вся башня рухнет вниз, – говорю я.

8

Бостон, Массачусетс

29 июля 1905 года, 9:58

Мое платье 1905 года лежит поверх выцветшего одеяла на кровати Кирнана. Я не сразу замечаю его, но краем глаза улавливаю едва заметное движение, когда он подходит к маленькому зеркалу на стене рядом с красной занавеской. На нем снова белая рубашка и черные брюки, но галстука я не вижу.

Он замечает меня в зеркале спустя несколько секунд после того, как я появилась. Я ожидаю, что он встретит меня своей обычной ухмылкой, но на этот раз его лицо встревожено.

– Что случилось?

Он проводит языком по зубам и качает головой.

– Я только что… я решил, что это не очень хорошая идея.

Ладно, если бы кто-то сказал мне вчера, что Кирнан хочет отменить наше путешествие, я бы вздохнула с облегчением. У нас с ним не самый приятный опыт путешествий. Наверное, сейчас я возражаю просто потому, что мне не нравится, что он отменяет все, и особенно потому, что он не удосужился спросить мое мнение по этому поводу.

Но главное, я знаю, что Кирнан с нетерпением ждал этого момента. Я оглядываю эту комнату, этот пузырь, в котором он живет и в котором все еще может воображать, что его Кейт существует. Не знаю, в том ли дело, что он уже работал над нашим делом с другой-Кейт, или в чем-то конкретном, над чем он работает сам, чтобы победить киристов, но, когда он говорит об этом, крошечная, трепещущая искра надежды в его глазах вспыхивает пламенем. И хотя мне не должно быть никакого дела до этого, мне все же есть до этого дело.

– А как же операция по получению ключа Гудини?

– Сегодня его там не будет. Я не знаю, когда он клюнет на наживку и произойдет ли это вообще… – он садится на край кровати. – Я думал о том, что ты сказала ранее. О том, что если есть хоть малейший риск, то он того не стоит.

– В общем, когда Гудини появится, тебе понадобится моя помощь?

Он прищуривается, явно подозревая, что я заманиваю его в ловушку.

– Возможно.

– Будет ли у нас больше шансов, если ты введешь меня в курс того, что мы делаем? И где и когда мы это делаем?

– Возможно, – повторяет он.

– Ты хочешь сказать «да». Мы с тобой знаем, что будет лучше, если я узнаю о том, как передвигаться в 1905 году, проведя там несколько часов, а не послушав твои объяснения.

Кирнан молчит, но по его лицу можно сказать, что я не смогла его убедить. Подождав немного, я сажусь рядом с ним.

– Что, если я пообещаю сразу же вернуться к Кэтрин, если мы столкнемся с чем-нибудь подозрительным? И так как ты у нас специалист по 1905 году, я полностью доверюсь твоему решению. Без лишних вопросов.

Он фыркает, и уголок его рта приподнимается в улыбке.

– Без лишних вопросов? Ты уверена, что справишься? – он долго не сводит с меня глаз, а затем вздыхает. – Если мы решили это сделать, тебе лучше одеться, иначе мы опоздаем на поезд.

– Так чем же именно ты занимаешься в парке Норумбега? – спрашиваю я.

– Давай я расскажу тебе, как только мы сядем в поезд, который мы упустим, если не поторопимся?

Он помогает мне с платьем, затем я снимаю свои кроссовки и засовываю их под кровать.

– А далеко отсюда? – спрашиваю я.

– До железнодорожной станции? Наверное, с километр. – Кирнан хватает черную сумку на шнурке, перекидывает ее через плечо и открывает дверь в коридор.

– После вас.

Я выхожу, и Кирнан оглядывается, стараясь убедиться, что за нами никто не наблюдает. Затем он лезет в сумку и достает красно-белую жестянку с детской присыпкой Johnson’s Baby, присаживается на корточки и рассыпает ее тонким слоем прямо за дверью. После он достает клочок газеты и отрывает маленькую полоску. Он тщательно облизывает ее и приклеивает мокрую бумажную полоску поперек шва между дверью и стеной, прежде чем запереть дверь и бросить ключ в сумку.

– Не хочешь объяснить, что это было?

– Что-то вроде охранной системы. Если кто-то попадет в комнату, когда меня здесь не будет, я это узнаю.

– И ты проделываешь всю эту процедуру каждый раз, когда выходишь из комнаты?

– Чтоб наверняка.

– Да, но если это будет Пруденс или кто-то из ее команды, разве они войдут через дверь?

– Скорее всего, нет. Но Пру установила одну стабильную точку, и она находится за той красной занавеской. Она согласилась стереть ее, но даже если она сдержала свое слово, подозреваю, что у Саймона она тоже есть. Во всяком случае, в этой стабильной точке тоже есть ловушка. Я не могу помешать им ворваться, но, если они это сделают, я буду знать наверняка, что они там были. И пока все идет хорошо. Я не могу гарантировать, что они не используют эту стабильную точку для наблюдения за комнатой, но если это и так, то они видят только красную ткань. А теперь время от времени и голого меня.

– Уж лучше они, чем я, – говорю я, и он смеется.

И все же меня не покидает ощущение, что все эти меры предосторожности бессмысленны. Пруденс или Саймон могли установить стабильную точку в этом коридоре. Возможно, они наблюдают за нами прямо сейчас. От этой мысли у меня мурашки бегут по коже, и я оглядываюсь через плечо. Может быть, меня преследует паранойя, но опять же, откуда мне знать? Я оглядываюсь еще раз и качаю головой, следуя за Кирнаном по коридору.

На этот раз лестница не оккупирована детьми, поэтому нам удается сбежать без клянченья конфет. Мы выходим, и над нами ясное небо с редкими кучами облаков. Первые полкилометра перед нами многоквартирные дома вперемежку с небольшими магазинами, похожими на те, что мы видели по дороге из табачной лавки Джесса. Мне удается не таращиться на них в открытую, но что-то все же бросается мне в глаза в каждом квартале, будь то плакат, рекламирующий что-то знакомое, например пиво «Шлиц», печенья «Ньютон», или тот факт, что у машин уже есть номерные знаки. Наверное, это логично, но мне даже в голову не приходило.

Мы сворачиваем на мост Харрисон-авеню, и Кирнан кивает на скопление новостроек через дорогу. Сквозь щель между двумя зданиями я вижу малышей, играющих в маленьком огороженном садике.

– Это штаб местного поселенческого дома в Саут-Энде. Несколько лет назад дети в этом возрасте целыми днями торчали на улице, пока их родители работали на фабриках, но теперь у них есть завтрак, обед и кто-то, кто следит за тем, чтобы они не упали в реку. Конечно, они могли бы принять еще больше детей, если бы дом киристов не переманил некоторых из их спонсоров.

– Дом киристов?

– Да, он находится в Вест-Энде. Изначально они хотели присвоить этот дом, но лидеры сопротивлялись, как это было в Халл-Хаусе в Чикаго. Джейн Аддамс была готова пойти на множество компромиссов, чтобы поддерживать Халл-Хаус в рабочем состоянии, но отказалась каждый вечер подавать к рагу порцию «Хвалы Киру».

Ладно, я знаю, что Джейн Аддамс была, по общему мнению, замечательным человеком. К сожалению, мне не удается сдержать дрожь, потому что каждый раз, когда я слышу ее имя, я автоматически вспоминаю о докторе Г. Г. Холмсе. Не то чтобы она была похожа на Холмса, на самом деле она была его полной противоположностью. Просто мы с Треем смотрели документальный фильм о ее работе в Халл-Хаусе после очень жуткого DVD о Холмсе и отеле «Всемирная ярмарка», чтобы очистить разум. Трей как-то пошутил, что предпочтет «Халл-Хаус» «Хэлл-Хаусу»[12], и теперь они навсегда связаны в моем подсознании.

– Ты был знаком с Джейн Аддамс, когда находился в Чикаго? – спрашиваю я.

– Не совсем. Однажды я открыл ей дверь после встречи с Пруденс… Старшей Пру, возможно, лет на десять старше той, которую ты встретила на ярмарке. Пру предлагала большую сумму денег, чтобы выкупить Халл-Хаус. Несмотря на то, что они сошлись во многих вопросах, Аддамс вежливо послала Пру к черту. Аддамс хотела помочь людям независимо от их религиозных взглядов, и было ясно, что в этой сделке за довольно толстые нити дергали киристы.

– И то же самое произошло здесь, в Саут-Энде?

Кирнан начинает отвечать, но тут нам приходится уворачиваться от повозки с лошадьми и тележки. Когда мы снова оказываемся на тротуаре, он продолжает:

– Я не совсем понимаю, что произошло в Саут-Энде. Это было еще до моего переезда в Бостон, так что я не участвовал в переговорах. Саймон помог создать дом киристов в Вест-Энде и нанял группу студентов колледжа, чтобы те управляли им.

– Саймон? – От этого имени у меня зубы сводит. Я с трудом представляю себе, как он заключает деловые сделки с людьми. Ну, только если с такими монстрами, как Г. Г. Холмс.

– Ну да, Саймон делает все, что ему говорят. Он хочет возглавить «Кирист Интернэшнл», когда Сол уйдет. В общем, если Сол прикажет спрыгнуть, Саймон спросит, с какого этажа.

– Так… они знают, что ты вернулся? В Бостон?

Он пожимает плечами.

– Пру знает. Я понятия не имею, как много она теперь рассказывает другим. Но она считает, что я потерял бо́льшую часть своей способности управлять ключом. И я думаю, что довольно хорошо постарался, убеждая ее, что не помню другой временной линии. У Пру на побегушках целая куча подхалимов-киристов, и гордости у нее хоть отбавляй. Она бы взяла меня обратно в их круг, если бы я попросил, но сама она никогда не станет меня упрашивать.

– Но ты предупредил меня в метро, и она ничего не заподозрила? В тот день, когда Саймон схватил мой рюкзак? Ты сказал, они знают, что ты сделал.

Кирнан снова смотрит на тротуар и сжимает губы.

– Не могу согласиться, Кейт. Возможно, я совершенно случайно узнал, что они задумали. Но именно Пру задержала меня в коридоре и повела в том направлении. Если бы она этого не сделала, я бы никогда не услышал Саймона.

– Я не понимаю. На выставке она сказала мне держаться от тебя подальше, а потом она…

– С ее точки зрения, как только я предупредил тебя в метро, я сделал то, что она от меня хотела. И, честно говоря, я не знаю, помнит ли Старшая Пру что-нибудь из этого.

– Ладно, все это ужасно запутанно.

– Возможно, но это ключ к пониманию твоей тети. Что, если бы у тебя был шанс вернуться назад и сказать самой себе, чтобы ты не совершала тех ошибок, которые совершила? Шанс изменить все, что ты считаешь неправильным в своей жизни?

– Ну, у меня вроде как есть такой шанс. Но… это ведь опасно, верно? Кэтрин говорит, что от этого едет крыша, а я хотела бы разобраться со всем этим без особого риска, если мы выберемся отсюда живыми.

– Кэтрин права. Но либо Пру этого не знала, либо в какой-то момент ей стало все равно. Она довольно жестоко обращается со своей молодой версией, поручая ей то, что она не доверила бы никому другому. Думаю, она считает, что это соответствует тому, как Сол приказывал ей появляться в видениях или на церковных мероприятиях – ему не нравилось, что она взрослела, поэтому он мог отправить к ней кого-нибудь посреди ночи, когда она была младше двадцати, чтобы ее разбудили, подготовили и отправили туда, куда ему нужно было доставить сообщение.

– Значит, двадцать лет для него – уже слишком?

– Не знаю. Наверное, все дело в том, что киристы всегда представляли Пру нестареющей. Она – важная часть всего этого мифа о вечной жизни для корешанских киристов, и многие киристы все еще верят в это. Думаю, она что-то вроде живой торговой марки.

– Это просто безумие. Сколько раз она…

– Понятия не имею. Могу только предположить, что чем старше Пруденс, тем больше вероятность, что она без башни. Проблески здравомыслия у нее еще проявляются, но с возрастом они все реже, потому что ее память слишком часто перезаписывалась. Ты слышала о VHS?

Этот вопрос настолько неуместен, что он буквально останавливает меня на полпути, и тогда мне приходится спешить, чтобы догнать его.

– Чего? Ты о видеокассетах? Слышала немного. Но сколько я себя помню, мы всегда пользовались DVD-дисками. А какое это имеет отношение к…

– Когда вернешься, спроси своего отца, что с ними случается, когда их перезаписывают. Я плохо понимаю всю технологию, но это сравнение помогло Кейт понять ситуацию в прошлый раз. Там что-то связанное с остаточными изображениями. В общем, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь – Пру хотела, чтобы я знал об их планах насчет тебя. Я не знаю, спланировала ли это ее старшая версия, или она просто случайно узнала что-то, но она привела меня к той двери и затем исчезла. Именно тогда я услышал, как Саймон проболтался кому-то, наверное, одному из стажеров, о планах отправиться за тобой, чтобы забрать дневник, и о заговоре, чтобы избавиться от Кэтрин в 1893 году.

Мы приближаемся к выстроившейся перед кафе толпе примерно из двадцати человек, некоторые с детьми. Как только мы миновали толпу, Кирнан просит подождать, подняв палец, а затем подходит к худому мужчине на другом конце очереди и шепчет ему что-то. Мальчик лет пяти-шести, с длинными светлыми волосами, спадающими на усталые глаза, вцепился в штанину мужчины, пристально глядя на Кирнана, пока они разговаривают.

Мужчина некоторое время слушает Кирнана, затем качает головой и отмахивается от него. Однако, когда мы уходим, он оглядывается назад, как будто заново обдумывает то, что ему сказали.

– И что же это было? – спрашиваю я.

– Они выстроились в очередь к букмекеру. Я сказал ему, что лучше ставить на «Браунс», потому что «Сай» не так хорошо бросают, что на самом деле неправда, но они все равно проиграют. Не думаю, что убедил его. Должно быть, ярый фанат «Американс».

– Это что, бейсбол? Я думала, что «Браунс» – футбольная команда, а про «Американс» даже не слышала.

Он театрально прикладывает ладонь к своему сердцу.

– Конечно, это бейсбол. «Американс» стал «Ред Сокс». А «Браунс» – «Сент-Луис». Не знаю, кем они стали. Ты ведь слышала о Сае Янге, верно?

– Я слышала о такой награде. Он питчер, верно?

– Не просто питчер. Лучший питчер на свете, который даже в ваши дни держит рекорд по количеству отработанных иннингов[13]. В той игре, которую мы с тобой смотрели 4-го числа, боже мой, он сделал двадцать иннингов, и тринадцать из них без остановки.

– Но в бейсболе всего девять иннингов. Я почти уверена в этом, потому что была на трех или четырех играх.

– Да, но в тот раз было одиннадцать дополнительных иннингов. Тогда Сай не преодолел последние два пробега. Даже несмотря на то, что мы проиграли, это была невероятная игра.

Я тщетно пытаюсь сдержать улыбку, потому что сейчас его голос звучит так же воодушевленно, как и тогда, когда он был еще ребенком на выставке.

– Ты сказал, что мы были на той игре. Другая-Кейт увлекалась бейсболом?

– Хм… не совсем, – признался он, слегка нахмурившись. – Это был подарок мне ко дню рождения. Она проспала примерно половину игры.

На игре «Нэшнлс», на которую я ходила с папой, не было дополнительных иннингов, но я все равно была готова вздремнуть уже спустя час, так что я ее понимаю. Конечно, я не говорю этого вслух, поскольку Кирнан явно принял бы это за оскорбление.

– Но на этих играх бывает очень весело, – продолжает он. – На следующей неделе «Американс» будут играть дома. Я мог бы достать билеты…

– Не стоит.

Он ухмыляется, и я почти уверена, что он мысленно сравнивает меня с другой-Кейт, но сидеть и смотреть всю игру не лучшая попытка доказать ему, что он ошибается, особенно когда я, вероятно, в конечном итоге засну и докажу ему, что он прав.

Мы несколько минут идем в тишине. Или скорее мы идем молча, чего нельзя сказать об окружавшем нас городе. Насколько я могу судить, правил дорожного движения нет здесь и в помине. Трамваи, повозки, запряженные лошадьми, и редкие автомобили, выкрашенные в черный цвет, делят проезжую часть, но они делят ее только в самом широком смысле этого слова. Точнее будет сказать, что каждое транспортное средство движется так, как ему вздумается. Каждые несколько секунд раздается громкий лязг с одного или обоих концов трамвая, пытающегося избежать столкновения с многочисленными экипажами, велосипедами или пешеходами, блуждающими по рельсам.

Очередной звонок раздается позади нас, и я поворачиваюсь к Кирнану.

– Здесь всегда такое безумие? Никогда бы не подумала, что в субботу здесь будет так много машин.

– Это еще не безумие. Видела бы ты этот район до того, как построили метро.

Когда я отвожу взгляд от уличного движения и снова смотрю на здания, я понимаю, что в какой-то момент мы пересекли невидимую черту, разделяющую разные культуры. Бо́льшая часть людей в двух-трех кварталах отсюда были европейцами, но здешние жители почти сплошь азиаты, и большинство вывесок, похоже, были написаны на китайском языке.

Кирнан замечает выражение моего лица и говорит:

– Да, мы в китайском квартале. Но ты не волнуйся. Здесь безопасно.

– Почему ты решил, что я буду волноваться об этом? – спрашиваю я.

Он выглядит озадаченным.

– Ну, не знаю. Потому что здесь все по-другому?

Я приподнимаю бровь, но затем понимаю, что он не намеренно высказался расистски. Мы проходили такое на уроке социологии в прошлом году. Что-то незнакомое нам или не вписывающееся в наше привычное окружение правда может вызвать подсознательный триггер у большинства людей. Сердце ускоряет свой ритм, и человек пытается неосознанно проанализировать ситуацию вокруг себя и защититься. Поэтому я просто улыбаюсь ему и говорю:

– Я уже бывала в китайском квартале раньше. В Вашингтоне. Вряд ли они сильно отличаются.

– Возможно, – говорит он, принюхиваясь. – А в китайском квартале Вашингтона подают бао[14]?

– Конечно. В димсаме[15]. – Я глубоко вдыхаю и улавливаю запахи хлеба, чеснока и кунжута. Посмотрев через улицу, нахожу источник аромата – китайский ресторанчик.

– Не знаю, что такое димсам, – говорит он. – Но знаю, что такое бао. Мы с папой завтракали ими почти каждое утро на выставке. И так как сегодня я не завтракал… – Он без предупреждения хватает меня за руку и совершает один из тех самоубийственных маневров, свидетелем которых я уже несколько раз становилась за последние пару минут. Вместо того чтобы перейти дорогу на углу, как культурный человек, он тянет нас в поток машин за мгновение до того, как из-за поворота выехал трамвай. Теперь из-за нас кондуктор яростно дергает колокольчик и кричит, когда вагон пролетает от нас в шаге.

Как только мы оказываемся на другой стороне дороги, я отдергиваю руку.

– Ты что, с ума сошел?

– Чего? – Он выглядит так, будто совсем не понимает, о чем я говорю, и мне приходится бросить многозначительный взгляд в сторону улицы.

– Улицу в Бостоне никогда не перейдешь, если будешь стоять и ждать, когда тебя пропустят, – сообщает он мне, – по крайней мере, в 1905 году. Здесь нет этих мигающих идиотских знаков, в которых горит человечек и отсчитываются секунды.

– Мне нравятся эти идиотские знаки, – бормочу я. – А твой метод скорее сведет меня в могилу.

Китайский ресторанчик, по-видимому, находится на втором этаже, но на лестничной клетке стоит тележка с едой. Молодой китаец открывает крышку большой бамбуковой пароварки, и Кирнан указывает на простой белый пирожок, а затем на такой же, но усыпанный черными семенами кунжута.

Кирнан протягивает мне пирожок с кунжутом. И он просто огромен.

– Я думала, ты берешь для себя. Мне правда не хочется есть, – и, хотя я готова была поклясться, что не вру, все же мой живот решил именно в этот момент возразить с рычанием. Возможно, потому что бао и правда вкусно пахнет.

А еще я могла бы поклясться, что на этой шумной улице Кирнан ну никак не мог услышать этот тихий звук, но либо у него отличный слух, либо мой взгляд, опустившийся на предательский живот, подсказал ему.

– Извини, но, кажется, твое мнение не учли, – говорит он, откусывая большой кусок от своего пирожка, который пахнет жареной свининой. – Просто откуси немного. Я доем, если не понравится.

На вкус он даже лучше, чем пахнет. Мы едим на ходу, успешно избегая еще каких-либо столкновений. Кирнан уплетает бао со свининой за обе щеки, а у меня еще добрая половина пирожка впереди, и я протягиваю ему остаток своего, хотя вполне могла бы его умять. Может быть, это немного напомнит моему желудку, кто здесь главный.

Бостон-Коммон всего в нескольких кварталах отсюда, и мы садимся на поезд прямо на этой стороне парка. Как только мы оказываемся внутри, я откашливаюсь, бросая на Кирнана нетерпеливый взгляд.

– Что?

– Мы уже в поезде, – говорю я. – Ты должен мне что-то рассказать.

Он кивает и начинает рыться в своей холщовой сумке, вытаскивая смятый листок бумаги. Я разглаживаю его как могу и вижу, что это флаер. Взгляните На Удивительного Будини, Который Теперь Исчезает По Ночам в Большом Стальном Театре. Слова на переднем плане написаны зеленым шрифтом поверх черного силуэта цилиндра.

– Хороший плакат, – начинаю я.

– Спасибо. Мне тоже нравится, вышло довольно неплохо.

– Но «Будини»? Ты серьезно?

– Это не я придумал, – он понизил голос и наклонился вперед, чтобы нас не подслушали. Я делаю то же самое, хотя сомневаюсь, что кто-нибудь смог бы разобраться в нашем разговоре, если бы уловил несколько фраз. – Это было в истории. Похоже, какой-то другой парень проделал тот же трюк или, скорее, будет проделывать его в следующем сентябре, называя себя Будини. Гудини узнаёт об этом и приходит в бешенство. Ну, мы так думаем. Возможно, это был рекламный трюк, в котором Гудини был замешан с самого начала. Так или иначе, он бросает парню вызов на подводное соревнование, которое Гудини, конечно же, выигрывает. Другой парень чуть не утонул, по крайней мере, так пишут в газетах.

– А что этот другой, фальшивый Гудини подумает о том, что ты украл его план?

Он пожимает плечами.

– Мне все равно. Кейт попыталась проскользнуть мимо телохранителей Гудини в Лондоне, чтобы спросить о ключе, но ей не удалось. Планом «Б» было разозлить Гудини настолько, чтобы он сам пришел сюда и бросил мне вызов. Затем мы встречаемся с ним лицом к лицу, и он передает нам свой ключ.

– И сделает он это добровольно?

– Возможно. Он вроде бы хороший парень. Он не поклонник людей, которые пытаются манипулировать другими с помощью фальшивых заявлений о духовном мире, так что, наверное, мы сможем убедить его. Но добровольно или нет, нам придется забрать его ключ.

Он прав, хотя у меня такое чувство, что все пройдет не так гладко, как он думает.

– Так… где ты научился фокусам?

– В тот год на выставке я изучал основы у уличных фокусников, наблюдая за ними. Если достаточно долго наблюдать, можно понять всю технику. И один парень с Каирской улицы научил меня нескольким трюкам. Из меня, конечно, не выйдет потрясающего шоумена, но я смогу подготовить зрителей к главному событию.

– Полагаю, это трюк с побегом?

– Да. Ассистенты надевают на меня наручники, и я запрыгиваю в контейнер. Когда они открывают его спустя несколько минут, я освобождаюсь от наручников и сбрасываю цепи. Та-да. Мне нужно только дотянуться до ключа ХРОНОСа, и это проще простого.

– Так кто же тогда расстегивает наручники?

Он опускает взгляд в пол.

– Хм… Первые несколько раз это делал Джесс. Но мне не хочется втягивать его в это дело. И я делал это сам, там, в квартире.

– Это ведь… не лучшее решение? То есть, судя по тому, что ты мне рассказывал… и по тому, что мне рассказала Кэтрин…

– Это не лучшее решение, но я могу с этим справиться. Я ничего себе не говорю, и во время каждого выступления за неделю перемещаюсь в свой выходной день, когда я наполовину сплю, – он пожимает плечами. – У меня уходит немного больше времени, чтобы снять наручники, когда я в полудреме, но, когда я снова засыпаю, становится легче. Как будто это был сон.

– Нет. Я сделаю это. В котором часу мы покинули твою комнату сегодня утром? Чуть позже десяти?

– Кажется, да.

– Сегодня, когда ты будешь совершать трюк, установи свое прибытие в 10:15 утра, и я буду там. А завтра установи в 10:16, и так каждый день в течение недели, на одну минуту вперед. Так мы сможем разобраться с этой неделей одним разом, прежде чем я вернусь к себе. У меня это займет всего ничего, и будет здорово, если ты тоже сохранишь все свои брусочки «Дженги» на месте.

Его лицо выражает одновременно неохоту и облегчение, а значит, для него это все-таки было не так легко, как он говорил.

Мы пересаживаемся на другой поезд на Лейк-стрит и садимся в открытый трамвай, который, по словам Кирнана, отвезет нас в пригород. Бо́льшую часть поездки я разглядываю пейзаж и листаю вчерашнюю газету «Бостон глоб», которую кто-то засунул между скамейками.

Кирнан читает через мое плечо, и когда я переворачиваю газету, он указывает на рекламу Варьете «Кита».

– Ламберт и Пирс. Они начнут в парке Норумбега на следующей неделе.

«Двое в черном»? У меня в голове возникает изображение Уилла Смита и другого парня в темных очках, сражающихся с межгалактическими нарушителями спокойствия.

– Да, Кейт тоже понравилось. Это менестрель-шоу[16], поэтому им следовало назваться «Два черных лица». Как и многие другие актеры, они управляют водевильными домами, находящимися в пределах нескольких сотен километров отсюда. Некоторые крупные актеры путешествуют по всей стране, и даже по миру.

– Так это и есть твоя цель, О Великий Будини? Убрать Гудини с дороги и купаться в лучах славы?

– Боже милостивый, нет. Не цель, и я даже не надеюсь на это. Гудини правда обладает талантом искусно высвобождаться, и он отличный шоумен. Дело не просто в ключе ХРОНОСа. Мне повезло, что зрители засыпают до моего исчезновения.

– Как ты думаешь, есть ли хоть малейший шанс, что он будет здесь сегодня?

– Гудини? Нет. Я почти уверен, что получу письмо от его адвокатов прежде, чем сам Великий решит приехать в Бостон. Как я уже говорил, сегодня у нас лишь подготовка, чтобы мы могли…

– Нет. Мы не можем. Я могла бы недели потратить на изучение информации о 1905 годе и не узнать столько, сколько узнала за последний час.

Он усмехается.

– Осторожнее, любовь моя. Ты уже говоришь прямо как настоящий историк ХРОНОСа.

Я отрицательно качаю головой.

– Только не это. Скорее как мастер по зачистке.

* * *

Кирнан совершенно точно описал парк Норумбега как Всемирную выставку для бедняков. В центре парка стоит огромный фонтан, похожий на те, что были на выставке, только сильно уменьшенный и испещренный птичьим пометом. Карусель находится ближе к центру парка, и Кирнан говорит, что в будущем здесь планируют установить колесо обозрения и остальные аттракционы. Река Чарльз представляет собой малую копию берегов озера Мичиган.

Главной достопримечательностью парка Норумбега, по-видимому, являются прогулки на каноэ. На реке их так много, что почти не видно воды.

– Здесь всегда такая толпа? Лодки едва передвигаются.

Кирнан смеется.

– Они здесь не для того, чтобы передвигаться. Лодки постепенно продвинутся на четверть километра вниз по реке. Полиция все чаще проводит аресты, но парочки это не останавливает.

– Аресты? За что?

– За поцелуи в каноэ. Некоторые зовут это место «шальным каноэ».

Я бросаю на него скептический взгляд.

– А зачем целоваться в каноэ? Вокруг же полно людей. Никакого уединения.

– Люди в других лодках занимаются тем же, так что никому нет дела. Через несколько лет, когда повсюду будут автомобили, их задние сиденья разорят владельцев каноэ, но сейчас эти лодки – самое уединенное место, которое можно купить за десять центов.

Мы немного побродили, а потом начался небольшой дождь, и мы побрели вверх по склону к зданию, которое стоит на вершине. Вывеска на фасаде гласит: «Большой стальной театр», и это довольно точно описывает массивное серое здание.

Кирнан вздыхает, затем роется в кармане и достает пару никелей.

– Если бы сегодня работала Джозефина, тебя бы пропустили без билета, – тихо говорит он. – Но Агата очень упряма. Я почти уверен, что она перепродает билеты и кладет разницу себе в карман. Ее поймают, если она не будет осторожна. Изли, может быть, и глуп, но его жена – нет.

Он перекладывает монеты через деревянный выступ.

– Привет, Агата. Сегодня я привел с собой гостя. Сначала мы пройдем за кулисы, но потом она будет смотреть шоу.

Крупная пожилая женщина на мгновение отрывается от своей книги и дважды бросает взгляд на мое лицо, будто пытаясь понять, где она видела меня раньше. И правда, на ее руке бледнеет след цветка лотоса. Однако я ненадолго привлекаю ее внимание. Вероятно, потрепанная книга в мягкой обложке под названием «Озорная горничная Фэйни» интереснее девушки, отдаленно похожей на картину в храме.

Мы подождали немного, а затем Кирнан говорит:

– Может, дашь ей билет? Просто на случай, если Тито спросит.

Агата бросает на него злобный взгляд, а потом отрывает билет и протягивает его нам.

Шоу начнется только через двадцать минут, но несколько человек пришли пораньше, чтобы занять место поближе к сцене. Это частично крытый зрительный зал, и большие стальные занавесы по бокам отворены, впуская легкий ветерок. Кирнан ведет меня к двери рядом со сценой, и мы входим в полутемную комнату, заполненную театральным реквизитом. Между бесформенными грудами тянется тропинка, и Кирнан, похоже, знает, куда направляется.

Спустя несколько метров мы проходим мимо деревянного гроба на высокой платформе, и Кирнан постукивает по крышке.

– С этим трюком я ходил на прослушивание. Но с тех пор я поднял планку.

Небольшая деревянная лестница в глубине комнаты ведет на сцену. Пышная блондинка лет двадцати пяти, с приветливой улыбкой на лице, оборачивается, когда мы приближаемся.

– Ущипните меня! Ты ведь Кейт? Меня зовут Элайза Изли. Рада убедиться, что ты действительно существуешь. – Она проводит ладонью вверх по руке Кирнана и подмигивает мне. – Ты даже не представляешь, сколько девушек просят меня познакомить их с этим парнем, но он каждый раз отвечает, что уже занят.

Кирнан бросает на меня извиняющийся взгляд и сжимает мою руку. Я бы ни за что не выдала его прикрытие, но мне хотелось бы верить, что он говорит это просто для того, чтобы избежать ее сватовства, а не потому, что он все еще убежден, что мы принадлежим друг другу.

– Привет, Элайза. Рада познакомиться.

– Я покажу ей, как все устроено, – говорит Кирнан, – а потом выведу в зал. Вернусь минут за пять до начала.

Она качает головой.

– Прости, малыш. Перри уволился. Мне понадобится лишняя пара рук, чтобы двигать декорации между выступлениями.

Он скорчил гримасу.

– Ничего страшного. Я проведу ее и сразу же вернусь. Почему Перри уволился?

– По той же причине, по которой ты когда-нибудь уволишься, и по той же, по которой в конце концов уйду и я. Мой придурок-муженек. – Она улыбается, но у меня такое чувство, что это была вовсе не шутка.

Кирнан кивает и ведет меня на другую сторону сцены, к черному прямоугольному ящику шириной примерно в две трети высоты телефонной будки. Он стоит на платформе с колесиками в нескольких сантиметрах над полом. Кирнан отодвигает занавеску, окружающую коробку, и мне открывается вид на стеклянный ящик, заполненный водой. А в тележке, стоящей в метре от нас, лежит целый набор металлических наручников и цепей.

– Ты, должно быть, шутишь.

– Нет, – отвечает он. – Мы просим кого-нибудь из зрителей надеть наручники, просто чтобы показать всем, что это не подделка. Потом я прыгаю в ванну, они задергивают занавес, чтобы скрыть меня, и расхаживают вокруг. А когда они раздвигают занавес, я уже без наручников.

– А как же твой смокинг?

Он постукивает себя по груди.

– Под ним купальный костюм.

– О, пожалуйста, скажи мне, что это не один из тех цельных купальников до колен?

– Именно он. И я в нем довольно неплохо выгляжу, – невозмутимо говорит он.

– Я в этом не сомневаюсь, – отвечаю я, сдерживая смех.

Когда Кирнан провожает меня из-за кулис, зрительный зал уже почти заполнен. Легкий дождь перерос в ливень, и большинство людей, входящих в здание, стряхивают с себя воду.

Высокий худощавый мужчина с усами, одетый в темно-красную куртку, стоит в дальнем конце зала, пытаясь опустить тяжелый металлический занавес, чтобы дождь не хлестал вовнутрь. Он уже закрепил тот, что прилегал к ближайшей к нам стене, но, похоже, что второй занавес заклинило. Он дергает рукоятку назад и вперед, чтобы раскрыть его, но она, похоже, не поддается.

– У нас будет аншлаг. Билеты всегда раскупают, когда штормит. Я надеялся, что ты получишь место получше. Не хочешь зайти за кулисы и отправиться на несколько минут назад, чтобы мы могли взять места поближе?

Я качаю головой и занимаю место с краю, ближе к проходу, на одном из последних рядов.

– Ничего страшного. Я могу прибыть в другой день и сесть поближе, если понадобится.

– Как бы мне ни нравилось твое общество, я думаю, нам следует избегать этого. Слушай, я помогу Тито с этим занавесом, а потом мне нужно будет вернуться за кулисы. Увидимся позже.

Он проталкивается сквозь толпу, и я смотрю, как они вдвоем, приложив все усилия, тянут рукоятку, и занавес начинает опускаться вниз. Когда он достигает пола, Кирнан похлопывает Тито по спине и что-то говорит ему, кивая в мою сторону. Затем Кирнан торопливо идет по проходу между рядами, поворачиваясь, чтобы одарить меня мимолетной улыбкой, прежде чем скрыться за дверью сцены.

Мне становится немного не по себе, как только он исчезает из виду. Я тяну за оборчатый вырез блузки, пока не нахожу шнурок моего ключа ХРОНОСа. Я нервно сжимаю шнурок между пальцами и оглядываю собравшихся. Кто-то ест попкорн из намокших картонных коробок, а кто-то пытается под тусклым светом прочесть программу.

Спустя пару минут небольшой оркестр начинает разогрев. Скрипач берет свой смычок и проводит по струнам, издавая жуткий визг в тот самый момент, когда я чувствую прикосновение к своему плечу.

Я подпрыгиваю, но это всего лишь тот парень, которого Кирнан называл Тито. Он старше, чем кажется издалека. Когда я поднимаю на него взгляд, его лицо озаряется, будто он меня узнал.

Боже милостивый, неужели в этом парке нанимают только киристов?

Но тут он расплывается в улыбке, от которой морщины на его лице становятся еще глубже.

– Так ты и есть Кейт?

Я отвечаю ему улыбкой, но все еще немного настороженной.

– Тот парень-фокусник, Будини, просит меня передать тебе это, – он говорит с итальянским акцентом или, возможно, португальским. Протягивает мне программку и наклоняется чуть ближе. – Значит, это наконец сработало, а? Ты заставила его заметить тебя?

Я озадаченно смотрю на него и качаю головой.

– Ах, не надо стесняться. Тито сохранит твой секрет. Я не забуду красивое лицо, такие красивые глаза. И приятно видеть, как ты улыбаешься в ответ. Каждое шоу, которое я вижу, ты смотришь на него, ты и другой парень, – он кивает в другую сторону театра. – Потом ты убегаешь перед следующим актом и никогда не остаешься, чтобы посмотреть шоу до конца. Ты останешься сегодня, хорошо? Это хорошее шоу!

Я оглядываю аудиторию с застывшей улыбкой на лице, пытаясь заметить Пруденс или голубое свечение от ее медальона.

Тито явно кажется, что я смущена, потому что он похлопывает меня по руке и говорит:

– Нет, нет, не волнуйся. Ты нравишься парню-фокуснику. Я такое сразу замечаю. И он кажется намного лучше, чем твой второй namorado[17]. Из-за него ты не будешь улыбаться, так что будет хорошо от него избавиться.

– Спасибо, Тито, – говорю я и одариваю его самой широкой улыбкой, на какую только способна, надеясь, что он уйдет, если решит, что теперь я достаточно счастлива. Мой план срабатывает – он снова похлопывает меня по руке для большей убедительности, а затем направляется вниз по проходу к оркестровой яме.

Я жду, когда его внимание переключится на что-нибудь другое, и тут же двигаюсь к выходу, опустив голову. Я почти уверена, что краем глаза заметила синюю вспышку медальона слева, в самом конце зала. Я говорю себе не смотреть в ту сторону, но, когда добираюсь до задней части театра, все же делаю это. Все движутся вперед, складывая зонтики, стряхивают воду с волос и одежды, вытягивают шеи, пытаясь найти места, где можно было бы сесть вместе.

Все, кроме двух людей.

Пару, что стоит у дальней стены, ливень никак не коснулся. Они стоят, прижавшись к стене. Парень чуть выше среднего роста, коренастый, и я узнаю в нем бледный, пухлый профиль Саймона, он бросает хмурые взгляды на людей, толкающихся перед ним. Он крепко сжимает руку девушки в платье с завышенной талией, которая стоит рядом. Пруденс примерно моего возраста, моего роста, почти всего моего, и ее лицо привлекает мое внимание. Оно будто угасшее, лишенное жизни. Ее взгляд прикован к двери, в которую несколько минут назад вошел Кирнан, губы слегка приоткрыты, а в глазах пустота.

Резко развернувшись, я протискиваюсь сквозь толпу, проталкивающуюся в театр, и выбегаю под дождь. Я вынимаю медальон из-под блузки и ищу место, где можно было бы укрыться. Дождь льет так сильно, что я понимаю – в этом нет смысла, и просто прижимаюсь к стене здания, вывожу координаты комнаты Кирнана в 10:15 утра и моргаю.

Я глубоко вдыхаю, а затем отхожу от стабильной точки, оставляя на деревянном полу мокрый след. Спустя несколько секунд появляется Кирнан, весь мокрый, с тремя парами наручников на запястьях и двумя на лодыжках, сжимая в руках ключ ХРОНОСа.

Черный цельный костюм и правда хорошо на нем смотрится.

Проходит мгновение, прежде чем он осознает, что я так же промокла, как и он.

– Что произошло?

– За тобой следят, Кирнан. Каждый день. На каждом шоу.

9

Я открываю глаза в библиотеке. Дождь стекает по окнам, и я не могу избавиться от ощущения, что унылая погода преследует меня сквозь пространство и время – сначала в Бостоне с Кирнаном, затем в порту Дарвин, в Австралии, а теперь здесь.

Кэтрин и Коннор стоят ровно там же, где и были, когда я отправилась в Дарвин. В общем и целом Эдриен довольно спокойно восприняла новость о том, что застряла в 1942 году. Она была очень мила. Надеюсь, она успеет выбраться до того, как на город скинут бомбы.

Я бросаю ключ Коннору на колени.

– Еще один в свалку.

Он улыбается.

– Значит, все прошло удачно? Никаких крокодилов?

– Мне кажется, его кто-то убил. Либо так, либо та огромная лужа крови на пляже была чем-то, что он съел.

– Я все еще не понимаю, почему ты решила отправиться одна, – говорит Кэтрин.

– Как я уже говорила, за Кирнаном следят. Пруденс знает, что он что-то замышляет, и если она обо всем догадается, это не сыграет нам на руку. И все прошло довольно просто, как только Эдриен поняла, что застряла. Был неприятный момент, когда она спросила, выживет ли после бомбардировки, но она не стала настаивать, как только я сказала ей, что не могу такое рассказать. Но мне все же интересно глянуть, что с ней произошло…

– Зачем? – вмешивается Кэтрин. – Какой в этом смысл, Кейт? Ты только расстроишься, если узнаешь, что ее задело.

У меня складывается впечатление, что Кэтрин права. Нет никакого смысла разузнавать что-то об Эдриен, разве что для удовлетворения моего любопытства и из-за того факта, что она попросила меня об этом. Она мне понравилась, и мне придется бороться с желанием вернуться и предупредить ее, если я узнаю, что ее имя оказалось в списке пострадавших. Не знаю, смогу ли я решиться на подобное, но желание у меня бы точно возникло.

Я решаю оставить эту тему, потому что позже я все разузнаю, независимо от того, признаюсь я в этом Кэтрин или нет. В любом случае я хочу знать. Но сейчас самое подходящее время, чтобы поднять вопрос о той смерти, что случилась в 1938 году. Если другая-Кэтрин знала, что кто-то умрет, я почти уверена, что эта Кэтрин тоже знает. И лучше разобраться с этим прямо сейчас.

– Так это была Делия, Эйбел или тот парень, Грант, кого убили в 1938 году?

Она поднимает бровь и снова смотрит на экран своего компьютера.

– Это не имеет значения. Он умер еще до того, как Сол начал менять хронологию событий.

Он умер. Ладно, она не ответила на этот вопрос, но, по крайней мере, это или Эйбел или Грант.

– Нет, Кэтрин, все было не так, Сол начал менять хронологию событий, когда отправил их троих в 1938 год. Если бы не это, тот парень смог бы вернутся в свое время, верно?

Кэтрин пожимает плечами, все еще не отрывая взгляда от экрана.

– Возможно. Но, как я уже отмечала ранее, у нас нет возможности разбираться с этой временной линией. Наша главная задача – восстановить эту реальность, ту, в которой ты существуешь, чтобы остановить Сола. Все остальное – это роскошь, и мы не можем позволить себе подобные эксперименты.

Мы уже говорили об этом, и да, я знаю, что она отчасти права. Мы не можем сказать, скольких людей из другой реальности не стало в этой временной линии или сколькие не существуют здесь, но существовали там. Мои мысли возвращаются к двум папиным детям из другой временной линии, и, хотя это не совсем одно и то же, никогда не существовавшие и мертвые практически одно и то же.

Но опять же, Кэтрин уверена, что только она вправе решать, что хорошо и что плохо, и вместе с тем определять то, что следует знать мне. Но я не могу с этим смириться. Судя по тому, что сказал мне Кирнан, другая-Кейт тоже была с ней не согласна, а ведь у нее было преимущество с той Кэтрин, мозг которой еще был работоспособен и не находился под влиянием стероидов и бог знает чего еще. Даже если Кэтрин считает, что этот вопрос должен быть закрыт, я не считаю это невозможным.

– Чисто гипотетически, – говорю я, – давай притворимся, что я согласна с тобой, хотя мы знаем, что это не так. Мне все еще нужно знать все, что ты можешь рассказать об этих трех историках, чем они занимались в Джорджии, и почему ты думаешь, что они не отдадут свои ключи. Это почти наверняка то самое перемещение, которое разрушило все на наших глазах в предыдущей временной линии. Та Кейт больше не существует. И перед тем, как исчезнуть, она была так зла на тебя, что Кирнан решил, что она нуждается в сопровождении перед встречей с тобой. Думаю, вполне разумно предполагать, что, если я повторю то, что она делала в прошлый раз, меня тоже не станет, и существует огромная вероятность, что я обнаружу то, из-за чего ей так хотелось врезать тебе. Так что, может быть, нам стоит попробовать иной план действий в этот раз?

Это, кажется, привлекает ее внимание. И Коннора тоже, хотя он снова переводит взгляд на книгу, делая вид, что читает.

Поначалу мне кажется, что Кэтрин собирается возразить, но потом она говорит:

– Я не очень хорошо помню Гранта. Он был стажером. Это было бы его первое или второе перемещение. Умрет Эйбел. Я узнала об этом, когда выследила Делию, после того как Пруденс начала все менять. Около шести лет назад Делия была еще жива – бо́льшую часть своей жизни преподавала в женском колледже в штате Мэн. Она снова вышла замуж, и, судя по потомству, я бы сказала, что она намеренно пренебрегала протоколом ХРОНОСа о минимизации изменений во временной линии.

– Ну, это ведь было до появления противозачаточных, верно? Наверное, было нелегко…

Кэтрин фыркает.

– Да, это было до изобретения таблеток. Но достаточно эффективные методы существовали еще задолго до 1938 года, если знать, где искать. Делия определенно знала где. Семеро детей, двадцать пять внуков – это непременно должно было немного изменить ход событий. Но, возвращаясь к теме, она сказала мне, что Эйбел погиб сразу после того последнего перемещения.

– Как погиб?

– Убит, – говорит Коннор, захлопывая книгу. – Я не знаю, был ли в этом замешан ККК или какая-то другая организация, но его линчевали.

Кэтрин, прищурившись, смотрит на него.

– Это только по словам Делии. Никаких записей о линчевании в Атенсе после 1921 года мы не нашли.

– Линчевали? Почему его линчевали? – спрашиваю я.

Коннор пожимает плечами.

– Цветной мужчина вступил в отношения с белой женщиной в 1930-х годах в Джорджии. Скорее всего, кто-то увидел их вместе и воспринял это как оскорбление. И Кэтрин права – о линчевании в Атенсе в 1930-х годах не осталось никаких записей. Но есть еще небольшой округ чуть южнее, всего в пяти километрах вниз по дороге, который отделился в период Реконструкции. Там в 1905 году произошло крупное линчевание. Еще одно – неподалеку, в 1946 году. И было немало незарегистрированных случаев.

– А что произошло с третьим парнем, Грантом? Может, он мог…

– У меня не получилось найти его, – говорит Кэтрин. – Делия сказала мне, что не знает, где он, и не видела его с тех пор, как уехала из Атенса, сразу после смерти Эйбела. А потом она сказала, что скорее умрет, чем отдаст мне эти ключи, – ее голубые глаза полны беспокойства. – Конечно, я понимаю, что она расстроена. Но я ведь не виновата в его смерти.

– Ты сказала ей, что это Сол сорвал перемещение?

Кэтрин кивает.

– Но я ясно дала понять, что ничего не знала о его планах. Я снова и снова перелистывала все свои дневники, Кейт, в поисках какой-либо подсказки, почему он это сделал и когда начал планировать. И я ничего не могу найти. Да, была пара странных событий. Я думаю, ты помнишь ту запись, где я жаловалась, что он брал с собой в путешествия неутвержденные лекарства.

Я киваю, и она продолжает:

– И случалось, что он вел себя скрытно и уклончиво, но такова была его природа. Он ненавидел всех, кто знал о нем то, что можно было бы воспринять как слабость. Никогда не сообщал о болезнях, однажды даже отказался пойти в ХРОНОС Мед, когда обжег руку во время перемещения. Если бы он не был таким… никакого шрама бы не осталось.

Она замолкает на мгновение, а затем добавляет:

– Я не могла остановить его, Кейт.

Я ничего не говорю. Могла ли она остановить его? Я не знаю. Даже если она не знала о том, что задумал Сол, она видела, как он нарушал правила ХРОНОСа, а возможно, и многие правила. И она знала, что он был связан с некоторыми сомнительными людьми, но она ждала и не сдавала его, пока не стало слишком поздно. Да, она не была уверена, но все же знала об этом больше, чем кто-либо еще в ХРОНОСе.

Кэтрин либо думает о том же, либо мое лицо плохо скрывает мои мысли, потому что она резко напрягается. Я немного опасаюсь, что она вот-вот снова потеряет самообладание, как в тот вечер на нашей встрече, но затем замечаю слезы в ее глазах.

– Ты ведь тоже винишь меня, верно?

Я оглядываюсь на Коннора, который очень кстати решил вернуться к своей книге, и пытаюсь понять, как сказать правду, не ранив ее при этом.

– Нет, Кэтрин. Я не виню тебя. Я думаю, что ты совершала ошибки, но ты была молода. Влюбленным свойственно делать глупости. Хотя… – я чуть было не сказала, что не могу понять, почему она была влюблена в Сола. Ничто из того, что я видела или слышала, не делало его даже отдаленно привлекательным. И хотя я не говорю этого вслух, она все же догадывается, о чем я думаю.

– Ты не знала его, Кейт. Он был красив, учтив, умен и, хочешь верь, хочешь нет, мог быть очень милым, когда ему этого хотелось. Я не знаю, как много из этого было ненастоящим, но я была далеко не единственной, кто влюбился в него.

– Понимаю, – признаю я, решив не упоминать о том, что Эдриен, историк, с которой я познакомилась в порту Дарвин, тоже знала Сола и тоже находила его отталкивающим. – Но вернемся к нашей теме. Я отправлюсь в Атенс, оставив все предубеждения. Я не собираюсь считать, что смерть этого парня была неизбежной. Насколько нам известно, именно это предположение привело нас к неудаче в прошлый раз.

– Потому что ты, очевидно, знаешь лучше всех и полагаешься на свой многолетний опыт, – ее голос сочится сарказмом, и я уже открываю рот, чтобы огрызнуться, когда слышу приглушенную мелодию. Мне требуется секунда, чтобы осознать, что это мой рингтон, звучащий откуда-то из купальника. Это песня группы The Clash – Should I Stay Or Should I Go[18]. Я скачала ее как раз перед тем, как мама уехала. Ее одолевали сомнения, стоит ли оставлять свою малышку-дочь.

Я не собираюсь выуживать мобильник из купальника прямо здесь, поэтому разворачиваюсь, собираясь выйти из библиотеки.

– Мама звонит, – говорю я, направляясь вниз по коридору. – Обсудим все позже.

* * *

Мама так и не встретила никого, с кем можно было бы поговорить в Италии, так как большинство ее новых коллег говорят по-английски как на втором языке. А это означает, что телефонные разговоры с ней немного затягиваются, потому что ей нужно с кем-то поболтать. Тем не менее ей нравится Генуя – хорошая погода, отличная еда, и она с нетерпением ждет начала исследований.

А еще она считает, что я обязательно должна надеть свой новый красный сарафан на вечеринку. Я подозреваю, что для простого пикника это слишком нарядно, но Трей сказал, что это, скорее всего, будет пикник с жареными гребешками и грудинкой на бриоше, нежели с гамбургерами и печеными бобами.

В сарафане у меня и правда больше шансов вскружить Трею голову, чем в джинсовой юбке и шелковой футболке, которые я планировала надеть, а я очень хочу вскружить ему голову этим вечером. От утреннего дождя уже и следа не осталось, значит, уже достаточно тепло. В конце концов я поддаюсь искушению и снимаю платье с вешалки, а затем ищу подходящие туфли.

К сожалению, сарафан не оставляет возможности спрятать медальон, и носить его открыто тоже не получится, потому что вокруг будет слишком много киристов, которые могут его узнать. Наконец я решаю спрятать его в кожаный мешочек, который дал мне Кирнан, и приклеиваю к животу широким пластырем, вроде того, что был на ноге после встречи с доберманами киристов. Я отрезаю еще пару кусочков пластыря для своих костяшек, которые мне правда пора бы уже перестать жевать, когда я нервничаю.

Я наношу немного блеска для губ, надеваю сандалии и хватаю свой клатч и бинты, чтобы вернуть их в шкаф, где Кэтрин хранит свой большой запас лекарств, трав и таинственных чаев. Проверив коридор, я заглядываю через перила, прежде чем спуститься вниз. Мне удалось избежать встречи с Кэтрин после нашей ссоры в библиотеке, и столкновение с ней прямо сейчас испортило бы мое праздничное настроение.

Войдя в комнату, я вижу, что Коннор варит кофе, и с удивлением отмечаю, что он использует кофемолку и бобы, которые купил папа. Может быть, есть еще надежда. Он оборачивается, когда я закрываю дверцу шкафа. На его лице появляется улыбка.

– Вау. Оказывается, внутри тебя все же есть девичья натура.

Я краснею, но улыбаюсь в ответ.

– Время от времени я выпускаю ее погулять. Если она хорошо себя ведет.

– О боже, бедный Трей.

– Что ты имеешь в виду?

– С минуты на минуту он подойдет к нашей двери, уверенный в том, что этим вечером все будет под контролем, но эта иллюзия полностью разрушится, как только он увидит тебя в этом платье.

Я опускаю взгляд. Оно немного короче, чем те, что я обычно ношу, но я не думала, что ступаю на путь разврата.

– Слишком откровенно, да? Может быть, я еще успею переодеться…

– Нет, нет, нет, – Коннор протягивает руку и хватает меня за локоть. – Совсем не откровенно. Я просто хотел сказать, что ты выглядишь прекрасно. Трей не сможет отвести от тебя глаз, и ему, вероятно, придется побороться с другими парнями за свою территорию. Отличная работа, Кейт.

Я приподнимаю бровь, отчасти потому, что не уверена, как я отношусь к тому, что меня сравнивают с территорией, и отчасти потому, что теперь мой выбор в одежде выглядит как нечто хитро спланированное. То есть да, я надела его, потому что решила, что Трею оно понравится, но…

– Поверь мне, Кейт. Ты обязательно должна остаться в этом платье. И я говорю это, полагаясь на свой опыт, как бывший подросток и как отец.

– Значит, – спрашиваю я, – ты бы позволил Энди надеть такое?

Энди – его дочь. Вернее, была. Коннор обычно не говорил о своих детях, но в последнее время он частенько упоминает их или связанные с ними годовщины или дни рождения. Энди окончила бы колледж в этом году, если бы существовала в этой временной линии. Его младший сын, Кристофер, тоже исчез, как исчез бы и Коннор, если бы оказался вне поля ХРОНОСа.

Коннор кивает, но его улыбка становится немного печальней.

– Да, я бы позволил Энди надеть его. Но сначала мне нужно было бы убедиться, что ее спутник не забыл, что она все еще моя маленькая девочка. И на этой ноте я собираюсь пойти предупредить Гарри, что ему нужно быть готовым открыть дверь.

* * *

Папе требуется серьезная работа над ролью «строгого отца». Он на добрых десять сантиметров ниже Трея, что вовсе не помогает делу, но самая большая проблема заключается в том, что ему просто не подходит эта роль. Он в не самой убедительной и полушутливой форме напоминает Трею, что я должна вернуться к полуночи, и по выражению лица Коннора, наблюдающего за ним из-за кухонной двери, видно, что он совершенно не впечатлен папиным выступлением. Я почти уверена, что уроки по «запугиванию бойфренда вашей дочери» начнутся, как только мы окажемся вне пределов слышимости.

Машина Трея припаркована перед домом, наполовину скрытая живой изгородью, окружающей двор Кэтрин. Как только мы оказываемся вне зоны родительского контроля, он поворачивается ко мне и берет меня за руку, притягивая ближе. Он выглядит неотразимо в этих темно-синих брюках и той же голубой рубашке, что была на нем, когда мы завтракали у него дома в мой день рождения, как раз перед нашим приключением в храме киристов.

Даже если бы я была из тех, кого волнует одежда для первого свидания и сколько раз до этого ее носили, я не могу винить Трея за то, чего он не может вспомнить. Меня гораздо больше интересует кое-что другое, что я уже видела раньше, – очень знакомый огонек в его глазах, когда я улыбаюсь ему в ответ.

– Послушай, – говорит он, – я знаю, что твой отец и Коннор уверены, что я могу поцеловать тебя только к концу вечера, когда благополучно верну домой, но прошло целых десять дней. И ты выглядишь просто… вау. – Он качает головой и одаривает меня той самой ухмылкой, от которой я просто таю, а после следует долгий, медленный поцелуй.

– Я скучал по тебе, – говорит он, прильнув к моим волосам, когда мы отрываемся, чтобы набрать воздуха.

Я наклоняюсь к его груди, вдыхая его запах.

– Я тоже по тебе скучала.

Спустя мгновение Трей протягивает руку, открывая мне дверцу машины. Как только я оказываюсь внутри, он наклоняется и проводит указательным пальцем под моей нижней губой.

– Теперь я понимаю, почему целоваться принято в конце свидания. Сколько у меня помады на губах?

Я смеюсь и вытираю его губы кончиком пальца, избавляя от блеска, но цвет все же остается.

– Хм-м… – говорю я, когда он садится за руль. – Может быть, найдем тебе салфетку или что-то еще, прежде чем тебя увидят остальные обитателями Браяр Хилл? – Я открываю бардачок и нахожу небольшую стопку салфеток из фастфуда. Я почти уверена, что это те же самые, что дал мне Трей в другой временной линии, когда я была в слезах после встречи с другим-папой.

Я протягиваю ему салфетки, и он вытирает губы, но они все еще немного розоватые.

Он снова поднимает зеркало и улыбается, заводя мотор.

– Ну ладно. Наверное, мне просто придется поцеловать тебя еще раз, когда мы войдем, чтобы у них не возникло вопросов, откуда взялась помада. Или с кем ты пришла.

Слова Коннора о территории эхом раздаются в моей голове, и я со смехом качаю головой.

– Это произвело бы очень интересное первое впечатление. Так… а далеко это?

– Совсем рядом с Фоллз-Роуд. – Он кивает в сторону держателя на приборной панели, где на экране его телефона открыто приложение с картой. Я приближаю место назначения и вижу огромные зеленые блоки.

– Хорошо, что я не выбрала повседневное платье, – говорю я. Мы определенно направляемся на территорию какого-то поместья.

– Да, я видел. Ненавижу такие места, – говорит он, выезжая на Роквилл Пайк. Все пытаются показать свое превосходство – у кого самая быстрая машина, самый большой дом, самые непонятные и дорогие произведения искусства. Мы точно наткнемся хотя бы на одну уродливую скульптуру или картину в специально отведенном для нее уголке, который будет тщательно освещен, так что никто не пройдет мимо, не заметив. Думаю, это заранее прописано в контракте, когда покупаешь дом площадью более семисот квадратных метров.

Я ничего не говорю, в основном потому, что ничего об этом не знаю. Дом Кэтрин, пожалуй, самый большой из всех, где я бывала, но она украшает его книгами и странными приспособлениями Коннора, предназначенными для усиления поля ХРОНОСа. Дом Трея, вероятно, второй по величине, но в нем чувствуешь себя как в доме, а не в музее.

– Мне жаль, – говорит он, сжимая мою руку. – Я не хотел нести этот негатив. Просто я так часто видел подобное в школе в Перу. Когда мне, наконец, удалось найти нормальных друзей, нам пришлось переехать. Я согласился закончить обучение в Брайар Хилл только потому, что папа убедил меня, что там не все такие высокомерные. Но теперь, после слияния с Кэррингтон Дэй, я начинаю сомневаться в этом.

– Да. Но, по крайней мере, они не изменили наше расписание. Ну, мое расписание осталось тем же, как и в прошлом году.

Мы несколько минут сравниваем наши расписания и с радостью обнаруживаем, что у нас есть два общих предмета и обед в одно и то же время. Но, вполне возможно, что у нас даже три общих предмета, потому что Трей не может вспомнить, вторым у него уроком математика или четвертым.

Он сворачивает на Фоллз-Роуд, и спустя примерно километр дома все сильнее отдаляются друг от друга, между ними мелькают лесистые участки. Огромные дома не редкость для Вашингтона, но находящиеся в этом районе имеют истинный показатель богатства – землю, окружающую дом. Это не те обычные безвкусные замки, втиснутые в клочок земли размером с почтовую марку, а просторные особняки с многоуровневыми террасами, как минимум одним бассейном и теннисным кортом.

Мы сворачиваем на дорогу поменьше и проезжаем мимо обнесенного железным забором поместья с огромным кирпичным домом вдалеке и прудом ближе к дороге, у которого две лошади остановились попить. Сцена очень живописная, но и немного пугающая.

Трей проследил за моим взглядом и, видимо, за моими мыслями тоже.

– Если ты не возражаешь, – говорит он, – я найду доктора Тилсона, передам ему, что папа сожалеет, что не смог присутствовать, и после мы найдем предлог, чтобы смыться.

– Да, пожалуйста, – во-первых, я не фанатка вечеринок, и если Трей чувствует себя не в своей тарелке, то я тем более. – Может быть, ты просто скажешь им, что нам нужно спешить на званый вечер, чтобы обмыть новую яхту твоего отца, и они разрешат нам прихватить с собой бургеры?

Он смеется.

– Знаешь, а мы правда можем повеселиться, если отнесемся ко всему этому как к игре. Нам нужно только придумать для тебе претенциозное хобби… может быть, конный спорт?

– Ты, очевидно, забыл, что идешь на пикник с дочерью учителя математики. Как минимум пара человек будет помнить, что я жила в одном из тех крошечных домиков в кампусе, и, поверь мне, там не спрятать лошадь.

– Ладно, никаких лошадей. Тогда мы расскажем о твоем настоящим хобби. Сомневаюсь, что у кого-нибудь из них найдется машина времени.

– Скорее всего, нет. Но, к сожалению, я не могу показать им свою светящуюся игрушку.

Он собирается предложить что-то еще, как мы замечаем адресный указатель с надписью «10804 Лохмир». На въезде, безусловно, установлены ворота, но они открыты, и к каждому столбу привязан букет гелиевых шариков. Дорожка петляет между деревьями, плющ покрывает дом так, что его не видно с дороги, затем мы видим тщательно ухоженный газон, окружающий массивный белый дом в колониальном стиле, который выглядит так, будто в нем легко могла бы разместиться половина студентов Браяр Хилл. Около дюжины машин выстроились вдоль дороги. Я начинаю жалеть, что надела босоножки на каблуках, а не свои балетки, потому что, похоже, нам предстоит небольшая прогулка, а земля все еще влажная от утреннего дождя.

Но Трей не паркуется за последней машиной в ряду, как я ожидала. Вместо этого он продолжает двигаться по дороге, которая огибает богато украшенный фонтан перед входом. Двое мужчин стоят по стойке «смирно» у центральных колонн, и их темно-синяя униформа ярко контрастирует с девственно-белым цветом дома. Трей останавливает машину, и один из смотрителей делает шаг вперед, открывая мне дверь, в то время как другой обходит машину спереди, чтобы взять ключи.

Когда мы подходим ко входной двери, я наклоняюсь и шепчу:

– Парковщик для школьного пикника? Боже. Мой.

Трей смеется и обнимает меня за талию, притягивая к себе.

– Десять очков за снобизм получает Кэррингтон Дэй.

Лакей, который помогал мне, бросается к ступенькам впереди нас, чтобы открыть входную дверь. За небольшой трибуной в фойе стоит женщина с гостевой книгой в руках. Трей делает шаг вперед, вытаскивая приглашение из кармана. Она смотрит на него, потом на меня, и на ее лице появляется неловкое выражение.

– Я Трей Коулман, – говорит он. – Это моя гостья, Кейт Пирс-Келлер.

– Ох, верно. Здравствуй, Трей. Добро пожаловать в Брайар Хилл! Я была просто немного удивлена, потому что все остальные гости пришли с родителями…

– Мои, к сожалению, уехали из города, и Кейт любезно согласилась сопровождать меня.

– Конечно, все в порядке.

Она недолго роется в полке трибуны и находит печатный бейджик Трея, а также синий фломастер и наклейку с надписью «Привет, Меня зовут_____». Я испытываю сильное искушение вписать «Иниго Монтойя» на месте пропуска, просто ради интереса, поймет ли кто-нибудь здесь эту дурацкую шутку, но я сопротивляюсь искушению и пишу «Кейт Пирс-Келлер».

И после я понимаю, что мне некуда девать эту дурацкую наклейку. Я пытаюсь приклеить ее к корсажу своего платья, но ввиду отсутствия рукавов и глубокого декольте, единственный островок ткани, достаточно большой для бейджа, находится прямо на моей груди, что довольно забавно, ведь всем придется смотреть на нее, чтобы прочесть мое имя. Остается только талия, но складки ткани тоже не позволяют прикрепить бейдж, да и все равно это будет выглядеть глупо. В конце концов я просто креплю его на свою маленькую черную сумку.

Подняв голову, я замечаю, что Трей прислонился к дверному проему, явно забавляясь моей дилеммой.

– Умное решение.

– Ну, либо так, либо придется клеить ее мне на лоб.

Я возвращаю маркер, и женщина кивает в сторону центрального входа.

– Хозяева встречают гостей в патио. Просто пройдите туда и увидите двери слева.

Комнату с двух сторон освещают высокие окна: одно выходит на лужайку перед домом, а другое, слева, выходит на патио. На мощеном патио слоняется толпа людей. Похоже, что наших ровесников здесь меньше половины, поэтому женщина была права, когда говорила, что большинство гостей прибыли с родителями. За патио, на лужайке, стоят два белых шатра для вечеринок и фуршетные столы. В другом шатре, чуть поодаль, стоят столики поменьше, уставленные серебряными сервировочными подносами, а за ними – около дюжины слуг в униформе.

Я оглядываю гостиную в поисках Трея, и, учитывая размеры комнаты, это задача не из легких. Она больше напоминает мне вестибюль отеля, чем любую из всех гостиных, в которых я была. В правом углу, возле входа, стоит рояль. Несколько стульев вдоль стен, а в дальнем конце комнаты, напротив пианино, находится похожий на пещеру камин из камня, а также коллекция диванов и кресел, которые выглядят скорее как декорации.

На стенах красуются картины, установленные в специальные ниши в трех метрах друг от друга, и каждая из них тщательно освещена, как и предсказывал Трей. Однако мое внимание привлекает большая ниша, расположенная прямо над окнами, выходящими на лужайку перед домом, и в ней расположен огромный символ киристов. Он напоминает крест с петлей наверху, как египетский анх. Рукава креста также закольцованы, подобно символу бесконечности, а в центре расположен большой цветок лотоса, там, где все переплетается. Символы киристов, установленные в храмах, обычно белые, но этот серебристый, украшен кристаллами и высотой около четырех метров.

Я снова поворачиваюсь к окнам патио и замечаю Трея, который тоже разглядывает эту штуку с ошеломленным выражением лица. Я иду к нему, но он оборачивается и быстро направляется к центру комнаты, чтобы перехватить меня.

– Наверное, нам лучше уйти, – говорит он. – Папа может и…

Не то чтобы я надеялась, что смогу полностью избежать встречи с киристами. Теперь, когда они составляют примерно четверть населения, это довольно трудная задача. С другой стороны, я не хотела бы оказаться прямо в их логове, потому что в последний раз это не очень хорошо закончилось. Я оглядываюсь в поисках доберманов, но ни в доме, ни во дворе собак не видно. И, хотя часть меня кричит, что нам правда нужно поскорее убираться отсюда, я все же не хочу, чтобы Трей из-за меня разочаровал своего отца.

– Здравствуйте. – Мы оборачиваемся, когда одна из больших дверей, ведущих в патио, открывается. Дружелюбно выглядящая женщина, примерно ровесница Кэтрин, но гораздо более крупная, машет нам рукой. – Вечеринка проходит там, – говорит она. – Я Анджела Мейер, бабушка Евы. Пожалуйста, проходите и присоединяйтесь к нам.

Ева. Это не такое уж редкое имя. В округе Колумбия наверняка десятки девушек-киристок по имени Ева, верно?

Я притягиваю Трея поближе, чтобы меня не услышала женщина.

– Все в порядке, Трей. Правда. Мы здесь не задержимся надолго. Скорее всего, речь не о той Еве, и даже если о ней, я сомневаюсь, что она что-нибудь вспомнит.

– Ева? – Он выглядит озадаченным, и я понимаю, что, вероятно, наши видеочаты не сильно помогли ему разобраться в ситуации. По правде говоря, я даже не помню, как много мы говорили о той ужасной поездке в храм на Шестнадцатой улице. Мы вдвоем очень хотели забыть об этом, учитывая то, как расстроился Трей из-за того, что меня укусили, и то, как расстроилась я, что вообще потащила его туда за собой.

Я начинаю объяснять, но миссис Мейер выжидающе смотрит на нас, и я просто тяну его к двери.

– Найди Тилсона и передай привет от отца. А потом я сделаю вид, что получила срочный звонок.

Видно, что он все еще сомневается, но идет за мной в патио. Миссис Мейер делает шаг вперед и хватает мою ладонь обеими руками. Она напоминает мне женщину, изображенную на коробке бабушкиного печенья с овсянкой и изюмом: кудрявые серебристые волосы, очки, милая улыбка и огонек в глазах, за исключением стильного платья бледно-кораллового цвета вместо фартука, испачканного мукой, и исходящего от нее аромата от Estee Lauder, а не корицы с сахаром.

– Я так рада, что вы смогли приехать… – Она опускает взгляд в поисках бейджа с именем.

– Кейт Пирс-Келлер, – говорю я, поднимая свою сумку, – некуда было.

– Эти бейджи и правда не идут нам, девочкам, верно? – она замолкает на полуслове и наклоняет голову, прищурившись, разглядывая меня. – Кажется, я тебя знаю, не так ли? Ты подруга Евы из храма?

Ее взгляд скользит вниз по моей руке, явно в поисках татуировки в виде лотоса.

– О, думаю, нет, – говорит она.

Трей делает шаг вперед.

– Я подозреваю, миссис Мейер, что она часто такое слышит. Она очень похожа на одну из тех девушек в шоу на канале «Дисней». Я Трей Коулман, новенький в Брайар Хилл.

Я понятия не имею, о каком шоу он говорит, но благодарна за спасение.

Она отпускает мою руку, чтобы пожать руку Трея.

– Приятно познакомиться. Пожалуйста, входите… или, вернее сказать, выходите!

Миссис Мейер ведет нас по светло-серой каменной тропинке к столу, усеянному рядами высоких бокалов. Она оглядывается по сторонам, и ее голова немного дрожит, она нервничает.

– Все столпились во внутреннем дворике. Я так надеялась, что мы сможем немного размяться, но из-за дождя лужайка стала совсем мягкой. Всем, кто на каблуках, придется ходить на цыпочках, чтобы не провалиться, – она протягивает по стакану каждому из нас, а затем берет третий себе.

– Для молодежи у нас только игристый сидр. И для хозяйки. Я выпью шампанского, только когда все это безумие закончится. – Она подмигивает мне и встает на цыпочки, чтобы оглядеть толпу. – Я хотела найти Еву и ее друзей, чтобы познакомить вас, но не вижу ее. О боже, у дверей теперь еще больше гостей. Мне придется оставить тебя одну, милая…

Она поспешно возвращается на свое место в дальней части патио, и я поворачиваюсь к Трею, который внимательно изучает толпу.

– Что ж, она кажется милой, – говорю я. – Жаль, что это не передалось ее внучке.

– Откуда ты знаешь ее внучку?

– Я почти уверена, что она Ева Конвелл. Мы с тобой встречали ее в другой временной линии. Именно это я и пыталась сказать тебе, когда мы были внутри. Не знаю, вспомнит ли она об этом. Вероятно, нет, если только она не была в храме, когда произошел временной сдвиг. Но она все равно может узнать меня…

– Отлично, – произносит он немного резко. Мне не удается прочитать выражение его лица, и это кажется мне странным, потому что лицо Трея обычно как открытая книга. – Когда мы уйдем отсюда, нам нужно будет сходить куда-нибудь и обсудить все это, ладно? У меня есть несколько вопросов. И у моего отца.

– У твоего отца? Как много ты ему рассказал?

Он качает головой.

– Позже, ладно? Давай сейчас просто найдем Тилсона. – Он хватает меня за руку, и мы уходим от стола с напитками. Я случайно задеваю плечом высокую рыжеволосую женщину, которая пытается есть с одной из этих маленьких закусочных тарелок, одновременно балансируя со своим напитком. Кусок чего-то оранжевого, дыни или, возможно, манго, соскальзывает с ее тарелки, забрызгивая соком туфлю. Она бросает сердитый взгляд в мою сторону, но выражение ее лица резко меняется, когда она видит мое лицо. Когда я начинаю извиняться, она выглядит почти шокированной.

– Нет-нет. Это целиком моя вина.

Я открываю рот, собираясь сказать, что это правда была не ее вина, но Трей тянет меня за собой, поэтому я только слегка улыбаюсь ей.

Трей останавливается через несколько метров, вытягивая шею, и пытается оглядеть толпу.

– Я не вижу его.

– Ты знаешь, как он выглядит?

– Знаю только, что он очень-очень старый.

Мы обходим бассейн, покрытый десятками плавающих цветов лотоса. На первый взгляд они кажутся настоящими, но потом я замечаю, что они очень медленно меняют цвет, так что это, должно быть, какие-то фонарики для бассейна. В толпе я замечаю несколько знакомых из школы, но, кроме них, я никого здесь не узнаю́. И, кажется, всем, кроме бабушки Евы, все еще стоящей на своем посту у стеклянной двери, меньше шестидесяти, так что я не думаю, что кто-то из них мог бы быть учителем дедушки Трея.

В основном здесь собрались родители и подростки, и родители, похоже, лучше проводят время, возможно, потому, что их бокалы наполнены не игристым сидром. Высокий чернокожий мужчина, стоящий лицом к гостевому дому, хлопает по плечу другого, только что прибывшего. Смех звучит знакомо, и, когда он поворачивается в мою сторону, я узнаю мистера Синглтона, отца Шарлейн. Я оглядываю людей поблизости и, наконец, замечаю ее, когда один из парней в группе подростков немного сдвигается в сторону.

Ее взгляд устремлен сквозь лужайку, это выражение ее лица я хорошо помню еще с наших дней в школе Рузвельта: Шарлейн до ужаса скучно. Одна из других девушек наклоняется, чтобы сказать ей что-то, и она вежливо улыбается и кивает, отряхивая край своего платья, сине-белого, с короткими рукавами и угловатым подолом чуть выше колена. Даже это слишком чопорно и прилично для той Шарлейн, которую я знала, но белая кайма хорошо смотрится на ее темной коже, и это платье определенно лучше, чем тот унылый наряд, который она носила, когда я в последний раз видела ее в храме – чего она, к счастью, не помнит.

Должно быть, Шарлейн заметила мой взгляд, потому что повернулась ко мне. Ее взгляд опускается на мою ладонь, которую все еще держит Трей. Она хмурится, но я не могу понять, было ли это неодобрение или просто раздражение от того, что я уставилась на нее.

– Слушай, кажется, я вижу его, – говорит Трей.

– Что? Где?

Трей бросается через лужайку к ближайшей палатке, где собрались директор школы Брайар Хилл и еще несколько человек. Я иду следом, но как только спрыгиваю с каменных плит, понимаю, что миссис Мейер была права насчет мягкой лужайки.

Трей останавливается и смотрит на мои туфли.

– Может, тебе лучше подождать здесь? Я только на минуту.

Я киваю и возвращаюсь на патио. Кто-то касается моего локтя, и я подпрыгиваю, выплескивая немного сидра на каменные плиты.

– Ой, прости! Я не хотела тебя напугать. Меня зовут Шарлейн. Шарлейн Синглтон. Я только что говорила Лиэнн – той девушке в розовом… в общем, неважно… я говорила ей, что считаю, что нам нужно пообщаться с новыми студентами Брайар Хилл. Но, знаешь, похоже, что мы все разделились на вражеские лагеря или что-то в этом роде. А поскольку твой друг, похоже, куда-то ушел, я решила просто подойти поздороваться и… представиться?

Ее вопрос в конце напоминает мне, что я сама еще не представилась.

– Ох, привет… я Кейт Пирс-Келлер. Я не совсем новенькая в Брайар Хилл, потому что поступила в прошлом году. Просто пришла с Треем.

– Так ты уже давно знакома с Треем? – Она почти незаметно переводит взгляд на мою руку, а потом снова на лицо. Мне даже в голову не приходило, что мы с Треем, держащиеся за руки, стали вопиющим примером публичного выражения чувств для всех присутствующих киристов. Брат Шарлейн встречался со своей девушкой в течение шести месяцев, прежде чем им разрешили держаться за руки. Правила киристов насчет свиданий и секса строги: никаких сексуальных контактов до двадцати или вступления в брак, все свидания сопровождаются, и все браки непременно должны быть одобрены Советом старейшин.

– О да. Мы вместе уже добрую половину года, – и это не совсем ложь. Время, которое я провела с Треем, определенно было доброй половиной моего года.

Я смотрю на шатер, у которого Трей стоит рядом с кем-то, скорее всего, с Тилсоном и остальной компанией из Брайар Хилл. Старик машет руками, явно расстроенный, а Трей, похоже, пытается найти подходящее время, чтобы прервать разговор.

– Он очень милый, – произносит Шарлейн, слегка улыбаясь мне, но это всего лишь робкая тень той озорной ухмылки, которая обычно расцветала на ее лице при виде всего мужского и отдаленно горячего, но и это сойдет.

Я отвечаю ей улыбкой, вспоминая, как часто мы вели подобные разговоры о разных мальчиках, привлекших ее внимание в кафетерии школы Рузвельта в прошлом году, прежде чем я перевелась в Браяр Хилл.

– Он и правда милый.

– Ну, что ж, – говорит она, – я обязательно сообщу вон тем евистам, что он уже занят.

– Евистам?

Она кивает головой в сторону трех девушек, сидящих на скамейке возле домика для гостей.

– Эти три работают у Евы на бэк-вокале. Все, что она произносит, они повторяют дважды и вставляют несколько охов и ахов для выразительности.

Я смеюсь.

– Значит… Ева тебе не подруга?

Шарлейн морщит нос, а потом громко говорит:

– Так ты еще не встречала Еву? Она настоящий ангел. Лучшей подруги и желать нельзя.

Но чуть понизив голос, продолжает:

– Пока нас никто не слышит, скажем так: никто ей не перечит. Любой, у кого есть хоть капля мозгов, держится от нее на расстоянии, что говорит многое о трех дурочках, сидящих вон там, на скамейке. Ева с самого начала была лидером среди девчонок в Кэррингтон Дэй, и переход в новую школу в выпускном классе не сильно ее порадовал. Эта маленькая вечеринка была устроена специально, чтобы все в Брайар Хилл поняли, кто здесь новый босс, – ее взгляд скользит к двери, ведущей во внутренний дворик. – Думаю, ее эффектный выход к публике произойдет примерно через пять минут.

– Спасибо за предупреждение. – Я оглядываюсь в поисках Трея. Надеюсь, он уже поговорил с доктором Тилсоном и мы сможем выбраться отсюда до того, как появится Ева.

Шарлейн спрашивает, какие я выбрала предметы в школе, и мы только успели сравнить наше расписание, как я почувствовала руку Трея на своем плече.

– Ты поговорил с Тилсоном?

Он кивает и смотрит на Шарлейн.

– О, вы ведь еще не знакомились, да? Трей Коулман, это моя подруга Шарлейн. – Мне стало немного неловко, ведь с ее точки зрения мы знакомы всего несколько минут, поэтому «моя подруга» может прозвучать странно. Но она либо не обращает на это внимания, либо ей все равно.

– Шарлейн Синглтон. Приятно познакомиться, – говорит она, протягивая руку.

Он пожимает ей руку, и его взгляд на мгновение останавливается на розовой татуировке. Интересно, используют ли девушки-киристки эту татуировку в личных целях? Довольно удобно избавляться от приставучих парней, надо только показать ее.

Шарлейн снова поворачивается ко мне с улыбкой.

– И с тобой приятно было познакомиться, Кейт. Увидимся на уроках истории. А сейчас мне лучше вернуться на свою позицию, пока не поднялся занавес, – она шутливо играет бровями, прежде чем вернуться к евистам.

– Что это было? – спрашивает Трей. – Разве она не из Кэррингтон?

Я киваю, все еще немного сбитая с толку поворотом событий. Когда мы встретились в другой временной линии, Шарлейн, казалось, была под каблуком у Евы, но теперь я задаюсь вопросом, не ошиблась ли я. Может быть, она вела себя так, потому что была в храме. Может быть, это все еще моя Шарлейн, которая просто застряла в оковах киристов.

– Нам пора идти. – Я ставлю свой пустой стакан на один из маленьких столиков. – Я расскажу тебе все, когда мы будем в машине.

– Я только за. Кажется, эта вечеринка станет намного более… интересной… как только люди из Кэррингтон Дэй столкнутся с Тилсоном. То есть если другие преподаватели Брайар Хилл позволят им встретиться с Тилсоном.

Я бросаю на него заинтересованный взгляд, но он не отвечает, поэтому я принимаюсь оглядывать переполненный внутренний дворик в поисках свободного пути к двери. Миссис Мейер больше не сидит на своем посту, приветствуя новоприбывших, поэтому, надеюсь, нам не придется придумывать никаких предлогов, чтобы уйти пораньше. Мы обходим несколько групп людей и уже почти отходим от дома, как внезапно я сталкиваюсь лицом к лицу с причиной, по которой миссис Мейер не было на ее посту.

Ева стоит рядом со своим отцом, бабушкой и пожилым мужчиной, которого я вижу впервые. Я быстро поворачиваюсь на каблуках и натыкаюсь на грудь Трея. Он осознает ситуацию и тянет нас на несколько шагов назад, очевидно надеясь, что мы сможем укрыться за двумя довольно крупными мужчинами, которые слева от нас. Один из них – отец Шарлейн, который в этой временной линии стал килограммов на двадцать тяжелее.

Но миссис Мейер успевает заметить это движение.

– Вот ты где! Я нашла Еву…

– Мне очень жаль, миссис Мейер, но нам пора ехать, – говорит Трей. – Кейт только что позвонил отец, ее бабушке стало совсем плохо.

Неплохая попытка, но я уже чувствую на себе чей-то взгляд и рефлекторно поднимаю глаза. Безусловно, это Ева. На ее губах играет злая маленькая ухмылка, которая кричит мне, вне всякого сомнения, что она помнит каждую деталь нашей последней встречи.

– О боже, – миссис Мейер похлопывает меня по руке. – Мне так жаль это слышать. Я попрошу Патрика вознести о ней молитву.

Я отвечаю ей улыбкой. Затем Ева осторожно подходит к нам, и ее бабушка произносит:

– Это моя внучка, Ева Конвелл. Ева, это… – она смотрит на бейдж с именем Трея, – Трей Коулман и Кейт… Ох, я забыла твою фамилию, милая.

– Пирс-Келлер.

Ева широко распахивает свои голубые глаза.

– Но мы уже встречались, бабушка. Я никогда не забываю лица. – Она делает паузу, будто пытаясь вспомнить. – Кажется… мы познакомились у твоей тети. Да, именно так. Но я могла бы поклясться, что тебя звали Келли.

Я одариваю ее натянутой улыбкой.

– Нет. Меня зовут Кейт.

– Как чудесно, что вы знаете друг друга! – рассеянно говорит миссис Мейер, пока ее взгляд блуждает по шатру с едой. – Мне нужно пойти проверить, почему горячие закуски не меняют. Кейт, я желаю твоей бабушке скорейшего выздоровления, – и после она уходит, подзывая одного из официантов.

Я делаю еще шаг к двери, и за мной вплотную следует Трей, но Ева тут же хватает меня правой рукой за левое предплечье.

– Пока ты не ушла, можно тебя на пару слов, Кейт? – ее бледно-розовые ногти впиваются в мою кожу, но голос звучит мягко, почти щебечуще. – Я так рада, что мы вместе будем в Брайар Хилл. Я знаю, как твоя тетя обеспокоена тем, что ты сосредоточилась на учебе, а не на… хм… внеклассных занятиях? – на последних двух словах ее улыбка становится шире, и ее ногти сильнее впиваются в мою кожу.

Я вздрагиваю, но тут же натягиваю фальшивую улыбку, копируя Еву, потому что за нами теперь наблюдает несколько пар глаз. Трей явно понял, что она делает, потому что я ощущаю, как он резко выдыхает за моей спиной.

Я решаю попробовать на ней один из трюков с болевыми точками, над которым мы работали с сэнсэем Барби. Я протягиваю руку, будто собираясь сжать руку Евы в своих ладонях, но размещаю свой большой палец в болевой точке на ее лучевом нерве, чуть выше запястья, где обычно нащупывают пульс. Я с силой надавливаю, проведя пальцем. Ева сжимает мою руку, и прием срабатывает – ее рука разжимается, и она издает удивленный вскрик, кренясь вперед.

Я почти уверена, что она упала бы так же, как и я, когда Барби демонстрировала мне этот прием несколько недель назад. Подобные трюки не смертельны (хотя мы отрабатывали и такие), но достаточно болезненны, даже если ожидаешь их и готовишься.

Тем не менее Ева не упала. Джентльмен, проснувшийся в Трее, ловит ее, помогая снова встать на высокие каблуки.

– Упс, – тихо произносит он. – Тебе следует быть осторожнее, Ева.

Она одаривает его улыбкой, которая нисколько не доходит до глаз, и потирает пострадавшую руку.

– Несомненно, – произносит она, а затем наклоняется к нему и шепчет: – Тебе тоже следует быть осторожнее. Тетя твоей Кейт говорила мне, что она не против завести интрижку на стороне. Спроси ее об этом как-нибудь.

Я делаю шаг вперед, стиснув зубы, но Трей обнимает меня за плечи и ведет к двери.

– Ловкий был трюк. Что ты с ней сделала? – спрашивает он.

– Секрет ниндзя. Я покажу тебе потом.

Патрик Конвелл не сводит с нас взгляда своих холодных голубых глаз, когда Трей открывает раздвижную стеклянную дверь и мы проскальзываем внутрь. Послеполуденное солнце уже опускается за горизонт, отбрасывая тень на гостиную, напоминающую пещеру, и заставляя ярко освещенные ниши с картинами выделяться еще более резко. Мой взгляд скользит по холстам, когда мы спешим к фойе, но картина в третьей нише заставляет меня резко остановиться.

Полотно размером около полутора метров на метр занимает бо́льшую часть ниши. Несколько встроенных прожекторов освещают картину – причудливую помесь Девы Марии и богини плодородия. Пруденс сидит на траве в позе полулотоса, запрокинув лицо к небу и прикрыв глаза. Свободное белое платье покрывает ее тело. Она беременна. Руки покоятся на голом животе, а длинные темные волосы ниспадают на плечи. Я подозреваю, что Сара отнесла бы эту работу к гиперреализму, потому что каждый лист, изгиб и завиток тщательно детализированы, цвета будто бьют из холста фонтаном, что можно сравнить с фотографией на стероидах.

Неудивительно, что миссис Мейер сочла мое лицо знакомым. Если не обращать внимания на выпирающий живот (слишком сложная задача для меня на данный момент), то богиня плодородия в ее гостиной выглядит точь-в-точь как я.

10

Мы сидим на скамейке, ожидая, когда парковщик выгонит машину Трея; входная дверь распахивается. Миссис Деннинг, директор Брайар Хилл, выглядывает, чтобы сказать что-то второму лакею, который держит дверь открытой, пока она пятится назад, толкая инвалидное кресло. Как только она разворачивает его, мы видим человека, сидящего в нем: очень старый, очень важный и очень сердитый человек в светло-сером костюме в тонкую полоску, с волосами и усами чуть темнее цвета пиджака. Очки в проволочной оправе сидят на носу, немного великоватом для его лица, а взгляд устремлен прямо на лужайку.

Миссис Деннинг замечает нас, сидящих на скамейке.

– Ты ведь Кейт, верно? Дочь Гарри Келлера?

– Здравствуйте, миссис Деннинг.

Она опускается на колени, стараясь быть на уровне глаз доктора Тилсона, но он по-прежнему сверлит взглядом лужайку перед собой.

– Харви, я оставлю тебя здесь с мисс Келлер и… – она явно пытается вспомнить имя Трея, но быстро сдается. – И с этим молодым человеком, с которым ты говорил ранее. Я найду Тони и попрошу его отвезти тебя домой. Он может вернуться за мной позже. Мне очень жаль, что тебя не предупредили о том, где все это будет проходить, но нельзя говорить такие вещи публично. Мы бы подготовили для тебя отдельную вечеринку в честь ухода на пенсию, если бы я имела хоть малейшее представление о твоих… предрассудках… в отношении киристов.

Тилсон резко поворачивает к ней голову, пригвоздив ее стальным взглядом.

– Предубеждение – это иррациональное мнение, основанное на ошибочной или неполной информации, Кэрол Энн. Мои взгляды абсолютно рациональны, основаны на обширном десятилетнем изучении этих шарлатанов. – Он снова переводит взгляд на лужайку, оставляя ее.

Покачав головой, миссис Деннинг смотрит на меня и полушепотом произносит:

– Ты ведь не против, Кейт? Я задержусь всего на несколько минут.

– О нет. Все в порядке. Мы все равно ждем машину.

Миссис Деннинг подталкивает кресло-каталку и оставляет Тилсона возле меня, бросив на старика очередной негодующий взгляд, прежде чем убежать, постукивая своими низкими каблуками по камню.

Как только дверь за ней закрывается, Тилсон бросает быстрый взгляд на Трея, затем на меня, задерживаясь на моем лице. Его глаза сужаются, а затем устремляются вниз, к моим рукам, которые почти полностью скрыты за складками юбки.

– Вы одна из них, юная леди?

Я начинаю отвечать, но вмешивается Трей.

– Доктор Тилсон, это Кейт Пирс-Келлер. Ее отец преподает в Брайар Хилл. Гарри Келлер.

– Не знаю такого. И она не ответила на мой вопрос.

Я поднимаю руки вверх и поворачиваю их так, чтобы он мог видеть тыльные стороны.

– Нет, сэр. Я не из киристов. И не восхищаюсь ими, – добавляю я, понизив голос.

– Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты похожа на их полубогиню?

Полубогиню?

Я одариваю его страдальческой улыбкой.

– Да, сэр. И это уже не раз осложняло мне жизнь.

Его взгляд слегка оттаивает.

– Но ты тем не менее красивая девушка и, что еще важнее, умная, если не желаешь иметь ничего общего с этими мошенниками. Я просто хочу, чтобы у тебя и мистера Коулмана была возможность окончить Брайар Хилл прежде, чем он продаст свою душу дьяволу. – Он кивает в сторону Трея. – Его отец и дед могут подтвердить, что когда-то это была прекрасная школа.

– В прошлом году она все еще была прекрасной, – говорю я.

– Значит, теперь там преподает твой отец. Он поддержал это слияние?

– Не думаю, что у него было право голоса. Он начал работать только в январе прошлого года, спустя несколько месяцев после того, как мы переехали сюда из Айовы, – я оглядываюсь по сторонам и продолжаю чуть тише, – но он не знал, что Кэррингтон Дэй принадлежит киристам, иначе сказал бы мне. Мы… ну, можно сказать, что мы согласны с вашим мнением о них.

– А как насчет тебя, Коулман?

Трей тоже оглядывается, прежде чем заговорить:

– Я бы сказал, что еще несколько месяцев назад был агностиком по отношению к киристам, но я… – Он быстро улыбается мне и снова переводит взгляд на Тилсона. – Скажем так, недавние события открыли мне глаза.

Тилсон энергично кивает:

– Ах да, выборы.

Я почти уверена, что Трей вовсе не это имел в виду, но старик продолжает:

– Я никогда не доверял им и никогда не понимал, как кто-то может передать им свои права собственности, но после их последней кампании и некоторых законов, которые они приняли за последние несколько месяцев, у людей должны были открыться глаза. И что же случилось с Первой поправкой? Свобода вероисповедания? Свобода речи? Мне бы хотелось верить, что их законы будут отменены, но Верховный суд теперь так же бесполезен, как и сиськи у быка.

Мы с Треем просто киваем, выбирая самый безопасный вариант ответа. Я мысленно напоминаю себе, что нужно попросить Коннора рассказать мне о последних событиях, потому что я слишком много внимания уделяла прошлому, вместо того чтобы сосредоточиться на настоящем.

– Но большинство людей – дураки, – продолжает Тилсон. – Они видят только то, что хотят видеть, и ничего больше. Как сказал Нимёллер[19], если вы не обращаете внимания на то, как они отнимают права у всех остальных, то очень скоро они придут и за вашими, и тогда уже некому будет протестовать.

Как раз в этот момент через дверь вваливается полный мужчина лет пятидесяти с небольшим.

– Доктор Тилсон, Кэрол Энн сказала мне, что вы плохо себя чувствуете. Давайте я отвезу вас домой?

Тилсон бросает на нас заговорщический взгляд.

– Кэрол Энн ошиблась, Энтони. Мне никогда еще не было так хорошо. Я просто наслаждался приятной беседой с двумя студентами, чье будущее твоя жена и остальные члены правления пустили на самотек. Но, в общем, да, я правда думаю, что пора возвращаться домой.

Мужчина не отвечает, а только оглядывается в поисках лакеев. Они отошли за машинами, поэтому он разворачивает кресло и начинает довольно неуклюже спускать его вниз по лестнице.

Трей вскакивает.

– Подождите, я помогу.

Благодаря их усилиям колеса кресла благополучно достигают тротуара как раз в тот момент, когда подъезжают машины: синий «Лексус» Трея следует за коричневым внедорожником, который, должно быть, принадлежит Тилсону.

Тилсон улыбается мне, когда они разворачивают его, чтобы помочь сесть в машину.

– До свидания, мисс Келлер.

Я машу рукой на прощание, садясь в машину Трея. Он присоединяется ко мне спустя минуту, качая головой.

– Что ж, раз на ужин у нас сегодня не барбекю, как насчет мексиканской кухни? Я знаю неплохое местечко.

– Я согласна.

Трей звонит и бронирует заранее столик. Когда мы отъезжаем от дома, я бросаю прощальный взгляд на широкую, зеленую, мокрую лужайку. Небо снова начинает заволакивать тучами. Вечеринка миссис Мейер, очевидно, проходит не так хорошо, как она надеялась, учитывая намокший газон и бесцеремонный уход Тилсона. Ее слова о том, что Патрик упомянет Кэтрин в своей киристской молитве, вызывают у меня дрожь, и что еще более жутко, они звучали довольно искренне. Либо она хорошая актриса, либо действительно не замечает, что творится у нее под носом. Я склонна думать, что второе, ведь она, кажется, не замечает и того факта, что ее внучка настоящая стерва. Я потираю свою руку там, где теперь красуются четыре сердитых, наполненных кровью полумесяца.

Как только мы выезжаем на главную дорогу, я говорю:

– Тилсон двольно… интересный.

Трей смеется.

– Да, можно и так сказать. Кто-то должен был предупредить его о том, где проходит его вечеринка по случаю выхода на пенсию. Даже я знал о его взглядах в отношении киристов из папиных рассказов. Как только я представился, он сказал мне передать отцу и деду, чтобы они были благодарны за то, что стали учениками Брайар Хилл задолго до того, как эта школа стала очередным инструментом пропаганды для кучки паразитов в лотосах.

Я смеюсь.

– Он правда так сказал?

– Да. Один из учителей, переходящих в Брайар Хилл из Кэррингтон, стоял совсем рядом в этот момент, и ты бы видела лицо директора Деннинг. Она буквально побагровела. Так, а что с той… полубогиней, о которой он говорил?

– Помнишь Пруденс? Та тетя, о которой я говорила, что работает с Солом? Хотя я никогда раньше не слышала, чтобы ее называли полубогиней, – я немного колеблюсь, но все же продолжаю: – Ты видел картину в их гостиной?

– Какую из них?

Я содрогаюсь.

– Если ты спрашиваешь какую, то ты ее не видел. Скажем так, ее можно было бы назвать скорее «Мать Пруденс», нежели «Сестра Пруденс». Я подумала, что ты, должно быть, заметил ее, ведь ты рассказал миссис Мейер о какой-то передаче на «Диснее», когда она пыталась вспомнить, где видела мое лицо.

Кажется, он удивлен.

– Нет, я просто ненавижу, когда люди тратят мое время, пытаясь понять, на кого я похож, а потом решают, что на какого-нибудь кузена Эда, когда он еще был в моем возрасте, или что-то подобное. И ты правда похожа на одну из тех девушек с канала «Дисней». Я не помню названия шоу, но она была симпатичной, невысокой и с длинными темными волосами.

– Ну, к сожалению, я гораздо больше похожа на Пруденс. – Я решаю погуглить ее фотографии, когда вернусь домой, чтобы впредь быть готовой к подобным произведениям искусства. Не хочу быть застигнутой врасплох где-нибудь в центре Вашингтона, наткнувшись на уличного торговца, навязывающего статуи Мадонны Пруденс наряду с картинами Элвиса.

– Кто была та девушка, с которой ты разговаривала?

– Шарлейн Синглтон. Она была моей лучшей подругой до того, как киристы, скажем так, обрели власть. В то время ее брат Джозеф встречался с киристкой, но ее родители были не восторге от этого. А после сдвига случилось так, что Джозеф уже женат, а родители Шарлейн стали членами церкви задолго до ее рождения. Ты уже встречал Шарлейн в другой линии. И Еву тоже.

– Я так понимаю, вас с Евой что-то связывает?

– Можно и так сказать. Я ударила ее стулом по голове. И, кажется, пнула ее собаку.

Уголки его губ приподнимаются в улыбке.

– Полагаю, они это заслужили?

– Ева собиралась передать нас службе безопасности храма. Очевидно, я ударила ее недостаточно сильно, потому что она успела выпустить собак прежде, чем мы смогли выбраться оттуда. И да, собачка определенно напросилась. – Я приподнимаю подол своего платья примерно сантиметров на пять. Трей отрывается от дороги, чтобы рассмотреть две тонких розовых полосы на моем бедре, оставшиеся от укуса.

– У-ух… – Выражение его лица немного меняется, будто он думает о чем-то, что ему не особенно хочется вспоминать. Но он не вспомнит тот случай в храме, потому что это просто невозможно.

– Все могло быть гораздо хуже, поверь мне.

– Еще как верю, – говорит он.

Я не очень понимаю, что он имеет в виду, поэтому просто наблюдаю из окна, как большие поместья сменяются более мелкими участками, а затем, после того как мы пересекаем кольцевую дорогу, на череду торговых центров и многоквартирных домов. На заднем плане – серое небо, сквозь которое проглядывает несколько островков оранжево-фиолетовых сумерек.

Трей включает какую-то песню, кажется, это группа The Shins, и мы некоторое время едем молча. Но это не приятная тишина, а скорее тишина типа я-понятия-не-имею-что-сказать-дальше, и это печально.

Очевидно, Трей чувствует то же самое, потому что спустя несколько минут он выпаливает:

– Боже, Кейт. Что ты собираешься провернуть? Ты хоть представляешь, какой силой обладают эти люди? Даже наш президент – кирист! А Тилсон – старик в инвалидном кресле, и все уверены, что он просто сварливый старый козел, который только и думает о том, как бы прогнать к чертовой матери детей со своей лужайки. А ты говоришь, что хочешь свергнуть их. Неужели ты думаешь, что они будут просто сидеть и ждать?

Я ошеломлена всплеском его эмоций, и только через мгновение нахожу в себе силы ответить:

– Нет, Трей. Я не говорю о том, что хочу свергнуть их, по крайней мере, никому, кроме тебя. Единственное, что я сказала Тилсону, так это то, что я не в восторге от киристов, и это вполне похоже на простую попытку не расстраивать еще больше и без того рассерженного старика. Ты сказал то же самое. И если бы я знала, что это был дом Евы, долбаной Конвелл, я бы ни за что не согласилась пойти.

Он еще сильнее хмурится, но ничего не говорит. Спустя минуту я вспоминаю, что хотела спросить у него кое-что еще.

– Ты говорил, что у твоего отца есть вопросы ко мне. Как много ты ему рассказал?

Он бросает на меня недоверчивый взгляд.

– Эм… всё. То есть я не дал ему посмотреть те видео, в которых я записал нас двоих в другой линии. Они… личные. Только между нами. Но то, которое я снял сам для себя… да, он видел его. Я не знаю, показывал ли он его маме или нет, но заметил, что она начала беспокоиться обо мне, и я не думаю, что это просто потому, что я сменил школу. Я делаю это каждые два года, начиная с детского сада.

– Но… но почему, Трей? – Мне даже в голову не приходило, что он может говорить об этом со своими родителями. Наверное, потому, что в прошлой временной линии он этого не делал.

– Ты спрашиваешь серьезно? Если бы парень, которого ты никогда раньше не встречала, появился на твоем пороге с подобной историей, хочешь сказать, что ты не поговорила бы об этом со своими родителями или кем-то еще?

Ладно, он прав. Я молчу пару секунд, а затем отвечаю:

– Ты прав. Просто… в прошлый раз ты им ничего не сказал, поэтому я подумала…

Мы проезжаем мимо ресторана, в витрине которого горит яркий большой неоновый кактус. Мы не находим парковки рядом со зданием, поэтому Трей останавливается на стоянке через пару кварталов.

Я жду, когда он выключит двигатель, и после поворачиваюсь к нему.

– А твой отец верит во все это?

– Я не уверен, Кейт. Думаю, то, что на DVD был файл, которым он никогда ни с кем не делился, даже со мной, убедило его. Но он этого не признает. Могу сказать только, что он не хочет, чтобы я вмешивался во все это. Вообще-то он заставил меня пообещать, что я не буду вмешиваться в это дело. Мне приходилось прятаться или вступать с ним в спор каждый раз, когда я звонил тебе. Он говорит, что у киристов есть друзья на очень высоких постах…

– Да, он говорил это в прошлый раз. Перед тем как мы отправились в храм. Ты сказал ему, что мы просто хотим проверить, как там Шарлейн. Вот тогда-то он и упомянул о своей таблице. Той, что ты записал на DVD. Он был… добр. Как и Эстелла.

Я замечаю нотки сожаления в своем голосе. Наверное, в этой временной линии никто из них не будет гореть желанием встретиться со мной. В моих глазах стоят слезы, поэтому я опускаю взгляд, отстегиваю ремень безопасности и начинаю выходить из машины. Я уже собираюсь закрыть дверь, как вдруг вспоминаю про свой клатч. На нем все еще красуется та дурацкая наклейка с именем. Я слишком яростно сдираю ее и швыряю на сиденье.

Трей стоит позади меня и, когда я оборачиваюсь, хватает меня за руку.

– Кейт…

Я не пытаюсь скрыть боль в своих глазах.

– Что, Трей?

Он лишь снова шепчет мое имя. А потом его рука обнимает меня за талию, и между нашими телами не остается ни сантиметра, а я едва могу дышать, но кого это волнует? Он запускает свободную руку в мои волосы и прикасается своими губами к моим, жадно, с долей отчаяния целуя.

Этот поцелуй похож на тот самый, о котором я вспоминала каждый день с тех пор, как вернулась в прошлое, чтобы спасти Кэтрин.

Не знаю, как долго мы стоим так. Я просто знаю, что не хочу, чтобы этот поцелуй заканчивался. Вообще. Потому что, когда это произойдет, мы войдем в ресторан и он скажет мне, что нам лучше не спешить или вообще покончить с этим. И это уже будем не мы. Прямо здесь и прямо сейчас – вот где мы. И мой Трей.

Но в конце концов он отстраняется и упирается руками в машину. Он долго смотрит на меня, прежде чем улыбнуться. Но это призрачная улыбка, не та, что обычно освещает его лицо.

– Нам нужно поспешить, пока они не отдали кому-нибудь наш столик.

Он тянется к моей руке, но я отдергиваю ее.

– Трей, может, просто отвезешь меня домой? Мне кажется, я знаю, к чему все это ведет, и я не хочу говорить об этом в ресторане.

– О чем говорить?

– О том, что у нас ничего не выйдет.

Кажется, он озадачен.

– Эм… Кейт? Я что, один здесь был минуту назад? Потому что я почти уверен, что ты тоже была со мной.

– Нет, – говорю я, борясь с желанием просто схватить его и снова поцеловать. – Я определенно была с тобой. Но… этот поцелуй… он был похож на наш самый последний поцелуй в тот день у Кэтрин, перед тем как я оставила тебя. Он был похож на прощание.

Мой голос срывается на последнем слове, и он прижимает меня к своей груди. А после он поднимает мое лицо так, чтобы наши глаза встретились.

– Я не могу вспомнить тот поцелуй, поэтому мне придется поверить тебе на слово. Но я просмотрел видео, которые записал сам, Кейт. И не раз. Могу обещать тебе, что тот поцелуй не означал прощание. Он означал то, что мы должны найти какой-то способ быть вместе, потому что я не хочу потерять тебя.

* * *

В ресторане шумно и многолюдно, но учитывая, что сегодня субботний вечер, нам, вероятно, повезло, что нам достался столик. Вдоль стен у входа развешаны постеры мексиканских фильмов. Официантка ведет нас к маленькому столику у запасного выхода, он стоит прямо под высоким красочным портретом ковбоя, низко надвинувшего шляпу на глаза. Мы с Треем несколько раз пытались расслышать друг друга сквозь громкую музыку, гул компании из двенадцати человек, сидящей возле нас, и пары позади, с двумя капризными малышами, но в конце концов мы сдаемся и решаем просто переплести наши ноги под маленьким столиком, пока мы едим фахитас[20].

Дождь немного ослабевает к тому времени, как мы заканчиваем есть, и Трей предлагает найти более тихое место, чтобы спокойно поговорить. Похоже, мы остановились в одном из немногих кварталов Вашингтона, где не найти ни одного «Старбакса», поэтому мы забегаем в маленькое кафе и заказываем один кофе и десерт с мороженым, предположительно, на двоих. Я думаю, десерт полностью отойдет Трею, потому что я только что слопала фахитас. Но он с ежевикой, и так приятно пахнет, когда официант ставит его перед нами, что я сдаюсь и пробую кусочек.

Когда от десерта не остается и следа, а официант наполняет наши кружки, Трей берет меня за руку, потянувшись через стол и переплетая наши пальцы.

– Ладно, помнишь то, что я сказал тебе на стоянке? Я был серьезен. Мы должны найти какой-то способ сделать так, чтобы у нас все получилось. И я думаю, что для этого потребуется абсолютная честность и открытость с обеих сторон. Давай начну я?

Я киваю, и он продолжает:

– Когда ты передала мне диск, я просмотрел его несколько раз, а потом позвал отца. Я был уверен, что это я на видео… ну, ведь этот парень знал, что я делал в ту субботу…

Я ухмыляюсь.

– Да. Я как раз собиралась спросить тебя, чем же ты занимался в ту субботу.

Он корчит мне гримасу и затем говорит:

– О’кей, пересмотрим наш договор. Абсолютная честность и открытость во всем, что мы делали после четырнадцати лет.

Я смеюсь.

– Хм… Мне нужно подумать об этом.

– В общем, я знал, что это я. Но, Кейт, я почти уверен, что ты тоже смотрела это видео, и не раз. Что видела ты?

В замешательстве я приподнимаю бровь.

– Я видела… тебя, записывающего сообщение для нас двоих.

– Да, но… – Он качает головой. – Тот парень на видео был мной, но выглядел он довольно неважно. Казалось, он уже несколько дней не спал. И точно не брился.

– Тебе идет небольшая щетина.

– Буду иметь это в виду. Но выражение моего лица… ну, я будто не терял надежды, но вместе с этим я выглядел немного маниакально. Будто был напуган. Будто это была последняя попытка, и, если я не верну тебя… – Он качает головой. – В общем, когда ты вернешься домой сегодня вечером, посмотри это видео и постарайся поставить себя на место моего отца. Или на место своих родителей, если бы такое видео снимала ты. Как ты думаешь, какой совет они бы тебе дали? Даже не учитывая все политические аспекты и путешествия во времени?

Я задумываюсь над его словами. Мама бы отреагировала слишком остро. Она была бы в ужасе, и, вероятно, я получила бы приказ держаться от Трея как можно дальше. И я знала, что она именно так и поступит, поэтому не стала бы ей ничего рассказывать. Но папа… Я почти уверена, что доверилась бы ему, и…

– Папа сказал бы мне быть очень, очень осторожной. Все обдумать и быть уверенной, что я знаю, во что ввязываюсь.

Он кивает.

– Именно это мой отец и сказал мне. Быть уверенным, что я думаю своими мозгами, а не…

– Сердцем?

– Вроде того, – говорит он с кривой усмешкой.

– О. Поняла.

– Ну что ж, давай поговорим об этом позже. Вернемся к разговору о папе. Он хотел, чтобы я закончил учебу в Перу, в моей старой школе. Это многое говорит о том, как сильно он волновался, ведь такое решение могло бы разочаровать его собственного отца во всей этой истории с тремя поколениями, окончившими Брайар Хилл. И я отказался, хотя шесть недель назад именно этого я и хотел – ну кто захочет сменить школу в последний учебный год? Но я знал, что он предлагал это только потому, что хотел отдалить нас друг от друга.

Я видела его отца всего один раз, но меня это задевает. Я чувствую себя болезнью, от которой он пытается защитить своего сына, и как бы мне ни было неприятно это признавать, он прав. Я стараюсь скрыть свою реакцию, но Трей все замечает.

– Эй. – Он подносит наши сцепленные руки к своим губам и целует мои пальцы. – Он не знает тебя, Кейт. Но когда-нибудь узнает, и когда все это безумие закончится, он поймет, почему я уверен, что ты стоишь того, чтобы за тебя боролись.

Я отрицательно качаю головой.

– Я не буду вставать между тобой и твоими родителями, Трей. Я не знаю, о чем я думала, втягивая тебя в это дело. Твой папа прав, я вела себя эгоистично и…

Я пытаюсь вырвать свою руку и встать из-за стола, но Трей только крепче сжимает ее.

– Что? А мое мнение не в счет? Сядь, Кейт. Дай мне закончить. Прошу тебя.

Я откидываюсь на спинку стула и устремляю взгляд в пустую десертную тарелку. С минуту он молчит, поглаживая мою руку, пока я, наконец, не поднимаю на него глаза.

– Как я уже говорил, – продолжает он, – я поставил точку во всей этой истории с Перу. В итоге мы пришли к компромиссу. Он слишком сильно волнуется за меня, но в глубине души доверяет мне. Я сказал ему, что не собираюсь прекращать встречаться с тобой, но сделаю все возможное, чтобы держаться подальше от всей этой истории с киристами. Судя по тому, что ты мне рассказала, я все равно ничем не смогу помочь. То есть я хочу знать, что именно ты делаешь. Черт, я в любом случае буду волноваться, но думаю, что лучше знать, чем не знать. Но… Мне нужно задать тебе пару вопросов, ладно? Во-первых, все эти временные линии…

– Ладно…

Он прикусывает нижнюю губу.

– Я не знаю, как это выразить… та, другая, версия меня… как ты думаешь, он все еще где-то существует? В общем, я слышал об этой теории множественных вселенных, где различные реальности как бы сосуществуют. Как ты думаешь, произошло именно это? Ты выпала из другой реальности, когда вернулась и спасла Кэтрин?

Я пожимаю плечами.

– Я не знаю. Кэтрин сказала, что даже в ее эпоху они не разобрались в этом. Но я знаю, каково было твое мнение об этой теории в другой временной линии.

– И каково же?

Я сжимаю его руку.

– Ты сказал, что это полная чушь. Что другая временная линия закончится и мы начнем все заново.

Кажется, он не очень в это верит, но улыбается и говорит:

– Хорошо, буду полагаться на мудрость другого-меня. А теперь второй вопрос… – он на секунду опускает взгляд на стол, и я понимаю, что его лицо заливается румянцем. – А мы… а у нас было… эм… – он смотрит мне в лицо и приподнимает брови.

– О, – говорю я, понимая, к чему он клонит. – Нет. У нас не было. Почти, но не совсем, – я мягко улыбаюсь ему. – Я хотела, но ты строил из себя недотрогу.

– Серьезно? – он смеется. – Судя по всем имеющимся на сегодняшний день данным, мне трудно в это поверить.

Я продолжаю более серьезно:

– Это правда, и как бы мне ни хотелось это признавать, ты был прав. Ты сказал, что мы должны помнить наш первый раз, а у тебя не было этой возможности. И… опять же, как бы мне ни хотелось это признавать, ситуация не изменилась. Я не могу обещать, что эта линия будет стабильной, хотя я работаю над этим около семидесяти двух часов в день.

– В прямом или переносном смысле?

– В прямом. Наверное, мне следует предупредить тебя, что если так будет продолжаться и дальше, то тебе придется встречаться с женщиной постарше.

Он ухмыляется, будто воображая все возможные варианты:

– Думаю, что смогу с этим справиться.

Я пинаю его ботинок своим.

– Вернемся к настоящему, мистер Коулман. Есть еще вопросы?

– Наверняка, но сейчас мне ничего не приходит на ум. Мой разум все еще зациклен на той фразе – «почти, но не совсем».

– Что ж, твоему разуму пора прийти в себя, потому что мне нужно сказать ему кое-что еще.

И мне действительно нужно кое-что ему рассказать, потому что он прав насчет абсолютной честности и открытого общения. Я должна рассказать ему о Кирнане. Я бы, наверное, все равно это сделала, но после ехидного комментария Евы я не хочу оставлять никаких сомнений.

– Ладно, мне нелегко говорить, – начинаю я. – Я и сама все еще пытаюсь разобраться в этом. Но точно так же, как и другой-ты существовал в другой временной линии, которую ты не можешь вспомнить, так и я существовала в той, которую тоже не помню. В какой-то момент, когда произошел один из сдвигов, та Кейт оказалась вне защиты медальона. И, когда киристы изменили реальность, она просто… исчезла.

– А откуда ты о ней знаешь? Ну, я не могу вспомнить этого другого-Трея, и ты сказала, что единственная причина, по которой ты его помнишь, это то, что ты носила медальон, верно?

– Верно. Я не помню ту Кейт. Но… есть человек, который помнит. Он не должен был. Киристы или, точнее, моя тетя Пруденс думала, что она позаботилась об этом, стащив его ключ ХРОНОСа. Но у него был еще один ключ, который я дала ему, когда он был еще ребенком, на выставке. Он скрыл от нее этот ключ.

– Зачем она хотела стереть память этого ребенка?

– Вот тут-то все и запутывается. Когда она проделывала это, Кирнан уже не был ребенком. Ему было двадцать лет, и он был членом узкого круга киристов до того, как… влюбился в другую-Кейт.

Я провожу следующие полчаса, пытаясь распутать свое довольно сложное, многоуровневое прошлое с Кирнаном. И, как я и ожидала, взгляд Трея становится все настороженнее.

– Так вот о чем говорила Ева?

Я киваю.

– Пруденс велела мне держаться подальше от Кирнана. Но это трудно, потому что он единственный человек на нашей стороне, который может использовать медальоны. И у него есть информация о том, что мы уже пытались делать в другой временной линии, и…

– Ладно, он был влюблен в другую-Кейт. А в тебя он влюблен?

Я не знаю, как на это ответить. Влюблен ли он в меня? Или в призрака, похожего на меня?

– Я не знаю, Трей. Он определенно все еще любит ее. Он хотел бы, чтобы я была его Кейт, чтобы она все еще была здесь. И я почти уверена, что он думает, что, если бы все было иначе, я могла бы стать другой-Кейт, но…

– Ты смогла бы?

Я отрицательно качаю головой.

– Признаю, что беспокоюсь о нем. Мне было бы трудно не делать этого. Он спас мне жизнь. Думаю, что и я спасла его, хотя, если бы он не помогал мне, то никогда бы не застрял в отеле Холмса, будучи еще ребенком. Я понимаю, почему другая-Кейт влюбилась в него при других обстоятельствах. Но чтобы стать такой Кейт, мне придется отказаться от всего. Я не хочу жить в 1905 году. Я не хочу расставаться со своей семьей.

– Я понимаю.

– Но, помимо всего этого, – говорю я, глядя ему прямо в глаза, – есть еще одно серьезное препятствие, Трей. Я уже влюблена в тебя.

Он довольно долго молчит, но когда наконец заговаривает, лицо у него встревоженное.

– Мне это не нравится. Мне не нравится, что этот парень будет ошиваться рядом. И вот что точно мне не нравится, так это то, что он может помочь тебе, а я не могу, – он сжимает мою руку. – Но, тем не менее, если бы я мог помочь тебе, это бы разрушило тот компромисс, к которому мы пришли с папой, и… хотя я подозреваю, что ты в целом можешь сама о себе позаботиться, тот факт, что есть кто-то, кто прикроет твою спину, и кто-то, кто рискнет своей жизнью, чтобы спасти твою… От этого мне становится немного легче дышать. Это нормально? Чувствовать адскую ревность вкупе с благодарностью?

– Да. Если бы все было наоборот, я бы чувствовала то же самое. Но ты уже говорил, что хочешь знать, чем я занимаюсь, и я задаюсь вопросом: может быть, будет проще, если я не буду упоминать вещи, связанные с Кирнаном? Я не хочу, чтобы ты ревновал. Мне бы не хотелось думать о тебе, работающем в компании с девушкой, которая… чувствует к тебе то же, что и Кирнан ко мне.

Он качает головой.

– Открытость и честность, даже когда больно. Только так у нас может что-то получиться, Кейт.

Я глубокий вдыхаю, а затем медленно выдыхаю.

– Тогда, наверное, мне нужно сказать тебе, что я увижусь с ним завтра. Мы должны отправиться в Джорджию времен Депрессии.

– Ну, – говорит Трей, – по крайней мере, я вожу тебя в места повеселее.

– Думаю, я с радостью предпочту Джорджию 1938 года еще одному барбекю в доме Евы.

Он смеется, и я добавляю:

– И это не свидание. Это работа.

– Ладно, – говорит он. – Когда?

– В два часа дня.

– Тогда сделаем так. Ты отправишься туда, куда нужно, но после того, как вернешься с этой… миссии… или из того времени, где будешь работать с этим парнем, позвони мне, чтобы я сразу же приехал. А еще лучше, позвони мне заранее.

Мне потребуется смекалка. У Кэтрин может случиться припадок, если Трей появится во время прыжка, а я не хочу ее расстраивать. Но это определенно выполнимо.

– Ладно, – говорю я ему. – Но… зачем?

– Потому что я не хочу, чтобы ты слишком долго думала о нем. Мне кажется, это опасно. Я помню, ты говорила, что ты не его Кейт, но я хочу, чтобы ты точно помнила, что ты моя Кейт.

11

Будильник зазвонил пятнадцать минут назад, но я все еще лежу в постели, пытаясь привести в порядок свой мозг. Мысли о вечеринке и столкновении с Евой борются с гораздо более приятными воспоминаниями о той части вечера, что я провела с Треем. Он доставил меня к порогу за несколько минут до двенадцати, как и обещал, и подарил последний, целомудренный поцелуй, который, по его мнению, был уместен, просто на тот случай, если кто-то подглядывал в окно. Случайный наблюдатель мог бы купиться на это, но мы все еще тяжело дышали после долгого перерыва на уединенной парковке с видом на ручей.

Кроме папы, который покорно сидел на диване с книгой, когда я вошла, в доме никого не было слышно. Я коротко ответила ему на вопрос, хорошо ли я провела время («Да, замечательно!» вместе с поцелуем в щеку), а затем упорхнула вверх по лестнице.

Но сейчас уже утро, и мне нужно доложить команде, что прошло все далеко не так замечательно.

И все же первым делом я вбиваю в поиск изображений Google «Пруденс» и «кирист». Фотографий я не нашла, но есть десятки рисунков и картин, все очень похожие, в том числе немало изображений ее с огромным животом. Даже в клипарте лицо четко очерчено, волосы длинные и вьющиеся, и вся картина тревожно похожа на меня. Но разница все же есть. На большинстве картин изображено лицо, немного шире моего, особенно лоб. Нос у нее слегка короче, форма губ чуть-чуть другая. Грудь у нее определенно больше, но на большинстве картин она беременна, а на других изображается как богиня плодородия, и я никогда не видела богиню плодородия с обычного размера грудью.

Из любопытства я провожу подобный поиск и в других религиях. Рыжеволосых Марий я не нашла, но есть белокурые Марии, Марии-брюнетки и Марии почти всех национальностей. Изображения различных индуистских богинь лишены такого разнообразия, но их внешний вид, по крайней мере, несколько меняется от одной картины к другой. У меня такое чувство, что никто больше не страдает от того, что их постоянно сравнивают с Марией или Лакшми[21], либо с полубогиней или покровительницей любой другой религии.

Я прямо в пижаме спускаюсь на кухню, прихватив с собой iPad, а Дафна стоит по стойке «смирно» у дальнего конца столешницы. Она слишком хорошо выдрессирована, чтобы схватить что-нибудь со стола, но, похоже, что все же не теряет надежды заставить кусочек, а может быть, и все блюдо спрыгнуть со столешницы на пол. Пока что это не работает.

Папа, который режет овощи, стоя у раковины, поручил Коннору взбить яйца. Но Коннор помешивает их вместо того, чтобы взбивать, а это значит, что у нас будет резиновый омлет. Я кладу свой планшет на другую сторону столешницы и протягиваю руки к большой серебряной чаше.

– Я справлюсь с этим. Но ты можешь сделать доброе дело и налить су-шефу немного кофе.

– С радостью. – Коннор отдает мне миску и берет кружку из шкафа. – Вы с Треем хорошо провели время?

– Мы очень хорошо провели время, но и очень непросто. Кэтрин будет завтракать с нами?

– Не уверен. Она еще спала, когда я вошел… проверить, как она там.

– Я знаю, Коннор, – говорю я с сочувственной улыбкой. – Все в порядке. Я уже не маленький ребенок. Вам, ребята, больше не нужно это скрывать.

– Ладно, что ж, тебе придется прояснить это с твоей бабушкой. И я подозреваю, что ты не хочешь вести с ней этот разговор, верно? – Он натянуто улыбается мне, протягивая кофе.

Я отвечаю ему многозначительным взглядом.

– Так почему ты интересуешься Кэтрин? – спрашивает Коннор.

– Просто думаю, стоит ли подождать и рассказать всем, когда она тоже будет здесь.

– Она плохо спит из-за смены лекарств, поэтому я расскажу ей все подробности позже, – после той вспышки гнева, во время нашей встречи за пиццей прошлой ночью, Кэтрин, наконец, получилось убедить обратиться к врачу, чтобы скорректировать прием лекарств.

– О’кей. – Я беру молоко из холодильника и наливаю немного в свой кофе, затем вливаю порцию побольше к яйцам и снова начинаю взбивать с чуть большей силой, чтобы омлет получился красивым и пушистым. – Итак, папа, ты знал, что Кэррингтон Дэй принадлежит киристам?

Он оглядывается через плечо, отрываясь от плиты.

– Э… нет. Я определенно упомянул бы об этом.

– Именно так я и подумала.

– А кто такой Кэррингтон Дэй? – спрашивает Коннор.

– Правильнее будет спросить – что такое Кэррингтон Дэй?

– Ладно, и что же такое Кэррингтон Дэй?

– Школа Кэррингтон Дэй сливается с Брайар Хилл, – говорит папа. – Это было решено еще в январе, сразу после того, как я начал преподавать. Во всяком случае, в этой временной линии. Кейт этого не помнит.

– Вчера вечером я выяснила, что Кэррингтон Дэй – киристская школа. Я не знаю, принадлежит ли она официально киристам, но вечеринка проходила в доме Евы Конвелл. У ее бабушки и дедушки в гостиной висит картина, изображающая Пруденс в натуральную величину, с огромным животом. У меня было такое чувство, что я смотрю на себя в кривое зеркало.

– Я так понимаю, что ты не задержалась надолго, – говорит папа.

– Верно. Трею нужно было перекинуться парой слов с одним учителем, который уходит на пенсию из Брайар Хилл, но мы ушли сразу после этого.

– Харви Тилсон, верно? Он был на больничном с тех пор, как я начал преподавать.

– Да. Тот, кто решил провести его вечеринку по случаю ухода на пенсию и прием в честь Кэррингтон Дэй одновременно, явно не спрашивал его мнения на этот счет. Он был в ярости. Сказал, что потратил десятилетия на изучение этих шарлатанов, и, в общем, он считает это слияние плохой идеей. И что оно превратит Брайар Хилл в инструмент пропаганды.

– Это, вероятно, и правда опасно для науки, хотя я думаю, что это более серьезная проблема для социальных наук. Но я сомневаюсь, что это повлияет на мой отдел. Как можно политизировать математику?

Коннор фыркает.

– Арифметические задачи, Гарри. «У тебя есть десять яблок. Ты отдаешь одно яблоко Киру. Сколько яблок у тебя осталось?» И правильный ответ будет: «Это зависит от обстоятельств. Если у тебя их всего девять, Кир не посчитает тебя достойным».

Мы прикидываем еще несколько потенциальных арифметических задач. Ни одна из них не пестрит остроумием, а шутка Коннора о вычитании неверных из мирового населения – самый настоящий черный юмор.

– Ну, – наконец говорит Коннор, – это определенно означает, что ты больше не пойдешь в школу.

– Нет, не означает. Память Евы не была стерта, она помнила нашу встречу в храме. А Пруденс, похоже, использует ее как посыльного. Они наблюдают за мной, и я не думаю, что Пру рада тому, что она видит. Я не знаю, связано ли это с моей работой с Кирнаном или с чем-то еще, но Ева сказала, что моя тетя очень обеспокоена тем, что я сосредотачиваюсь на учебе, а не на том, что она называла «внеклассной деятельностью». Кстати, вы не замечали синий фургон снаружи? Тот, что всегда припаркован у обочины?

– Ты о том, который принадлежит парню, живущему по соседству? – спрашивает Коннор.

– Наверное. Ты в этом уверен? Меня преследует странное чувство…

– Да. Я уже говорил с этим парнем. Кейт, ты не хуже меня знаешь, что киристам не нужен фургон, чтобы наблюдать за тем, кто приходит и уходит. Все, что им нужно сделать, это установить стабильную точку и заставить кого-то с геном ХРОНОСа следить за ее активностью.

– Да. Но так нельзя ничего услышать. А для этого понадобится такое оборудование, которое можно было бы спрятать в фургоне. Но неважно, наблюдают ли они из фургона или из точки, в любом случае они узнают, что я не хожу в школу. Сейчас у нас хоть какое-то перемирие. Если они увидят, что я переступаю черту, все станет накаляться очень и очень быстро.

– Тем больше причин затаиться и покончить с этим, – говорит Коннор.

Папа многозначительно смотрит на меня через плечо. Тебе решать, не позволяй ему давить на себя.

– Может быть, – говорю я. – Но занятия в школе начинаются во вторник, а значит, на поразмыслить у меня остается только сегодня и День труда. Я все еще работаю над двумя другими перемещениями и не смогу бесконечно повторять один и тот же день. На прошлой неделе я несколько дней растянула на семьдесят два часа, и мне придется высыпаться в прошлом или спать меньше восьми часов, чтобы втиснуть больше трех дней в один двадцатичетырехчасовой промежуток. И это тем более справедливо, если мне нужно избегать столкновений с самой собой. Поскольку Кэтрин говорила, что это плохая идея, а Кирнан почти уверен, что это и есть причина, по которой у Пруденс теперь едет крыша, мне бы хотелось избежать всего этого.

– Так ты считаешь, что будет нормально, если вы с Гарри каждый день будете отправляться в Брайар Хилл как ни в чем не бывало? Будто ничего не произошло?

– Мне кажется, у нас нет выбора, Коннор, – говорит папа, отправляя на сковородку последние яйца. – Как заметила Кейт, она не сможет закончить все это до начала занятий в школе, даже если будет повторять эти два дня снова и снова. Пруденс может заподозрить, что Кейт работает против них, но она станет еще более подозрительной, если Кейт исчезнет. Будь моя воля, я бы посадил ее в машину и мы бы вернулись в Айову…

– Фу.

– Ну, или куда-нибудь подальше, и, будем надеяться и молиться, что нас не найдут, – продолжает он, бросая на меня раздраженный взгляд из-за того, что его прервали. – Но так как мы не можем забрать всю эту аппаратуру, которой вы защищаете дом, с собой в дорогу, я бы предпочел, чтобы Кейт и я, если уж на то пошло, спали под защитой поля ХРОНОСа, пока все это не закончится.

Коннор раздраженно фыркает.

– Именно это я и имел в виду, Гарри. Школа находится вне защитного поля.

– Коннор, – говорю я, – мы можем вечно ходить по кругу, но реальность такова, что нам нужно задержать Пруденс хотя бы на неделю. Папа прав. У нее есть глаза и уши в Брайар Хилл. Если меня не будет на занятиях, она поймет, что что-то происходит, и я не думаю, что этот дом защитит нас от нападения киристов, если Пруденс решит, что перемирие отменяется. Когда мы столкнулись на выставке, она требовала от меня держаться подальше от нее и не приближаться к Кирн…

Произнося последнюю фразу, я вдруг вспоминаю, что было еще кое-что. Будь добра к своей матери.

– Это была не Кэтрин, – вполголоса говорю я.

Коннор замолкает на полуслове.

– Где была не Кэтрин?

– Мамина поездка.

– Почему ты решила, что Кэтрин имела к этому отношение? – говорит Коннор.

– И, – добавляет папа, – если ты так думала, то почему ничего не сказала раньше?

– Ну, мама бы не поехала, если бы решила, что это как-то связано с Кэтрин, а она ведь была так рада получить грант. И у меня не было никаких доказательств…

– Конечно, у тебя их не было, – говорит Коннор, – потому что Кэтрин не имела к этому никакого отношения. Но что заставило тебя понять это сейчас?

– То, что Пруденс сказала на выставке. Возможно, Пруденс организовала эту поездку, чтобы быть уверенной в том, что мама будет находиться подальше от всего этого.

Папа немного встревожен:

– Значит, мы должны сообщить об этом Деборе. Она может быть в опасности.

Я отрицательно качаю головой. Это скорее предчувствие, чем уверенность, но я не верю, что Пруденс могла бы подвергнуть опасности маму. Может быть, ей захочется заставить нас думать так, но…

– Пруденс не причинит ей вреда. Неважно, что она думает о Кэтрин или обо мне, она точно не держит зла на маму. Во всяком случае, я думаю, что Пруденс отправила маму подальше, чтобы обезопасить ее. Не знаю, как ты, а я вполне довольна этим, по крайней мере, пока все это не закончится.

Папа все еще смотрит скептически.

– Но это не значит, что я не позвоню ей прямо сейчас, – говорю я, – потому что мне все же жутко от всего этого.

Я ставлю тарелку в раковину и беру свой планшет. Это напомнило мне, зачем я вообще принесла его с собой, поэтому я снова поворачиваюсь к Коннору.

– У нас нет ничего для маскировки? Не просто костюмы эпохи, а что-то, что изменило бы мою внешность. Я не могу вот так разгуливать во время перемещений.

– Как это? – спрашивает Коннор.

– Как я. Как Пруденс. Конечно, когда я буду в школе, ведя себя как славная маленькая овечка, все будет в порядке. Но когда я буду делать то, что потенциально сможет нарушить наше перемирие, мне придется как-то изворачиваться. Цвет волос? Шляпа с широкими полями? Поддельные очки?

Они оба кивают, но я не думаю, что они хорошо меня поняли. Конечно, они ведь не видели, какой взгляд бросила на меня та женщина на пикнике, когда я задела ее тарелку. Она выглядела так, будто я удостоила ее чести, уронив кусочки фруктов на ее ботинок.

Звонит телефон, и папа достает из кармана сотовый.

– О. Это моя мама.

На мгновение мне кажется, что он имеет в виду Эвелин, а потом я понимаю, что это бабушка Келлер.

– Передай ей от меня привет, – говорю я, когда он направляется в гостиную.

Я снова открываю поиск изображений и пододвигаю планшет к Коннору.

– Вот о чем я говорю. Существуют картины Пруденс, написанные несколько сотен лет назад, и они слишком похожи на меня. Ну, к счастью, кроме тех, на которых она беременна. Как это вообще произошло?

Он неловко отводит взгляд в сторону.

– Серьезно, Коннор. Я не о том тебя спрашиваю. Очевидно, Пруденс была беременна в какой-то момент, и я уже в курсе, как это происходит. Но почему это имеет такое важное значение в их мифологии или что у них там?

– Ну, Солу нужны были приспешники, которые смогли бы использовать ключ. Как для подправления хронологии событий, так и, возможно, с религиозной точки зрения, чтобы они были теми, кого киристы считали бы вечными и неизменными. С Пруденс у него было два варианта, верно? Она могла бы вернуться и убедить его бывших коллег или их отпрысков присоединиться к киристам, но я не думаю, что у Сола было много друзей среди других историков. Кроме того, ген ХРОНОСа, похоже, слабеет с каждым поколением, по крайней мере в моем случае, и он не всегда выражен. Другой вариант – использовать Пруденс, создать свой собственный небольшой отряд путешественников во времени. И этот вариант проще, так как ее дети могли родиться практически в любой момент времени.

Недавно съеденный омлет беспокойно шевелится в моем желудке, как от моих мыслей, так и от осознания того, что я так наивно ко всему этому относилась. Когда я смотрела на картины, я думала, что у Пруденс есть ребенок или несколько, но я не представляла себе, что это могло быть частью какого-то плана. И у меня возникает целый ряд других вопросов.

– Ты ведь не думаешь, что Сол бы… – я делаю паузу, не желая заканчивать фразу.

– Я не знаю. Он планирует уничтожить половину человечества, поэтому неизвестно, где заканчиваются его рамки. Но я полагаю, что он… – Он потирает веки ладонью, а после поднимает голову и продолжает будничным тоном: – Что он… скрестил ее с кем-то из других историков, их детей или внуков. Думаю, ничего нельзя исключать, и я не уверен, что теперь это имеет значение.

– Конечно, это имеет значение. Как ты можешь говорить такое? – я снова смотрю на картину, изображающую Пруденс с маленькими детьми, собравшимися у ее ног, и с еще одним на подходе. Внезапно мне становится сложнее вспомнить ту Пруденс, с которой я познакомилась на выставке. Все, о чем я могу думать, – это о девушке, которую я недавно видела в парке Норумбега. Она выглядела измученной. Возможно, даже накачанной наркотиками.

Коннор выглядит немного обиженным.

– Я не это имел в виду, Кейт. Да, это имеет значение. Она твоя тетя, дочь Кэтрин. В этом смысле это определенно имеет значение…

Я прервала его.

– Пруденс было четырнадцать, когда она исчезла. Сколько ей было лет, когда ее впервые… я не могу поверить, что мы используем это слово – скрестили? Был ли это ее выбор? Было ли у нее вообще право голоса?

– Добровольно ли Пруденс участвовала во всем этом или нет, для нас ничего не меняет. Это не меняет…

Папа возвращается на кухню, и Коннор останавливается, увидев папино лицо. Мы оба одновременно спрашиваем, что случилось, и папа медленно опускается на скамейку.

– Мой отец. Он… у него случился инсульт.

– О боже мой. С ним все будет хорошо?

Он качает головой.

– Они ничего не знают. Он сейчас в реанимации. Мама сама не своя. Послушай, Кэти… мне нужно… мне нужно ехать, ладно?

– Конечно! Я соберу кое-какие вещи…

– Нет, – говорит он. – Тебе лучше остаться.

– Но я хочу его видеть!

– Кейт, он сейчас не в сознании. Ты ничего не сможешь поделать.

– Но бабушка в сознании. Я не хочу, чтобы она думала, что я не…

– Детка, все в порядке. Я сказал ей, что у тебя школа и что кто-то должен остаться здесь с Кэтрин. Она все понимает. Мне очень не хочется оставлять тебя прямо сейчас, но…

– Нет. Нет, папа. Тебе нужно ехать.

– Все в порядке, – говорит Коннор. – Мы позаботимся о ней, Гарри.

Мне сложно прочесть выражение на лице папы. На мгновение мне кажется, что он вот-вот набросится на Коннора, но потом он делает глубокий вдох и качает головой.

– Меня не будет всего несколько дней. И все же мне это не нравится. Как же чертовски не вовремя.

Весь следующий час я повторяю то же самое, что говорила и маме за неделю до ее отъезда: «Со мной все будет в порядке. Я уже большая девочка». Опуская только часть о том, что я буду очень занята, потому что папа знает, как именно я буду занята, и в его отсутствие мысли об этом не заставят никого из нас чувствовать себя лучше.

* * *

Карты центральных районов города не сильно меняются с течением времени. После около получаса разглядывания карты Атенса 1938 года не лучшего качества, которую мы нашли в Интернете, я сравнила ее с картами Google и обнаружила только пару новых названий и улиц. В остальном они были идентичны, поэтому я решаю использовать цифровую версию карты, в которой больше полезных функций и от которой меньше болит голова.

Вчера мы только и делали, что учили язык и обсуждали детали перемещения 1938 года. План состоит в том, чтобы внедриться и, проще говоря, наблюдать. Мне нужно познакомиться с городом, эпохой и ее порядками. Если я буду уверена в своих возможностях, понаблюдаю издалека за тремя историками, но вступать в контакт не буду.

Я как раз пересчитываю кварталы от стабильной точки до места моего назначения, когда раздается стук в дверь… и я тут же забываю, сколько я насчитала: семь или восемь. Я потираю веки.

– Входите.

– Не буду спрашивать, занята ли ты, – говорит Коннор, – потому что уже знаю ответ. Мне нужен твой ген ХРОНОСа на несколько минут.

– Жаль, что я не могу вырвать его и передать тебе. Что мне нужно сделать?

Он садится на подлокотник дивана и немного наклоняется.

– Кажется, я нашел Уоллеса Меллера. Не знаю, стоит ли сейчас говорить об этом Кэтрин, но, если я не ошибаюсь, он отправился не в Россию. Он отправился в Копенгаген. И в 1955 год, а не в 1957-й.

– Хорошо. Просто невероятно. Как тебе удалось выследить его, если она назвала нам не тот год и не ту страну? Спутник ведь был запущен в 1957 году, верно?

– Да, но прошлой ночью я задал Кэтрин пару… уточняющих вопросов… об Уоллесе, когда ее лекарства подействовали. Она упомянула кое-что, чего раньше не говорила. Что-то о его участии в Международном геофизическом году[22]. Это такая масштабная научная конференция, проходившая в 1957 и 1958 годах, но ее планирование началось на два года раньше. Поэтому я начал рыть глубже и нашел одну статью о том, как США и СССР только начинали космическую гонку, и какая-то шишка из администрации нашего президента объявила, что в рамках участия в МГГ мы отправим на орбиту спутник. И это, конечно, приводит в бешенство советские власти, чей представитель в МГГ созывает, как ты уже догадалась, пресс-конференцию, на которой сообщает, что СССР сделают это первыми. И что их спутник будет больше. Вся международная пресса закатила глаза, услышав это, но советский парень в итоге оказался прав.

Он бросает мне распечатанную фотографию: мужчины в костюмах, в основном среднего возраста, сидят возле окна. Слева стоит парень помоложе. Только занавес, сделанный из белого кружева, выглядит на этой фотографии будто не к месту для пресс-конференции.

– Кто из этих парней Меллер?

– Забавно, – говорит он, а после, похоже, задумывается. – Хм… думаю, он мог бы быть на фотографии. Даже не думал об этом. Полагаясь на описание Кэтрин, он среднего роста и веса, с редеющими волосами и в очках, похож на ботаника.

– Все они подходят под описание. А есть там поблизости стабильная точка?

– В Копенгагене 1950-х годов есть только две стабильные точки, поэтому будет несложно проверить. Та, что в замке Розенборг, ближе всего к посольству России, так что я бы начал с нее. В газете говорилось, что конференция состоялась второго августа. Тем не менее он мог бы прибыть пораньше, так что, возможно, следует проверить и первое августа.

Он протягивает мне моего давнего врага, «Журнал стабильных точек», и я тяжело вздыхаю.

– Ты хочешь заняться изучением языка?

– Ньет, – отвечаю я по-русски. – Я скажу тебе, если найду что-то.

– Что ты делала с картами? Может, я или Кэтрин могли взять это на себя?

Я отрицательно качаю головой. Ну да, они могли бы сосчитать кварталы от стабильной точки, но дело скорее в том, что мне нужно прочувствовать это место, прежде чем я отправлюсь, и я не знаю, как они смогли бы помочь мне.

– Может быть, кто-нибудь из вас приготовит кофе?

Спустя двадцать минут он возвращается с большой кружкой кофе, протеиновым батончиком и овсяным пирогом со сливками.

– Полезное или вкусное?

Я хватаю овсяный пирог.

– Но оставь протеиновый батончик. До него я тоже доберусь.

– Есть успехи? – Он садится рядом со мной на диван и заглядывает через мое плечо в «Журнал», хотя я почти уверена, что он видит лишь череду черных квадратов.

– Да, есть. Может быть, даже слишком много. – Схватив ручку и блокнот с кофейного столика, черкаю еще одну запись и протягиваю ему. В списке теперь шесть разных координат перемещений, и я еще не закончила. – Очевидно, Меллер много где успел побывать за первое августа: у него было несколько разных костюмов, и в какой-то момент на нем были усы, но в основном он выглядел довольно непримечательно. В толпе могли стоять три разные его версии, и никто бы не догадался, что это один и тот же парень.

Я забираю список и нажимаю на третью запись, отмеченную звездочкой.

– Пока что я могу только предполагать, какое из этих перемещений было его последним после нападения Сола. Все остальные историки сразу после этого перемещения с трудом держались на ногах. Кэтрин сказала, что споткнулась. Эвелин подвернула лодыжку. А когда я изучала порт Дарвин, Эдриен выглядела так, словно кто-то ударил ее в живот. Она в течение нескольких минут просто сидела у стабильной точки, ошеломленная. Здесь я еще не наткнулась на что-то подобное.

Коннор возвращается в библиотеку, а я возвращаюсь к просмотру стабильных точек. Спустя примерно пять минут я, наконец, нахожу последнее перемещение Уоллеса Меллера. Он прибывает в маленький темный уголок у каменной стены позади замка Розенборг в 5:45 первого августа. Когда Меллер приземляется, он на долю секунды покачивается на ногах, а затем падает плашмя на пятую точку, вытянув ноги и чуть не ударившись головой о стену. Он менее чем в тридцати сантиметрах от стабильной точки, поэтому мне видно лишь его торс. На коленях у него лежит черный портфель, а в левой руке – ключ ХРОНОСа.

Меллер сидит там секунд тридцать, вероятно, пытаясь осмыслить все, что он только что видел в штабе. Затем он прячет медальон в карман куртки, поправляет очки и собирается вставать. Он уже почти поднялся, но внезапно снова валится с ног. На этот раз его голова действительно ударилась о стену.

Несколько секунд я наблюдаю за лицом Меллера на дисплее, гадая, что же произошло. Затем я замечаю маленький красный кружок на его лбу и тонкую красную линию, бегущую вниз по носу.

* * *

Бостон, Массачусетс

31 июля 1905 года, 10:25

Кирнан переносит стабильную точку Копенгагена на свой ключ, а затем возвращает мне «Журнал». Наверное, это глупо, но теперь мне гораздо легче. Кэтрин была не в состоянии стабилизировать и рассмотреть дисплей, ну и Коннор, конечно же, ничего не увидел. Я знала, что мне это не померещилось, но все же приятно осознавать, что теперь не только я одна видела это убийство.

Кирнан все еще в своем купальном костюме Будини, и волосы его ежиком торчат вверх. Он барабанит пальцами по краю своего ключа ХРОНОСа, прежде чем вывести изображение, чтобы взглянуть еще раз.

Для него прошло всего несколько минут с тех пор, как мы с ним вернулись из парка Норумбега – я выбрала это время, потому что точно знала, что он будет в комнате. Но, когда я уходила отсюда в прошлый раз, он весь был мокрый после своего трюка, а сейчас это далеко не так.

Я уже собираюсь спросить почему, когда он говорит:

– Ты уверена, что никто не забрал ключ Меллера после того, как его застрелили?

– Уверена настолько, насколько это вообще возможно, если не просматривать каждую секунду записи. Следующие три часа я смотрела с перемоткой в тридцать секунд, пока садовник не нашел его тело и не вызвал полицию. До появления садовника в кадре можно увидеть лишь птицу и случайный листок бумаги, пролетающий мимо. Нам нужно вернуться к началу и посмотреть все полностью, чтобы убедиться, но…

– Я разберусь. Когда мы вернемся из Атенса.

– Спасибо… – говорю я, но что-то в его голосе останавливает меня. С чем именно он собирается разобраться? Понаблюдает за стабильной точкой в реальном времени без переметок? Или…

– Что ты имеешь в виду?

Он молча смотрит на меня.

– Нет. Ни в коем случае. Не смей забирать этот ключ. Боже, там в саду кто-то разгуливает с пистолетом.

– Да ладно тебе, Кейт. Я бы только глазом моргнул, схватил ключ и вернулся прежде, чем кто-нибудь успеет прицелиться и выстрелить. Насколько нам известно, в КГБ заметили, что Меллер околачивается возле российского посольства, и решили, что он шпион. Даже если в этом саду спрятался Саймон или любой другой кирист, чего, повторяю, мы не знаем наверняка, они не ожидают увидеть меня…

– Бред собачий, Кирнан! Мы не знаем, чего они ожидают. Они следят за нами. Не только за тобой, не только здесь, но и за мной тоже. И Пруденс, похоже, не нравится то, что она видит.

Он приподнимает брови в немом вопросе, и я рассказываю ему о предупреждении Евы на вечеринке.

– В общем, если только у них нет камер в доме Кэтрин, что, по словам Коннора, невозможно, они либо видели меня здесь, в твоей квартире, либо в тот день, когда мы гуляли по Бостону.

Я прерывисто вздыхаю, прежде чем продолжить, слова вырываются сами собой.

– Или, что еще более вероятно, когда мы отправились в парк Норумбега. И пожалуйста, не напоминай мне, что пытался остановить меня от того путешествия. Я была не права, ясно? Давай просто примем как данность, что я невероятно глупа и это все моя…

Кирнан пододвигается ближе, мягко сжимая мои руки в своих, и моя фраза обрывается на полуслове. Этим и правда можно легко меня заткнуть, потому что я всегда использую свои руки для большей выразительности, когда сильно взволнована. Удивительно, что никто не делал этого раньше. Но когда я смотрю на лицо Кирнана, понимаю, что он уже делал это раньше. И не раз, судя по выражению его лица.

Он смотрит на мои руки и проводит большим пальцем по пластырю на моем указательном. Второй пластырь я где-то потеряла, и он тянет эту руку к себе, прижимаясь губами к исцарапанным костяшкам. Когда он снова поднимает на меня взгляд, в его глазах почти собрались слезы.

– Я не знаю, что делать, Кейт. Раньше, когда все шло к черту и ты была расстроена, я обнимал и говорил, что все будет хорошо, все наладится, – он издает короткий, горький смешок, и качает головой. – Это была полная чушь, и мы понимали это в глубине души, но почему-то, когда я обнимал тебя, мне казалось, что все будет хорошо.

Я опускаю взгляд, решительно сосредоточившись на его теплых и сильных руках, сжимающих мои. Я не осмеливаюсь смотреть ему в глаза, потому что этот непослушный голос, звучащий в моей голове, говорит мне, что было бы так приятно почувствовать, что все будет хорошо. Пусть даже всего на минуту. Даже если бы мы понимали, что это полная чушь.

– Я вернулся, Кейт. В парк Норумбега. Не для того, чтобы завершить шоу – операция «Будини» пока проходит гладко.

У меня в голове мелькает образ: публика в Норумбеге, застывшая на месте в ожидании возвращения Кирнана. Или невозвращения. Или одновременно и того и другого, как в том эксперименте с кошкой Шредингера?

– Я вернулся, когда театр был пуст, – продолжает он, – и установил стабильную точку в зале, прямо над сценой. Знаешь, где это пространство над авансценой?

Я понятия не имею, что означают эти слова, но киваю, чтобы он продолжил.

– В общем, я мог видеть весь зал. Они бывают не на каждом шоу. Тито явно преувеличивал. Я слежу оттуда уже больше двух недель, и они были, наверное, на одном шоу из трех. Обычно с ней бывает Саймон. Иногда Джун. Это врач из Истеро. Однажды с ней был другой парень, не помню его имени. Пру просто наблюдает. Смотрит, когда я на сцене.

– Она делала то же самое, когда я увидела ее. Она выглядела… странно.

– Я не смог подойти ближе, чтобы разглядеть ее как следует, но такое впечатление, что она… не знаю, накачана наркотиками или что-то в этом роде. Я почти уверен, что она была в положении – она всегда носила платья с высокой талией, чтобы не было сильно заметно. Я видел Пру в каждом возрасте, Кейт… ну, в каждом возрасте между семнадцатью и, не знаю, может, сорока. Я видел ее оба раза, когда она была беременна, и я видел ее почти окончательно поехавшей. Но я никогда не видел ее такой. Будто она была всего лишь оболочкой, внутри которой вообще ничего не осталось.

Наконец я поднимаю на него глаза и киваю. Именно так я и подумала, когда увидела ее в парке Норумбега, хотя это было лишь краткое мгновение.

– Значит, у Пруденс было двое детей? – спрашиваю я.

– У нее было две беременности. Один раз случился выкидыш. И я даже не представляю, сколько у нее всего детей. Наверное, около двадцати.

Он видит выражение моего лица и качает головой.

– После первых двух беременностей Пру настояла на своем. Сказала Солу, что устала блевать весь день, и он согласился, но только при условии, что она пожертвует свои яйцеклетки. Десятки женщин-киристок были более чем счастливы вынашивать ее детей. И, скажем так, в Истеро с самого начала находился чрезвычайно современный лазарет.

– А кто был отцом?

Кирнан пожимает плечами.

– Честно говоря, я не знаю. Пру никогда об этом не упоминала, а я был не настолько глуп, чтобы спрашивать.

Он глубоко вздыхает и, отпустив мои руки, тянется к своим вискам и потирает их. Он не отрывает взгляда от моего лица, и я чувствую, что он изучает меня, решая, стоит ли говорить то, что у него на уме.

– На ферме в Иллинойсе, где мы жили, было шесть мужчин, способных работать с ключом, включая меня, хотя в тот момент я был еще далеко не мужчиной, и мои способности, наверное, были самыми слабыми среди остальных. Мой отец намного лучше с этим справлялся. И я точно знаю, что они пытались убедить его… скажем, пожертвовать на общее дело.

– Он согласился?

– Нет. Тогда я не очень хорошо понимал, что происходит, но позже до меня дошло. Это стало одной из причин, по которой он грызся с Пру. Не самой главной, но… Я помню, как он однажды сказал ей, что делает все возможное, пытаясь вырвать своего единственного ребенка из их лап, и что он не настолько глуп, чтобы позволить ей взять в заложники еще одного. В тот момент я ничего не понял из их разговора, но теперь, оглядываясь назад…

Мы сидим в тишине. У меня еще остались вопросы, но нет сил, ни физических, ни ментальных, чтобы задавать их или переваривать ответы.

Кирнан, наконец, встает.

– Мне нужно снять этот костюм.

Пока он одевается, я вспоминаю еще одну причину, по которой я здесь:

– Думаю, будет лучше, если ты… ну, если ты не отправишься со мной в остальные перемещения. Мы не знаем, как много им известно. Возможно, они ведут разведку в тех же местах, что и мы.

Его тень за красной занавеской на мгновение останавливается, и затем продолжает одеваться. Он не отвечает мне, пока не выходит из-за барьера, и, судя по раздраженному взгляду, он не в восторге от моих слов, но ему трудно с ними не согласиться.

– Хорошо, – говорит он, плюхаясь на кровать рядом со мной. – Ты права. Нас не должны заметить нигде, где они могли установить слежку. Но это не значит, что я отпущу тебя одну. Я отправлюсь туда раньше тебя и вернусь, когда ты закончишь. Но я буду держаться подальше, как тогда, в порту Дарвин.

– Но… ты не отправлялся в порт Дарвин.

– Ты серьезно думала, что я отпущу тебя одну к берегу, у которого разгуливало то чудовище?

– Чудовище? – Я молча смотрю на него с минуту, а после у меня отвисает челюсть. – Крокодил? Кирнан, что ты сделал?

– А что я, по-твоему, сделал? Я застрелил эту чертову тварь.

– Боже мой, Кирнан, так нельзя! Эти животные находятся под угрозой исчезновения… ну, может быть, не в 1942 году, но…

– Под угрозой? Что, черт возьми, может угрожать этому существу? Пустил ему три пули в голову, а он все еще ползал.

Я закрываю лицо руками. Стоит ли объяснять ему, что такое Красная книга? Важно ли это сейчас? Черепахи, которых эти крокодилы хватают с береговой линии, вероятно, находятся в еще большей опасности.

– Забей. Это неважно. Что ты с ним сделал? – спрашиваю я. – Кажется, я видела, где ты застрелил его, но на песке в том месте осталась только большая кровавая лужа.

– Я ничего с ним не делал. Из того лагеря, что тянется вдоль холма, спустились четыре мужика…

– Из воинской части?

Он кивает.

– Да, кажется. В общем, они услышали выстрелы и пришли посмотреть, что случилось. Они пустили в него еще пару пуль для большей убедительности и спросили, не хочу ли я его забрать. Когда я отказался, они вчетвером взвалили его на плечи и утащили с пляжа. Я почти уверен, что они собирались его съесть.

Фу.

– Серьезно?

– По-моему, это вполне справедливо. Будь у него такая возможность, он бы наверняка сам их съел.

Он соскальзывает с кровати и вынимает из маленького закутка в полу кожаную кобуру и револьвер. От одного взгляда на холодный, черный металл в его ладони мне становится не по себе.

– Очередная охота на крокодилов?

Кирнан смотрит на меня, вскинув брови.

– Скорее всего, нет. Но это ведь не единственные чудовища. И какая польза от пистолета, если не держать его при себе. – Он задвигает половицу на место, закрепляет кобуру на плечах и вкладывает револьвер. – Мне будет спокойнее, если ты тоже будешь вооружена, но так как я никак не мог заставить тебя носить оружие в прошлом…

Я сильно прикусываю губу.

– У тебя не спрятан лишний пистолет под кроватью?

– Нет, – отвечает он удивленно и немного встревоженно. – Я могу его достать, но тебе придется научиться им пользоваться. И от этого не будет никакого прока, если ты не будешь уверена в том, что точно используешь его в нужный момент. Ты уверена?

Я вовсе не уверена, но все равно киваю. Как бы мне ни была ненавистна мысль о ношении оружия, я знаю, что было бы глупо не подготовиться. У Холмса был пистолет. У Саймона есть пистолет. У того, кто стрелял в Меллера, наверняка был пистолет, и я уверена, что он не единственный кирист, которого вооружил Сол. И неважно, сколько часов я провожу на чердаке, неважно, как усердно я извожу себя без сэнсэя Барби, у меня никогда не выйдет увернуться от пули.

Он откидывается на спинку кровати и некоторое время разглядывает звезды на потолке.

– Мне нужно убираться отсюда. Я свяжусь с тобой. – Он бросает мне свой ключ. – Установи удобное тебе место и время.

У Кэтрин скоро будет час дня. Я устанавливаю на три часа – даже если убийство Меллера немного нарушило наш график, мне все еще нужно сдержать свое обещание в два часа дня.

– Куда ты пойдешь? – спрашиваю я.

– К Джессу на этот вечер. Ну, по крайней мере, мне нужно проведать его и Амелию, прежде чем я отправлюсь. Завтра я поеду на юг и найду место поближе к Атенсу. Мне всегда легче совершать перемещения только во времени, не отправляясь далеко в пространстве. Возможно, это поможет нам найти постоянное место для перемещений 1938 года.

– Ладно… но разве тебе не нужно выступать в парке Норумбега? Иначе они узнают, что мы знаем…

– Нет, если в какой-то момент я проведу шоу. Ключ все еще у Гудини, и нам нужно его забрать.

– А ты не можешь сейчас заранее провести несколько шоу? Сколько раз ты сможешь переместиться этим вечером?

– Максимум – два. Сегодня я уже отправлялся в театр, чтобы выследить Саймона и Пру. Но теперь мне, наверное, лучше поберечь силы на всякий случай. Будини пока может подождать.

Я киваю и слегка улыбаюсь ему, потому что не хочу показывать, как меня напрягает то, что мы бросаем это дело незавершенным. И нет, не потому, что я считаю это риском. Но, по правде говоря, и это тоже. Главная причина в том, что у меня плавится мозг от одной мысли о людях, заполнивших театр в ожидании Кирнана, который либо находится на сцене, внутри резервуара, либо нет.

А может быть, и то и другое одновременно.

12

Я только закончила поливать растения в таунхаусе и услышала Трея, звонящего в колокольчик за пару минут до двух. Я открываю дверь и заливаюсь смехом, увидев, как пораженно Трей оглядывает меня в этих круглых черных очках и бледно-голубом платье. С помощью смываемой краски для волос, купленной Коннором в аптеке, я добавила себе несколько седых прядей. Этим, конечно, не обманешь никого, кто взглянет внимательнее, но все же лучше, чем ничего.

– Твое вчерашнее предупреждение о том, что я, вероятно, буду встречаться с пожилой женщиной, сбылось гораздо быстрее, чем я предполагал. – Трей снимает мои очки и смотрит сквозь их прозрачные пластиковые линзы, затем целует меня, прежде чем снова надеть их на мой нос.

– Надеюсь, теперь никто не будет падать к моим ногам, спутав с Пруденс.

– Верно. Они не имеют права занимать мое место.

Я закатываю глаза.

– Серьезно, Трей, сколько часов в день ты тратишь, сочиняя это?

– Разве я виноват, что ты даешь мне поводы?

Он идет за мной в гостиную, которая выглядит непривычно опрятной, потому что теперь мы с мамой не приходим сюда регулярно, загромождая ее книгами, бумагами и хламом.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Я стащила немного содовой из холодильника Кэтрин. И пару энергетиков папы. Я могу сделать кофе, но мы выбросили все молоко перед тем, как мама уехала.

– Содовая сойдет.

Когда я возвращаюсь с напитками, Трей стоит перед камином, разглядывая фотографии, расставленные на полке. Он держит рамку с фото, на котором мне лет шесть: я сижу на крыльце квартиры в кампусе, в котором мы жили пару лет, пока мама заканчивала свой диплом, и на ногах у меня пара ярко-розовых роликовых коньков. Обе коленки забинтованы, но я улыбаюсь от уха до уха, демонстрируя щель, в которой только начинают расти два моих передних зуба.

– Мило, – говорит он. – Мне нужна копия.

– Сейчас же займусь этим. – Я протягиваю ему стакан и кладу фотографию обратно на каминную полку. Мы садимся на диван, и он обнимает меня одной рукой, а затем подтягивает мои ноги себе на колени. У меня перехватывает дыхание от того, как легко мы возвращаемся к прежним привычкам. Сколько же фильмов мы посмотрели, сидя вот так, в моей комнате в доме Кэтрин?

– Итак, я ведь должен был встретиться с тобой у Кэтрин. Почему планы изменились?

Я пожимаю плечами и делаю глоток энергетика.

– Просто знала, что Кэтрин стала бы психовать, если бы ты пришел во время подготовки к перемещению. Я не знаю, то ли это из-за опухоли, то ли из-за лекарств, но в последнее время она выходит из себя по малейшей причине. Я не хотела лишний раз ее расстраивать.

– Эй, я вовсе не жалуюсь. Здесь я без какого-либо надсмотра, наедине с красивой пожилой женщиной…

– Которая перепачкала тебе всю футболку краской для волос.

– Верно, – говорит он, и мы оба принимаемся оттирать ее, но теперь на его черной футболке красуется размазанное серое пятно.

На моем лице расцветает злая ухмылка, и я дергаю вверх подол его рубашки.

– Я знаю, как решить эту проблему.

Он делает глубокий вдох, как только мои губы прижимаются к его ключице.

– Да, но это решение, скорее всего, создаст еще одну проблему.

После долгой дискуссии в машине прошлой ночью мы решили не торопиться и идти постепенно к той фазе в отношениях, в которой были в прошлом. Да, это нас немного расстраивает, но я знаю, что так будет правильно.

Спустя несколько минут Трей целует меня напоследок, на этот раз в нос, и говорит:

– Тебе нужно идти. Иначе…

– Да. Я знаю. – Я допиваю остатки энергетика, невольно скривив лицо.

Он смеется.

– Зачем ты пьешь это, если тебе не нравится?

– Горько, но мне нужна подзарядка, – говорю я, подходя к зеркалу, чтобы поправить волосы. Трей следует за мной и тянется к моему лицу, возвращая фальшивые очки на место.

– Ты прямо библиотекарь.

Он прав. Мое голубое платье ниспадает чуть ниже колен, и это, наверное, самое старомодное из всего, что я когда-либо носила, но, по крайней мере, оно не сковывает движения, и я смогу драться в нем, если придется.

– Лично я бы предпочел то красное платье, которое было на тебе вчера, – говорит он, – но, думаю, в тридцатых оно может привлечь слишком много внимания. И раз ты собираешься зависать с тем парнем, а не со мной, то костюм библиотекаря – самое то.

На его лице появляется улыбка, но она вовсе не радостная. Я подхожу к нему, обвивая руками его шею.

– Эй, меня не будет всего минуту. Обещаю.

– Да, здесь пройдет минута, но за эту минуту на другом конце провода может произойти очень многое.

– Ну, если тебя это утешит, то ему не нравится, когда мои волосы собраны вверх.

– Из-за этого? – Он касается пальцем моего шрама, обводя его.

– Частично. Он чувствует вину за это, хотя это так глупо. Я ведь могла умереть. Но еще до того, как я заработала этот шрам, он сказал, что я не похожа на его Кейт, когда мои волосы собраны вверх.

– Значит, тебе следует всегда собирать их вверх. – Он корчит гримасу и качает головой. – Сейчас я звучал как жутко ревнивый бойфренд, да? Это отчасти правда, но я хотел сказать, что неважно, как у тебя собраны волосы. Все равно ты моя Кейт.

Я предлагаю установить новую стабильную точку здесь, в гостиной, вместо той, что в моей комнате, потому что Трей, скорее всего, разобьет голову о мой наклонный потолок. Но он все равно хочет посмотреть мою комнату, поэтому идет за мной вверх по лестнице и растягивается на двуспальной кровати, положив ноги на изголовье.

– Мне нравится твоя комната, – говорит он, когда я сажусь на край кровати рядом с ним. – Окно, выходящее прямо в небо, светящиеся в темноте звезды… Это похоже на тебя.

Я смеюсь.

– Спасибо, что ли. Шарлейн часто говорила, что окно на крыше пугает ее до чертиков. Она чувствовала себя так, словно кто-то вот-вот выпрыгнет оттуда и усядется прямо на нее. Но мне не хватает этого окошка, когда я ночую не здесь. Это мой особенный ночник.

Я достаю свой ключ ХРОНОСа из маленького кожаного мешочка. Трей протягивает руку и касается медальона, проводя пальцами по песочным часам в середине.

– На вид ничего особенного. Трудно поверить, что он отправит тебя в саму Джорджию и почти на столетие назад во времени.

Сначала он отправит меня обратно к Кэтрин, чтобы я могла встретиться с Кирнаном, а затем мы отправимся в Джорджию. Но все и без того слишком запутанно, поэтому я просто улыбаюсь ему в ответ.

– Наверное, стоит показать тебе все на деле. – Я наклоняюсь и быстро целую его на прощание, а затем устанавливаю это место как новую стабильную точку в этом доме.

Трей, который, конечно же, не видит интерфейса, к которому прикасаются мои пальцы, криво усмехается:

– Весело, наверное, переписываться по воображаемому телефону?

Я толкаю его бедром.

– Я тут же вернусь. Всего одна минута.

– Слишком долго.

– Могу сократить до тридцати секунд.

Он улыбается, уткнувшись головой в мою подушку:

– Так-то лучше.

* * *

Пока я жду Кирнана на кухне, Дафна утыкается холодным носом мне в руку, а затем убегает к задней двери, размахивая хвостом. Я открываю дверь, и она выпрыгивает во внутренний дворик, направляясь прямо к деревьям за ангаром, где живут белки. Мне кажется, у нее нет особого плана действий на случай, если она все же поймает одну из них когда-нибудь. Но ее бесконечная погоня поддерживает ее в форме, несмотря на то что все в доме бессовестно подсовывают ей человеческую еду.

Когда я оборачиваюсь, вижу Кэтрин, в том же халате и тапочках, которые были на ней, когда я вбежала в библиотеку с новостями о Меллере чуть ранее этим днем. Кажется, ее лицо обрело более здоровый цвет в последнее время, хотя под глазами все еще красуются темные круги.

– Мы с тобой сильно состарились за последние пару месяцев, Кейт.

Я вопросительно вскидываю брови, а потом вспоминаю о седых прядях в волосах.

– А, верно. Нормально выглядит?

Она улыбается.

– Гримеры ХРОНОСа ни за что бы не пропустили тебя, но я думаю, что ты справишься. Конечно, со шляпой все выглядело бы намного лучше. Тот клош[23], который я заказывала, не доставили?

Должно быть, по выражению моего лица ясно, что я совершенно не понимаю, о каком клоше идет речь, потому что она тут же сдается.

– Неважно. Спрошу у Коннора. Я нашла его в Интернете. Немного старомодно для 1938 года, но это ведь период Депрессии. Люди носили то, что могли достать.

Кэтрин наливает себе немного клюквенного сока и садится на подоконник, плотнее запахивая халат.

– Не хочешь рассказать мне о вашем плане?

Я уже обсуждала все несколько раз с Коннором, но Кэтрин выступала только в роли косвенного консультанта. Коннор обсуждает с ней все, затем возвращается с предложениями, и мы подстраиваемся под них. Большую часть времени она проводит в своей комнате. Я не знаю, то ли это для того, чтобы защитить меня от перемен в ее настроении, то ли она слишком слаба для всяких переговоров. Несмотря на то, что она часто выводит меня из себя, я скучаю по разговорам с ней и сомневаюсь, что ей нравится оставаться в стороне.

– Конечно, – говорю я, садясь рядом с ней. – Но мне нужно поторопиться. Кирнан скоро будет здесь.

– Ты все же решила оставить его для наблюдения за тобой, но не работать с ним в команде?

Я киваю.

– Возможно, это излишняя предосторожность, но лучше перестраховаться. Итак, согласно дневнику, команда Делии берет интервью у владельца театра «Мортон». Я не буду с ними разговаривать, но, возможно, последую за ними. Пока что мне нужно только прочувствовать место. Кирнан установит несколько стабильных точек вокруг их отеля, или где бы они ни остановились, чтобы он мог наблюдать за ними из кабины. Надеюсь, мы сможем найти подходящее место и время, чтобы подойти к ним.

– Ты, похоже, нервничаешь. – Кэтрин сжимает мою руку. – Расслабься. У тебя все получится.

Кажется, мне нравятся ее новые лекарства.

– Поделишься какими-нибудь советами бывалого для Джорджии 1938 года?

Она смеется.

– Никогда не будет лишним обратиться к человеку с приставкой «сэр» или «мэм». Особенно если это какой-нибудь чиновник.

– Да, мэм, – отвечаю я, ухмыляясь.

– Прибереги это для Джорджии. – Она слегка сжимает мое колено и встает, чтобы впустить Дафну. – Я поскорее уберусь отсюда, чтобы ты смогла подготовиться. Сейчас мне… неплохо, но мое настроение непредсказуемо, а Кирнан, вероятно, уже думает, что я гарпия прямиком из ада, – я начинаю протестовать, но она поднимает руку, останавливая меня. – Все в порядке, Кейт, правда. Мне все равно нужно вывести Дафну до того, как появится Кирнан, иначе она целый день будет нервничать. О, чуть не забыла. Нет новостей от Гарри?

– Есть. Он прибыл в больницу несколько часов назад. Дедушка все еще в реанимации, но состояние стабильное.

– Это хорошая новость. А Дебора уже знает?

– Я послала ей сообщение.

Кэтрин на мгновение колеблется, а затем говорит:

– Коннор передал мне, что ты думаешь, будто Пруденс организовала поездку Деборы. Ты не переживаешь из-за этого?

– Я не совсем уверена, что именно она организовала эту поездку. И Кирнан сказал, что Пру очень непредсказуема, поэтому я могу ошибаться насчет того, что мама там в безопасности. Но я не думаю, что она держит на нее зло.

По лицу Кэтрин пробегает тень, и я понимаю, что только что напомнила ей, на кого именно Пруденс держит зло, поэтому сменяю тему.

– Мама, кажется, счастлива. На следующей неделе у нее будет первая поездка в Боснию, и она уже подружилась с парой аспирантов, работающих с ней. Там она будет в большей безопасности, чем здесь, я уверена.

Кэтрин устало улыбается мне.

– Возможно, ты права, но это палка о двух концах. То, что Пруденс отправила Дебору за тысячи километров, защищая ее, заставляет меня немного беспокоиться о том, что же они планируют совершить по эту сторону Атлантики.

* * *

Где-то в Джорджии

Когда-то в 1905 году

Моргнув, я перемещаюсь в точку, установленную Кирнаном, и вижу перед собой деревья. Много-много деревьев. Но они немного расплывчаты, и я осознаю, что нахожусь внутри закрытой веранды. Я ступаю на передний дворик, представляющий собой в основном голую почву, вероятно, из-за плотного лесного покрова, но вокруг дома тут и там растет несколько кустиков высокой травы с краснеющими кончиками, наряду с двумя кустами побольше. Редкие белые цветы, края которых потемнели под летним солнцем, все еще держатся на ветвях.

Здесь, где бы я ни находилась, уже либо позднее утро, либо ранний полдень. Кирнан был очень загадочен сегодня, когда появился у Кэтрин, и настаивал на переносе стабильной точки в мой ключ, вместо того чтобы позволить мне самой ввести координаты. Он бросил несколько встревоженных взглядов на седые пряди в моих волосах и сказал, что мне нужно взять краску с собой, если я правда хочу ее использовать. Довольная тем, что Кэтрин не было в комнате, чтобы напомнить мне, когда были изобретены аэрозольные баллончики, я спрятала баллончик на дно сумки, под шляпу-клош, которую Коннор, наконец, отыскал под стопкой бумаг в библиотеке.

Солнце высоко и ярко светит на фоне ясного неба, усеянного редкими белыми крапинками облаков. Перед домом возвышается довольно необычное дерево, с толстыми, раскидистыми ветвями почти до самой земли. Слабый ветерок треплет листья и разбросанные тут и там клочки серого мха с верхних ветвей. Я оглядываюсь на маленький темно-зеленый домик с отделкой цвета шалфея и улавливаю слабый запах краски. Москитные сетки совсем новенькие и ярко отражают солнечный свет.

На крыльце мелькает голубая вспышка, и за ней появляется высокая тень. Кирнан выходит наружу, присоединяясь ко мне.

– Что думаешь? – спрашивает он.

– Насчет чего?

– Насчет этого дома, – говорит он. – Он мой. Тебе нравится?

– Ты купил себе дом? Где мы находимся?

– Недалеко от Богарта.

Я вскидываю бровь.

– Того парня из «Касабланки»[24]?

– Кого? – спрашивает он, закатывая глаза. – Нет, мы в Джорджии. Примерно в семи километрах от Атенса.

– И когда мы здесь? – Я замечаю, что его волосы, которые еще в Бостоне были довольно короткими, снова отросли и теперь задевают воротник кофты и небрежно падают на глаза. Именно так, как мне нравится. И я очень хочу, чтобы мои мысли перестали плыть в этом направлении. – Сколько времени прошло с тех пор, как мы были в Бостоне? И раз уж мы об этом заговорили, зачем ты купил дом? И, если уж на то пошло, как ты купил дом?

Он ухмыляется.

– И снова двадцать вопросов. Дай-ка подумать. Сегодня третье октября 1905 года, то есть прошло девять недель и один день с тех пор, как мы виделись в последний раз. Как я купил дом? Стратегическая инвестиция в спортивный бизнес.

Секунду спустя я понимаю, о чем он, и говорю:

– Ты сделал ставку.

– Точнее, несколько. – Он приземляется на среднюю ступеньку, вытягивая перед собой свои длинные, обтянутые джинсами ноги, и отщипывая пару красных кончиков высокой травы. – Если в ближайшие несколько лет я соберусь отправиться в Нью-Йорк или Филадельфию, напомни мне, что это будет не лучшая идея. И каков был твой последний вопрос?

Я начинаю повторять его, и он отвечает:

– Ах да. Почему? Ну, мне нужно где-то жить, и нам нужна более изолированная база для перемещений недалеко от Атенса. Двух зайцев одним выстрелом.

– Но нам нужна была база в 1938 году. Не в 1905-м.

Кирнан пинает пяткой своего ботинка нижнюю ступеньку крыльца.

– Он был построен за три года до моего рождения. И простоит долго после 1938 года, я проверил. У меня пятьдесят гектаров земли, чуть больше тридцати из них – пахотные земли, остальное – сплошной лес. Ближайшие соседи сейчас находятся примерно в километре отсюда, и, наверное, в полукилометре к 1938 году.

– Что ты собираешься делать с этим местом до 1938 года?

Кирнан откидывает волосы с глаз, и над его бровью я мельком замечаю лиловый синяк в паре с царапиной, которая наверняка сильно болела пару дней назад.

– Через неделю за фермой начнет приглядывать смотритель по имени Оуэнс вместе со своей семьей. Они будут жить в большом доме на заднем дворе. Им также будет поручено держать эту, – он кивает головой назад в сторону дома, – мою так называемую охотничью хижину в хорошем состоянии, чтобы я мог посещать ее, хотя делать я это буду изредка. Всей бумажной работой занимается мой адвокат в Атенсе. Учитывая, как мало здесь зарабатывают, семья Оуэнсов более чем довольна условиями. Мой адвокат думает, что я чертов кретин, раз так разбрасываюсь деньгами, но у него хватило ума не сказать мне это в лицо. Затем, весной 1938 года, мой сын – очень красивый молодой человек, я бы даже сказал, вылитый папаша, – появился в адвокатской конторе с документом, дающим право на владение, и заявил, что будет жить в этом доме следующие несколько лет, пока учится в Университете Джорджии.

Я замечаю, что он использует прошедшее время, и говорю:

– Так ты уже провернул все это? Даже визит твоего «сына» в 1938 году?

– Да. Не терял ни минуты. – Он откусывает кончик одного из стеблей травы и предлагает мне. – Немного кисловато. Попробуешь?

– Нет, спасибо. – Я присаживаюсь на ступеньки рядом с ним. – Похоже, ты все продумал.

Он приподнимает брови и ухмыляется.

– Похоже, что да.

– И ты правда сделал столько ставок, что тебе хватило на покупку фермы?

– Да, и, наверное, мне нужно отблагодарить тебя за эту идею. Помнишь тот фильм про мальчика на летающей доске? Ну, тот, в котором у машины двери открывались прямо вверх, а не наружу?

Я вздыхаю, даже не пытаясь напомнить ему, что он никогда не смотрел фильм с этой версией меня, хотя мы это знаем.

– Учитывая то, с какой страстью ты рассказывал мне о бейсболе на днях, я почти уверена, что ты додумался до всего этого без посторонней помощи.

Он морщится.

– Я не делаю ставки на бейсбол. То есть ничего, если другие люди делают это, но мне это кажется… неправильным. Я ставил в основном на бои на звание чемпиона и пару футбольных матчей. У меня около недели ушло на все, потому что я не мог делать все ставки в одном городе. Всего я набрал чуть больше тридцати восьми сотен.

По выражению моего лица должно быть ясно, что я пытаюсь подсчитать в своей голове коэффициент инфляции, потому что он смеется.

– Понятия не имею, сколько это в ваших современных деньгах, но у меня еще имеется тысяча двести долларов в банке. Это примерно три годовые зарплаты среднестатистического человека в 1905 году. Пойдем, я тебе все покажу.

Он встает и наклоняется, помогая мне подняться на ноги. Я ощущаю тепло его руки и чувствую все то же покалывание, которое появляется каждый раз, когда мы касаемся друг друга. Я торопливо отпускаю его руку, делая вид, что отряхиваю что-то с платья, следую за ним на задний двор.

– Что у тебя с лицом? – спрашиваю я.

Он смеется.

– А, это. Ничего особенного, просто подводные камни домовладения. Я ударился, когда чинил кое-что в хижине.

Мы сворачиваем за угол и выходим на задний двор, который значительно отличается от покрытых мхом тенистых деревьев, возвышающихся перед домом. Землю покрывает зеленая лужайка, на ней растет только пара деревьев. Одно из них похоже на то, что стоит перед домом, а другое, судя по косточкам, разбросанным по земле, – персиковое дерево. Слева стоит небольшая пристройка. Заднее колесо велосипеда, прислоненное к стене, выглядывает из-за металлической облицовки длинной стены. Рядом с велосипедом стоит большое металлическое корыто для мытья посуды и различные инструменты. Примерно в двадцати метрах за хижиной и пристройкой тянется проволочная изгородь, а вдалеке – сарай и еще одно здание, должно быть, тот самый дом, о котором упоминал Кирнан.

В поле зрения нет ни коров, ни лошадей. Хотя, кажется, рядом с сараем бродят несколько кур.

– Пустовато у тебя здесь, фермер Данн.

– У меня не было времени заниматься фермерством. Скотину привезут примерно в то же время, когда приедет и Оуэнс.

Он открывает заднюю дверь в хижину, хотя она гораздо просторнее, чем предполагает слово хижина. Мы входим в большую комнату с деревянными стенами и полом. Перед камином лежит разноцветный тканый ковер, рядом с которым лестница, ведущая на чердак. Я замечаю маленькую кухню в передней части дома и две двери справа от главной комнаты. Этот домик, наверное, в два раза больше нашего с папой коттеджа в Брайар Хилл, даже с чердаком.

– Здесь очень мило, Кирнан. Гораздо больше места, чем в твоей старой комнате, – я собиралась было спросить, почему он решил вложить деньги в дом прямо сейчас, в разгар событий, но мой внутренний голос шепчет мне, что я, вероятно, не хочу этого знать.

– Здесь нет ни электричества, ни телефонной вышки. Но есть водопровод. И горячая вода.

– Ты что, шутишь? В 1905 году?

– Я не шучу. – Он пересекает комнату и открывает одну из дверей, что ведет в ванную комнату, в которой установлены туалет, раковина и большая белая ванна на ножках. К одной из стен прикреплена чугунная штуковина, будто сошедшая прямиком с обложки стимпанк-романа. Она около метра в высоту, с одним концом, уходящим вверх через потолок, и серебряными трубами, выходящими из пола и проходящими под раковиной и ванной. Третья труба обвивает раковину и проходит через отверстие в левой стене, и я предполагаю, что она идет на кухню.

– Именно об это чудовище я ударился головой, когда мы с Чарли его устанавливали. Работает на бензине. Запускаешь нагреватель и включаешь воду. Только не трогай его, когда начнет работать. Можно согреть полотенце, просто повесив его где-нибудь рядом.

– И эту штуковину можно купить в Богарте?

– Вообще-то нет. Пришлось ехать за ним в Атланту. И теперь все здесь считают меня чудаком. Чарли, местный парень, которого я нанял для установки этого всего, болтает без умолку, поэтому, наверное, нечему удивляться. Впрочем, пусть смеются сколько влезет. Я устал часами смывать с себя мыло под холодным душем. В Бостоне мне приходилось стоять в очереди длиною в полкоридора, чтобы принять душ, который и душем-то не назовешь, все равно что на тебя мочится белка.

– Фу.

– Да, это было фу. – В его глазах появляется озорной огонек, и он добавляет: – Давай я приготовлю тебе ванну, чтобы ты уже смыла эту страшную краску с волос?

– А она и не должна быть привлекательной. Это маскировка.

– Больше похоже на пародию. Но ладно, пока и это сойдет.

Он жестом зовет меня следовать за ним обратно в главную часть хижины.

– Моя комната там, наверху, – говорит он, кивая в сторону чердака. – А это – твоя.

Наверное, он замечает, что я напрягаюсь, потому поспешно добавляет:

– То есть это комната для гостей. И твоя, когда она тебе понадобится. Я знаю, что твои дни теперь длятся дольше двадцати четырех часов, поэтому это просто еще одно место, где ты сможешь проводить время. Только не забывай заряжать компьютер и не рассчитывай на доступ в Интернет.

Дверь распахивается, и мы видим маленькую комнату с одиноким, приоткрытым наполовину окном. Двуспальная кровать, покрытая лоскутным одеялом, занимает бо́льшую часть комнаты, в которой также стоит небольшой комод с зеркалом и маленькими ручками по бокам, чтобы можно было регулировать угол наклона. Типичная спальня образца начала века, пока мой взгляд не поднимается вверх и я не вижу светящиеся в темноте звездочки.

Я смеюсь, качая головой, и он говорит:

– Я уберу их, когда буду уходить. Но я не мог оставить их там, в старой комнате, – он кивает в сторону кровати, – Амелия, жена Джесса, отдала мне одеяло перед отъездом. Кстати, Джесс просил передать тебе привет.

– Как он там?

– Думаю, он в порядке. Мне очень не хотелось оставлять его, ведь я был единственным, кто ему верил… Я сказал ему, что заскочу, когда смогу.

– Прекрасная комната. – Я одариваю его самой лучшей улыбкой, на какую только способна, хотя эта комната и все те усилия, которые он приложил, обустраивая хижину, заставляют меня чувствовать себя немного странно, может быть, даже немного виновато. Знаю, он не надеется на то, что я буду оставаться здесь, по крайней мере, не часто, но совершенно очевидно, что он этого хочет. Он построил это место, думая о другой-Кейт. Этот дом, в котором столько удобств двадцать первого века, сколько он смог позволить себе. Он создал это все ради нее, но теперь ему остается только показывать все это мне.

– Твое платье 1905 года лежит в шкафу вместе с другой одеждой. Я купил две пары мужских джинсов, должны тебе подойти. Может, ты захочешь переодеться перед уроком.

Я прищуриваюсь.

– Каким уроком?

Он тянет один из верхних ящиков комода и достает пистолет. Меньше, чем тот, что он показывал мне ранее, и выглядит более современно – квадратный, короткий ствол с гравировкой и перламутровой ручкой.

– Если только ты не передумала?

Я с трудом сглатываю и качаю головой.

– Ситуация не изменилась, поэтому у меня нет особого выбора, не так ли?

– Если только ты не позволишь мне все время быть рядом с тобой. И честно говоря, я бы все равно предпочел, чтобы ты была вооружена, просто на всякий случай. Но я не дам тебе пистолет, пока не буду уверен, что ты можешь безопасно его использовать. – Он кладет его на край белой вязаной салфетки, украшающей комод, отчего пистолет почему-то кажется еще более зловещим, а затем постукивает костяшками пальцев по нижнему ящику. – Джинсы лежат здесь.

– А зачем мне переодеваться? Я могу стрелять из пистолета и в платье.

– Верно. Но тебе понадобятся джинсы для другого урока. Доверься мне. – Он закрывает за собой дверь прежде, чем я успею задать еще какие-нибудь вопросы. И, хотя мне очень хочется открыть дверь и просто последовать за ним, возможно, сейчас лучше не спорить.

Джинсы и правда сшиты не на девушку, немного тесноваты в бедрах и немного свободны в талии, но и так сойдет. Рубашка, которую я нашла в шкафу, должно быть, принадлежит Кирнану, потому что мне приходится закатать рукава, и рубашка заканчивается почти у колен.

Я открываю дверь и тут же вспоминаю, что пистолет все еще лежит на комоде. Кирнан, вероятно, оставил его там намеренно, чтобы я была вынуждена взять его в руки. Логично, учитывая, что мне придется касаться его, если я хочу научиться стрелять.

Если бы не случай в Чикаго, все было бы гораздо проще. Я и раньше не любила пистолеты, но после того, как Холмс стрелял в меня из одного такого, простая неприязнь превратилась во что-то вроде ярко выраженной фобии. И почему-то современный вид этого пистолета делает его еще хуже. Холмс стрелял в меня из револьвера, но, как и пистолет, который я видела в квартире Кирнана, он больше походил на игрушку – вроде таких, что можно использовать в Хеллоуин для создания образа. Этот, напротив, выглядит как настоящее орудие убийства.

Это не змея, Кейт. Просто возьми и подними этот проклятый пистолет. Он наверняка даже не заряжен.

Я обхватываю пистолет пальцами, приподнимаю его и удобнее располагаю в ладони. Затем я поднимаю его выше и пробую прицелиться в лист деревца, стоящего прямо за окном.

– Только не стреляй, ладно? Оконное стекло непросто отыскать.

Хорошо, что я не положила палец на спусковой крючок, потому что, услышав его голос, я тут же вздрагиваю. Внезапно пистолет ощущается намного тяжелее.

– Он заряжен?

– Конечно. Что толку от незаряженного пистолета?

– Я не собиралась стрелять, – говорю я и опускаю пистолет, стараясь скрыть дрожь в руке.

Он улыбается, но взгляд серьезен.

– Я рад. Потому что если бы ты выстрелила, держа его вот так, только одной рукой, приземлилась бы прямо на свой зад и, возможно, выбила бы зуб в придачу. – Он протягивает мне руку. – Если хочешь, я могу сам нести его.

– Все в порядке. – Я крепче сжимаю рукоять и выхожу вслед за ним на улицу.

Кирнан поставил доску между двумя козлами для пилки дров, расставив на ней в аккуратный ряд восемь жестяных банок. К поясу у него прикреплен пистолет, похожий на мой.

– А где же тот, другой? Твой револьвер?

– Отдал его Джессу на всякий случай. Все равно этот лучше.

– Выглядит слишком современно для 1905 года.

Он поднимает его так, чтобы я могла прочитать информацию на боковой стороне: «Автоматический «кольт» калибра 32 без оправы бездымный». Затем он переворачивает его. «Патент Браунинга. Апр. 20.1897. Дек. 22.1903».

– Эти пистолеты модели 1903 года. Твой чуть новее моего. Дай-ка мне взглянуть.

Он указывает на выгравированный номер прямо над спусковым крючком.

– У меня «кольт» 1903 года, и у него четырехзначный серийный номер. Взгляни сюда. У твоего пять цифр в номере. Это означает, что он новее. Они выглядят современно, потому что эта модель – классика. Полиция, военные и гангстеры будут использовать эту модель до самых 1950-х годов, поэтому ты, наверное, видела его в фильмах. Я купил его, потому что его легко спрятать и легко стрелять. Ты ведь помнишь, что у пистолета Джесса был курок наверху?

Я не очень представляю себе курок наверху, и это, должно быть, понятно по моему лицу, потому что он смеется.

– Ну, та маленькая штучка, которую ты оттягиваешь большим пальцем? Это и есть курок. У твоего «кольта» курок спрятан внутри, так что тебе не придется его взводить. Пули находятся в обойме, что облегчает перезарядку. В обойме восемь пуль. И стреляет гораздо быстрее.

– О’кей. Неплохой апгрейд. – Я забираю пистолет и улыбаюсь ему. – Но не могу поверить, что ты купил мне девчачий пистолет. Перламутровая рукоять? Серьезно?

– У многих стрелков были пистолеты с перламутровыми рукоятками.

– И у кого же? – спрашиваю я. – Белль Старр[25]?

Он качает головой.

– Знаешь, давай я покажу тебе, как стреляет мой, а потом ты постреляешь из своего. Посмотрим, будешь ли ты по-прежнему называть его девчачьим пистолетом после того, как почувствуешь удар.

Он делает шаг вперед, целясь из пистолета в первую банку.

– Предупреждаю. Я далеко не снайпер. Будет хорошо, если я попаду хотя бы в половину из них.

Перед первым выстрелом я затыкаю уши пальцами, но на деле это оказалось не так громко, как я ожидала. Кирнан попадает пять раз, и мы выстраиваем банки обратно. Затем он справился с шестью, и после наступает моя очередь.

Теперь я уже не нервничаю так сильно. Думаю, что отчасти это связано с тем, что мы целимся в банки, и это больше похоже на игру, чем на что-то серьезное и опасное. А еще я начинаю привыкать к весу пистолета в своей руке. Я обхватываю его обеими руками и вытягиваю их перед собой, как это делал Кирнан. Начинаю целиться, но он останавливает меня.

– Ладно, у этой модели отдача меньше, чем у большинства пушек, но к ней все равно надо привыкнуть. Держи обе руки на одном уровне и немного согни локти.

Он делает шаг и встает прямо за моей спиной. Я резко выдыхаю, потому что знаю, что он вот-вот сделает всем известное движение, когда парень подходит вплотную и прижимается всем телом к девушке, чтобы показать ей, как держать оружие. Но он этого не делает. Я с облегчением выдыхаю, но теперь я вся в напряжении. Он меняет положение моих локтей, сначала правого, а затем левого, нежно касаясь моей обнаженной кожи. Меня пробирает дрожь, несмотря на его теплое дыхание, касающееся моей щеки.

– Ты точно в порядке, Кэти? Ты можешь не делать этого, если не хочешь.

Я тихонько рассмеялась и покачала головой, радуясь, что он неправильно понял язык моего тела. Сейчас я нервничаю вовсе не из-за пистолета. Слегка согнув локти, я прицеливаюсь и стреляю в первую банку.

Я промазала. На целый километр. Я бы не назвала отдачу пистолета ударом, но резкое движение все же застает меня врасплох, и я отхожу на пару шагов назад, натыкаясь на Кирнана.

Возможно, я слишком ему доверилась, потому что он, вероятно, знал, что так произойдет. И, хотя его руки приняли идеальное положение, помогая мне сохранить мое физическое равновесие, они вовсе не помогают моему эмоциональному равновесию.

Я ругаюсь себе под нос, отчасти раздраженная тем, что промахнулась, но в основном раздраженная своей реакцией на Кирнана. Почему его прикосновение вызывает такую сильную инстинктивную реакцию, что мне приходится каждый раз бороться с ней? Я напоминаю себе, что Трей ждет моего возвращения в таунхаусе, и заставляю себя отойти на несколько сантиметров.

– Не так просто, как кажется, правда?

– Вовсе не так просто, – бормочу я, прикусывая губу. – Никудышный выстрел. Как далеко летят эти пули?

– Прилично далеко, поэтому мы и стреляем в стену сарая. Хотя ты и там можешь промазать.

– О, ха-ха. Очень смешно. – Я снова поднимаю пистолет и стреляю. И промахиваюсь, но все же попадаю в доску, в результате чего все восемь банок падают на землю.

– Я победила, – говорю я ему. – Цель была в том, чтобы сбить банки, верно? Я сбила все восемь одной пулей. Меня не превзойдешь.

– Боюсь, что ты не так поняла, дорогая.

Он возвращает банки на место и делает шаг в сторону. На этот раз я попадаю во вторую банку. Я целилась в первую, но это уже прогресс.

Спустя час он научил меня перезаряжать оружие и находить предохранитель, и я начинаю целиться куда лучше прежнего. Я несколько раз подряд сбиваю шесть из восьми и, наконец, мне удается сбить все банки. Хитрость, по крайней мере для меня, заключается в том, что нужно задерживать дыхание, когда стреляешь, и, самое главное, представлять, что это просто игра. Если я вспомню, что в моей руке настоящее и потенциально смертельное оружие, мой прицел будет далеко не так хорош.

– Моя очередь, – говорит Кирнан, делая шаг вперед и сжимая губы в тонкую линию. На этот раз он сбивает семь, а затем снова шесть. И в следующий раз тоже всего шесть банок.

Я с успехом сохраняю невозмутимое выражение лица, но тут он так смотрит на меня и вскидывает брови, что в этот самый момент моя торжествующая улыбка все же выходит из-под контроля.

– Я часто играла в одну видеоигру под названием «Утиная охота», когда жила в Айове. Поэтому, наверное… – Я пожимаю плечами.

– Да, верно. Я отнесу их обратно в дом, – говорит он, слегка выпятив нижнюю губу в притворной гримасе. – Теперь, когда я безвозвратно унижен, ты обязана помочь мне восстановить мое мужское эго. Можешь уже начинать думать о том, как ты будешь это делать.

Я фыркаю на его удаляющуюся, широкоплечую спину, в которой эго хоть отбавляй, и задаюсь вопросом, кто подсунул ему Фрейда на пару десятков лет раньше времени. Я оглядываюсь в поисках мусорного ведра или какого-нибудь другого места, куда можно было бы выбросить искореженные банки, когда Кирнан подходит и натягивает мне на голову какую-то шапку.

– Что за…

– Меры предосторожности, – на нем надета такая же, напоминает кожаный шлем с длинными коричневыми отворотами, которые свисают на уши.

– Ты вылитый Дафна, – говорю я.

– Слышал оскорбления и похуже. Но лучше бы ты посмотрела в зеркало, перед тем как говорить мне что-то.

– И для чего же эти меры предосторожности?

Он ведет меня за угол, и мы входим в сарай. Колесо, которое я заметила ранее, прикреплено к велосипеду, очень напоминающему мамин, на котором я иногда катаюсь в Вашингтоне, за исключением странного цилиндрического предмета, прикрепленного под перекладиной, и нескольких дополнительных деталей, приделанных тут и там. В полуметре от него стоит еще один велосипед, точно такой же, если не считать плетеной корзины, привязанной к заднему крылу.

– Вообще-то это футбольные шлемы, – говорит он. – В 1905 году еще не было такого понятия, как мотоциклетный шлем, но я подумал, что ты ни за что не сядешь на него без шлема…

– Кирнан, это всего лишь велосипеды.

– Ну, по большей части да. Только с мотором, чтобы ехать быстрее. У меня есть машина в 1938 году, но мне показалось бессмысленным учить тебя водить здесь, потому что автомобили теперь часто меняются. Вот я и купил их. В сарае с ними ничего не случится еще пару лет, и…

Я вздыхаю, закрывая глаза. Я понимаю, зачем ему дом. Но велосипеды? Кирнан, кажется, живет в фантазии, в которой я остаюсь здесь с ним, в 1905 году, и брожу по сельской местности, катаюсь на лошадях, устраиваю пикники и все такое.

– Кирнан, это тебе нужен транспорт в 1905 году. Не мне. Я вполне справляюсь с ключом ХРОНОСа.

Он прислоняется к стене и задерживает на мне взгляд.

– Я думал повеселиться для начала, но ты права. Давай вернемся в дом. Посмотришь, сколько всего натворил твой дед в 1911 году.

13

Я сажусь за маленький кухонный столик и снимаю с себя шлем. Изнутри он теперь почти полностью посерел. Я провожу пальцем, и, конечно же, он весь окрашивается в цвет моей временной краски для волос.

Кирнан спускается с чердака, держа под мышкой желтую коробку. Он протягивает ее мне, и я провожу кончиком пальца по его запястью, оставляя серый след.

– Упс, – говорит он, глядя на меня. – Сожалею об этом.

– Ага, конечно. Не верю ни одному слову. Сильно я запачкалась?

– Ну… ужасно. Будто на тебе серый шлем.

Я прищуриваюсь и дергаю коробку к себе, прежде чем замечаю выражение лица Кирнана. Он смотрит на нее так, словно в ней находится что-то опасное. Я решаю, что, наверное, мне тоже нужно быть осторожнее, и медленно поднимаю крышку.

Ни змей, ни пауков. Кроме дневника ХРОНОСа, спрятанного на дне, коробку заполняют лишь газетные вырезки, всего их около дюжины, и все с заголовками вроде «Кровавая бойня в церкви Бэквудс» и «Убийства в округе Грин все еще не раскрыты». Большинство статей содержат сплошной текст, датированный концом сентября 1911 года, только в двух напечатаны фотографии.

Я начинаю с них, но как только мой взгляд падает на фотографии, я жалею, что не начала с текстовых статей, чтобы хоть немного быть готовой. Обе фотографии черно-белые и не особенно кровавые. Но чертовски жуткие.

– Сколько жертв? – спрашиваю я.

– По одним подсчетам, их было сорок семь, по другим – сорок восемь. Среди них находился по крайней мере один маленький ребенок, поэтому, возможно, кто-то просто пересчитал тела по головам и не заметил ребенка на коленях. Деревня изолирована, но они почти уверены, что там было все население. Несколько человек из деревни всегда приходили в город за припасами раз в неделю, как по часам. И после того, как две недели подряд никто оттуда не появлялся, кто-то решил проверить, что стряслось.

Оба снимка сделаны внутри маленькой деревенской церкви с простенькой кафедрой, украшенной только крестом посередине. Справа от кафедры прямо на скамье сидит женщина, высокая и худая, ее голова склонилась на темную деревянную панель, отделяющую кафедру от небольшого балкона, расположенного прямо за ней. Сундук размером с кофейный столик на высоких тонких ножках стоит слева, его крышка открыта. Что-то внутри сундука отражает свет из окон, но я не могу разобрать, что именно.

Мои глаза инстинктивно избегают переднего плана изображения, где на большинстве скамей отчетливо видны ссутулившиеся или прислоняющиеся друг к другу тела. С одной из скамей свисает детская рука. Тела вроде бы целы, но их кожа выглядит странно. И все они истощены, некоторые кажутся почти мумифицированными.

– Ничего странного не замечаешь? – спрашивает Кирнан, присаживаясь рядом со мной и заглядывая мне через плечо. – Кроме того, что они все умерли в церкви. И того, что все они выглядят так, словно из них высосали жизнь.

– Ну, в основном здесь женщины и девушки. Как минимум две трети. Почти так же, как и в Истеро.

– Именно, – говорит он. – Судя по тому, что я видел, это характерно для большинства культов. Я не говорю, почему они привлекали больше женщин, нежели мужчин, поскольку этим я, скорее всего, заслужу от тебя пинок.

Он все равно получает пинок за такие мысли.

– Забавно слышать это от парня, который когда-то был ярым киристом…

– А все потому, что мать втянула его в это, если ты забыла. Что еще необычное заметила? Или, по крайней мере, необычное для Джорджии сорок с лишним лет спустя после Гражданской войны?

Я внимательнее разглядываю фотографии. Трудно сказать, потому что они зернистые и не лучшего качества. Да и тела не в лучшей форме, но похоже, что среди этих людей были и белые, и афроамериканцы.

– Община смешанных рас. Это ведь не совсем обычное дело здесь, не так ли?

– Нет, – говорит он. – Я тоже думал, что это довольно необычно, но моя репутация чудака позволила мне позадавать местным самые разные вопросы, которым они уже не удивляются. Конечно, они не всегда отвечают исчерпывающе или максимально честно, но я думаю, что узнал достаточно, чтобы собрать все воедино. Дама из магазина, где я покупаю местную газету, миссис Мортон, рассказала мне, что до Гражданской войны в числе членов многих церквей были люди разных рас, потому что плантации находились далеко друг от друга. Рабов учили молиться так же, как это делали их хозяева, и было легче ходить на богослужения всем вместе. После войны большинство религий делились на цветную и белую группы. Сначала я решил, что это квакеры, но в квакерской церкви скамьи обычно расположены иначе, и миссис Мортон сказала, что квакеры покинули Джорджию задолго до войны. Она считает, что это были кто-то вроде пятидесятников[26].

– Ладно, все это, конечно, очень интересно, не говоря уже о том, что чертовски жутко. Но почему ты думаешь, что это как-то связано с…

– Они погибли от какой-то бактериальной болезни, Кейт. Власти считают, что что-то было не так с колодцем, и они знали, что умирают, поэтому собрались в церкви, чтобы уйти вместе.

– Они знают, что это за болезнь?

– Нет, хотя я сомневаюсь, что в 1911 году в сельской местности Джорджии провели бы тщательное расследование, особенно для этих людей, которые почти не были связаны с внешним миром. Предполагают, что все это произошло очень быстро. За церковью выкопана одна могила, но в ней никого нет. В общем, в одной из статей была версия, что народ собрался на похороны первой жертвы, и именно там болезнь перекинулась на всех. Но не было найдено ни гроба, ни тела, лежащего перед ним, готового к погребению, только старая леди, сгорбившаяся в углу. Эта история наделала много шуму, потому что это действительно жуткое происшествие, но все довольно быстро об этом забыли.

– Какая болезнь может распространиться так быстро?

– Ну, я не знаю. Думаю, она появилась искусственно, и… я уже видел такие трупы. Примерно в 2070 году, во время моего маленького путешествия во времени с Саймоном.

Я достаю из коробки еще несколько статей.

– И ты просто случайно наткнулся на эту историю, которая случится через… шесть лет? Это…

Он опускает взгляд.

– Нет. Я пытался выяснить кое-что. У меня было немного информации, лишь то, что Саймон как-то выболтал мне однажды вечером в Новом Орлеане, еще до того, как я встретил тебя. Он был зол на Сола за то, что тот его за что-то отругал. Пропустив стаканов десять, Саймон начал разглагольствовать о том, что у Сола нет права приказывать после того, как он облажался в Шести Мостах. Он вдруг разнервничался, когда я спросил его об этом спустя какое-то время. Конечно, он отрицал, что вообще говорил что-либо о Шести Мостах. Когда он понял, что я не сдамся, то рассказал мне, что это произошло, когда Сол был моложе, и посоветовал мне впредь держать рот на замке, если я не хочу, чтобы он надрал мне задницу. Будто он был в состоянии это сделать.

– Почему же ты раньше мне об этом не рассказывал?

Он сидит на стуле, балансируя на задних ножках.

– Потому что там все было глухо. Кейт уже спрашивала Кэтрин об этом, и Кэтрин сказала, что если бы в этом был замешан Сол, то, вероятно, он сделал бы это в 1850-х годах, вероятно, в Массачусетсе, Иллинойсе или Огайо. Они обыскали все эти места и ничего не нашли. Кэтрин даже заглянула в Джорджию примерно в то время, когда там действовал Федеральный писательский проект, потому что, по ее словам, Сол был там по крайней мере однажды, но она ничего не нашла. И даже расширив поиск, они не нашли ничего под названием Шесть Мостов, кроме пива, фильма 1950-х годов и какой-то велосипедной дорожки. Оказалось, что только местные жители называют это место Шестью Мостами, потому что именно столько мостов нужно пересечь, чтобы попасть туда. Официально такого городка не было. А в 1938 году его вообще не существовало, когда Кэтрин просматривала карты Джорджии. Я почти забыл об этой истории, пока Чарли, болтун, который помог мне установить водонагреватель, не сказал что-то насчет охоты на уток со своим братом на дороге в Шесть Мостов.

– И что, по-твоему, мы должны сделать? Мы не знаем, точно ли в этом замешан Сол, а если и замешан, то мы не знаем, что он использовал. Я не думаю, что мы можем просто явиться туда и подождать, пока он появится. И что, если болезнь передается по воздуху?

– Верно, – говорит он. – Но нам не придется наблюдать лично, если мы отправимся туда и заранее установим стабильные точки, как я делал, когда следил за Пру и Саймоном в парке Норумбега. Шесть Мостов примерно в часе езды отсюда. Мы отправимся туда примерно на неделю раньше, установим наши, так сказать, камеры и уедем. А после я буду наблюдать за этими точками отсюда, из хижины. Если появится Сол и бросит что-нибудь в колодец, тогда вмешаемся мы. Если это именно то, что он планирует использовать для Отбора, нам понадобится образец.

Я в ужасе таращусь на него.

– Я ни за что не возьму с собой что-то настолько опасное.

– Не то чтобы у нас был выбор, Кейт. Если у Сола есть противоядие для его Избранных, то кто-то тоже обязан начать работать над ним.

Он прав, но мне это все равно не нравится.

– Ты же понимаешь, что мы не можем предотвратить это, верно? Если мы хоть что-нибудь изменим, Сол может догадаться о наших действиях, и это может повлиять на единственную временную линию, в которой мы здесь, чтобы остановить его. И да, я прекрасно понимаю, что говорю как Кэтрин, но мы же знаем, что это правда.

– Знаю, – говорит он, снова глядя на фотографии. – Я бы решил это сам, но привлеку к себе больше внимания, если буду один. Как ты и говорила, там в основном женщины. Если мы отправимся туда вместе, то будем выглядеть как обычная парочка, решившая покататься на выходных. Мы можем притвориться, будто один из наших велосипедов сломался, например. Даже если у нас будет время только на то, чтобы установить одну или две стабильные точки, я могу вернуться туда позже, ночью, и добавить еще в тех местах, за которыми нам нужно наблюдать.

Пожалуй, он прав. Нам нужно это проверить. Вопрос только в том, стоит ли мне вернуться и обсудить это с Кэтрин и Коннором. Но мы собираемся только установить стабильные точки, поэтому я не уверена, стоит ли тратить целый час, обсуждая все это.

Я бросаю Кирнану кожаный шлем.

– Посмотри, сможешь ли ты очистить его, пока я буду смывать остальную краску с волос. Как я поняла, в шкафу есть платье для 1911 года?

– Да. Но, может быть, тебе стоит сначала научиться ездить на мотоцикле?

– Кирнан, это не мотоциклы. Это даже не мопеды. Я ездила на скутере по кампусу больше года, до того как мы уехали из Айовы. У меня даже права есть, поэтому, возможно, это тебе надо будет поучиться у меня.

* * *

Округ Грин, Джорджия

7 сентября 1911 года, 10:00

Ферма выглядит немного оживленнее, когда мы выходим через заднюю дверь прямиком в 1911 год. Поле за домом засеяно кукурузой, но я предполагаю, что она уже собрана, потому что от нее остались лишь высохшие коричневые стебли, какая-то часть которых уже срублена. Сарай был недавно окрашен, и, возможно, ему добавили пару досок. Он выглядит прочнее того подобия навеса, которое я видела здесь во время нашей стрельбы по мишеням. За сараем тянется ряд персиковых деревьев прямиком до фермерского дома. Я улавливаю слабый запах гниющих фруктов, исходящий от перезрелых персиков, разбросанных по траве.

Как оказалось, я немного ошиблась, сравнивая этот велосипед и скутер, на котором я ездила в Айове. Он примерно такого же размера, но весит в два раза больше. Тем не менее мне понадобилось всего минут десять, чтобы догнать Кирнана, и его не сковывает наряд, за которым нужно постоянно следить, чтобы ткань ненароком не зацепилась за спицы или не загорелась на моторе, который сильно нагревается спустя несколько километров.

Проселочные дороги Джорджии не благосклонны к велосипедистам. Нас встречают гудки и вопли водителей, которые явно не понимают концепцию совместного использования дороги. Я подозреваю, что причина всех высвистываний в мою сторону в том, что я женщина, едущая на велосипеде в юбке-брюках. Это выглядит, когда я стою, как обычная длинная юбка, но теперь, когда я сижу на велосипеде, очевидно, что у меня (боже мой!) есть ноги, которые действительно соединяются где-то посередине. Я видела женщин, катающихся на велосипедах по улицам Бостона, и даже на Всемирной выставке, так что, по-видимому, Джорджия в этом вопросе отстает лет на десять от остальной страны. Жаль, что велосипедом не поуправляешь, когда сидишь боком.

Каждый раз, когда раздается гудок, Кирнан оглядывается назад, будто собирается развернуть велосипед и пойти преподать кому-то урок.

– Может, просто проигнорируешь их? – я решаю не напоминать ему, что это и правда все, что он может сделать, потому что они проносятся мимо со скоростью семьдесят километров в час, а мы ковыляем со скоростью сорок, а то и меньше, если в гору.

Если не считать водителей-идиотов, поездка по главной дороге на самом деле была довольно приятной. Я уже целую вечность не была на открытом воздухе так долго, и мне понравилась смена обстановки. Теперь, когда мы свернули на дорогу в Шесть Мостов, я сожалею, что у этой штуки нет мягкого сиденья, как у маминого велосипеда. Становится мучительно ясно, что название дороги в Шесть Мостов было говорящим в том смысле, что нам и правда пришлось пересечь мосты, предположительно шесть, к тому моменту, как мы добрались до места. Но часть про «дорогу» обманчива – это скорее ухабистая, изрытая колеями тропа через лес, усеянная случайными лужами, которые могли бы сойти за детский бассейн.

Мы почти добрались до последнего моста, как Кирнан свернул с тропы и загнал свой велосипед на несколько метров в лес. Я иду следом и наблюдаю, как он вытаскивает гаечный ключ из корзины, прикрепленной к заднему сиденью велосипеда. Он снимает оба болта с одного из двух кронштейнов, которые удерживают двигатель на месте, затем бросает ключ и один из болтов вместе с соответствующей гайкой за дерево, а второй болт с гайкой себе в карман.

– Ладно, я понимаю, почему гаечный ключ. Но зачем выбрасывать второй болт? – спрашиваю я.

– У них наверняка найдется гаечный ключ. Но вот подходящие гайку и болт им, вероятно, придется поискать.

– Эй, а это хорошая идея.

– А ты, кажется, удивлена.

– Нет, – говорю я, когда мы выкатываем велосипеды обратно на дорогу. – Это называется комплимент. Ты должен был кивнуть и сказать спасибо.

– Ах вот оно что? Буду иметь это в виду в следующий раз.

– Это довольно смелое предположение, не так ли? Мне следует не разбрасываться комплиментами, иначе они теряют свою ценность. И твое эго…

– Над которым ты бессовестно надругалась, обойдя меня в стрельбе и отказавшись от уроков езды на мотоцикле.

Я изобразила раздражение, когда он прервал меня.

– Как я уже говорила, твое эго не нуждается в раздувании.

Но когда я произношу эти слова, я понимаю, что не думаю так на самом деле. Время от времени я ловлю на себе его неосторожный взгляд, и в нем читается такая ранимость, что мне кажется, будто я смотрю на него восьмилетнего. Однако он явно наслаждается этими подшучиваниями, и для нас они, похоже, стали чем-то естественным. Таким естественным, что я не могу не задаться вопросом, вел ли он себя так с другой-Кейт. Думает ли он то же самое, что и я, о Трее – что мы так легко вернулись к нашим старым (по крайней мере, для меня) и знакомым привычкам? Или теперь, когда мы уже провели какое-то время вместе и он узнал меня лучше, видит ли кого-то, кто только выглядит как та девушка, которую он любил?

Он смеется.

– Ах, но я ведь всегда могу рассчитывать на то, что ты воткнешь в меня булавку, если я раздуюсь, как воздушный шарик.

И, наверное, это и есть ответ на мой вопрос.

Шестой мост, как и два предыдущих моста, представляет собой простые деревянные перекладины, расположенные с большими промежутками, сквозь которые видна мутная вода под нами. Мы перекатываем велосипеды по перекладинам, и Кирнан говорит:

– Если полагаться на мой предыдущий опыт с южанами, они могут предложить нам еду и питье. И, поскольку мы только предполагаем, что Сол еще не был здесь, я бы предложил нам избегать принятия в пищу того, что могло бы соприкоснуться с водой из их колодца, то есть практически всего. Если они предложат что-нибудь, ответим им таким же радушием. На дне корзинки лежит пакет с конфетами. Сомневаюсь, что эти дети часто видят сладости, и Джесс дал мне их с запасом на целый год.

– Надеюсь, это не те мерзкие штучки из шандры, – говорю я, и по его ухмылке ясно, что именно так сказала бы другая-Кейт.

Примерно в пятнадцати метрах от моста тропа изгибается, а деревья редеют, открывая вид на небольшое скопление зданий. Дома окружены кольцами сельскохозяйственных угодий различных оттенков зеленого и желтого. Угодья окаймлены со всех сторон густыми лесами, такими же, как и те, что были позади нас. Два мальчика и девочка постарше играют в мяч на одном из полей впереди, примерно на полпути к деревне. Похоже, они играют в прятки с собакой, какой-то короткошерстной смешанной породы.

– Дети, – ровным тоном произносит Кирнан.

– Да.

– Они призраки, Кейт. Мы должны думать о них как о призраках. Мы не можем ничего с этим сделать, поэтому…

– Ладно. Призраки.

Пес либо услышал нас, либо учуял наш запах, потому что внезапно развернулся и с громким лаем бросился вниз по тропе.

Девушка бежит за ним.

– Бул! А ну возвращайся сюда!

Бул, к счастью, гораздо меньше, чем доберманы киристов. Он как минимум наполовину бостонский терьер, с выпученными глазами, тигрово-белой шерсткой и с уверенностью хоть отбавляй. Он останавливается примерно в трех метрах от нас, и Кирнан ставит свой велосипед впереди моего, используя переднее колесо как барьер.

Девушка, которая при более близком рассмотрении оказывается всего на пару лет моложе меня, бежит за ним вслед, а мальчики следуют за ней по пятам. Это близнецы лет семи-восьми, с рыжевато-белыми волосами, падающими на глаза, сплошь покрытые веснушками и одетые в комбинезоны. Две пары глаз прикованы к нашим велосипедам.

Очень живые призраки.

– Бул, я сказала стоять! – Лай не утихает, пока она не кричит: – Плохой мальчик! – В этот момент все будто замерло. Лай Була превращается в визг, и он отскакивает в сторону, оставляя тонкий мокрый след на земле под собой. Я сомневаюсь, что эта девушка била его, но кто-то точно делал это, и я почти уверена, что этот кто-то в тот момент кричал: «Плохой мальчик!»

Девушка оттягивает пониже свое платье, которое ей слишком узко и на несколько сантиметров короче нынешней моды, и заправляет прядь длинных белокурых волос за ухо, в то время как ее бледно-голубые глаза немного настороженно скользят по нам. Она смотрит на мою юбку-шорты, на велосипеды, затем задерживает взгляд на Кирнане. Ее лицо розовеет, а глаза снова устремляются на меня.

– Не волнуйтесь. Бул не кусается, – говорит девушка.

Словно желая доказать ей, что она ошибается, Бул издает напоследок слабый рык и впивается зубами в мяч, который она держит.

Мальчики кивают, и один добавляет:

– Но он будет путаться под ногами, если у него появится возможность понюхать там, где вы, вероятно, не захотите быть обнюханными.

– А еще пописает на ваши башмаки, – говорит другой мальчик.

– Джексон, заткни свой противный рот. И ты тоже, Верн. Здесь дамы.

Верн, или, по крайней мере, я думаю, что это тот, кого она назвала Верном, нахально улыбается ей:

– Я вижу здесь только одну леди, Марта. А ты обычная девчонка.

Марта выдергивает мяч из зубов Була и швыряет его в мальчика, но тот уворачивается.

– И ты даже бросаешь как девчонка.

Второй мальчик хлопает его по плечу и говорит:

– Молодец, Джек! – и после они оба бросились в сторону деревни. Бул с тоской провожает их взглядом, но в конце концов решает остаться с Мартой.

– Вы нездешние, – говорит она. Это не вопрос, а скорее констатация факта. – Вы из того университета, что в Атенсе?

– Да, мэм. Я Мэттью Данн, а это моя невеста, Кейт Келлер. Она учится в Институте Люси Кобб. – Мы заранее обсудили, что его звучащее по-иностранному имя и моя двойная фамилия только добавят нам странности, но эта часть про невесту – его импровизация. Возможно, он прав, поскольку помолвка оправдывает нашу прогулку наедине, без компаньонки, но все равно это звучит странно.

– Марта Фаррис. – Она немного склоняется в подобии реверанса. – Эти мальчики – мои двоюродные братья, Джексон и Вернон. Простите их, мисс, у них нет ни капли хороших манер. Мы стараемся, но они никак не прислушаются.

– Ничего страшного. Я встречала и похуже, поверь мне, – отвечаю я с нервным смешком.

Когда она снова смотрит на Кирнана, он отпускает скобу, удерживающую мотор, и показывает ей болт.

– Мы выехали на прогулку в поисках подходящего места для пикника, но, боюсь, у нас случилась беда с одним из велосипедов. Может быть, вы знаете кого-нибудь, у кого бы нашелся гаечный ключ и, возможно, лишний болтик?

– Подождите минутку, – говорит Марта, сходя с тропинки, чтобы подобрать мяч. Ее лицо морщится в отвращении, когда она понимает, что теперь он покрыт грязью, прилипшей к собачьей слюне. Она наклоняется, вытирая его о траву, прежде чем сунуть в карман.

– Идемте. У Эрла есть гаечный ключ. Не знаю, как насчет болта, но он подковывает лошадей и чинит фургон, поэтому если у него не найдется, значит, ни у кого здесь такого нет. – Она идет по тропе рядом со мной, а Бул следует за ней по пятам, проталкиваясь сквозь высокую траву по краю дороги. – Никогда не видела такой юбки, зашитой посередине, даже в Гринсборо. Неужели в Атенсе дамы носят такие платья?

– Только когда ездят на велосипедах, – говорю я. – Так намного проще.

Она снова смотрит на велосипед и кивает.

– Думаю, да. Я и велосипеда с мотором никогда не видела. Держу пари, что они недешевы.

– Дешевле, чем автомобиль, – говорит Кирнан. – И удобнее. По крайней мере, пока не пойдет дождь. Или мотор не отвалится.

Он стреляет своей лучшей улыбкой, той, что освещает его лицо и делает его чертовски неотразимым. Марта мгновенно покрывается густым розовым румянцем. В городе с населением менее пятидесяти человек, две трети из которых женщины, я полагаю, она не часто встречает парней. Я пинаю колесо его велосипеда своим, давая понять, что ему следует немного притормозить, но его улыбка становится только шире, потому что он явно решил, что я ревную.

Я закатываю глаза и снова смотрю на девушку.

– У вас очень красивая деревня, Марта. Как она называется?

Она пожимает плечами и снова одергивает юбку.

– Некоторые называют ее Шестью Мостами, как и местные жители. Но сестра Эльба говорит, что мы должны использовать настоящее название – Божья Лощина.

Безусловно, это сразу же навевает на меня воспоминания о Годриковой Лощине из Гарри Поттера, и я нервно оглядываю луг, ожидая увидеть высокую змеевидную тень, извивающуюся в высокой траве.

– Ну, Божья Лощина звучит гораздо поэтичнее, – говорю я.

Выражение лица Марты говорит о том, что она не совсем согласна с этим, но все же она вежливо улыбается. Затем она резко вскидывает голову, как будто что-то привлекло ее внимание. Спустя секунду я слышу музыку. Гимн, который кажется мне смутно знакомым. Звук тихий, и ноты колеблются в мрачном вибрато, которое необыкновенно красиво звучит.

– Что это? – спрашиваю я.

Она фыркает, явно рассердившись, и бросает взгляд в сторону деревни.

– Сестра Эльба напоминает мне о моем уроке музыки.

– Но что это за инструмент?

– Он называется гармоника. Что-то вроде стеклянной арфы. Дедушка сестры Эльбы передал ей этот инструмент и научил играть. Много лет назад она учила брата Эллиса. Но он еще старше ее, поэтому кто-то помоложе должен научиться играть на нем, потому что он не будет рядом вечно, а она не может проповедовать и играть одновременно. Поэтому выбрали меня.

Ее тон ясно дает понять, что она не считает это приятной услугой.

– Ну, звучит очень красиво, – говорю я ей.

– Держу пари, ты прекрасно играешь, – добавляет Кирнан.

Марта снова краснеет, но улыбается.

– И ты проиграешь это пари. Джек говорит, что моя игра звучит так, будто я убиваю поросят. И он, наверное, прав. Сестра говорит, что мне просто нужно больше практики.

Мелодия утихает как раз перед тем, как мы ступаем в деревню примерно из дюжины зданий, в основном маленьких, аккуратных домиков. Она выглядит заброшенно.

– А где все?

Марта кивком указывает в сторону. Вдалеке, рядом с деревьями, окружающими деревню, стоят две группы людей и пара лошадей.

– Там, в полях. Я тоже скоро присоединюсь к ним, но этим утром я помогаю сестре Эльбе с малышами.

Первое здание справа похоже на церковь. Без шпиля, но впереди, над двойными дверями, установлен большой деревянный крест.

– Как ты думаешь, сестра Эльба позволит мне взглянуть на эту стеклянную… как ты ее назвала? – спрашиваю я, отодвигая велосипед в сторону и прислоняя его к большому дереву, стоящему рядом с часовней.

– Гармоника. Ты можешь попросить ее. Мне все равно нужно отвести вас к ней, прежде чем мы увидимся с Эрлом. Думаю, что именно туда побежали Джек и Верн, чтобы рассказать ей, что у нас гости из города.

И она права. Спустя мгновение двери часовни распахиваются, и мы снова встречаем мальчиков, они держат за руку высокую худую женщину в темно-синем платье, помогая ей спуститься по ступенькам. Я сразу узнаю́ в ней ту самую женщину, которая сидела возле кафедры перед прихожанами на тех фотографиях. Ее седые волосы заплетены в косу и собраны в тугой узел, а кожа теплого светло-коричневого цвета, как кофе со сливками. Поначалу мне кажется, что у нее дурное предчувствие, судя по слишком прямой осанке, но, когда мы подходим ближе, я вижу, что она искренне улыбается.

– Добро пожаловать в Божью Лощину! Разве не чудесный сегодня день? – голос ее слегка дрожит. В отличие от детей, в речи которых звучит глубокий южный говор, у нее присутствует только легкий акцент. – Я сестра Эльба Терри, предводительница этой маленькой паствы.

– Я Мэттью Данн, сестра Терри. А это Кейт Келлер. Извините за вторжение, но мы искали место для пикника, и я боюсь, что у нас возникла небольшая проблема с одним из наших мотоциклов.

– Зовите меня просто сестра Эльба или сестра, как и все остальные. – Когда она подходит ближе, мне становится ясно, что она слепа или уже очень близка к этому.

Сестра Эльба позволяет близнецам вести ее, пока она не оказывается прямо перед нами. Затем протягивает руку, чтобы провести ею по велосипеду Кирнана. Я собираюсь предупредить ее, что мотор горячий, но она, должно быть, чувствует жар, поднимающийся от двигателя, потому что тут же останавливается, держа руку в паре сантиметров от него.

– Какое чудесное изобретение! Как быстро он может ехать?

– Около пятидесяти километров в час, мэм.

Я бросаю косой взгляд на Кирнана. Единственный способ, при котором этот велосипед мог бы развить такую скорость, это если бы он вез исхудавшего ребенка вниз по склону горы. Но, очевидно, Кирнан правда хочет верить в то, что ему наплел продавец, потому что он, кажется, совершенно не осознает, насколько приукрашивает реальное положение дел.

– Невероятно, – смеется сестра Эльба. – Разве не удивительно, сколько всего придумывают в наши дни? Двадцать лет назад, когда эти глаза еще могли видеть, я бы одолжила его, чтобы прокатиться. – Она снова обращается ко мне бодрым голосом: – Джексон сказал мне, что ты носишь рациональное платье.

Я на минуту растерялась, но потом поняла, что она говорит о моей юбке.

– О, только когда я катаюсь на велосипеде, – говорю я, но тут мне приходит в голову, что она вряд ли назвала бы это платье «рациональным», если бы сочла его оскорбительным.

Она щурится на юбку, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

– Что же, я рада, что мода на них вернулась, и надеюсь, что на этот раз надолго. Я и сама какое-то время носила блумерсы[27], еще до войны, когда ездила по стране и выступала против рабства. Но все были так заняты разглядыванием меня, что почти не обращали внимания на мои проповеди. Поэтому я сдалась. Как я уже говорила Марте и другим молодым женщинам в нашей общине, платье-блумер было гораздо практичнее для повседневной носки. Но они думают, что оно выглядит глупо. Разве не так, Марта?

Кажется, Марте немного неловко, будто она не хочет лгать, но и не хочет оскорблять мой выбор одежды. В конце концов она находит золотую середину.

– То платье, которое ты мне показывала, действительно выглядело глупо, сестра Эльба. Но то, что надето на ней, почти всегда выглядит как настоящее платье, за исключением тех случаев, когда она делает большой шаг. Возможно, к такому я смогу привыкнуть.

– Тогда я попробую найти выкройку для твоей тети, когда в следующий раз тебе понадобится новое платье.

– Да, мэм. Спасибо, – Марта слегка морщит нос.

– С превеликим удовольствием, Марта. Мальчики, а брат Эрл в своей лавке или в поле? – Сестра Эльба оглядывается через плечо туда, где она оставила Джексона и Вернона. Сейчас они играют в какую-то игру на ступеньках часовни с двумя детьми помладше, которые забрели сюда. Пятый ребенок, который выглядит так, словно только что вылез из пеленок, сидит на траве, протягивая свои пухлые руки Булу, чтобы тот их лизнул.

Один из мальчиков кричит:

– Мы не знаем. Мы были в поле с Мартой и Булом.

– Я провожу мистера, сестра, – предлагает Марта. – Мальчики не смогут объяснить, какая деталь им нужна. А мисс Келлер спрашивала, нельзя ли ей взглянуть на вашу гармонику.

Я сдерживаю улыбку, потому что Кирнан был бы вполне способен объяснить, какую именно деталь мы ищем, если бы он отправился с мальчиками. Марта, кажется, чуть запоздало осознает, что ее предлог для того, чтобы отправиться вместе с Кирнаном, оказался совсем неубедительным. Ее лицо краснеет пуще прежнего, и она опускает взгляд.

Сестра Эльба мягко усмехается.

– Хорошо, Марта, но возьми с собой мальчиков. Если Эрл сейчас в поле, они могут сбегать за ним. Как только ты найдешь Эрла, возвращайся на свой урок, – она делает небольшое ударение на последнем слове.

– А Марта снова сделала эту наглую штуку глазами, сестра Эльба.

Марта достает из кармана мяч и швыряет его в мальчика. На этот раз она не промахивается, и он испускает вопль, когда мячик ударяет его в плечо.

– Марта, неужели нельзя без этого? И, Джексон, мне не нужны глаза, чтобы понять, что твоя кузина предпочла бы быть снаружи в такой прекрасный день, как этот, но у нас у всех есть обязанности, не так ли? Когда вы с Верноном вернетесь, отведите младших детей в курятник, потому что я почти уверена, что там найдется работа, которую вы еще не закончили. И на этот раз не позволяй Айзеку садиться в хлеву.

Вернон стонет и довольно хорошо имитирует закатывание глаз Марты, прежде чем они с братом убегают вниз по улице.

Кирнан протягивает руку и сжимает мою ладонь:

– Скоро увидимся, Кейт.

Сейчас, когда он снял шлем, я впервые хорошо разглядела его лицо. Порез, который я заметила ранее, прямо над его глазом, кажется меньше, а синяк под ним, который был синевато-фиолетовым, начал сходить. Я откладываю это наблюдение на потом, так как не могу спросить его об этом прямо сейчас.

Сестра Эльба берет меня под руку, и мы поднимаемся по ступеням в церковь, уворачиваясь от двух маленьких девочек, которые представляют собой полные противоположности. Одна – белокурая и бледная, как Марта и близнецы, на длинных тонких ногах с острыми коленками. Другая девочка, выглядящая немного моложе, – афроамериканка с по-детски пухлыми щеками и телосложением малыша. Я одариваю их улыбкой, вытаскиваю ключ ХРОНОСа из-под своей блузки, чтобы быть готовой установить стабильную точку, как только у меня освободятся обе руки, и произношу тихую молитву благодарности за то, что единственные люди вокруг меня либо слишком молоды, чтобы обращать внимание, либо слишком слепы, чтобы видеть, чем я занята.

– Ты играешь на чем-нибудь, Кейт? – спрашивает сестра Эльба, когда мы поднимаемся по лестнице.

– К сожалению, нет. Я пару лет брала уроки игры на фортепиано, но это не мое. Но я изучаю историю, и Марта сказала, что гармоника довольно древний инструмент.

– На самом деле он называется «армоника», без буквы «г», – говорит она. – И он действительно древний. Если мой дядя прав – что, должна признать, случается не часто – то это был один из инструментов, сделанных самим Бенджамином Франклином.

Мы входим в небольшое здание, которое я помню из газетной вырезки, и у меня перехватывает дыхание. Я будто вижу здесь те тела на скамьях и чиновников, столпившихся в проходе.

Сестра Эльба, которая все еще держится за мою руку, должно быть, почувствовала мое состояние, потому что спрашивает:

– Что случилось, дитя?

Я изо всех сил пытаюсь найти приемлемое оправдание и в конце концов решаю выдать что-то отдаленно правдивое.

– Просто на мгновение вспомнила о своем дедушке.

– Я так понимаю, его уже нет с нами? – говорит она, похлопывая меня по руке. – Что же, сейчас он в лучшем месте. Ты просто скучаешь по нему. И это нормально. Все это – часть естественного порядка вещей. Теперь за тобой каждый день присматривает ангел.

Ее последняя фраза вогнала меня в дрожь. За мной следят? Вполне вероятно. Ангел? Не сказала бы.

В этом храме она чувствует себя словно рыба в воде. Она проходит в глубь церкви, проводя пальцами по скамьям справа от нее. Я использую этот момент, чтобы вывести интерфейс на ключе ХРОНОСа и установить стабильную точку прямо за последним рядом скамей, а затем следую за ней по проходу.

Церковь выглядит иначе, если оглядывать ее с передних рядов. На фотографиях ее запечатлели с противоположной стороны, поэтому меня не так беспокоят воспоминания. Помещение прекрасно в своей простоте, послеполуденное солнце мягко освещает полированные деревянные скамьи, покрытые самодельными подушками. Это совсем не то, что богатые киристские храмы, но здесь, мне кажется, гораздо более вероятно, что кто-либо в поисках божьей помощи найдет ее.

– У вас прекрасная церковь, сестра Эльба. – Я устанавливаю еще одну стабильную точку в углу, а затем перехожу на другую сторону.

– О, эта церковь не моя, дитя. Я просто имею честь преподавать здесь.

– А какой конфессии принадлежит ваша община? – спрашиваю я, отчасти потому, что мне интересно, но также и потому, что если я буду поддерживать с ней разговор, это даст мне шанс установить еще несколько стабильных точек.

– Вот это очень хороший вопрос. К сожалению, у меня нет ответа на него. Некоторые члены моей семьи принадлежали к церкви друзей. Ты, вероятно, знаешь их как квакеров. Но среди нас есть верующие всех религий. Я просто проповедую то, что чувствую сердцем, и иногда они соглашаются со мной, а иногда нет. Естественный порядок вещей, люди будут поклоняться по-своему. Если кто-то настолько не согласен, что не может быть счастлив здесь, он в конце концов устает ворчать и уходит. Как Марта. Она уже почти взрослая и скоро покинет нас. Здесь ее ничто не удержит, поэтому она отправится в город, и, бог даст, она найдет своего мужчину и перестанет строить глазки тем, кто уже занят, – сестра Эльба смеется и качает головой. – Но я все же надеюсь, что Марта в конце концов найдет дорогу обратно к нам, и когда она вернется, поймет, что здесь ее дом.

Она поворачивает голову к тому месту, где я была в последний раз, когда говорила, и щурится, затем оборачивается, пока снова не находит меня.

– Господь всемогущий, дитя мое, ты порхаешь, как бабочка. Что тебя так взволновало?

– Ничего, правда, – отвечаю я, устанавливая очередную точку, на этот раз для наблюдения за маленькой дверью на правой стене церкви. – Я просто немного гиперактивна. – Не уверена, что в 1911 году слово «гиперактивность» вообще употреблялось, но, думаю, что она меня поймет.

Ее рассеянный взгляд задерживается на мне еще на минуту. У меня возникает странное чувство, будто она видит меня насквозь.

– Но ведь это неправда, не так ли? Что-то тревожит тебя. Ты не беспокоишься о своем молодом человеке, который там с нашей Мартой?

– О, нет, мэм. Это… ничего страшного.

– Я хороший слушатель, если тебе нужно выговориться.

Я молчу, и она тихонько посмеивается.

– Похоже, ты еще не готова. Ну, тогда иди сюда, я покажу тебе изобретение Бена Франклина. Оно играет очень красивую музыку, если показать, кто здесь главный.

Она открывает деревянный сундук, который на газетной фотографии выглядел как прямоугольник, но на самом деле оказался суженным, причем одна сторона почти вдвое шире другой. Футляр больше метра в длину и, наверное, полметра в ширину и глубину. Внутри находится стеклянное творение, немного напоминающее по форме рожок мороженого, широкий на одном конце и сужающийся на другом. Присмотревшись внимательнее, я вижу, что на самом деле это десятки хрустальных чаш, вложенных друг в друга и нанизанных на веретено. Края чаши окрашены в семь различных цветов последовательно. В передней части коробки стоит плоское блюдо, наполненное водой.

Сестра Эльба с любовью проводит указательным пальцем по выступам инструмента.

– Франклин был из семьи квакеров. Предположительно, он изготовил это для моей прапрабабушки. Когда я перевозила его из Канады, одна из чаш сломалась. Перевозка стоила мне больше денег, чем я могла себе представить, и я всю дорогу беспокоилась, не сломается ли инструмент совсем. А в этой чаше есть трещина. Видишь? Прямо здесь? Поэтому мы, вероятно, скоро лишимся и ее. Жаль, но, я думаю, что это нормально. Наверное, все это часть естественного порядка вещей. Не хочешь сыграть?

– Конечно. – По правде говоря, сейчас я бы предпочла попрощаться, когда точки уже готовы, но так как именно под этим предлогом меня пригласили в часовню, я чувствую, что обязана.

– Пользовалась когда-нибудь швейной машинкой?

– Нет. – Я видела, как бабушка Келлер пользовалась своей, но, поскольку у нее электрическая модель, которая работает от розетки, я не упоминаю об этом.

– Что ж, вот эта педаль вращает армонику, как та, что на швейной машинке, двигает иглу. Нажимаешь на педаль, затем опускаешь пальцы в воду и прижимаешь их к краям стекла, когда оно вращается.

– Значит, разные цвета – это разные ноты?

– Верно. Основные цвета производят аккорд До мажор. Давай, попробуй.

Я нажимаю на педаль правой ногой и смачиваю пальцы, затем прижимаю их к красным, желтым и синим полосам в середине. Инструмент визжит, а ноты сильно колеблются.

Она улыбается.

– Держи пальцы ровно. Старайся одинаково давить на каждую.

Когда я нажимаю чуть сильнее, ноты сливаются воедино. Я бы не назвала это музыкой, но ушам уже не так больно. Я пробую еще несколько нот и понимаю, почему Марта недовольна. С пианино все гораздо проще.

После одной особенно визгливой ноты я смеюсь и отступаю в сторону.

– Мне пришлось бы немало потрудиться, прежде чем я смогла бы сыграть что-нибудь столь же красивое, как то, что вы играли ранее.

– На это и правда требуется время. Именно поэтому даже спустя три месяца мне все еще приходится тянуть сюда Марту за руку.

– Но… Марта сказала, что она учится играть на армонике, чтобы когда-нибудь она смогла заменить вас. И теперь…

В моем голосе звучит вопрос, и сестра Эльба улыбается.

– Зачем ее обучать, если она уезжает? Ну, я могу проводить с ней время на уроках. Я разговариваю с ней, пытаюсь заставить ее поговорить со мной и дать ей понять, что она здесь нужна, даже если она никогда не останется. Я думаю, очень важно знать, что в тебе нуждаются, не так ли? Это дает тебе что-то, за что можно ухватиться, когда ты находишься в незнакомом месте. Примерно так же, как и ты сейчас, да, дитя мое?

– Ну, не совсем, – говорю я. – Мы учимся в университете в Атенсе.

– Но ты же не из этих мест. В твоем голосе нет и намека на Джорджию. Я много путешествовала, еще до войны, и обычно хорошо разбираюсь в акцентах, но твой я совсем не могу разобрать. У твоего молодого человека он тоже немного странный, и там у него определенно есть доля ирландского. Но твой… в твоем будто все смешалось.

– Мои родители живут недалеко от Вашингтона, в Колумбии. Они учителя. Я много путешествовала, – и, наверное, половину своей речи я переняла из телевидения и фильмов, но этого я не упоминаю.

– Учителя! Ой, наверное, поэтому ты мне сразу и понравилась. Мы переехали из Джорджии в Канаду, когда я была совсем маленькой. Моя семья осталась там после окончания боевых действий, но я вернулась на юг, чтобы преподавать в Бюро по делам вольноотпущенников. Эрл, тот самый, с которым сейчас разговаривает твой жених, – один из первых людей, которых я научила читать и писать. Конечно, правительство довольно быстро урезало деньги на эти школы. Но работы не убавлялось, поэтому некоторые из нас вскоре собрались в Божьей Лощине. Когда-то у нас здесь было семьдесят четыре человека, но мы стареем, а дети не задерживаются здесь, хотя время от времени мы принимаем бездомных и сирот. Я думаю, что в конце концов мы вымрем, и деревья снова покроют землю. И это нормально. Все это – часть естественного порядка вещей.

Меня пробирает дрожь, когда я думаю, сколько времени потребуется деревьям, чтобы вернуть себе деревню после того, как Сол возьмет все в свои руки. Нет ничего естественного в том, что он планирует, и в то время как сестре Эльбе, возможно, осталось не так уж много лет, у этих детей, резвящихся во дворе, вся жизнь впереди.

– Ну, тогда я лучше пойду и присоединюсь… к Мэттью и остальным. Спасибо, что показали мне армонику, сестра Эльба. Она очень красивая.

– Ты более чем желанный гость.

Моя рука только коснулась двери, когда она снова заговорила со мной:

– И, дитя мое…

– Да, мэм?

– Что бы тебя ни беспокоило сейчас, ты, похоже, совсем не глупая девушка. Ты найдешь способ, как все исправить.

– Но что, если это невозможно исправить? – отвечаю я ей, не успев осознать это. – Что, если я не смогу исправить это, не ранив еще больше людей?

Сестра Эльба делает паузу, закрывая футляр с армоникой, а затем идет к лестнице, останавливаясь в метре от скамьи, на которой она умрет.

– Люди сталкивались с такими решениями каждый день во время войны и после нее. Это тяжелый жизненный урок, но ты должна понимать, что некоторые вещи неподвластны тебе. Иначе ты не узнаешь и минуты покоя. Делай все, что можешь, а остальное оставь. Нужно просто отпустить.

Мне нужно убраться отсюда, пока я не расклеилась и не сказала ей собрать вещи и вернуться в Канаду. Я открываю дверь, радуясь, что дети больше не стоят на ступеньках.

Я установила точку на лужайке перед церковью. Еще одну возле боковой двери. И двигаюсь в том направлении, куда Марта повела Кирнана, устанавливая еще две стабильные точки по пути.

А потом я слышу смех, доносящийся справа. Близнецы и еще два ребенка сидят в большом сетчатом загоне за домами, а вокруг них бегают куры. Самый младший пытается оттянуть проволоку, чтобы попасть внутрь к остальным, а Бул бегает взад-вперед перед курятником, гавкая на цыплят. Они, должно быть, привыкли к этому, потому что не обращают на него никакого внимания и продолжают клевать что-то в грязи.

За курятником я замечаю колодец.

Я спешу к нему, проскочив между двумя домами, и устанавливаю две точки: одну напротив каменного колодца и вторую позади него. Затем я подхожу ближе и устанавливаю последнюю точку прямо под оголовком. Любой, кто прибудет сюда через эту стабильную точку, упадет прямо на дно колодца, но это единственный способ убедиться и увидеть точно, сделал ли Сол что-то с их водой.

– Эй.

Я вздрагиваю, но это оказался всего лишь Джексон. Или Вернон. Второй близнец стоит прямо за ним. От них немного странно пахнет, вероятно, из-за коричневой грязи, прилипшей к подолу их комбинезонов.

– Чего делаешь? – спрашивает один из них.

Я решаю рассказать им простую, ничем не приукрашенную… хотя, конечно, не всю, но правду.

– Я смотрю вниз, в ваш колодец.

– Зачем? – спрашивает другой близнец.

– Потому что мне нравятся колодцы.

Первый близнец глубокомысленно кивает.

– Да, эта штука и правда глубокая. Ты что, собиралась бросить это старое ожерелье вниз, чтобы посмотреть, как скоро оно упадет на дно?

Я смеюсь.

– Подумывала об этом. Оно довольно уродливое, не так ли? Но мне его подарила бабушка, поэтому я лучше оставлю его.

Кажется, он немного разочарован.

– Может, просто камень бросим.

– Честно говоря, мне пора идти. Может ли кто-нибудь из вас сказать мне, где находится лавка брата Эрла?

– Прямо рядом с его домом.

– А какой из этих его дом?

– Последний слева. Просто иди по дороге и увидишь его.

Второй мальчик смотрит на своего брата, а потом снова на меня, и его веснушчатое лицо расплывается в улыбке:

– Знаешь, Марта все время на него смотрит.

– На брата Эрла? – дразняще спрашиваю я.

– Нет! На твоего парня. – И после они оба начинают хихикать.

– Ну тогда, наверное, мне лучше не медлить, верно?

Я одариваю их улыбкой, но она застывает на моем лице, когда меня пронзает мысль, что они не доживут до конца месяца. Я поворачиваюсь и спешу обратно к дороге, но слезы застилают мне глаза, и я натыкаюсь на Марту, когда заворачиваю за угол.

– Мне очень жаль. – Я склоняю голову, проходя мимо, но она замечает, что я плачу.

– Эй, стой! То, что Джек и Верн рассказали тебе… это неправда.

– Все в порядке, Марта.

Она хватает меня за руку.

– Нет, серьезно. Я не хочу, чтобы ты злилась на… него. Потому что он даже не взглянул на меня. Я клянусь.

Я прикусываю губу и пытаюсь сдержать слезы.

– Я знаю, Марта. Дело не в этом, ладно? Правда. Я не сержусь на него. Не сержусь на тебя. Просто та музыка… мне стало немного грустно, понимаешь? Это напомнило мне о том, что я предпочла бы забыть.

Кажется, я не убедила ее, но она все же кивает.

– Да. Музыка и меня так трогает иногда. – Она убирает прядь волос за ухо и кивает на дорогу. Кирнан уже идет к нам, толкая велосипед. – Мне нужно вернуться к сестре Эльбе, а то она опять будет читать мне нотации об ответственности. В любом случае мне было приятно с вами познакомиться. Желаю вам приятного пикника.

– Спасибо, Марта. Мне тоже было приятно с тобой познакомиться.

Марта направляется к церкви, останавливаясь только для того, чтобы крикнуть в сторону курятника:

– Джек и Верн, если бог наделил вас хотя бы каплей здравого смысла, то лучше вам оказаться в соседнем округе к тому времени, как закончится мой урок.

– Мы не боимся тебя, Ма-а-р-та, – за этим последовало хихиканье.

Призраки. Просто призраки.

Кирнан видит, что я расстроена, и сам выглядит немного неспокойно.

– У тебя получилось?.. – спрашивает он.

Я киваю.

– В целом, кажется, десять. В церкви, несколько снаружи, а также у колодца.

– Хорошая девочка, – говорит он, обнимая меня свободной рукой и притягивая к себе. – Предлагаю переправить велосипеды через мост, спрятать их в лесу и срезать путь домой.

– Нисколько не возражаю.

Мы быстро проходим мимо церкви, и я хватаю свой велосипед с того места, где я его оставила. Когда мы толкаем велосипеды обратно в сторону дороги, через открытые окна доносится музыка армоники, диссонирующая и мрачная, льющаяся из-под пальцев Марты. Я дергаю ручку, заводя мотор еще до того, как колеса успеют миновать высокую траву, чтобы хоть как-то заглушить мелодию. Я даже шлем не надеваю, а просто завожу мотор и мчусь вниз по дороге, стремясь проложить между мною и Божьей Лощиной как можно больше расстояния и времени.

14

Когда я возвращаюсь в таунхаус спустя ровно тридцать секунд после моего отправления, как и обещала, Трей лежит на кровати, приподнявшись на локте, и всматривается в стабильную точку. Думаю, он до сих пор не до конца верил, что все это реально, потому что глаза его широко раскрыты, челюсть отвисла примерно на несколько сантиметров, и он немного бледный.

Скорее всего, я тоже побледнела. Те шесть часов, которые мы провели в 1938 году после Божьей Лощины, были очень неприятными. Кирнан сначала пытался уговорить меня отдохнуть, но я могла думать только о том, как бы скорее завершить это путешествие и вернуться домой. Вернуться сюда. Кэтрин и Коннор захотят узнать все детали путешествия, как только я вернусь, но я слишком устала. А Трей, напротив, сказал, что не нуждается в подробностях, и сейчас меня это более чем устраивает.

После долгого молчания Трей закрывает глаза и качает головой. Затем он протягивает руку и снимает мои шляпу и очки.

– Ты сменила прическу.

– Да, с серым цветом не сложилось. Шляпа мне больше нравится.

– Что ж… как долго тебя не было?

Я устало улыбаюсь ему.

– Тридцать секунд.

Он легонько стукает меня шляпой по голове, а затем наклоняется и тянет меня к себе.

– Я не это имел в виду, и ты это прекрасно знаешь. Я спросил, как долго ты отсутствовала, а не как долго тебя не было здесь.

– В этой фразе нет никакого смысла.

– Кейт, все это не имеет никакого смысла.

– Ладно. Я отсутствовала чуть больше шестнадцати часов. Мне пришлось отклониться от маршрута, и все пошло наперекосяк.

– Как наперекосяк?

Я не буду плакать. Я сегодня уже поплакала достаточно. Поэтому я просто прикусываю губу и отворачиваюсь. Первое, на что падает мой взгляд, это потолок, покрытый моими светящимися в темноте звездочками. Раньше я любила их, но теперь меня так и подмывает встать на кровать и сдернуть их все до единой.

Трей притягивает меня ближе, так что моя голова оказывается на его плече, а затем заставляет меня посмотреть на него.

– Эй, мне просто стало любопытно, ладно? Это не допрос. Ты выглядишь совершенно разбитой. Может быть, мне лучше уйти, чтобы ты смогла немного поспать?

– Нет. То есть да, я устала, и, наверное, я сейчас не лучшая компания для тебя, но… очень не хочу оставаться одна. Ты побудешь со мной? Немного? Может быть, посмотрим фильм.

Мы спускаемся вниз за напитками, попкорном и диском с «Принцессой-невестой», и после несем это все наверх, в мою комнату. Мы полили попкорн маслом, и обычно это означает, что я догрызу даже нераскрывшиеся зерна и затем примусь орудовать пальцами на дне миски, пытаясь собрать как можно больше маслянистой вкусности, но у меня не хватает сил на то, чтобы съесть больше пары кусочков. Последнее, что я запомнила, это как Лютик забирается в упряжь и морщится, когда Феззик начинает тащить их троих вверх по утесам Безумия.

Когда я открываю глаза, небо в окне надо мной уже темно-синее, с несколькими тусклыми полосами темно-оранжевого и фиолетового. Моя голова покоится на груди Трея, пока он читает мой экземпляр книги «Виноваты звезды».

Я протягиваю руку к тумбочке и беру содовую, которую пила, до того как отключиться. Немного прополаскиваю ею рот, чтобы прогнать драконье дыхание, затем перекатываюсь на бок и прижимаюсь к Трею.

– Привет, соня.

– Прости. Как долго я…

Он целует меня в макушку.

– Около трех часов. И не извиняйся. Я уже давно собирался это прочесть.

– Ты мог бы пойти домой.

– Я знаю. И мне точно необходимо будет идти через час или два, потому что завтра нужно в школу. Но сейчас я очень голоден.

– Да. Я тоже. – Если не считать горсти попкорна, последний раз я ела около десяти часов назад, перед тем как мы отправились в 1938 год, и это были слегка раздавленные бутерброды с сыром и фрукты из корзинки для пикника. Но потом я заметила, что у меня остался пакетик с конфетами, и так разозлилась на себя за то, что забыла отдать его тем детям, что потеряла аппетит.

– Итак, – говорит Трей, – заказать пиццу или китайскую еду?

– Мммм… «Му Гу Гай Пан»[28] и сметанный суп. И яичный рулет. Из «Красного Дракона». Там хорошо готовят, и они находятся примерно в шести кварталах отсюда, совсем недалеко.

Спустя час кофейный столик покрыт пустыми коробками из-под всякой вкуснятины. Мы раскалываем печенья с предсказаниями, и Трей узнает, что новый «гардироп» принесет большую радость и перемены в его жизни. А у меня написано, что постоянная шлифовка превратит и железный «пруд» в иглу. Очевидно, компания по производству печенья с предсказаниями нуждается в редакторе.

Трей помогает мне убрать со стола, и пока я ополаскиваю руки в раковине, он подходит сзади и обнимает меня. Я оборачиваюсь и целую его долгим, медленным поцелуем. Я могла бы простоять так целый час, но он отстраняется гораздо раньше и ведет меня обратно к дивану, где мы сворачиваемся калачиком.

Я предполагаю, что мы собираемся продолжить с того, на чем остановились возле раковины, но он спрашивает:

– Так что произошло сегодня?

– Я думала, ты не хочешь знать подробностей.

– Не хочу, но, по нашей договоренности об открытом-и-честном-общении, мы должны делиться своими чувствами. Тебе не обязательно рассказывать мне каждый шаг, но я хочу знать, почему ты так расстроена. Не только сейчас, а с тех самых пор, как вернулась оттуда. Над тобой будто тучи собрались.

По правде говоря, я бы не хотела сейчас говорить об этом ни с кем, даже с Треем. Наверное, особенно с Треем, потому что мне не нравится то, какой моральный выбор мне приходится делать. Будет ли он смотреть на меня иначе, когда поймет, что мои решения приведут к гибели множества невинных людей?

Но если я не поговорю с ним, он решит, что я что-то скрываю, а это тоже нехорошо.

– Ты помнишь ту историю с Отбором?

– О том, что твой дед собирается уничтожить половину планеты?

– Да, об этом. Мы думаем, что в 1911 году Сол провел пробное испытание в одной маленькой деревне в Джорджии. Что бы он ни использовал, это убило их всех, почти пятьдесят человек. Власти нашли их сидящими в маленькой церкви, уже мертвыми, спустя несколько недель после того, как это случилось.

– Я думал, что Сол не может использовать ключ?

– Не может. Это произошло, когда он был моложе, еще до того, как он уничтожил ХРОНОС.

– И вы решили, что это был Сол?

– Мы нашли довольно веские косвенные улики, но нет, мы еще не до конца уверены. Это была наша первая остановка сегодня. Мы установили стабильные точки, чтобы Кирнан мог наблюдать за различными местами вокруг деревни. Я познакомилась с очень милой старушкой и несколькими детьми, которые умрут через пару недель вместе со всеми остальными членами их общины. И я могу остановить это, Трей. Я могла бы вернуться и сказать сестре Эльбе, чтобы она собрала всех и уехала до прихода Сола. Я могла бы заставить ее поверить мне.

– Так… почему не сделала этого?

– Потому что он найдет другой изолированный городок и попробует снова. Нам повезло, что мы нашли это место. Вероятно, это наш единственный шанс узнать, что именно он собирается использовать для Отбора. Я могла бы пойти на крайние меры и застрелить его, с этим тоже есть определенные сложности, поскольку мы не знаем наверняка, что Сол – единственный член ХРОНОСа, который участвовал в диверсии. Есть очень большая вероятность изменить ту временную линию, в которой я здесь, чтобы остановить киристов. Проще говоря, я не могу сделать ничего, что подсказало бы ему, что кто-то знает о его планах. И из-за этого я чувствую себя виноватой, и злюсь, и… – я прижимаю ладони к глазам, а затем провожу руками по голове, дергая себя за волосы. – Уф. Все эти варианты просто отстой.

– Но какие-то из них отстойнее других, верно? Ты должна согласиться на меньшее зло, чтобы остановить большее.

– Наверное. Но гораздо труднее смотреть на это объективно, когда ты видишь лица людей, которых это так называемое меньшее зло убьет. И в какой момент накопится так много меньших зол, что они больше не будут меньшими?

Трей молчит некоторое время, а затем произносит:

– Ладно, это может показаться немного глупым, но всякий раз, когда я сталкиваюсь с моральной дилеммой, Эстелла читает мне одну молитву о спокойствии, или терпении, что-то такое. Я не помню точных слов, но в ней говорится о том, что нужно менять то, что получается, и принять все то, что не получится изменить. Наверное, тебе нужно признать, что ты не сможешь спасти всех, и сосредоточиться на тех людях, которых ты спасешь, если остановишь Сола.

Это почти тот же самый совет, который дала мне сестра Эльба, когда я выходила из часовни. И это хороший совет, я знаю, что это так, но…

– Проблема в том, что всегда есть это «если». Если мы остановим Сола. И я не знаю наверняка, сможем ли мы это сделать. Разве последняя строка этой молитвы не говорит о том, что нужно быть мудрым и понимать, что у тебя получится сделать и что не получится? Это не так просто, когда все так перемешано и есть вещи, которые я могла бы теоретически изменить, но мы не знаем, к каким еще изменениям это может привести. Включая мое собственное существование. Есть ли молитва и об этом?

* * *

После ухода Трея я подумываю пойти наверх и поспать. Но я так взвинченна после всех разговоров, что продолжаю прокручивать одни и те же вещи снова и снова в своей голове. Я могла бы с таким же успехом делать это с Коннором и Кэтрин. Просто надеюсь, что она в нормальном состоянии сейчас, потому что, наверное, она единственная, кто сможет дать мне ответы.

Когда я спускаюсь вниз, они оба сидят на диване в гостиной. Кэтрин приняла душ и уже не в той ночной рубашке, в какой она была, когда я разговаривала с ней на кухне. Надеюсь, что это хороший знак.

– Ладно, – говорю я, садясь в кресло напротив них. – Хорошая новость заключается в том, что 1938 год прошел довольно хорошо. Я провела чуть больше пяти часов, болтаясь по Атенсу, рядом с кампусом и недалеко от Мортон-Билдинг, где сегодня работали Делия, Эйбел и Грант. Я зашла в кафе в той части города, потому что не подозревала, что расовая сегрегация действует в обоих направлениях. То есть они наверняка позволили бы мне купить чашку кофе, но парень за стойкой выглядел очень напряженно, когда я вошла, вероятно, потому, что я была одна. Я решила притвориться, будто заблудилась, и спросила дорогу до кампуса. И я видела их всех трех – они вместе вышли из здания Мортона. Я прошла за ними несколько кварталов, прежде чем они разделились недалеко от Брод-стрит.

Кэтрин кивает и спрашивает:

– Грант. Как он выглядел?

– Среднего роста, крепкого телосложения, волосы песочного цвета. Молодой и, казалось, нервничал. Делия из-за чего-то ругалась на него.

– Грант, должно быть, был еще новичком. Если это была одна из его первых поездок, то он был твоего возраста или максимум на год старше. Делия была довольно мила, но она была суровым инструктором. Она помешана на правилах.

Кэтрин слегка морщит нос, когда говорит это, и я сдерживаю смешок. Как же иронично слышать, как она высмеивает других за соблюдение правил. Я украдкой бросаю взгляд на Коннора и вижу, что он тоже пытается держать себя в руках. Как только мы замечаем выражение лиц друг друга, мы оба заливаемся смехом.

– Что такое? – Кэтрин закатывает глаза, когда понимает, в чем дело, и тоже начинает смеяться. Давненько я не слышала ее смех. Жаль, что я не могу закончить этот разговор сейчас, на веселой ноте. Но они оба смотрят на меня, ожидая продолжения.

– Полагаю, это не все, о чем ты хотела поговорить, не так ли? – говорит Кэтрин.

Она сидит, слегка ссутулившись и прижав руки к телу, и я на мгновение задаюсь вопросом, не замерзла ли она. Однако в этом положении есть что-то знакомое. Я опускаю взгляд и понимаю, что сижу точно так же, словно готовлюсь к удару.

– Помнишь, Сол упоминал место под названием Шесть Мостов? В Джорджии? – спрашиваю я.

– Нет. Это недалеко от Атенса?

– Примерно в двадцати километрах отсюда, в сторону Гринсборо. Он мог также упоминать Божью Лощину.

– Не припоминаю ничего такого. А что?

– Все, кто там жил, были убиты в сентябре 1911 года, около пятидесяти человек. Они были найдены вместе, в церкви. Кирнан говорит, что тела очень похожи на те, что он видел после какой-то войны в 2070-х годах, подобное ему показывал Саймон. Саймон также рассказал о Шести Мостах Кирнану однажды ночью, когда был пьян. Похоже, что Сол когда-то рассказал Саймону об ошибке, которую он совершил давным-давно.

Кэтрин приподнимает бровь.

– Сол признал свою ошибку? Это совсем на него не похоже.

– Я не знаю, Кэтрин. Я просто пересказываю то, что сказал мне Кирнан. В общем, мы отправились туда, чтобы… – Я останавливаюсь и поднимаю руку, потому что она явно собирается прервать меня. – Мы приехали за несколько недель до трагедии и установили несколько стабильных точек, чтобы наблюдать за деревней. Власти считают, что то, что их убило, было в колодце, поэтому я установила несколько точек там и несколько в церкви. Кирнан будет следить за этими местами. Я скоро с ним свяжусь. Надеюсь, мы сможем выяснить, что произошло.

– И что ты собираешься делать, если что-нибудь обнаружишь? Ты не можешь это остановить…

– Да, я знаю, – бросаю я и тут же напоминаю себе, что нужно глубже дышать и взять себя в руки, перед тем как продолжить. – Я знаю это, Кэтрин. Я уже несколько часов напоминаю себе об этом. Если колодец был испорчен Солом или кем-то еще с ключом ХРОНОСа, мы отправимся туда после них и возьмем образец. Коннор, ты не мог бы заказать что-нибудь, чтобы мы могли использовать для перевозки… кажется, это называется биологическим оружием? Я сомневаюсь, стоит ли забирать с собой что-то настолько опасное, но, возможно, будет неплохо, если кто-нибудь поработает над противоядием. Если я не смогу остановить Сола, то, может быть, мы сможем хотя бы снизить ущерб.

По их лицам видно, что они с этим не согласны, и Кэтрин начинает говорить о том, что мне слишком опасно возвращаться в Божью Лощину, а Коннор спрашивает, кто будет изучать наш образец. Они оба перекрикивают друг друга, и я просто откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза.

Наконец, Коннор понимает, что я совсем не слушаю их, и говорит:

– Ладно, это ни к чему не приведет. Если мы определим точно, что это Сол, нам, очевидно, понадобится этот образец, поэтому либо Кейт, либо Кирнан, либо вдвоем они должны будут вернуться и раздобыть его. Наверное, будет лучше, если этим займется Кирнан, как и в Копенгагене. Так что все, что нам нужно сделать, это найти кого-то, кто обладает техническими навыками для анализа образца и у кого нет связей с киристами или правительств…

– Что ты сказал?

– Нам нужен кто-то с навыками…

Я сажусь и пристально смотрю на него.

– Нет. До этого. О Копенгагене. И Кирнане.

– Только то, что ты, вероятно, позволишь ему разобраться и с этим, – говорит он и опускает глаза, качая головой. – Лично я предпочел бы, чтобы моему предку не приходилось так рисковать, но я знаю, что на карту поставлено гораздо больше, чем возвращение моей семьи. И, по крайней мере, вы подготовились. Если бы он не был одет в бронежилет, одна из тех пуль могла бы нанести непоправимый урон…

Он внезапно замолкает и, наконец, замечает выражение моего лица.

– Ах. Ты не знала.

– Верно, этого я не знала. – Я достаю свой ключ ХРОНОСа из кожаной сумки и вывожу координаты, о которых мы с Кирнаном договорились, прежде чем покинуть его хижину. Я планировала сделать это завтра вечером, после школы, когда отдохну получше и голова будет ясной, но он меня вынудил. – Нам придется закончить этот разговор позже.

Кэтрин протягивает руку и хватает меня за запястье, заставляя дисплей дрожать.

– Кэтрин, – говорю я, – пожалуйста, отпусти меня. Нам с Кирнаном нужно немного поболтать.

Она ослабляет хватку, но, когда я вновь вывожу стабильную точку, она говорит:

– Я просто хотела сказать, что Кирнан принял то решение, которое мы и так приняли бы все вместе, Кейт. Было бы логично, если бы именно он забрал ключ Меллера в Копенгагене.

– Ладно, возможно, ты и Коннор думаете так, но если я ничего не упустила, Кирнан не потрудился получить информацию от кого-либо из нас, не так ли? Это было… – мой мозг невероятно устал, и я с трудом нахожу нужное слово, – самонадеянно, Кэтрин. Он не имел права принимать такое решение и идти на такой риск в одиночку.

* * *

Богарт, Джорджия

6 октября 1905 года, 16:00

Губы Кирнана сжаты в тонкую твердую линию, и он сверлит взглядом стабильную точку. Мне кажется, будто он почти видит меня. Судя по его взгляду, он точно знает, как я разозлюсь. И ему все равно.

Моя первая мысль – вести себя так, будто ничего не случилось. Он ждет, что я буду рвать и метать, потому что его Кейт была бы в ярости. Поэтому я буду спокойна и собранна.

И это длится не больше двух секунд после моего прибытия. Сначала я замечаю, что левая штанина его джинсов необычно туго натянута чуть выше колена, очевидно, под давлением повязки. Я тут же теряю самообладание, выплевывая целую цепочку слов, которыми я заслужила бы целую неделю домашнего ареста, услышь их моя мама.

– Ты всё? – спрашивает он холодным тоном.

– Нет. Я только начала.

– Отлично. Я хочу поговорить с разумным человеком, поэтому просто посижу здесь и подожду, пока ты прекратишь истерить как ребенок.

– Как ребенок? Как ты можешь говорить так обо мне, когда сам мчишься навстречу опасности, не обсудив это ни с кем? Тебя же могли убить, Кирнан!

Он пожимает плечами.

– Не убили. И если бы туда отправилась ты, риск был бы такой же. Назови мне хотя бы одну вескую причину, почему риск был бы меньше, если бы ты отправилась вместо меня.

Я на мгновение задумалась.

– Я говорила о том, что мы должны были отправиться вместе, но на самом деле да, риск был бы меньше, будь я там в одиночку, потому что я меньшая мишень.

Кирнан закатывает глаза.

– Согласен. Но если ты считаешь, что, рискнув, я сглупил, то, если бы мы отправились вместе, сглупили бы вдвойне.

Он прав, хотя я и не хочу этого признавать.

– Ты должен согласиться, что, рискуя собой, ты больше подвергаешь опасности временную линию. У меня никогда не было детей, Кирнан. Внуков. Правнуков. Знаешь, Коннор многим пожертвовал. Он осознает, что возвращения его семьи может и не произойти, но твоя смерть уничтожит все надежды. И нам пришлось бы сохранить один из ключей ХРОНОСа, чтобы предотвратить его исчезновение, верно?

– Коннор был очень даже рад получить ключ Меллера. Не надо все это на него сваливать. Это все из-за того, что тебе не позволили командовать.

Приятно, что он хоть раз неправильно меня понял, решив, что у меня какая-то помешанность на контроле. Честно говоря, я не совсем понимаю, почему я так резко отреагировала. Мы вдвоем рискуем. И Коннор, и Кэтрин, и даже папа. Может быть, даже Трей и его семья. Вероятно, было бы гораздо рискованнее, если бы мы отправились вместе, и я почти уверена, что он смог бы убедить меня в этом, если бы попытался, как бы сильно это меня ни беспокоило.

– Я не хочу командовать, Кирнан. Я…

Его правая бровь вскинута, как будто он ждет, когда я закончу, и я вспоминаю о царапине на его лбу. Теперь она полностью зажила. Там, где был порез, осталась очень тонкая, едва заметная розовая линия, но синяк на его загорелом лице поблек до такой степени, что его невозможно различить.

Я перемещалась первой почти каждый раз, когда мы путешествовали вместе. За очень редкими исключениями, Кирнан всегда появлялся после меня. И если только у него не самая быстрая регенерация в мире, иногда он появляется на несколько дней позже.

– Сколько дней прошло с тех пор, как я была здесь в последний раз, Кирнан? Когда ты учил меня стрелять из пистолета? Ты же сказал мне вернуться через три дня, верно?

Он неохотно кивает.

– Именно так я и поступила, но для тебя, похоже, прошло уже больше недели, не так ли? И когда мы переместились в 1911 год, до нашей поездки на велосипедах в Божью Лощину, тебе пришлось переждать несколько дней, не так ли? Этот порез на твоем лице был еще свежим, когда я только прибыла, и я заметила, когда мы разговаривали с Мартой и сестрой Эльбой, что он исчез. Поэтому, думаю, ты не смог сразу же последовать за мной. Я права?

Я жду его ответа, но он просто смотрит на меня, поэтому я продолжаю.

– Как далеко ты сейчас от своей собственной временной линии? Ты знаешь?

Он кривит губы.

– Конечно, я знаю, Кейт. Я же не чертов идиот. Сейчас я отстаю от своей обычной временной линии на одиннадцать дней и семнадцать часов. И да, у меня пару раз были проблемы с ключом. Я же говорил тебе, что это нелегко для меня. Я делаю все, что в моих силах.

– Да, но ты делаешь то, чего не должен! Что, если бы ты попал в Копенгаген и не смог сразу же вернуться? Тебя же могли убить.

Он отводит от меня взгляд, и его губы странно дергаются вниз. Он отодвигает стул и встает.

– В этом было дело, верно? Поэтому в тебя попали. Ты не смог вовремя стабилизировать интерфейс.

Кирнан не отвечает. Он просто поворачивается к двери и выходит, прихрамывая. На своем пути он успевает хлопнуть дверью хижины и дверью веранды. Выглядит довольно жалко, хотя именно он считает себя здесь самым взрослым.

Я иду за ним к раскидистому дубу, стоящему на опушке леса. Он прислонился к ветке, растущей почти параллельно земле. Я подхожу и забираюсь на сук, примерно в тридцати сантиметрах от того места, где стоит Кирнан.

Мы молчим так с минуту или около того, просто глядя на лес. Я неторопливо болтаю ногами под веткой, глубоко дышу, пытаясь обуздать свой гнев. Теперь, после моей вспышки, подозреваю, что Кирнан изменил свое мнение насчет того, что я более спокойная версия его Кейт, но если он и с ней вел себя как полнейший идиот, значит, она была такой злой не только из-за Кэтрин.

– Насколько все плохо? – спрашиваю я.

– В среднем я могу совершать примерно два перемещения в день, в зависимости от того, как далеко я отправляюсь во времени и пространстве.

– Я не об этом. Твоя рана.

Он пренебрежительно пожимает плечами.

– Задеты только мягкие ткани на внешней стороне бедра. Пару сантиметров влево, и меня бы даже не задело. Больше похоже на порез или ожог, чем на пулевое ранение, правда. Хозяйство не задело, поэтому Коннор теоретически в безопасности. Хотя я понятия не имею, кто та женщина на фотографии, которую он мне показал. Или где вообще находится эта ферма.

– Коннор показывал тебе две разные семейные фотографии?

– После того, как я попросил, да. Мне больше нравится та, где я на ферме, чем та, где я с «Книгой Кира». Но судя по возрасту детей в этой семье, я должен был начать еще несколько лет назад, – он пододвигается чуть ближе к той ветке, на которой сижу я, – и мне сложно думать о том, что мне придется завести семью с кем-то, кого я никогда не встречал, в то время как… – он замолкает, когда я закрываю глаза. Слова повисают в воздухе, невысказанные, но понятные нам обоим.

Спустя несколько неловких секунд он немного меняет тему разговора.

– Знаешь, я использовал эту ткань – кевлар. Если хочешь, можешь проверить на чердаке. Я еще не забирал ее. И даже почти ухитрился спрятать шлем под одной из этих дурацких меховых шапок. Я не испытывал судьбу.

– Я этого не говорила, Кирнан. Я просто хочу, чтобы ты был честен со мной!

Он смотрит на меня и долго не сводит с меня глаз, в которых читается сомнение.

– Ты уверена, что хочешь именно этого?

– Да.

Я едва успела ответить, как его губы накрыли мои. Одной рукой он берет меня под ногами и снимает с ветки, а другой обвивает спину, прижимаясь ко мне. Кирнан тихонько вздыхает и переставляет свою раненую ногу, но не отпускает меня. Он просто прислоняется плечами к ветке и притягивает меня крепче, углубляя поцелуй.

Я слышу, как голос рассудка старательно шепчет мне имя Трея. Однако мои разум и тело явно говорят на разных языках. Мои руки, вместо того чтобы оттолкнуть его, лишь на секунду сжимаются крепче – одна на воротнике его рубашки, а другая на затылке, запутавшись в его волосах.

А затем голос рассудка понимает, что вежливая настойчивость просто не в состоянии остановить это, и кричит достаточно громко, чтобы у моего тела не осталось другого выбора, кроме как подчиниться.

Кирнан чувствует перемену во мне и прерывает поцелуй. Я отворачиваюсь, но он не отпускает меня. Его рука скользит к моему затылку, и он обращает мое лицо к своему, так что я не могу не посмотреть ему в глаза.

– Это была моя честность, Кейт. Это то, что мне хочется делать каждую секунду, пока я нахожусь рядом с тобой, – его голос смягчается, и он наклоняется вперед, прижимаясь губами к моей шее. – Это была и твоя честность, пока ты не решила снова надеть свою маску.

Я собиралась ответить на это, но он качает головой.

– Я не говорю, что тебе нет дела до Трея. Я знаю, что это не так. Возможно, ты даже влюблена в него, хотя мне не нравится думать об этом. Я просто хотел сказать, что у тебя есть чувства и ко мне. И не вздумай говорить мне всякую чушь о моем раздутом эго. Я уже видел, как ты была влюблена в меня раньше, и все еще вижу отголоски этого в твоих глазах. Я пытался убедить себя, что я всего лишь принимаю желаемое за действительное, но это не так. Если ты хочешь продолжать притворяться, я не стану тебя останавливать, но, пожалуйста, не читай мне лекций о честности, пока ты не прекратишь лгать мне и себе.

Кирнан опускает меня на землю, и я делаю несколько шагов в сторону. Дело не в том, что я ему не доверяю. Думаю, он уже донес до меня все, что хотел. Но мой разум и душа слишком сильно настрадались для одного дня, и я бы предпочла сохранить между нами небольшое расстояние.

Потому что я знаю, что он прав. Он волнует меня больше, чем должен, больше, чем я хочу этого, и намного больше, чем справедливо по отношению к Трею. Это не такая уж простая истина, и я знаю ее с тех пор, как мы поцеловались на Лесном острове, даже если мне не хотелось признаваться в этом.

– Пока мы откровенничаем, милая, – говорит он, – признаюсь, эта нога меня просто убивает. Мы можем закончить разговор внутри?

Я киваю и следую за ним обратно в хижину. Кирнан ковыляет к дивану и садится на край, устроив ногу на большой тахте. На его лице буквально написано «вернемся к делам», и я даже не буду спорить. Я сажусь на дальний конец дивана и поворачиваюсь к нему лицом, пытаясь привести свои мысли хоть в какое-то подобие порядка.

Кирнан вытаскивает из кармана сложенный лист бумаги и слегка морщится, передвигая раненую ногу.

– Вот список координат, которые ты должна просмотреть – промежутки времени, в которых я заметил появление Сола. Я еще не закончил наблюдение внутри самой церкви, но да, это он. Сначала я наблюдал за пространством над колодцем, и он явно бросает в воду пузырек с чем-то. Это было ночью, и я почти ничего не видел, кроме того, что он был в перчатках и какой-то маске, прикрывающей нос и рот. Он выглядел немного моложе, чем на выставке, но, возможно, мне только показалось, потому что он был чисто выбрит и одет в обычную одежду, а не в костюм богача, который был на нем на ярмарке. Он долго говорил с Мартой перед часовней. Она смотрела на него таким же взглядом, как и на меня. Серьезно, эту девочку следует познакомить с кем-нибудь из ровесников.

По его лицу пробегает тень, и я почти уверена, что он только что вспомнил, что Марту никогда уже ни с кем не познакомят.

– И Сол… ну, я не слышал его, а только видел выражение его лица. Господи, я чуть не прыгнул туда и не снес его чертову башку, потому что сколько ему там… тридцать? А ей ведь не больше тринадцати.

Ей скорее пятнадцать, но все же это более чем справедливо.

Он глубоко вдыхает и говорит:

– Прости меня, Кейт. Ладно? Не за то, что поцеловал тебя. Я ни капельки не сожалею об этом, хотя постараюсь больше не делать этого без разрешения. Я постараюсь. – Он одаривает меня мимолетной улыбкой и затем продолжает: – Я имел в виду то, что мне очень жаль, что мы не обсудили сначала Копенгаген. Я просто был так чертовски зол на тебя…

– Что я такого сделала, что ты на меня злишься?

Он хочет что-то сказать, но останавливается, откидывается на спинку дивана и несколько секунд потирает виски, прежде чем продолжить:

– Наверное, это нечестно. Но на днях ты ушла отсюда, не сказав ни слова о том, что произошло в Шести Мостах. Ты настаивала, чтобы мы немедленно отправились в 1938 год, а потом, когда мы закончили, бросилась прочь. Как будто эта ситуация была полностью моей виной, как будто ты винила меня в том, что я вообще рассказал тебе о ней.

– Кирнан, нет. Я была утомлена и расстроена. Мне очень хотелось домой. По правде говоря, я все еще уставшая и расстроенная. Для меня это произошло всего несколько часов назад. Я рассказывала Коннору и Кэтрин о нашем перемещении, когда они упомянули Копенгаген и сказали, что в тебя стреляли. Что тебе повезло, что тебя не убили. Я беспокоилась о тебе, понимаешь? И злилась, что ты не рассказал мне о том, что собираешься сделать, и что тебя могли убить, и это была бы моя вина.

Он вскидывает брови.

– Почему это была бы твоя вина? Ты не контролируешь мои решения, Кейт. Мне следовало бы обсудить это с вами, но я бы забрал ключ Меллера из Копенгагена независимо от того, что об этом думают борцы с киристами.

– Да, но ты бы не был втянут в это все, если бы я не привела тебя обратно в Истеро и…

Я замолкаю, но слова уже вырвались, и я подозреваю, что он тоже их уловил. Я никогда не брала его с собой в Истеро. Это была другая-Кейт. Когда я начала думать, что ее действия – моя ответственность?

Он с минуту смотрит мне в лицо. Я предполагаю, что он будет ликовать, ведь он так часто указывал, что я – это она, а она – это я. Но глаза у него грустные, и когда он наконец начинает говорить, голос у него тихий, едва слышный.

– Неужели ты так плохо обо мне думаешь, Кейт?

О’кей. Что я пропустила? Я просто растерянно качаю головой.

– Неужели ты думаешь, что я бы просто стоял и смотрел, как Сол уничтожает бесчисленное множество невинных людей? Или, черт возьми, бесчисленное множество людей? Мне все равно, невиновны они или нет. Неужели ты думаешь, что меня не выворачивает наизнанку, когда я иду среди этих людей в Шести Мостах и знаю, что все они умрут от руки Сола? Что я могу физически остановить это, но… – Он качает головой. – Или, может быть, ты просто думаешь, что я настолько глуп, что никогда бы не понял этого и даже, прикажи мне киристы убить, последовал бы их…

– Хватит! Ты же знаешь, что я ничего такого не думаю.

– Тогда зачем говорить, что я пострадал по твоей вине, Кейт? Я бы сражался с ними с тобой или без тебя. Это был всего лишь вопрос времени.

Мы оба молчим с минуту, а потом он вздыхает:

– Я знаю, что это несправедливо по отношению к тебе, но ты единственный человек, с которым я могу поговорить обо всем этом. С тобой рядом твой отец, Коннор и Кэтрин, которые в курсе всего, что происходит, верно? И, скорее всего, Трей тоже, потому что я готов поспорить на ферму – теперь, когда у меня она есть, – что он был там, куда ты отправилась, когда в спешке уходила отсюда.

Ответ написан у меня на лице, поэтому я ничего не говорю. И я только начинаю думать о том, что у него нет права винить меня в этом, когда он говорит:

– Я не говорю это, чтобы ты не чувствовала себя виноватой. Ты была расстроена, и вполне естественно, что ты искала утешения. Просто…

– Ты тоже нуждался в утешении.

– Да. Я не прошу тебя держать меня за руку или укладывать спать по ночам, хотя и не стану спорить, если тебе захочется. Но мы ведь будем партнерами, пока все это не закончится, и мне хотелось бы думать, что ты, по крайней мере, считаешь меня другом… о, Кейт, не плачь, ладно? Ты выглядишь как пристыженный щенок, и я вовсе не хочу, чтобы ты так себя чувствовала. Если ты заплачешь, я тоже заплачу.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони и пытаюсь сдержать их, потому что от моих слез ему только хуже.

– Мне очень жаль. Я вела себя как капризный ребенок. Ты имеешь полное право злиться.

– Я вовсе не сержусь на тебя. Да, я злился раньше, но в основном из-за всей этой ситуации, когда ты обращалась к кому-то другому, а не ко мне.

Я прикусываю губу, чтобы она не дрожала, но в уголках моих глаз снова собираются слезы. Кирнан пытается подвинуться к тому концу дивана, где сижу я, но морщится, когда двигает ногой, и бормочет пару приглушенных проклятий.

– Боже, Кейт, не могла бы ты подойти сюда? Я буду хорошо себя вести, обещаю. Мне больно видеть, как ты плачешь, и не иметь возможности обнять тебя. Или, если ты не можешь этого сделать, отправься к нему и позволь ему это сделать. Я порчу все, чего касаюсь.

Он выглядит таким несчастным. Я не могу сказать ему нет. И я даже не уверена, хочу ли говорить ему нет.

Я передвигаюсь к нему и сворачиваюсь калачиком рядом. Мы обнимаем друг друга, и я плачу. Плачу о том, чего мы не можем изменить или не изменим, но больше всего о том, что уже потеряно. И когда мы наплакались вдоволь, я засыпаю в его объятиях.

Когда я открываю глаза, в хижине уже темно, поэтому я понятия не имею, как долго мы спали. Но сон был глубокий и без сновидений, а в последнее время мне не часто везет с этим. Я осторожно отодвигаюсь, чтобы он не проснулся, а затем оглядываюсь в поисках карандаша и бумаги, чтобы оставить ему записку.

Кирнан ~ Я вернусь завтра в восемь утра. Пожалуйста, подожди, пока я не закончу просмотр точек в Шести Мостах. Тебе не следует делать это в одиночку. ~ Кейт

Я трижды подчеркиваю слово подожди, затем нежно целую его в щеку и прячу записку в сгиб его локтя. А потом достаю медальон и отправляюсь обратно к Трею.

Неправильно ли это?

Возможно.

Я уже и не знаю. Все, что я знаю, это то, что я должна оставаться верной обещанию, которое я дала Трею, потому что я, кажется, разрываю его суть в клочья.

15

Я уверена, что найду Трея у крыльца дома Кэтрин, потому что он забирает меня в школу в семь пятнадцать. Другой вариант – вернуться в таунхаус во вчера, но это чревато риском столкнуться с самой собой. Хотя я и здесь могу столкнуться с самой собой, но сейчас я уже знаю: я буду сидеть на качелях на крыльце в тот момент. Поэтому, если я настолько глупа, что выгляну наружу до того, как Трей позвонит в дверь, то заслужу ту головную боль, которую могу заработать.

Трей появляется в воротах на несколько минут ранее запланированного, одетый в брюки цвета хаки и белую рубашку на пуговицах из мужской униформы Брайар Хилл для теплой погоды. Именно так он одевался, когда заходил ко мне после школы в последний раз. Сейчас он немного меньше помят, чем обычно бывает к концу дня, но сейчас он одет именно в ту одежду, в которой я помню его лучше всего, и у меня перехватывает дыхание.

Он улыбается, когда видит меня на качелях, но во взгляде читается вопрос. Он ожидал, что я буду в своей школьной форме, готовая идти, а я сижу здесь в помятых джинсах и футболке. Мое лицо, вероятно, все еще опухшее от слез, а волосы растрепаны.

– Я знаю, что ты сейчас скажешь, – начинаю я, – и если только я не проспала будильник, то уже одета в школьную форму. И, скорее всего, нахожусь на кухне и завтракаю. Сейчас я вернусь и хорошенько высплюсь, прежде чем ты позвонишь в дверь. Мне просто нужно было увидеть тебя сейчас.

Он садится рядом со мной на качели и тянет меня к себе.

– Знаю. Я чувствовал то же самое после той ночи, но так как меня не благословили ключом ХРОНОСа…

– Не прокляли.

– Да, пожалуй, так будет вернее, – кивает он.

Качели раскачивают нас взад-вперед, и он некоторое время молча смотрит на дорогу. Я уже собираюсь спросить, что у него на уме, когда он говорит:

– Я думал о том, что ты сказала. И ты права, ладно?

– Насчет чего?

Трей бросает на меня странный взгляд, а потом смеется.

– Насчет нас?

Я не совсем понимаю, что именно он имеет в виду, но он продолжает:

– И я знаю, что сегодня школа, но сейчас, когда у тебя такое расписание, пять школьных дней могут растянуться на недели, верно?

Он определенно прав. Я вернусь к Кирнану сразу после школы. Нечестно заставлять его в одиночку следить за стабильными точками в Божьей Лощине. Я даже представить себе не могу, каково это – сидеть в этой хижине в одиночку и смотреть, как умирают люди.

– Так вот, я думаю… может быть, поужинаем сегодня вечером? Я забронирую столик где-нибудь в хорошем месте, чтобы все было по-особенному.

Я разрываюсь. Скорее всего, из меня выйдет не лучшая компания, учитывая все, что происходит, но я обещала постараться проводить с ним столько же времени.

– Думаю, это хорошая идея, – говорю я. – Но забери меня из таунхауса.

– Понял. В шесть часов?

Я киваю, и тут меня охватывает сильный зевок.

Он целует меня в лоб.

– Тебе нужно поспать. У нас впереди важный день и важный вечер. Сладких снов.

Я почти отвечаю «и тебе», пока не понимаю, что это звучало бы глупо, поэтому я просто сонно улыбаюсь ему и достаю ключ ХРОНОСа.

– Дай мне пару минут и потом позвони в дверь.

Мне бы хотелось отправиться прямо в свою комнату, но я установила координаты фойе, спустя минуту после того, как я ушла вчера днем, чтобы я смогла сейчас рассказать все Кэтрин и Коннору.

Они все еще сидят на диване, спиной к прихожей. Кэтрин что-то ворчит, и я откашливаюсь, объявляя о своем присутствии.

– Кирнан в порядке, – говорю я…

– Как я и говорил перед самым твоим прыжком, – фыркает Коннор.

– Ты сказал, что все могло быть гораздо хуже. Это не одно и то же. Во всяком случае, резня в Божьей Лощине, или в Шести Мостах, как бы вы это ни называли, определенно дело рук Сола. Я вернусь туда завтра после школы, чтобы узнать больше подробностей. А сейчас я иду спать.

Добравшись до своей комнаты, я звоню папе, чтобы узнать, как там дедушка, но снова натыкаюсь на его голосовую почту. Такое ощущение, что он отсутствовал неделю, поэтому меня немного передергивает, когда я смотрю на часы и вижу, что еще даже девяти нет, а значит, он отсутствовал всего около восьми часов. А еще мне пришло сообщение от мамы, но я слишком устала, чтобы отвечать.

Я пью немного воды, несколько раз провожу зубной щеткой по зубам, а затем падаю в постель, в надежде на крепкие десять часов сна без кошмаров. Но сон про пожар все же подкрадывается ко мне незадолго до рассвета. Мое подсознание явно не склонно к нежностям, потому что на этот раз, в дополнение ко всем незнакомцам, Кирнан и Трей находятся среди тех, кого я «спасаю», выбрасывая из окна прямо на тротуар, где они разбиваются на мелкие кусочки. После этого уже невозможно заснуть. С другой стороны, у меня появляется время для тренировок перед школой.

После тренировки и душа я съедаю свой протеиновый батончик во внутреннем дворике с Дафной, в основном для того, чтобы не поддаваться искушению заглянуть на переднее крыльцо, куда Трей прибудет примерно через две минуты. Мне не слышно, как подъезжает его машина, но Дафна слышит. Она несколько раз гавкает и бежит к двери внутреннего дворика, прежде чем я успеваю позвать ее назад. Думаю, она тоже слышит наш разговор, потому что она все время бросает на меня жалкие взгляды, будто не может понять, почему я здесь, но мой голос там. И, что еще более важно, почему я не позволяю ей выполнять ее обязанности – встречать гостей.

Я уже стою в дверях, когда Трей спустя несколько минут звонит в дверь, и выпускаю Дафну на крыльцо, чтобы она могла начать лаять, вилять хвостом и принюхиваться. Затем я тянусь вверх, чтобы поцеловать Трея.

Он оглядывается через плечо на качели, которые все еще немного качаются, прежде чем войти внутрь.

– Знаешь, к этому было гораздо легче привыкнуть, если бы тебе для исчезания нужно было бы заходить в ТАРДИС или что-то такое.

– Прости. Я очень не хочу, чтобы это сбивало тебя с толку. Просто мне приходится применять смекалку, чтобы сдерживать свое обещание.

– Ты все еще выглядишь усталой, – говорит он, обнимая меня за талию.

– Это все мои сны. – Я хватаю свой рюкзак из шкафа. – Ты тоже выглядишь довольно измотанным.

– Что ж, у меня было много чего на уме. Но сегодня не об этом, верно? Первый день в школе! Разве ты не рада?

Он бросает на меня взгляд, в котором читается полная противоположность радости, и я смеюсь.

– Знаю. Мне нравится школа, но сложно быть в восторге от этого. То есть мне нравится, что я буду учиться с тобой. И Шарлейн тоже будет рядом – это плюс… наверное. Но еще там будет Ева со своими фанатками и куча новых учителей-киристов. У меня такое чувство, будто мы идем в змеиное логово.

– Спасибо, Кейт. Классный способ заставить новичка нервничать еще больше.

– Ой, да ладно, – говорю я, закрывая за нами дверь. – Я никогда не видела, чтобы ты хоть немного нервничал на людях.

Мы прибываем в Брайар Хилл с запасом всего в пару минут. Я показываю Трею его класс, который, к сожалению, не тот же, что и у меня. Он коротко пожимает мне руку, прежде чем уйти. Мы провернули это скрытно, потому что почти уверены, что правила публичного выражения чувств в школе скоро подвергнутся радикальным изменениям.

Я проскальзываю на свое место как раз в тот момент, когда раздается первый звонок, и оглядываюсь. Первое, что я замечаю, – это Шарлейн, сидящая через два стула от меня. Она машет мне мизинцем, когда я ловлю ее взгляд, а затем поворачивается, чтобы сказать что-то парню, сидящему справа от нее. Второе, что я замечаю, – это то, что все новенькие девочки, большинство из которых, как я предполагаю, из Кэррингтон Дэй, и, возможно, четверть девушек, которых я знаю по моим прошлогодним занятиям в Брайар Хилл, носят форму другого стиля. Сине-желтая клетчатая юбка, на пару сантиметров выше колена, была заменена более длинной бежевой юбкой, которая всего на несколько сантиметров короче той, что я носила в 1905 году.

Похоже, что распоряжение об этом прошло мимо чьих-то ушей.

Два учителя раздают нам какие-то папки. Одного из них я, кажется, видела в коридорах школы в прошлом году, а другого, невысокого мужчину средних лет, напротив, вижу впервые. Новый учитель кладет одну из папок на мой стол, и я замечаю татуировку лотоса на его руке. Честно говоря, я не искала татуировок на руках мужчин-киристов, и я удивлена, что она у него голубая, а не розовая, как у девушек. Мне приходится подавить смех, но удается лишь частично, и я притворяюсь, будто кашляю, чтобы скрыть это. Эта папка, должно быть, была использована в прошлом году, потому что на ней изображен логотип Кэррингтон Дэй – спартанский шлем с символом киристов на боку.

Ева и одна из трех девочек, которых Шарлейн назвала евистами, входят в класс как раз в тот момент, когда звучит последний звонок. Места распределены заранее, и Ева садится в первом ряду. Имя ее подруги, должно быть, начинается с одной из последних букв алфавита, потому что она дуется и направляется в конец кабинета. Сделав пару шагов, она замечает меня, а затем спешит назад, чтобы прошептать что-то на ухо Еве. Та морщит нос в отвращении и бросает на меня раздраженный взгляд, затем шепчет что-то другой девушке, и они обе смеются.

Включается смарт-доска, показывающая утренние объявления. А талисман Брайар Хилл – Сокол, который выглядит так, будто художник слишком часто играл в Angry Birds, появляется на своем обычном месте в центре заставки. Однако вместо обычных темно-синих перьев и золотого клюва у него странный сливовый оттенок. Воздух наполняет гул недовольства, не только от студентов Брайар Хилл, но и от всех остальных, сопровождаемый разнообразными жалобами.

Учитель из Брайар Хилл наконец говорит:

– Хватит. У вас будет время высказать свои претензии позже. И ответ на все ваши вопросы находится в папке.

Клятва, очевидно, не читается в Кэррингтон Дэй, потому что они молча и скованно сидят за своими столами, в то время как остальные стоят. После того как мы закончили, наступает наша очередь сидеть в неловкости, когда они все встают, приветствуя символ киристов, появившийся на экране, и читают Кредо. Когда они доходят до той части, где говорится: «Враги Пути встретят наш Гнев и Суд», Ева бросает на меня взгляд. Она явно пытается потрепать мне нервы, и это было бы смешно, если бы это не было так отвратительно. Несмотря на все, что сейчас происходит, все, что планируют киристы, Ева по-прежнему занята дурацкими школьными разборками.

Я жду, когда Ева и ее подруга выйдут за дверь, а затем запихиваю папку с волшебными-ответами-на-все-вопросы в свою сумку.

Когда я поднимаю голову, рядом с моим столом оказывается Шарлейн.

– Что ж, это было очень информативно, – говорит она. – Ты слышала, как Бенсен, парень, сидящий рядом со мной, назвал новую птицу-талисман? Пурпурный Голубь. Думаю, в этом есть определенный смысл.

– Или можно было бы сделать наоборот, – говорю я. – Мы могли бы наклеить сине-желтую шотландку из униформы Брайар Хилл на талисман Кэррингтон Дэй, и он стал бы Шотландским Спартанцем.

Мы сливаемся с толпой в коридоре. Теперь, когда школьников помладше перевели в Кэррингтон, все кажутся гораздо выше ростом.

– Так даже лучше, – говорит она. – А может быть, Шотландский Спартанец смог бы носить Пурпурного Голубя на плече? Было бы классно. Жаль, что нас никто не послушает.

– Да. Хотя, честно говоря, мне нет особого дела до школьных традиций.

– Ясное дело, с птицей-то в качестве талисмана. – Она поворачивается ко мне боком, показывая эмблему, пришитую к ее рюкзаку, – парень в фиолетовом шлеме и накидке, которая слегка распахнута, обнажая мускулистые руки и торс. – Но мне нравился наш Спартанец. Он такой гор… – Она замолкает, делает глубокий вдох и продолжает: – Он… гордый.

Я смеюсь. Шарлейн-Не-Киристка все еще жива. Я уверена.

– Да, – говорю я. – И правда гордый. А еще жутко горячий.

Шарлейн закатывает глаза, но уголки ее рта дергаются, и ей требуется несколько секунд, чтобы подавить ухмылку, которая пытается пробиться.

– Как скажешь, – чопорно отвечает она. – Я как-то даже не заметила.

* * *

Я оглядываю кафетерий в поисках Трея, но не могу его найти. Хотя мне приходится искать только на одной стороне помещения, потому что где-то в центре проходит невидимая линия, отделяющая киристов от более знакомых мне учеников из Брайар Хилл. Единственный плюс, который я нахожу в этом слиянии, это то, что оно, по-видимому, частично стерло социальные группировки, разделявшие нас. Появилось чувство солидарности, и несколько студентов, которые, я уверена, еще в прошлом году не знали о моем существовании, дружелюбно улыбнулись мне в коридоре. Они, вероятно, понятия не имеют, кто я, и, вероятно, им нет дела до этого, но короткая клетчатая юбка выделяет меня как одну из нас, а не одну из них.

Наконец, я нахожу Трея у противоположного входа в кафетерий и машу ему рукой. Мы вливаемся в очередь и стараемся выбрать из ассортимента что-нибудь менее противное, чем все остальное. По-видимому, группа детей в очереди прямо перед нами привыкла к ассортименту получше, потому что они скулят и жалуются всю дорогу до кассы. И да, обеды в Брайар Хилл действительно отстойные. Если бы не салат-бар и йогурт, я бы точно взяла обед из дома. Но их тон все равно действует мне на нервы, и я подозреваю, что работники столовой испытывают то же самое, потому что одна из них лепит ложку картофельного пюре на тарелку парня-кириста достаточно сильно, чтобы оно выплеснулось ему на рубашку. И не похоже, что она хоть каплю сожалеет.

Мы только что нашли свободный стол рядом с виртуальной Берлинской стеной, как Шарлейн и парень из класса, которого она называла Бенсен, бросают свои рюкзаки на два соседних стула.

Шарлейн изучает нашу еду.

– Ты единственный выживший после еды из Брайар Хилл человек из всех, кого я знаю. Могу ли я предположить, что сэндвичи с курицей и картошкой фри съедобны?

– Картошка не так уж плоха, а вот с этим сэндвичем Трей сильно рискует. Салат-бар хорош. Бекон настоящий, а не какая-то дрянь, если его еще не смели, конечно.

Как я и подозревала, бекон для Шарлейн слабое место. Она улыбается и тянет парня за руку:

– Пошли, Бен.

Я возвращаю ей улыбку, и тут мне приходит в голову, что здесь что-то не так. Для Шарлейн было вполне естественно пойти со мной на урок истории, потому что мы учимся в одном классе. Но потом она пошла со мной на второй урок, а спортзал находится совсем не по пути к классу для занятий искусством. А еще она была недалеко от моего шкафчика между третьим и четвертым уроками, и теперь они с Беном единственные киристы, сидящие с нами, в Стране Немытых Язычников.

Улыбка застывает на моем лице. Шарлейн шпионит за мной.

– Сэндвич не так уж плох, если добавить кетчуп, – говорит Трей, а затем замечает мое выражение лица. – Что случилось?

– Шарлейн. Я почти уверена, что ей велели сидеть здесь. Посмотри вокруг. Ты видишь других киристов по эту сторону кафетерия?

Он грустно улыбается.

– Я думал, ты уже поняла это. То есть это довольно удобно, тебе не кажется? Твоя лучшая подруга из прошлого играет за другую команду, но она вдруг снова хочет стать твоей лучшей подругой.

Теперь я чувствую себя глупо, потому что, конечно же, он прав. Просто потому, что мой разговор с Шарлейн казался мне таким естественным, и просто потому, что она выглядит как моя Шарлейн, это не значит, что это она. Я чувствовала связь, но, вероятно, была единственной, кто ее чувствовал. Нельзя выдавать желаемое за действительное.

Трей макает картошку фри в кетчуп и машет ею передо мной. Я отказываюсь, после чего он пожимает плечами и отправляет ее себе в рот.

– Ну так что, скажем им, чтобы они вернулись на свою сторону, или подыграем?

– Подыграем. Я бы предпочла сидеть здесь только с тобой, но я не могу позволить Еве, или Пруденс, или тому, кто стоит за всем этим, догадаться, что я, наконец… наконец… поняла. Прикидываться тупицей не должно быть слишком сложно. Похоже, это природный дар.

Трей наигранно обижается:

– Прошу прощения?

– Я не о тебе. Я видела тебя под прикрытием. Ты прямо как Джеймс Бонд. Это я наивна. Мама говорит, что я слишком доверчива, прямо как папа. Видимо, она права.

– Возможно. Но разве ты хочешь идти по жизни, думая худшее о каждом, кого встречаешь? Помимо всего прочего, я люблю в тебе то, что у тебя характер как у золотистого ретривера.

Я прищуриваюсь.

– Я не рыжая и не пушистая.

– А еще от тебя не пахнет как от собаки. Я говорил про характер. Ты очень добрая. Верная. Ты даешь людям шанс. Разве ты хотела бы сразу решить, что Шарлейн плохая, не дождавшись доказательств?

– Ну нет. – Даже теперь, когда я почти уверена в том, что она задумала, мне не нравится думать о Шарлейн в таком ключе. Я ковыряюсь в своей тарелке с салатом, накалываю несколько овощей и кладу вилку обратно. – Вообще-то я не верю, что Шарлейн плохая. То есть не верю, что она на самом деле плохая. У нее могут быть причины, о которых мы не…

Я останавливаюсь, потому что Трей ухмыляется:

– Я остаюсь при своем мнении. Нам нужно найти тебе хорошенькую кличку. – Я пинаю его ногой под столом, и он смеется. Затем его глаза начинают светиться совсем по-другому, когда он нежно потирает свою ногу о мою и тихо произносит: – Жду не дождусь сегодняшнего вечера. Может быть, наденешь то, что тогда было на тебе?

– Наряд библиотекаря? – приподнимаю я бровь.

Трей закатывает глаза.

– Да, именно. Ты точно зна… – он резко замолкает, когда Шарлейн и Бен подходят сзади, ставя свои тарелки на стол.

– Только крошки от бекона, – ворчит Шарлейн. – И та дама набросилась на меня, когда я вынула контейнер и вывалила все оставшееся себе на тарелку. Ну что мне оставалось делать?

– Наверное, она просто сердится, – говорит Бенсен, который до сих пор молчал. – Это она плеснула соусом на мое пирожное. А лежало оно вовсе не рядом с картошкой.

Я подозреваю, что они говорят о той же самой даме из кафетерия, которую я видела ранее, и я в замешательстве. Часть меня думает, что некруто иметь предубеждения против всех киристов только потому, что некоторые из них придурки, а другая часть оценивает ее как потенциального союзника против Темной стороны. Хотя она старше Кэтрин и не в лучшей форме, поэтому я не уверена, насколько она может быть полезной. Мы некоторое время обсуждаем уроки, хотя бо́льшую часть разговора ведет Шарлейн. Когда наступает затишье, Трей тут же вмешивается с вопросом:

– А ты не боишься, что тебя станут избегать за то, что ты сидишь по эту сторону Великого Раздела?

Бен улыбается, но если бы я моргнула в тот момент, то точно пропустила бы это мимолетное движение его губ.

– Я учусь на стипендию, – говорит он. – Отчасти из-за нужды, что делает меня убогим, и это значит, что меня избегают по определению. Но я не знаю, что такого сделала Шарлейн, чтобы вывести их из себя.

Шарлейн бросает на него злобный взгляд.

– Никого я не выводила из себя, Бен. Это же не детский сад. Я могу сидеть там, где захочу.

– Но у тебя же есть татуировка, – говорю я, глядя на руку Бенсена. – Поэтому я подумала…

Он пожимает плечами, отбрасывая прядь темных волос с глаз.

– Мама хотела, чтобы я учился в Кэррингтон Дэй. А мама Шарлейн сказала ей, что я, вероятно, смогу получить стипендию, если соглашусь на их… условия. Так что я прикинул шансы. Среднестатистический мужчина индийского происхождения теряет девственность примерно в девятнадцать лет. Дополнительные факторы: я толстый, невысокий и моя любимая книга – «Властелин колец». Сложим их вместе, и можно быть уверенным, что к двадцати годам я буду девственником с этой татуировкой или без нее, поэтому я вполне могу извлечь из этого хоть какую-то выгоду. И я слышал, что татуировка делает меня запретным плодом для неверующих.

Брови Бена взлетают вверх на сантиметр.

– Заткнись, Бен, – шипит Шарлейн. – Я думала, ты будешь поумнее. Веришь в каждую байку о раздевалках, какую только слышишь?

– Только в те, что рассказывают мне твои братья. – Он снова улыбается своей мимолетной улыбкой. Этот парень явно овладел искусством сдержанной мимики.

– Как давно вы знаете друг друга? – спрашивает Трей.

У меня в голове был тот же вопрос. Они грызутся как брат и сестра.

– Слишком долго, – отвечает Шарлейн. – Его мать была нашей няней. Она все еще помогает нам время от времени, когда мои родители куда-нибудь уезжают. Она очень милая. И это не ее вина, что Бен такой придурок.

– У нас есть фотография, на которой мы вместе лежим в ванне, когда нам два года. В тот момент я был ближе к обнаженной женщине, чем когда-либо, поэтому я ношу ее в своем бумажнике. Не хотите взглянуть?

Шарлейн толкает его локтем.

– Я уже подумываю о том, как бы донести на тебя в храм, ты, маленький негодяй.

Он слегка покачал головой и едва заметно улыбнулся:

– Ра-а. Уль.

Я смотрю на Трея, и он, кажется, так же озадачен, как и я. А потом что-то в выражении лица Шарлейн заставляет меня понять, что Бен дразнит ее из-за какого-то парня. Парня по имени Рауль.

Мне с трудом удается сдержать смех. Если у меня и были какие-то сомнения в том, находится ли настоящая Шарлейн внутри этой грубой киристской оболочки, то теперь они исчезли. И хотя я знаю, что главная причина, по которой она здесь, – это то, что она сможет доложить обо мне своим повелителям-киристам, знание того, что она все еще Шарлейн, дает мне надежду.

Первый день выпускного года заканчивается без жертв, если не считать ушиба моего локтя, который я зарабатываю, когда какой-то парень, жутко похожий на Гастона из «Красавицы и Чудовища», толкает меня к шкафчикам. Этот толчок, возможно, был случайностью, но так как здоровяк сидел с Евой в кафетерии несколькими минутами ранее, я думаю, что это было случайно-нарочно.

Мы с Треем в своих мыслях по дороге домой. Я думаю о том, что через полчаса окажусь в Джорджии и буду искать доказательства преступлений моего деда, и от этого у меня внутри все сжимается. А вот о чем думает Трей, я не совсем понимаю. Может быть, он все еще сердится на того Гастона. Он высаживает меня у дома, быстро поцеловав и пообещав, что приедет в шесть.

Я хватаю пакет чипсов и содовую из кухни, потому что в 1905 году нет ни сырных «Доритос», ни диетических газированных напитков.

– Ты сбегаешь, дорогая?

Кэтрин стоит в дверях с одним из дневников ХРОНОСа в руке. Она одета в халат и выглядит так, словно проснулась совсем недавно.

– Нет. Просто беру с собой кое-какие припасы, – она открывает рот, и я чувствую, что сейчас начнется лекция о том, что нельзя брать вещи из одного времени в другое, поэтому я быстро добавляю, – дом Кирнана находится посреди леса, Кэтрин, и я клянусь богом, что принесу обратно каждую обертку, ладно?

Она бросает на меня смиренный взгляд, но ничего не говорит.

– Ты только что проснулась? – спрашиваю я.

Кэтрин кивает и подходит к плите, чтобы взять чайник.

– Эти новые лекарства вызывают у меня сонливость в течение дня. А потом я полночи не сплю. Как дела в школе?

Я стонаю и качаю головой.

– Теперь у нас Кредо киристов наряду с Клятвой верности и киристские учителя наряду с нашими старыми. Никаких рукопожатий в коридоре и новый дресс-код. Мой наряд для выставки оголял и то больше кожи. На подчинение нам дали время до следующего понедельника, но я не буду заказывать новую форму. Если все это не закончится раньше, вы с папой можете перевести меня на домашнее обучение. Мало того что нам придется носить форму, так еще и форма мальчиков вообще не изменилась. Почему киристы так сосредоточены на женском целомудрии? Ну, по словам Эдриен, Сол не был таким уж блюстителем нравов. – По правде говоря, Эдриен сказала мне почти обратное, отметив, что Сол пытался переспать почти с каждой женщиной в ХРОНОСе, но выражение лица Кэтрин подсказывает, что лучше мне пропустить эти детали.

– Нет, – говорит она, – но он не первый, кто решил, что правила поведения, не затрагивающие лично его, должны быть строже. Сегодня у нас предостаточно таких людей на государственной службе. Думаю, это результат слияния стольких разных религий. Как и в любом партнерстве, каждая группа должна пойти на компромисс, чтобы объединиться.

Образ нашего нового талисмана, Пурпурного Голубя, всплывает в моей голове, это напоминает мне о классной комнате и учителе-киристе, который раздавал папки.

– До сегодняшнего дня я и не подозревала, что у мужчин-киристов татуировка в виде голубого лотоса, а не розового. Как банально.

Кэтрин тихо хихикает:

– Это было неизменно еще с тех пор, как в 1600-х годах киристы затеяли всю эту историю с татуировками. Сол не был историком гендерных исследований, поэтому он, очевидно, полагал, что розовый для девочек, а голубой для мальчиков – это что-то естественное, поскольку в будущем все еще существуют отголоски этого. Но этот стереотип появился довольно недавно. В той временной линии, в которой еще не было киристов Сола, розовый цвет не ассоциировался с девочками до 1940-х годов. Я не понимаю, зачем они ввели татуировки для мужчин. Вся эта история с целомудрием для них – что-то вроде намека на гендерное равенство.

Она садится рядом со мной и с задумчивым видом опускает пакетик чая в воду.

– Но… Я не думаю, что выбор ценностей, принятых киристами, был однозначно случайным. Оглядываясь назад, я понимаю, что Сол всегда был… сексистом. Он говорил о старых добрых временах, когда мужчины были мужчинами, а женщины знали свое место. О том, как естественно было сильным иметь власть. Его не волновали мои контраргументы о том, что существуют разные виды силы, что в цивилизованном мире физическая сила не так уж важна. Мы всегда притворялись, что это шутки, но даже тогда я понимала, что за шуткой скрывается доля правды.

– Так… как бы Сол отнесся к тому, что ему придется полагаться на Пруденс, основывая «Кирист Интернэшнл»? К тому, что придется разделить власть?

– Ему бы это не понравилось. И он будет бороться с этим, особенно если решит, что у Пруденс появились последователи. Сол не жалеет тех, кто отвлекает от него внимание.

– И Пруденс делает именно это. Она человеческое «лицо» киристов. Когда я была в храме в другой временной линии, Шарлейн сказала, что мало кто видел Сола, но многие видели Пруденс, и она всегда выглядит одинаково, бессмертно. В этом смысл, потому что только те, у кого есть ген ХРОНОСа, могут отправиться вперед, чтобы увидеть Сола, но Пруденс иногда появляется перед целыми собраниями. Поэтому вполне логично, что Сол будет толкать все это дерьмо про слабый пол. Он хочет, чтобы они видели ее как подчиненную.

Кэтрин качает головой.

– Как бы мне хотелось поговорить с Пруденс. Чтобы она заговорила со мной. Мне трудно поверить, что она готова помочь Солу в этом деле с Отбором. Пруденс, может, и была трудным ребенком, но они с Деборой обе были очень сострадательными. Они вытащат из карманов последнюю монету, если увидят на улице нищего. Как-то Пруденс целый год экономила карманные деньги, чтобы пожертвовать их детям из иностранной группы, которых перевели в их школу. Я не понимаю, как она могла так сильно измениться.

– Ну, Кирнан рассказывал мне, что, будучи помоложе, она была другой, до того, как ее разум совсем запутался. Видимо, у Сола очень убедительный… деморолик со всеми будущими событиями. Кирнан рассказывал, что Саймон брал его с собой и показывал войны, голод, разрушение окружающей среды. И он сказал, что, когда смотришь на эти виды, легко веришь, что будущее нуждается в переменах. Может быть, Сол показал то же самое Пруденс, когда она нашла его?

– Возможно. И в этом столетии, и в следующем найдется достаточно таких ужасов. Но все будет налаживаться. Большинство экологических проблем были решены. Голод в мое время уже не был такой проблемой – по правде говоря, он не был бы проблемой и сейчас, если бы у нас была верная политика для решения этого вопроса. Политические конфликты все еще случаются, но редко перерастают в вооруженные. Сейчас все это в упадке по сравнению с прошлым, хотя люди, похоже, не верят в это. 2300-е – не совсем утопия, но… по сравнению с настоящим они намного лучше. Думаю, ты бы согласилась, если бы могла увидеть сама.

– Так почему же после… 2150-го, кажется, нет никаких стабильных точек?

– Ну, во-первых, у нас были надежные документальные свидетельства большинства событий, произошедших после этого момента, которые мы хотели бы наблюдать. Но я думаю, что более важная причина заключается в том, что именно тогда был изобретен механизм, который мы используем для путешествий во времени. Этот перерыв существует для того, чтобы помешать нам вернуться и подправить то, что повлияло на нашу личную жизнь, на изобретение самого ХРОНОСа.

– Не изобретать ХРОНОС было бы отличной идеей, – фыркаю я. – Но я не понимаю, если все действительно было хорошо, как ты говоришь, так почему же Сол и эти объективисты хотели перемен.

– Всегда найдутся недовольные любой системой, Кейт. Некоторые люди чувствуют, что их угнетают или сдерживают, даже если у них есть все, что им нужно, или все, в чем может нуждаться разумный человек. Есть люди, которым всегда всего мало.

Она делает глоток своего чая и продолжает:

– Все знали о взглядах объективистов на то, что технология ХРОНОСа не используется в полной мере, но казалось, что это всего лишь… не знаю, наверное, научный интерес? Непрекращающийся тайный спор. В Колумбии всего пара объективистов имели хоть какое-то отношение к ХРОНОСу. Я присутствовала на нескольких приемах вместе с Солом, но перестала ходить туда, потому что мне не нравилось, как он вел себя в их присутствии. Он казался совсем другим человеком, особенно когда рядом был Кэмпбелл, лидер группы. Кэмпбелл был отвратительным человеком, но, к его чести, он выступал против идей Сола об использовании религии в качестве инструмента формирования истории.

– Он думал, что это не сработает?

– Не знаю, думал ли он, что это сработает или нет, но он был уверен, что это плохая идея. Однажды он подшутил над Солом и сказал, что усиление роли религии в обществе только ухудшит ситуацию, а не улучшит ее. Сол сказал, что это зависит от религии, и они долго спорили друг с другом. Как и все остальные, я не обращала на это внимания, полагая, что это был бессмысленный, непрекращающийся спор между двумя… как это называют теперь? Заклятыми друзьями? Я никогда не думала…

Голос у нее тихий и печальный. И когда я смотрю, как она сверлит взглядом чашку чая, я замечаю, насколько она постарела. Постарела, ослабла и очень больна. Я никогда не знала Кэтрин не смертельно больной, но, несмотря на это, она всегда казалась мне сильной. Решительной. Наверняка моя мама тоже так о ней думала – природная сила, с которой сталкиваешься на свой страх и риск.

Женщина, которую я встретила на выставке, тоже казалась сильной. Она была хороша в своей работе, уравновешенна и уверена в себе. Но где-то в этой смеси была и хрупкая, неуверенная в себе молодая девушка, которую я видела в дневниках, девушка настолько влюбленная, что игнорировала все признаки того, что ее мужчина был психопатом. И теперь она винит себя за то, что не знала, не понимала, не имела сил задать себе нелегкие вопросы о Соле, пока не стало слишком поздно.

Точно так же, как и я буду винить себя, если не смогу все исправить до того, как она умрет.

Я вздыхаю, перекидываю рюкзак через плечо и беру пачку чипсов и содовую. Может быть, и с этим покончим.

– Я пойду наверх, переоденусь, а потом свяжусь с Кирнаном. Скоро вернусь.

– Кейт? – тихо произносит она, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Да?

– Я знаю, что ты это знаешь, но все равно должна тебе напомнить. Ты не можешь остановить то, что произошло в Шести Мостах. Я уверена, что ты этого хочешь. И я понимаю тебя, но…

Я наклоняюсь и обнимаю ее.

– Все в порядке, Кэтрин. Я знаю.

16

Богарт, Джорджия

7 октября 1905 года, 8:00

Еще до того, как я перемещусь, мне становится ясно, что Кирнан проигнорировал мою просьбу подождать. Дело в том, как он сжал челюсти, сидя за кухонным столом. Он не сверлит воинственным взглядом стабильную точку, как в прошлый раз. Он просто смотрит в пол, нервно постукивая правой ногой по ножке стула.

Когда я появляюсь, он бросает взгляд на мои ноги, но не поднимает головы.

– Почему ты не подождал? – спрашиваю я.

– Мне было скучно.

Ну да, конечно.

Коробка с газетными вырезками из Божьей Лощины находится по другую сторону стола. Одна из статей лежит вне коробки, в нескольких сантиметрах от его руки. Это одна из тех, с фотографией, поэтому я стараюсь не смотреть на нее и придвигаю один из свободных стульев так, чтобы оказаться лицом к Кирнану.

– Ты же знаешь, что так нечестно, да? – тихо спрашиваю я. – Ты не можешь жаловаться на то, что я не отношусь к тебе как к партнеру, когда сам делаешь то же самое.

Кирнан горько и коротко смеется.

– Кейт, ты не захочешь видеть то, что видел я.

– Ты не сможешь защитить меня от всего.

Он поднимает взгляд, и в глазах у него мольба:

– Поверь мне, пожалуйста.

Когда он понимает, что это не сработает, он вздыхает и ковыляет к дивану. Теперь он с еще большим трудом тянет за собой раненую ногу, чем вчера.

– Сол протестировал то, что бросил в колодец. Он также протестировал и противоядие. Все прошло успешно. Затем он вернулся туда, откуда бы он ни пришел. Остановимся на этом, ладно?

– Может быть, и остановимся. Но ты что-то недоговариваешь.

Он откидывает голову на спинку дивана и раздраженно фыркает, избегая моего взгляда.

– Я вижу это по твоему лицу, Кирнан. Либо дай мне координаты, которые мне нужно просмотреть, либо устраивайся поудобнее и жди еще день или два, пока я сама не просмотрю каждую минуту. Потому что я так и сделаю.

– Отлично, Кейт. Пусть будет по-твоему. Дай мне свой чертов ключ.

Я сажусь рядом с ним и вытаскиваю медальон из-под своей футболки. Было бы проще передать его ему вместе со шнурком и всем прочим, но здесь нет хитроумного изобретения Коннора, которое бы защитило хижину так же, как и наш дом, и мне не сильно хочется быть далеко от медальона.

Кирнан копирует один файл из своего ключа в мой и возвращает его мне.

– Это единственное, что тебе нужно увидеть. Марты нет среди тел в церкви.

– Ты уверен?

Он кивает, но выражение его лица не оставляет мне надежды на то, что Марта смогла сбежать.

– Насколько я могу судить, Сол ее запер где-то, вероятно в подвале, и держал там в течение двух дней, пока остальные люди были больны и умирали. Думаю, он использовал ее в качестве пробника для противоядия, но не могу сказать точно.

Я делаю глубокий вдох, затем отодвигаюсь на середину дивана и вывожу координаты, которые он мне дал. Это часовня, в пятницу, 15 сентября 1911 года, в 14:54. Неподвижная картинка, которая появилась передо мной, показывает стабильную точку, которую я установила в задней части церкви, откуда открывается такой же вид, что и на газетных фотографиях. Все тела находятся в одном и том же положении, но, судя по тому, что я вижу, только некоторые из них выглядят мумифицированными, и это частично связано с какой-то сыпью или пигментацией. Другие выглядят так, будто они просто заснули, хотя глаза у них впалые, а кожа кажется почти натянутой, вероятно из-за обезвоживания.

Одна маленькая ручка свисает с левой скамьи на одном из последних рядов. В отличие от черно-белых газетных фотографий, теперь я вижу, что голова, покоящаяся на этой руке, светло-русая. Еще одна вспышка точно такого же цвета едва видна в нескольких сантиметрах слева – один из близнецов лежит, опираясь на другого.

В передней части церкви на маленькой скамейке лицом к прихожанам сидит сестра Эльба. Даже после смерти ее спина прямая – она сидит ровно, скрестив руки на коленях и запрокинув голову к потолку.

Я наблюдаю уже примерно тридцать секунд, но изображение не меняется. Я уже собиралась проверить, не замерзло ли что-нибудь, как вспомнила, что изображение не меняется, потому что все мертвы, а трупы обычно не двигаются.

Через несколько секунд дверь с правой стороны часовни с грохотом распахивается и комнату заполняет послеполуденный солнечный свет, обрамляя темный силуэт человека, стоящего в дверном проеме. Когда мужчина делает несколько шагов в глубь часовни, дверь за ним медленно закрывается.

Когда мои глаза привыкают к перемене освещения, я понимаю, что это на самом деле два человека. Марта стоит прямо перед Солом, прижатая к его груди, обращенная лицом к телам на скамьях. Кажется, он держит ее так, что только пальцы ног касаются пола. Не могу сказать, потому ли это, что он протащил ее через дверь, или потому, что он боится, что она упадет в обморок. Может быть, и то и другое. Она в том же платье, что и раньше, но теперь оно покрыто грязью, а волосы растрепаны. У нее отвисает челюсть, когда она смотрит на тела, а потом она поднимает руки к лицу и начинает кричать.

На этот раз я очень рада, что ХРОНОС не добавили аудио в просмотр. Глядеть на это, даже без звука, ужасно.

Это первый раз, когда я вижу Сола без его странных усов из 1800-х годов, и теперь я понимаю, почему Кэтрин и, очевидно, остальные считали его красивым. Его темные волосы контрастируют с бледной кожей и резкими, почти точеными чертами лица. И теперь, когда он одет в джинсы и простую белую рубашку вместо древнего костюма, в глаза бросается его худое, но мускулистое тело.

Самое жуткое, что Сол улыбается, даже когда Марта кричит и дергает себя за волосы. Это не одна из тех ухмылок, которые используют злодеи в кино, с маниакальными глазами и злобным смехом типа «буа-ха-ха-ха». Его улыбка выражает… блаженство, наверное. Лицо запрокинуто вверх, будто он греется на солнышке в прекрасный день в парке. Один рукав его рубашки частично оторван, и обрывок ткани летит в сторону, когда Сол тащит Марту к кафедре. На открывшейся взгляду коже его плеча видны две длинных полосы, похожие на царапины от ногтей.

Он бросает Марту за кафедру, которая частично закрывает мне обзор. Она перекатывается на бок, закрывая голову руками. Сол просто стоит там, оглядывая мертвые тела, улыбаясь своей ужасной, умиротворенной улыбкой, и меня пробирает дрожь. Не только от осознания того, что кто-то может смотреть на все эти ужасы с улыбкой, но и от того, что это нечеловеческое существо передало мне четверть ДНК. Как бы мне хотелось разорвать и выцарапать каждую частичку себя, которая является Солом.

Все мои сомнения относительно того, смогу ли я убить его, исчезли. Если бы я могла дотянуться до него через дисплей, то убила бы прямо сейчас.

Сол на мгновение закрывает глаза, все еще улыбаясь, и делает несколько долгих, глубоких вдохов. Затем он идет туда, где свернулась калачиком Марта. Он тянет ее руку в сторону, заставляя повернуться к нему лицом. Ее рот открыт, и я думаю, она все еще кричит. И хотя мгновение назад я могла бы поклясться, что он не может вызвать у меня большего отвращения, моя ненависть нарастает, когда он наклоняется и начинает целовать ее щеку, а затем спускается вниз к шее.

А после он делает что-то, чего я не вижу, но, что бы это ни было, это заставляет Марту прийти в себя, и она начинает бороться с ним. Его ладони сильнее сжимаются на ее руках, удерживая ее на месте, но он продолжает целовать ее плечо, пока она пытается вырваться.

Спустя секунду Марта сдается и просто лежит совершенно неподвижно. Сол слегка откидывается назад и улыбается ей. Затем он отлетает на метр вправо, когда она обеими ногами пинает его в живот. Его голова ударяется о ноги сестры Эльбы, и ее тело соскальзывает в сторону.

Марта несколько секунд ползет, а потом находит силы встать на ноги и пускается бежать. Сол тоже встает и идет следом, все еще слегка сгорбившись. Когда он бросается за ней, его нога цепляется за одну из ножек сундука, держащего армонику, и та падает на пол. Крышка открывается, и с веретена падают детали, разбитые осколки стекла, и остаются лежать под передним рядом скамей. Одна из маленьких чаш отскакивает и катится вниз по ступенькам, чудесным образом не разбившись. Она закатывается под угол скамьи, а затем на несколько сантиметров вниз по центральному проходу, переворачивается на дно, медленно вращается и останавливается перед стабильной точкой.

В панике Марта бежит в дальний левый угол часовни, где, к сожалению, нет двери. Он уже совсем близко, поэтому она бросается через внешний проход, надеясь добраться до выхода раньше его. Сол срезает себе путь по центральному проходу и идет к стабильной точке. Последнее, что я вижу, – это белизна его рубашки, а потом они исчезают из моего поля зрения, и остаются только мертвые тела, часовня и небольшая кучка битого стекла в проходе, где раньше стояла чаша с армоникой.

– Это все? – спрашиваю я Кирнана дрожащим голосом.

– Она пробегает мимо точки, которую ты установила перед церковью. Сол следует за ней по пятам.

– Может быть, она сбежала…

– Нет.

– Ты не можешь знать этого наверняка!

– Могу. – Он наклоняется и вытирает слезу с моей щеки. Я даже не поняла, что плачу. Он встает с дивана и прихрамывает, подхватив коробку и статью со стола.

– Я могла бы передать ее тебе. Все, что тебе нужно было сделать, это попросить меня.

– Нога затекает, если я слишком долго сижу на одном месте. – Он садится рядом со мной, снимает крышку коробки и поднимает дневник ХРОНОСа за корешок, чтобы достать статьи, лежащие под ним. Затем он достает статью с фотографией, сделанной почти под тем же углом, что и стабильная точка, через которую я только что смотрела.

Еще до того, как я взгляну на фотографию, я понимаю, что что-то совсем не так. Когда я была внутри часовни с сестрой Эльбой, все выглядело точно так же, как и на фотографии, которую я держу в руках, и это даже вызвало у меня легкое дежавю. И когда я только вывела стабильную точку, еще до появления Сола и Марты, у меня мелькнула та же мысль.

Но часовня, за которой я наблюдала сейчас, была в полном беспорядке. Сломанный футляр от армоники, повсюду разбитые стекла… А на этой фотографии футляр с армоникой все еще цел, его содержимое не разбито.

Кирнан кладет мне на колени вторую фотографию, ту, что находилась вне коробки, на столе. В этой версии армоника снова лежит на полу, разбитая.

– Поле ХРОНОСа от дневника защитило ту, что ты держишь в руках. Я вернулся назад и взял еще одну в тот день, когда эта история появилась в местной газете. Если ты прочтешь текст, то увидишь, что есть еще одно изменение.

Он постукивает пальцем по третьему абзацу, и я читаю:

В задней части церкви была обнаружена неглубокая могила, в которой лежало тело молодой женщины, которая была задушена, на ее теле были обнаружены следы насилия.

Судя по всему, убитая девушка умерла несколькими днями ранее. Поскольку никаких сообщений о нападении в правоохранительные органы округа не поступало, предполагается, что она подверглась нападению и была убита жителем общины Шести Мостов.

Тела, найденные внутри церкви, предположительно не связаны между собой родственными связями. Власти подчеркивают, что нет никаких доказательств того, что болезнь каким-либо образом заразна.

– Марта, – какое-то время я молча сижу, уставившись на две статьи, лежащие передо мной, не понимая, что все это значит.

– Она не должна была умереть, Кейт. Побег Марты был ошибкой, о которой Сол рассказал Саймону. Иначе никак. Иначе это не имеет никакого смысла.

Я качаю головой, все еще не понимая, что могло изменить ее судьбу.

– Думаешь, мы сделали что-то не то? Сделали что-то…

– Нет, – говорит он. – Думаю, что мы, скорее всего, не сделали того, что должны были. Я не сделал.

– Значит… ты думаешь, что мы должны были спасти ее?

Он пожимает плечами.

– Я не знаю, что должна делать ты, Кейт. Я думаю, что безопаснее всего для тебя будет остаться здесь. Но да, я отправлюсь туда.

Я откидываюсь назад и потираю веки, пытаясь собраться с мыслями. Какие же последствия это может вызвать? Неужели осознание того, что он совершил ошибку, каким-то образом изменило действия Сола? И если да, то как это их изменило?

– Если отправишься ты, то и я с тобой. Нам нужно это исправить. Но мы не можем убить его, Кирнан. Как бы сильно я этого ни хотела сейчас и как бы трудно мне ни было сдержаться, когда я увижу его, нам нельзя делать этого. И ему нельзя узнать о том, как именно она сбежит.

– Я знаю, – выплевывает он. – Не читай мне нотаций.

– Я вовсе не читала тебе нотаций. Тебе не обязательно вести себя как придурок.

Он молчит добрых пять секунд.

– Прости. Просто я сидел здесь последние четыре часа, рассматривая все это со всех сторон и наблюдая за этим больным…

– Поэтому я и просила тебя подождать меня!

– А чего ты ожидала от меня, Кейт? Думала, я буду просто сидеть здесь, в этой хижине, и думать о том, как ты там с ним?

Я стискиваю зубы, чтобы не сказать того, о чем потом пожалею, потому что все это правда начинает меня бесить.

– Ты не можешь постоянно винить во всем меня. Я была честна с тобой насчет Трея.

– И я был честен с тобой! – Он хлопает ладонью по столу с такой силой, что коробка подпрыгивает. – Я не обещал, что буду ждать. Ты просто в очередной раз решила, что я буду следовать твоим глупым указаниям.

– Глупым? Я скажу тебе, что глупо. Глупо это… – Я вскакиваю со стула, чтобы высказать ему все прямо в лицо, но тут же осознаю, чего он добивается. – Ха. Хорошая попытка, Кирнан. Доведи меня до бешенства, и, может быть, я умчусь прочь. Чтобы ты мог сказать, что я не оставила тебе другого выбора, кроме как сделать все самостоятельно.

За этим следует долгое молчание, поэтому я почти уверена, что попала в точку. Наконец он начинает говорить, и голос его звучит намного мягче:

– Я знаю, что не могу убить его, Кейт. Однако я намерен причинить ему боль. И я получу от этого огромное удовольствие.

– Я все понимаю. Но, Кирнан? – Я стараюсь найти подходящие слова, чтобы выразить это мягче, но сдаюсь и говорю прямо: – Сейчас ты никому не причинишь вреда. Ты едва можешь ходить. Ты уверен, что не подцепил инфекцию?

– Уверен. У меня есть антибиотики.

Я бросаю взгляд на его ногу. Джинсы, кажется, еще теснее обтягивают его ногу, чем вчера. Либо он сменил повязку на более толстую, либо нога распухла, и, судя по тому, как он ходит, я готова поспорить, что это последнее.

– Если не веришь, можешь проверить сама.

– Я пас, – холодно отвечаю я. – Но даже если заражения нет, тебе нужно время, чтобы вылечиться. У тебя в доме есть еда?

– Консервированный суп. Крекеры. Маринованные яйца. Может быть, есть еще немного фасоли в консервах.

– Фу. Чего тебе принести?

Он поднимает брови.

– Не откажусь от пиццы.

* * *

Я обнаружила кое-что, по чему буду скучать, когда мне придется отказаться от ключа ХРОНОСа. Во-первых, сейчас я могу получить пиццу практически мгновенно. Делаешь заказ, устанавливаешь стабильную точку у входной двери, отправляешься вперед на тридцать минут и просматриваешь точку с интервалами в шесть секунд, пока не появится курьер. Итак, прошла всего одна минута и двадцать четыре секунды с того момента, как я взяла в руки телефон.

Во-вторых, можно вернуться на пять часов назад, подключить к зарядке свой iPad, а затем отправиться вперед и обнаружить его полностью заряженным. То же самое применимо при загрузке фильмов.

Конечно, ничто из этого не перевешивает минусы, но приятно найти хоть какую-то выгоду.

Кэтрин бы ворчала на меня целый день за то, что я принесла Кирнану iPad. Но он живет один в какой-то глуши. И если даже кто-то и появится в хижине, то он достаточно умен, чтобы спрятать его под подушками дивана. Я возвращаюсь к нему дважды в день, чтобы отнести припасы и подзарядить планшет. И так у Кирнана проходит шесть дней, а для меня – чуть больше часа. Он успевает прочесть пять книг и посмотреть половину фильмов из моей коллекции. Я вижу, что он все еще болен, и я настаиваю, что мы должны подождать еще несколько дней, но у него заканчивается терпение.

Напоследок, прежде чем мы отправимся, я совершаю еще два перемещения. Сначала в таунхаус, чтобы оставить там всю запрещенную технику и мусорный мешок, наполненный различными контейнерами для еды навынос. Затем я отправилась в свою комнату в доме Кэтрин в час дня, в ближайшую среду, чтобы забрать инвентарь для переноски биологического оружия, который заказал Коннор. Как и было обещано, он лежит у меня на столе – маленький прозрачный набор с сумками для транспортировки биологически опасных веществ, несколько пар латексных перчаток, огромная стеклянная пипетка, а также два блестящих белых костюма и причудливые маски для лица.

Вернувшись в хижину, я показываю все это Кирнану.

– Наш химический набор прибыл.

Он усмехается, но не отрывает взгляда от наброска, который делает.

– К счастью, никто из нас не будет проводить никаких экспериментов. Я возьму образец, а ты отнесешь его обратно Коннору. Есть идеи, что с этим делать после?

– Коннор купил крошечный холодильник, который влезает в сейф Кэтрин. Он будет хранить образец там, пока мы не найдем того, кто будет заслуживать доверия и сможет изучить его.

Кирнан пододвигает ко мне через стол бумагу, на которой он рисовал.

– Взгляни-ка на это.

На бумаге изображена подробная карта Божьей Лощины с церковью, колодцем и курятником. По обе стороны дороги, которая проходит через центр деревни, расположены квадраты. Два из них, которые находятся в трех и четырех домах от церкви с противоположной стороны, помечены крестом.

Кирнан постукивает пальцем по бумаге рядом с двумя помеченными зданиями.

– Сол проходит между этими двумя домами, стоит там около двух минут, а потом возвращается тем же путем, когда приводит Марту в церковь. Это единственный раз, когда я видел их вместе, кроме того, о чем я упоминал ранее, когда Сол ухаживал за ней.

Мне показалось, что это немного странный выбор слов, но, наверное, подкатывать не входит в лексикон Кирнана, поэтому я просто киваю.

– Они проходят примерно десять метров вниз по улице, к церкви, и затем она замечает что-то на обочине дороги, и это пугает ее. Думаю, это могло быть тело собаки. Кажется, будто она кричит: «Бул!» В общем, после этого момента ему приходится буквально тащить ее за собой. Она отчаянно сопротивляется ему… рвет рукав и царапает его.

– Так его, Марта.

Кирнан указывает на дом с противоположной стороны от тех двух, отмеченных крестиком, и говорит:

– Я наблюдал с каждой из точек, которые ты установила, и не видел, чтобы Сол завел ее в какой-либо из этих домов. Учитывая грязь на ее платье и ногах, я предполагаю, что он держал ее в каком-нибудь подвале. Мы должны отправиться туда ночью и установить стабильную точку между этими домами. Так мы сможем точно узнать, куда Сол забирает Марту, и вовремя освободить ее. Пока Сол не вернулся за ней.

– И что мы ей скажем, Кирнан?

– Убраться оттуда к чертовой матери, что еще? Мы можем показать ей, где спрятаны мотоциклы.

– Она, скорее всего, убежит, но точно вернется. Она неусидчива, но все же это ее дом. И если она быстро вернется, думаю, есть большой шанс, что она свяжется с властями. Судя по тому, что мы знаем, она этого не делала, верно? Власти поняли все, только когда из деревни долго не приходили за покупками.

– Ну и каков же твой план?

– Мы спрячемся в часовне. Это единственный способ убедиться, что мы изменим только это и ничего больше. Марта увидит, что ей не к чему возвращаться, Кирнан. Она будет знать, что ей нужно уехать, найти какое-то место, чтобы начать все сначала. Когда она бросится бежать, мы остановим его и не позволим последовать за ней.

Он качает головой.

– Ты правда хочешь, чтобы этот ребенок увидел всех, кого любит, мертвыми в этой церкви?

– Нет, – говорю я. – Это будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Но разве ты не считаешь, что она имеет право знать? Как только она увидит, что наделал Сол, она захочет, чтобы он заплатил за это, и я очень постараюсь убедить ее, что мы заставим его заплатить.

– И ты думаешь, что она будет молчать? Что она не расскажет о двух людях, появившихся из ниоткуда и спасших ее, в то время как остальная часть ее деревни умирает?

– Нам просто нужно убедить ее, что рассказать об этом будет не лучшей идеей.

* * *

Божья Лощина, Джорджия

15 сентября 1911 года, 14:42

Мы выглядим как инопланетяне, с ног до головы закутанные в костюмы биозащиты. Несмотря на то, что маски должны блокировать практически все запахи, здесь воняет рвотой и человеческими отходами.

Я трижды наблюдала эту сцену через ключ, пытаясь привыкнуть и подготовить себя. Я не смотрю на их лица, только в пол. Если я буду думать об этих телах как о людях, то сорвусь, поэтому отбрасываю эмоции в сторону.

Кирнан с разводным ключом в руке проходит мимо скамьи, на которой покоится сестра Эльба, и перелезает через деревянную перегородку, отделяющую хор от помоста, на котором стоят кафедра и армоника. Он прижимается спиной к стене, частично прикрытой сверху красным занавесом.

Я занимаю позицию по другую сторону кафедры. Занавес не скроет меня, так как дверь, в которую войдет Сол, находится прямо напротив, поэтому я присаживаюсь за скамью хора и достаю из кармана «кольт». В этом споре победил Кирнан, и, хотя мне не по себе носить оружие, он прав. Я не могу застрелить Сола насмерть, но пара выстрелов могут послужить хорошим отвлекающим маневром, если даже удар по голове не остановит его.

Я несколько раз глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться, пока мы ждем. Затем тишину прорезает крик. После просмотра всего происходящего через ключ ХРОНОСа я совсем забыла, что на этот раз мы будем еще и слышать все.

Когда звук приближается, я различаю несколько слов. Она кричит о собаке, как и подозревал Кирнан.

– Бул! Это Бул! Отпусти меня!

За дверью послышалась возня, и Сол, чей голос я представляла более низким, сказал:

– О нет, не надо. Идем, Марта.

Дверь распахивается, и отсюда я вижу только их головы на фоне яркого неба.

– Почему ты сопротивляешься? Я просто веду тебя к сестре Эльбе и остальным, как и обещал.

Он пинает дверь ногой, и она захлопывается за их спинами. Должно быть, Марта первая почувствовала запах, потому что она тут же закашлялась и отвернулась. Когда ее глаза привыкают к тускло освещенной церкви, ее рот приоткрывается, а глаза стекленеют. Несколько секунд она не издает ни звука – кажется, даже не дышит. Затем она издает пронзительный звук, сначала тихий, но, когда она подносит руки к лицу, начинает кричать.

Сол разворачивает ее, наверное, стараясь убедиться, что она увидит всю картину целиком.

– Видишь, Марта? Как я и говорил тебе. Они все здесь, ждут.

Когда он тащит ее вверх по двум низким ступенькам, платформа начинает трястись. Я слегка откидываюсь назад, чтобы Сол не увидел меня, разворачивая и бросая ее за кафедру. Мне не видно ее под этим углом, но я ее слышу, и образ Марты, обхватившей голову руками и раскачивающейся взад-вперед, который я видела ранее в дневнике, снова всплывает в моей памяти.

Сол поворачивается обратно к скамьям, с той же жуткой, блаженной улыбкой на лице. Как он может так глубоко дышать, когда этот запах невыносим даже под маской?

Он оглядывает свое творение, а затем подходит к Марте и опускается на колени рядом с ней. Теперь мне не видно никого из них, но Сол тихонько успокаивает ее, как плачущего малыша. Мое сердце бешено колотится, и я жду своего сигнала – момента, когда Марта пинает его ногами и убегает.

Но этого не происходит. Кирнан выпрыгивает примерно на тридцать секунд раньше запланированного, минует перила и бьет Сола разводным ключом по затылку. Я жду, когда Марта убежит, но она не делает этого. Она замерла, уставившись на Кирнана, одетого в белый костюм и маску. Я перелезаю и хватаю ее за руку, но она вырывается, и ее рыдания снова перерастают в визг.

Кирнан издает раздраженный звук, который было слышно даже сквозь маску. Он наклоняется и стаскивает Сола с Марты, затем подхватывает ее на руки, как ребенка, и бежит по центральному проходу. Как только я собралась последовать за ними, я слышу тихий стон, и вижу, что Сол уже встал на колени.

Я размахиваюсь и хорошенько пинаю своего деда ногой по почкам. Он издает долгожданный болезненный стон и падает обратно на пол, а я бегу к главному входу.

Кирнан идет впереди, все еще держа Марту на руках. Он вроде был в порядке, когда мы только прибыли, но теперь его хромота вернулась, вероятно потому, что нога успела привыкнуть только к весу Кирнана, а не к дополнительным сорока пяти килограммам. И то, что Марта пытается отбиться от него, явно не улучшает ситуацию, поэтому я быстро догоняю их, всего в нескольких метрах от дерева, где я оставила свой велосипед во время нашей первой поездки в Божью Лощину.

– Почему ты не подождал? – спрашиваю я, срывая с себя маску.

Кирнан тоже срывает свою маску, и теперь я вижу противоречивое выражение на его лице.

– Прости, но ты стояла не там, где я, Кейт. Я все видел… я не позволил бы ему прикоснуться к ней так.

Марта перестает сопротивляться, когда слышит его слова, и смотрит на меня.

– Вы… были. Вы уже здесь… были. – Ее глаза по-прежнему широко раскрыты, но в них, кажется, снова просыпается здравый смысл.

– Да, – отвечаю я. – Марта, нам нужно вытащить тебя отсюда, пока Сол не пришел в себя. Ты можешь идти самостоятельно? А лучше бежать?

Она кивает, и Кирнан опускает ее на землю.

– Может быть, нам всем лучше уйти?

Кирнан отрицательно качает головой:

– Нет. Нам нужен образец. И я не хочу возвращаться сюда, – он похлопывает себя по карману. – У меня есть пистолет. Я буду наблюдать за церковью. Если я увижу его, то сразу же отправлюсь на место встречи. А ты отведи туда Марту.

Я встаю на цыпочки и целую его в щеку.

– Будь осторожен.

– Я всегда осторожен. – Он снова опускает маску, потом протягивает мне разводной ключ и спешит завернуть за церковь, направляясь к колодцу.

Я хватаю Марту за руку.

– Ну же, милая. Нам нужно поторопиться.

– Куда он ушел?

– Ему нужно взять образец… яда. Нам нужно выяснить, что именно использовал Сол…

Ее нижняя губа начинает дрожать, и я снова тяну ее за руку.

– Пойдем, ладно? Он нас догонит.

Мы бежим вниз по тропинке к мосту и как раз минуем то место, где Марта и близнецы играли в догонялки, как вдруг она останавливается.

– Мисс Кейт, а как же другой парень?

Мое сердце замирает, когда до меня доходят ее слова, и разводной ключ падает на землю.

– Какой еще парень?

– Тот, с которым он путешествует. Сказал, что его зовут Грант.

Боже мой. Я оглядываюсь через плечо на деревню и бросаю ей маску.

– Беги через мост, Марта. Жди в лесу на той стороне, ладно? Скорее!

Я на полной скорости мчусь в деревню, но едва успеваю тронуться с места, как открывается входная дверь машины. Я ныряю в высокую траву на обочине и смотрю сквозь сорняки, как Сол, пошатываясь, выходит из здания, прижав руку к затылку. Сначала он смотрит направо, и я думаю, что он видит Кирнана, потому что он даже не потрудился посмотреть в мою сторону. Он ковыляет к колодцу, и, как только он заворачивает за угол церкви, я вытаскиваю пистолет и делаю предупредительный выстрел в воздух, просто на случай, если Кирнан не заметит его приближения.

Затем я бегу, осматривая перед собой деревню на предмет любого движения. Примерно в тот момент, когда я поворачиваю, чтобы срезать через поле, раздается выстрел. Звук не как у «кольтов», из которых мы стреляли, так что это, должно быть, Сол. Или, может быть, Грант. Я останавливаюсь за углом часовни, выглядывая из-за края, прежде чем подойти ближе.

Сол прислонился к стене курятника, положив одну руку на затылок. Цыплят совсем не слышно, безжизненные красные и белые кучки в темно-коричневой грязи, большинство из них лежат всего в нескольких сантиметрах от корыта с водой.

Сначала я не вижу никаких следов Кирнана. Затем за колодцем я замечаю голубое свечение его ключа ХРОНОСа.

И Сол замечает.

Он спешит к колодцу с поднятым ружьем, а я бросаюсь за угол церкви, прячась за курятником в поисках укрытия. Я направляю пистолет в спину Сола, надеясь, что Кирнан исчезнет прежде, чем мне придется стрелять.

Сол делает несколько шагов влево и направляет пистолет в сторону колодца. Я вижу сияние, а это значит, что Кирнан все еще там, и у меня в запасе, возможно, еще секунда, прежде чем Сол доберется до него.

Я поднимаю пистолет, прицеливаюсь и стреляю.

Выстрел отдается странным эхом. Мелкие осколки взлетают в воздух, когда пуля попадает в верхний край стенки колодца. Затем я вижу Сола, который стоит на коленях, сжимая правую руку, а его пистолет лежит в полуметре от него.

Не моя пуля попала в колодец. Это был второй выстрел, сделанный Солом.

И голубое свечение исчезло.

Я сажусь на корточки за курятником и вытаскиваю ключ. Мои руки дрожат, когда я вывожу координаты точки за мостом, где мы спрятали велосипеды. Я перевела время на четыре минуты назад, надеясь, что Марта и Кирнан будут там, когда я открою глаза.

Это не так, но я слышу шаги, спешащие по мосту. Когда я выглядываю, чтобы посмотреть на дорогу, вдалеке раздается выстрел. Кажется, это был мой, предупредительный. Затем я слышу шум позади, и руки Кирнана обнимают меня. Он притягивает меня к своей груди, прижимаясь губами к моим волосам.

– Где Марта? – спрашиваю я.

– Она идет…

И в этот момент Марта прорывается сквозь кустарник и видит нас. Она вздыхает и слишком быстро делает шаг назад, приземляясь на мягкое место.

Она оглядывается назад, на деревню.

– А как вы…

Я опускаюсь на колени рядом с ней.

– Марта, мы скоро все объясним, но мне нужно задать тебе два коротких вопроса, ладно?

Она закрывает рот и кивает.

– Как эти… мужчины приехали сюда? Они были на машине?

– Мужчины? – спрашивает Кирнан.

– Позже. – Я снова смотрю на Марту, подняв брови в ожидании. – У них была машина?

– Старый красный пикап. Сказали сестре, что они учатся на священнослужителей в Атенсе, и интересовались…

Я качаю головой.

– Позже, ладно? Где их пикап?

– Рядом с домом Эрла. – Она оборачивается в сторону городка, услышав два выстрела, следующих один за другим, но продолжает. – Там они и ночевали…

Мы с Кирнаном оба вытаскиваем ключи.

– Я пойду, – говорю я. – Тебе нельзя тратить перемещения.

– Знаю я. Но я ведь поставил стабильную точку рядом с лавкой Эрла. На твоем ключе ее нет. – Он передает координаты на мой медальон, и я мигаю, отправляясь на шесть минут назад, когда мы все четверо были в церкви.

Сначала я не вижу пикапа, но потом замечаю его на другой стороне дороги. На стенах магазина развешан набор инструментов. Я быстро осматриваюсь в поисках чего-нибудь, что могло бы проткнуть шины, и выбираю большие ножницы. Я бросаюсь через дорогу и с силой вонзаю ножницы в одну из задних шин. Подойдя к передней части пикапа, я поднимаю руку, чтобы проколоть и вторую шину, но потом понимаю, что у Сола вряд ли будут две запасные. Мне нужно задержать его, но он все равно должен попасть в свою стабильную точку, чтобы вернуться домой. Поэтому я бросаю ножницы и отправляюсь обратно к Кирнану и Марте.

Она выглядит так, будто ее сейчас вырвет.

– Дай ей дотронуться до медальона, – говорю я.

– Зачем?

– Не знаю почему, но, кажется, это помогает.

Он все еще смотрит с недоверием, но хватает ее за руку и прижимает ее к ключу ХРОНОСа.

– Я, скорее всего, выиграла нам всего пару минут. Мы должны увести ее отсюда.

Кирнан бросает взгляд на Марту, ее цвет лица, кажется, уже пришел в норму после того зеленоватого оттенка, которым она залилась мгновение назад.

– Марта, – говорит он, – ты когда-нибудь ездила на велосипеде?

Она качает головой.

– Я умею ездить верхом. Но, наверное, все лошади уже мертвы, как и Бул.

Он снова смотрит на меня.

– Ты сказала «мужчины». Кто был с ним?

– Она сказала, это был Грант. Я его не видела. Марта, когда ты в последний раз видела этого человека?

– Я не видела его с тех пор, как Сол запер меня в подвале.

– Как долго ты там пробыла? – спрашивает Кирнан.

– Я не знаю. Я была там с Булом со вчерашнего дня и всю ночь. Сегодня утром он принес нам немного хлеба и воды, а потом Була начало тошнить, и Сол выпустил его, но он заставил меня остаться там, внизу, пока он не придет и не заберет меня. Но и тогда я не видела другого парня. Может быть, он тоже заболел.

Кирнан обращается ко мне:

– Как ты думаешь, сколько времени ты нам выиграла?

– Двадцать минут, если он остановится, чтобы сменить колесо. Если он вообще знает, как поменять колесо. Скорее всего, он просто поедет на дисках. Поэтому, наверное, пять минут?

– Может, она могла бы поехать со мной, – говорит Кирнан, но в его голосе я слышу сомнение по поводу того, выдержит ли велосипед их вместе.

– Можно было бы обогнать пикап со спущенной шиной на этой штуке, если бы он перевозил только одного человека, но…

– Ага, – говорит он и, схватив оба велосипеда, ведет их дальше в лес. – Мы не сможем обогнать его.

Я тянусь за рукой Марты.

– Пойдем, ладно? Я тебе все объясню по дороге.

Я беру у Кирнана один из велосипедов, и мы следуем за ним, пока он не останавливается на берегу ручья. Пока мы идем, я пытаюсь придумать, что бы такого сказать Марте, чтобы ее не заперли в психушке, если ей в какой-то момент захочется поговорить о последних нескольких днях. И я все еще ничего не придумала.

Ручей петляет через густой лес, поэтому отсюда не видно моста. Но пикап на хромых колесах слышно довольно отчетливо. Лязгающий глухой звук доносится оттуда как раз в тот момент, когда Кирнан прислоняет наши мотоциклы к дереву.

Я присаживаюсь на корточки у ручья и вывожу стабильную точку, установленную рядом с дорогой. Как я и предполагала, Сол не стал утруждать себя сменой колес, по крайней мере пока. Пикап с трудом ковыляет по дороге. Внутри пикапа сидит Грант, и он либо мертв, либо в коматозном состоянии, потому что вообще не шевелится, несмотря на то что его голова каждые несколько секунд ударяется о пассажирское окно.

Как только они проезжают мимо, я просматриваю дорогу в течение следующих двадцати минут, перематывая вперед с десятисекундным интервалом. Никаких признаков возвращения Сола. Но это не значит, что он не припарковался где-нибудь в километре вверх по дороге, меняя колесо.

Когда я отрываюсь от медальона, Марта смотрит на меня, склонив голову набок.

– Ты молишься?

– Ну… вроде того.

– Это какие-то четки? У сестры Миз Кэри, когда она была у нас в гостях, были четки. Но у нее были с бусами.

– Это не четки, – говорит Кирнан. – Послушай, Марта, нам нужно кое-что объяснить.

– Все в порядке. Я поняла все, когда мисс Кейт исчезла тогда. Сестра Эльба знала об этом?

– Знала о чем? – спрашиваю я.

– Ну, то, что вы ангелы? – ее голос звучал так уверенно, будто она произносила что-то само собой разумеющееся. – Думаю, она не знала, так же как и не знала того, кем являлся он. Конечно, я любила ее и все такое, но сестра доверяла почти всем, кого ни встретит. Может быть, если бы она была немного более подозрительной…

– Может быть, – говорю я. – Но тогда она стала бы совсем другим человеком. И, Марта, в этом не было бы смысла. Она не смогла бы остановить Сола.

– Значит, то, что случилось, было… – она делает паузу, будто пытается вспомнить слово. – Предопределено? Как с моими мамой и папой, которые умерли такими молодыми?

Я смотрю на Кирнана, и он просто пожимает плечами. Мне кажется неправильным позволять ей думать, что мы какие-то божественные посланники, но так гораздо проще, чем пытаться объяснить ей все. И здесь, в 1911 году, если она скажет, что видела ангелов, то вряд ли ее запрут в комнате с мягкими стенами.

– Есть вещи, которые мы не можем изменить, – говорю я ей, думая о последних словах сестры Эльбы, сказанных мне. – Мы просто должны найти способ жить дальше, когда происходят такие вещи, чтобы быть готовыми изменить то, с чем встретимся позже.

– Но почему именно я? – спрашивает она неожиданно сердитым голосом. – Почему вы спасли меня? Я ведь почти не верила ни во что, а в той церкви было полно людей, которые славили Бога весь день напролет. Даже Джек и Верн…

Ее начинает трясти, и слезы, которые собирались в ее глазах, уже текут по щекам. Я обнимаю ее и прижимаю к себе, пока она плачет, потому что это все, что я могу сделать. Потому что у меня нет ответов, которые ей нужны. Кирнан молча наблюдает за нами, и я вижу, что он чувствует ту же беспомощность, что и я.

Ее слезы в конце концов останавливаются, и Марта отстраняется, а затем снова наклоняется ко мне, касаясь кончиками пальцев моего лица.

– Я и не знала, что ангелы плачут.

Часть меня кричит, что она заслуживает правды, и Кирнан, должно быть, наблюдает за ней, потому что он вмешивается как раз перед тем, как я сорвусь.

– Иногда и ангелы плачут, – говорит он. – Мы не можем принимать решения, понимаешь. Просто делаем то, что нам говорят. А что касается того, почему мы спасли тебя, то тебе просто нужно верить, что на это была причина, хорошо? Возможно, ты еще этого не понимаешь, но, может быть, ты совершишь великие дела. Или, может быть, твой сын, или твоя внучка, или прапрапраправнучка.

Она тихо смеется над этим, но смех этот тревожный.

– Я даже не знаю, куда отправлюсь и что буду делать. Из одежды у меня только то, что на мне надето, и…

– Если тебе суждено было выбраться из Божьей Лощины живой, – говорит он, – то я не думаю, что тебе суждено умереть от голода на улице. Я помогу тебе. Я знаю одну семью, которую, я уверен, смогу убедить взять тебя к себе на несколько лет, пока ты не будешь готова к самостоятельной жизни. Но, послушай, вся эта история с ангелами должна быть нашим секретом, ладно?

Марта торжественно кивает.

– Вам не стоит беспокоиться об этом. Мне все равно никто не поверит.

17

Велосипедов у нас всего два, поэтому я прощаюсь с Мартой и отправляюсь прямо в библиотеку Кэтрин, где меня ждет Коннор, как и было запланировано. Он придерживает дверцу сейфа открытой, и я кладу туда набор с образцом из колодца. Затем я отправляюсь в свою комнату и сбрасываю костюм, маску и все, что было на мне, запихивая все это в большой черный мешок для мусора. Хотя я уверена, что этот протокол не пройдет проверку в ЦКЗ[29], это лучшее, что мы можем сделать на данный момент.

Я провожу в душе гораздо больше времени, чем обычно, оттирая каждый сантиметр своего тела, пока мое тело не розовеет, а кожа головы не начинает болеть. Я все еще чувствую себя грязной, но это, вероятно, потому, что душ не может смыть образы, сохранившиеся в моей голове.

Коннор и Кэтрин ждут, когда я спущусь вниз. Брифинг проходит примерно так, как я и ожидала. Я хотела было соврать насчет Марты, но в конце концов решаю быть честной. Кэтрин находит дюжину причин, почему мы должны были поступить иначе, и пускается в пространную тираду обо всем, что я могла изменить, ранив Сола. Но я слишком напугана, чтобы спорить, и спустя несколько минут Коннор уговаривает ее вернуться в свою комнату.

Я отсоединяю телефон от зарядного устройства на стойке и проверяю сообщения. Звонила мама, как я и ожидала, учитывая то, что сегодня был мой первый день в школе. Двадцать минут назад пришла СМС от Шарлейн, и этого я точно не ожидала. Мы обменялись номерами телефонов после урока английского, на случай, если у нас возникнут вопросы по домашнему заданию или что-то еще, но я удивлена, что получила сообщение так скоро. Еще одно доказательство того, что меня разыгрывают, без сомнения. Тем не менее я кликаю на него, открывая.

У тебя отстойный профиль.

Сначала я понятия не имею, о чем она говорит. Затем я вспоминаю, что Трей делился некоторыми фотографиями на Facebook, и я создала учетную запись, чтобы получить к ним доступ. Я даже не загрузила фотографию профиля, поэтому на месте моего лица красуется базовая картинка с силуэтом девушки.

Я отвечаю: Не часто сижу на ФБ. А ты?

Последовала пауза, а затем она ответила: Мне нельзя сидеть на ФБ. Мама согласилась. Папа сказал нет. Как обычно. Я есть в Путевой Книге. Что-то вроде киристского эквивалента.

Спустя несколько секунд она добавляет: Не подскажешь номера страниц из учебника?

Я отвечаю, что проверю, когда поднимусь в свою комнату. А потом я звоню папе.

Я так рада, что он берет трубку, потому что он единственный человек, с которым я хочу поговорить прямо сейчас.

– Ты в порядке? – спрашивает он. – Звучишь не так, будто в порядке.

– Бывало и лучше, – я провожу следующие несколько минут, рассказывая ему о последних двух днях, и в итоге плачу.

– Твой дедушка сейчас в стабильном состоянии, Кейт. Может быть, мне стоит вернуться домой?

– Папа, нет. Все нормально.

После долгого молчания он говорит:

– Я все еще пытаюсь избавиться от мысли о тебе с пистолетом в руке. Где ты его…

– Кирнан. Как только моя рука перестала дрожать, я обнаружила, что довольно неплохо стреляю.

– Очевидно, ведь ты проделала дыру в руке Сола, а не в его голове. Я знаю, что это, вероятно, не очень утешительно, Кейт, но, по крайней мере, ты смогла спасти одного человека. Это хоть какой-то плюс, верно?

Коннор входит, и я оглядываюсь на него, когда говорю:

– Я рада знать, что хоть кто-то согласен со мной в этом.

– Кэтрин и Коннор сердятся?

– Кэтрин. Не уверена насчет Коннора.

Коннор смотрит на меня, подняв брови, когда слышит свое имя.

– Послушай, папа… со мной все в порядке. Я выговорилась, и мне уже легче. Оставайся с бабушкой Келлер. Она нуждается в тебе больше, чем я сейчас. Я люблю тебя. И я перезвоню тебе позже, ладно?

– В чем ты не уверена насчет Коннора? – спрашивает Коннор.

– Злишься ли ты, что мы спасли Марту?

Он немного помолчал, а потом сказал:

– Нет, я не сержусь. Я надеюсь, что Кирнан был прав, и на основании того, что вы рассказали мне о фотографиях, его выводы имеют больше смысла, чем все остальное, что я мог бы придумать. И… Я не уверен, что Кэтрин хотела бы, чтобы я сказал тебе это, но, когда мы вернулись в ее комнату, выражение ее лица внезапно изменилось, как будто на нее снизошло какое-то озарение. Она попросила меня принести ее личный дневник. Все, что она сказала, – это то, что, возможно, ранение Сола не было чем-то новым. Он вернулся раненым однажды.

– Верно. Но… она сказала, что это был какой-то ожог. Он не хотел идти в… – я замолкаю, увидев в дверях Кэтрин.

– В ХРОНОС Мед, – заканчивает она, бросая на Коннора слегка встревоженный взгляд, прежде чем снова посмотреть на меня. – Прости, что я вышла из себя, Кейт. Хотя я не могу быть уверенной, но, полагаясь на то, что я записала в тот день, это объясняет, почему Сол не хотел, чтобы кто-то видел его травму. Я подозреваю, что он знал, что ХРОНОС Мед с легкостью отличит пулевое ранение от ожога.

* * *

Трей разочарован тем, что ресторан, который он приглядел в Интернете, расположен не на крыше. Очевидно, на крыше у них расположен только бар, и он только для лиц в возрасте от двадцати одного года и старше. Метрдотель сказал ему, что мы можем подняться наверх и полюбоваться видом, прежде чем уйдем, и он усадил нас за столик с видом на Белый дом и монумент Вашингтону.

Поскольку Трей обычно гораздо больше, чем я, чувствует себя как дома в подобных местах, странно видеть, как он ерзает, дергая рукав своего пиджака. Он нервничает с тех пор, как заехал за мной в таунхаус.

После того как официант принимает наш заказ, я протягиваю ладонь через стол и сжимаю руку Трея.

– Что случилось?

– Ничего. Я… просто… – он улыбается. – Я уже говорил тебе, что ты сегодня прекрасно выглядишь?

– Дважды, – киваю я. – Когда я открыла дверь и после того, как я побежала наверх и переоделась в это.

Это – красно-черное парчовое платье, которое я стащила из маминого шкафа, когда увидела Трея в сером блейзере поверх черной рубашки и в черных брюках. А еще я одолжила ее новые туфли, которые лежали в том шкафу, куда она бросила их после нашего ужина с Кэтрин прошлой весной, и теперь я поняла, почему она оставила их, когда собирала вещи в Италию.

– Ты не ответил на мой вопрос. Что случилось?

– Да, – говорит он, глядя на свой бокал с водой. – И правда не ответил. Просто я хотел, чтобы все прошло идеально, и когда я бронировал, мне сказали… – Он поднимает на меня взгляд и смеется, увидев выражение моего лица. – И, наверное, я немного одержим. Прости.

– Все в порядке. – Я наклоняюсь вперед и целую костяшки его пальцев. – В тебе тоже должен быть хоть какой-то недостаток. Иначе на твоем фоне я выгляжу как полная катастрофа. Но все правда абсолютно идеально, поэтому, может быть, попробуешь немного расслабиться?

Подходит официант с нашими напитками и корзиной хлеба, которая пахнет божественно.

– Итак, – говорит Трей, – как прошел твой рабочий день, дорогая?

– Ты вряд ли будешь рад услышать это за ужином. – Мы сидим на три столика дальше от ближайших к нам гостей ресторана, но я все равно понижаю голос: – Расскажу тебе вкратце: Кирнана подстрелили, но сейчас он в порядке. Мы отправились в Шесть Мостов и взяли образец, который будем хранить в запертом холодильнике, пока не найдем кого-нибудь… скажем так, заинтересованного в деле… а также достаточно квалифицированного, чтобы проанализировать его. Есть и хорошие новости: нам удалось спасти одну девушку. Но также мы узнали, что Сол был там не один. С ним был еще один парень, историк. Тот же самый стажер, что был с Эйбелом и Делией в Атенсе в 1938 году. Сейчас мы готовимся к этому перемещению.

– Ладно, давай вернемся к той части, где подстрелили Кирнана.

– Меня с ним не было. Кирнан вроде как вышел из себя и забрал ключ у парня, которого убили в Копенгагене, Меллера. Я ведь рассказывала тебе о Меллере, верно?

Трей кивает.

– В общем, он говорит, что был одет в бронежилет, но пуля попала в ногу.

– Кто его подстрелил? Думаешь, это был тот самый стажер, которого вы видели?

– Нет. У ХРОНОСа были очень специфические области исследований, и Кэтрин была уверена, что Грант не был европеистом. Он почти наверняка специализировался на американской истории, поэтому я не могу представить себе никаких причин, по которым они одобрили бы его перемещение в Копенгаген. Вероятно, и Солу тоже, поэтому, наверное, мы можем с уверенностью сказать, что это не один из первых историков. Кто бы ни убил Меллера, вероятно, это тот же человек, что подстрелил Кирнана, и это один из путешественников во втором поколении, как я, Пруденс, Саймон и Конвелл. Думаю, что Ева тоже, хотя мне трудно представить ее с пистолетом.

Конечно, мне трудно представить и себя с пистолетом в руках, но ведь в 1911 году все же остался пистолет с моими отпечатками пальцев на спусковом крючке.

Я делаю глоток воды, а затем продолжаю:

– Или это может быть кто-то совсем другой. Кирнан говорит, что есть еще с полдюжины таких же. Черт возьми, насколько я знаю, это мог быть даже Гудини.

Официант ставит перед нами салаты, сыплет сверху немного перца и пармезана и удаляется. Следующие несколько минут мы слишком заняты едой, чтобы нормально поговорить, и это, вероятно, даже хорошо, потому что я вижу, что у Трея еще остались вопросы, и, скорее всего, это вопросы, на которые у меня нет ответов.

У меня в сумочке жужжит телефон. Я виновато улыбаюсь Трею.

– Прости. Я бы с удовольствием его отключила, но из-за состояния Кэтрин, и папа в Делавэре…

– Все в порядке, – говорит он, когда я смотрю на экран.

– И это Шарлейн, – качаю я головой, – я отвечу ей позже. Наверное, она придумала очередной фальшивый вопрос про домашнее задание.

– Как долго ты собираешься притворяться, прежде чем сорвешься и врежешь ей?

Я пожимаю плечами.

– Я хочу верить, что у нее есть веские причины делать это, но кто знает? Может быть, она просто хочет подлизаться к Еве.

Когда официант спрашивает о десерте, Трей говорит ему, что у нас другие планы, и после короткой поездки на лифте мы оказываемся на балконе верхнего этажа. Трей обнимает меня сзади, и я обнаруживаю, что в этих ужасных туфлях все-таки есть какая-то польза – теперь я с легкостью могу откинуть голову ему на плечо. Мы молча стоим там, глядя на закат, и так приятно хоть на мгновение, даже такое короткое, чувствовать, как все спокойно, тихо и прекрасно.

А потом он говорит:

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, правда?

У меня замирает сердце, потому что это прозвучало совсем не так, как в тот раз, когда он признался мне впервые. В его голосе слышно сомнение, будто он думает, что это то, что он должен сказать, но он не совсем уверен в этом. И он, вероятно, думает, что раз я сказала ему это еще несколько недель назад, то он тоже обязан сказать это, хотя это вовсе не так. Может быть, именно поэтому он так нервничал сегодня.

– Трей, ты не должен…

Он встает ко мне лицом.

– Нет, Кейт. Я хочу. То есть я не говорю, что мы вечно будем вместе. Я не думаю, что мог бы сказать это, даже если бы эта временная линия не была под риском исчезновения, и даже если бы она не могла забрать у меня тебя в любой момент. Мне всего восемнадцать, тебе семнадцать. Не знаю, есть ли вообще смысл в разговорах о вечном в нашем возрасте. Но сейчас ты для меня – все. Я хочу проводить с тобой каждую секунду, и когда я не могу быть с тобой, я думаю только о том, как сильно хочу быть с тобой. Ты была права, Кейт. Это правильно.

Трей наклоняется и целует меня, и этот поцелуй почти убедил меня. Почти. В конце концов я отталкиваю раздражающий тихий голосок в моей голове, шепчущий мне, что все это выглядит как принуждение, что, возможно, все слишком идеально. Нельзя постоянно сравнивать все с прошлым.

Спустя несколько минут мы прерываем поцелуй. Трей тянет меня за руку, подталкивая к двери, ведущей обратно внутрь.

– Так. Насмотрелись на закат?

Я легонько киваю, и он говорит:

– Ладно. Пойдем.

– Десерт? – спрашиваю я.

Он смеется и притягивает меня к себе:

– Да, верно, десерт.

Ресторан находится на втором этаже, но лифт останавливается на пятом. Трей выходит, и я следую за ним. Он сворачивает в первый же коридор, достает из кармана цифровую карточку-ключ и вставляет ее в щель над ручкой.

– Это не люкс, но, по крайней мере, у нас будет красивый вид на город.

Ладно, наверное, я сильно медлю, потому что ничего не понимаю, пока не замечаю огромную кровать в центре маленькой комнаты. На столике у окна стоит поднос с клубникой в шоколаде, а сама комната оформлена в золотисто-кремовых тонах, почти как гостиная. Я уже упоминала огромную кровать?

Боже милостивый.

– Трей? Почему мы здесь? Я думала…

Он обнимает меня за плечи.

– Потому что, как бы мне ни нравилась твоя комната в таунхаусе, как я уже говорил, это должно пройти особенно. Идеально. – Он немного напрягается, вероятно потому, что я не отзываюсь так, как он ожидал. И как бы мне ни хотелось просто принять эту ситуацию, что-то кажется очень, очень неправильным. Мы не могли так быстро прийти к этому.

– Трей…

Его губы на мгновение заставляют меня замолчать, а потом он говорит:

– Хмм?

– Я думала, мы не будем торопиться?

– Ну да, но вчера вечером…

– Мы также не собирались торопиться.

Он опускает руки и смотрит на меня с недоверием.

– То, что случилось… ну, почти случилось… вчера вечером у меня в комнате, не было похоже на то, что мы не торопились.

Я отступаю назад и опускаюсь в одно из кресел у окна, закрыв лицо руками.

– Не мог бы ты, пожалуйста, рассказать, что именно произошло в твоей комнате? Потому что я, кажется, ничего подобного не помню.

Он молчит так долго, что я уже думаю повторить вопрос, но потом он садится на край кровати и тихо произносит:

– Ты, должно быть, шутишь. Хочешь сказать, что это была не ты? Или что ты через две недели решишь, что не торопиться было плохой идеей?

Я вижу, что он сердится, и не могу его винить.

– Я не знаю, Трей. Поэтому я прошу тебя рассказать мне, что произошло.

– Я уже почти заснул. А потом появилась ты. В этой белой кружевной вещи… помнишь, я спрашивал, принесешь ли ты ее или наденешь что-то такое?

– Я думала… что ты пошутил.

– Да. Одежда библиотекаря. Я думал, ты шутишь.

– Так, что этот… этот человек говорил? Что убедило тебя, что это была я?

– Ты почти ничего не говорила. Это было похоже скорее на появление из ниоткуда, с этим дурацким ключом в руке, и ты полезла в мою кровать. Мне практически пришлось…

Я не могу прочесть выражение его лица, когда он, наконец, поднимает на меня взгляд. Он будто одновременно смущен, раздражен и находится в замешательстве.

– Черт возьми, Кейт. Ты правда хочешь сказать, что это была не ты? Это была Пруденс – ты это хочешь сказать?

– Я не знаю, Трей! Я знаю только то, что я никогда не была в твоей комнате. У меня нет стабильной точки, установленной где-нибудь поблизости от вашего дома. Я не могу полностью исключать возможности того, что это была я в какой-то более поздний момент времени, но, если бы это было так, я бы помнила эту ночь. И, поверь, я бы сделала все возможное, чтобы избежать… этого.

Я снова оглядываю комнату. Понятия не имею, сколько он заплатил за этот вечер. И теперь, если дело когда-нибудь дойдет до нашего первого раза, это колоссальное фиаско всегда будет напоминать о себе.

– Не мог бы ты начать с самого начала? – спрашиваю я, стараясь держать свой голос под контролем.

– Это случилось в моей комнате, было около одиннадцати. Я почти спал. Ты или кто-то, кто выглядит точно как ты в лунном свете, заползает на мою кровать и начинает… – Он откидывает голову назад и смотрит в потолок. – Черт побери, Кейт, я не могу поверить в это.

Мы так ни к чему и не пришли с его рассказом, поэтому я перехожу к вопросам. В частности, к главному вопросу, который вертится у меня на уме.

– А мы… ну, то есть ты и этот другой человек, сделали что-нибудь?

– Нет, но только потому, что я очень настаивал на том, что не хочу, чтобы твой первый раз случился в двуспальной кровати, под полкой с моими футбольными трофеями, через две комнаты от того места, где спал мой отец.

– Думаешь, она была… нашего возраста? Или, может, старше?

– Я не знаю, Кейт. Было темно. Я даже близко не рассмотрел твое лицо. Но ощущалось взросло.

Я вздрагиваю и понимаю, что вовсе не хочу, чтобы он уточнял, что именно он имел в виду.

– Ты ее поцеловал? – Возможно, Трей не понял бы, что это не я, даже поцеловав Пруденс, но я не хочу в это верить.

– Нет. Она ушла в спешке.

Я невероятно рада, что он наконец сказал «она» вместо «ты».

– Ты не знаешь, как она могла попасть в дом? – спрашивает Трей. – У нас есть система безопасности, и Эстелла очень тщательно следит за тем, кого впускает в дом.

Я подхожу к краю кровати и сажусь рядом с ним.

– Это ведь старый дом. Была ли и у твоих бабушки и дедушки система безопасности? И как насчет тех, кто владел этим домом до них? Насколько нам известно, Пруденс могла бы установить точку в 1900 году, и ей нужно было только знать, в какой комнате ты находишься.

– Ладно, но зачем? Почему она так поступила?

Трей смотрит на меня, и на секунду мне представляется пулевое отверстие на его лбу, точно там, где оно было у Меллера.

Мое сердце замирает, и я зажмуриваюсь. Когда я открываю глаза, дыры уже нет.

Но это не меняет того факта, что она могла бы быть там.

– Она посылает мне сообщение. Что они наблюдают за нами. Что они могут добраться до людей, которых я люблю.

Что перемирие отменяется.

На какое-то мимолетное мгновение я подумываю о том, чтобы вернуться на несколько дней назад. Я могла бы появиться в доме Трея без предупреждения и попросить его отвести меня наверх. Я установила бы свою собственную стабильную точку, а потом, когда появилась бы Пруденс… Возможно, я и не стала бы ее убивать, но эта мысль очень соблазнительна.

Конечно, это еще больше втянет Трея во всю эту историю. Это подвергнет его и его семью еще большему риску.

И этого не случится.

Кэтрин была права. Боже милостивый, как же мне не хочется признавать это. Очень-очень не хочется. Но мне нельзя было втягивать Трея. Разумнее всего было бы вернуться назад и вырвать этот конверт из своих же рук, прежде чем я успею передать его Трею. Обратить последние несколько месяцев, чтобы он оставался в безопасности, блаженно не подозревая, что я вообще существую. Но это привело бы к стольким двойственным воспоминаниям, что я просто не могу себе этого позволить.

– Мне очень жаль, Трей. Я расплачусь за все, – я обвожу взглядом комнату. – Должно быть, это обошлось тебе в целое состояние.

– Ну, разок потратил деньги, подаренные на день рождения. Подумаешь. Я не из-за денег расстраиваюсь, Кейт. – Он наклоняется вперед и очень нежно целует меня. – Эй, я не против не торопиться. Давай просто посмотрим фильм. Поедим клубнику. Я говорил серьезно. Там, на крыше. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Правда люблю. И хотя я думаю, что мы с другим-Треем были готовы к этому в другой временной линии, здесь мы еще не пришли к этому. Я вижу, что он хочет любить меня. Может, уже почти любит.

Но даже если бы он сказал это с такой же уверенностью, как и в прошлый раз, это не имело бы значения.

Потому что я тоже уже не такая, как прежде. Может быть, дело в том, что я знаю, что Трей не совсем влюблен в меня, или, может быть, это потому, что у меня есть сомнения, когда дело касается Кирнана. В любом случае я никогда не смогу пойти на это с Треем, пока не разберусь во всем.

И, что важнее всего, я не позволю использовать Трея как пешку в играх Пруденс.

– Мне очень жаль, что я втянула тебя во все это, Трей. – Он тянется к моей руке, когда видит, что я держу ключ ХРОНОСа, но я отстраняюсь.

– Стой, Кейт. Давай поговорим об…

– Нет. Наверное, твой отец был прав, предлагая тебе окончить школу в Перу. Я найду тебя, когда все закончится. Я обещаю. Когда мы соберем все ключи, когда я буду знать, что Сол и Пруденс не смогут причинить тебе вреда. Никому не смогут причинить вреда. Когда все это полностью закончится так или иначе. Я найду тебя, я поцелую тебя и сделаю все возможное, чтобы загладить свою вину.

Я не целую его на прощание. Я даже не смотрю на него, потому что боюсь потерять самообладание. Я вывожу стабильную точку в своей комнате и моргаю за несколько секунд до того, как слезы наполнят мои глаза.

Как бы мне ни хотелось верить, что я обычная девушка с обычной жизнью, обычными друзьями и обычными отношениями с необыкновенно замечательным парнем, это не так.

И если я не перестану притворяться, у меня никогда не будет шанса стать ею.

* * *

Вернувшись в свою комнату, я позволяю себе устроить маленькую жалостливую вечеринку, первый этап которой состоит из десятиминутных рыданий в душе. Второй этап – разговор с мамой, но мне приходится вернуться на несколько часов назад, чтобы синхронизировать события с часовым поясом Италии. Единственная радость этого вечера состоит в том, что у меня есть о чем я правда могу поговорить с ней, если избегать подробностей и придерживаться того факта, что мы с Треем больше не вместе. И хотя я вижу, что она переживает за меня, я рада, что позвонила ей. Я нуждалась в маме, и я думаю, что ей тоже нужно было почувствовать себя нужной.

У меня два сообщения от Трея, но я их не читаю. Не могу, пока не разберусь с перемещением в 1938 год.

Ни одна жалкая вечеринка не обходится без мороженого, так что третья и последняя стадия – это пол-литровая тара Ben & Jerry’s, которую я видела сегодня утром в морозилке. Однако, когда я спускаюсь на кухню, ее уже нет, и я почти уверена, что Кэтрин не ела мороженого. И, поскольку я уверена, что мне сейчас оно нужнее, чем Коннору, я отправляюсь назад на несколько часов, хватаю его и возвращаюсь в настоящее. Если в итоге у него останутся воспоминания о том, как он ел и не ел мою «Вишневую Гарсию», так тому и быть.

Когда я доедаю последние ложки, входит Коннор. Он бросает короткий растерянный взгляд на морозильник, потом смотрит на часы, снова на мороженое, а потом на мое лицо, которое, я почти уверена, все еще опухшее от слез.

– Не хочешь поговорить?

– Хочу, но не обо мне-и-Трее. Кэтрин не занята? Это касается всех.

Дом больше не кажется мне безопасным. То, что я рассказывала Трею о том, как Пруденс могла бы установить стабильную точку в его комнате, применимо и к этому дому. Кто владел им до Кэтрин? Как долго он был на продаже, ожидая, когда кто-нибудь войдет и установит стабильные точки или даже прослушивающие устройства?

Спустя десять минут Кэтрин и Коннор уже были в курсе событий. Я немного подправляю историю, потому что не знаю, как они отреагируют на то, что Трей забронировал номер в отеле. Пока я рассказываю, они как минимум один раз нервно оглядывают комнату, так как, вероятно, тоже думают, что в доме может быть небезопасно.

– Когда мы поселились здесь, я тщательно проверил дом на наличие подслушивающих устройств, – говорит Коннор. – У нас две системы безопасности, установленные двумя разными компаниями, и они обе провели магнитное сканирование, прежде чем я начал перемещать наше оборудование. Я не знаю, как кто-либо смог бы установить устройство после этого, если только оно не придет вместе с коробкой пиццы, и в этом случае оно снова оказалось бы вне дома через несколько часов. Но я никак не смогу проверить, не установил ли кто-то стабильную точку на своем конкретном ключе, прежде чем мы переехали. Так что, да, это возможно.

– Если они следили за нами, то знают, что мы забрали еще четыре ключа. Пруденс уже давно знала бы, что ты не выполняешь свою часть сделки. Так зачем же было ждать до сих пор?

– Может быть, им нужны только те ключи, что в Атенсе, – предположил Коннор.

– Может быть, – говорю я. – Ни у кого нет ощущения, что нами манипулируют?

18

Богарт, Джорджия

8 октября 1905 года, 9:00

Я не удивляюсь, увидев Кирнана возле стола в его хижине, поскольку он знает, что я прибуду в девять, и обычно встречает меня именно там. Меня немного удивило то, что он постригся, а кожа его стала примерно на три тона темнее, чем обычно.

Но вот что меня удивляет до такой степени, что, случайно моргнув, я едва не отправляюсь в хижину, так это то, что он обнимает за плечи женщину лет на двадцать старше его.

И эта женщина не кто иная, как моя тетя Пруденс.

Я наблюдаю за ним несколько минут, едва дыша.

Они не одни. Рядом с Пруденс стоит светловолосая женщина лет пятидесяти. Не думаю, что видела ее раньше, хотя она немного напоминает мне Кэтрин. Парню, сидящему слева от Кирнана, лет двадцать-тридцать, и у меня такое чувство, что я видела его раньше, но, возможно, это потому, что он немного похож на Саймона. Правда, он выглядит лучше, худее, и, наверное, лет на пятнадцать старше.

И, похоже, им не терпится уйти.

В основном говорит Пруденс, но без звука я не могу понять, что именно она говорит. Очевидно, она сказала что-то смешное, потому что Кирнан рассмеялся. Потом он наклоняется и целует ее.

Это недолгий поцелуй, но уж точно не платонический, и меня захлестывает поток самых разных эмоций. В основном это чувство предательства, некоторая растерянность и изрядная доза гнева, но я бы солгала, если бы не признала, что в этой смеси есть немного ревности.

Я теряю стабильную точку и решаю, что было бы неплохо немного подождать, прежде чем выводить ее обратно. Мне нужно подумать.

Кирнан знал, что я прибуду в девять, и не было похоже, что он пытался их поторопить. Невозможно опоздать, если прибываешь через ключ ХРОНОСа, поэтому он точно знал, когда я приду.

Я бросаю ключ на кровать и думаю, стоит ли обсуждать это с Кэтрин и Коннором. Это означало бы по меньшей мере полчаса споров о том, сотрудничал ли Кирнан с Пруденс с самого начала. Коннор, Кэтрин или вместе они обязательно скажут, что сразу это поняли.

И, в конце концов, все сводится к одному. Мне придется самой пойти и разобраться во всем. Если это окажется ловушкой и я не вернусь, ни один из них не сможет мне помочь.

Единственный, кто может мне помочь, – это Кирнан. И он только что, черт возьми, поцеловал Пруденс. И даже не юную Пру, а ту, которую он называл слетевшей с катушек.

Кирнан целовал ее, когда знал, что я буду смотреть.

Он хочет, чтобы я знала, что они были там, поэтому мне не кажется, что это ловушка.

И если Пруденс все-таки решит появиться и встретиться со мной лицом к лицу, я тоже не против. Нам есть о чем поговорить.

Я беру ключ, вывожу 9 утра и смотрю всю сцену сначала.

Судя по всему, поцелуй был прощальным, потому что гости Кирнана, включая Пруденс, исчезли через мгновение. В 9:04 он на мгновение оглядывает комнату, а затем смотрит прямо на стабильную точку, куда я всегда прибываю, на точку, с которой, как он знает, я буду наблюдать. На его лице нарастает нетерпение. Наконец спустя примерно три минуты он всплескивает руками и выходит из хижины.

Я даю ему еще тридцать секунд и затем моргаю. В хижине холодно, поэтому я бросаю последнее полено в огонь и опускаюсь на колени, тыча кочергой в тлеющие угли, чтобы разжечь огонь. Он шипит и немного вспыхивает, когда входная дверь распахивается, впуская короткий порыв ветра.

Входит Кирнан, неся охапку дров. Он кладет их в ведро рядом с камином, прежде чем положить еще одно полено поверх того, что добавила я. Его хромота, которая еще была заметна, когда я оставила его с Мартой, теперь полностью исчезла.

Мне хочется спросить его о Марте, но я не знаю, наблюдает ли за нами кто или даже слушает. Поэтому я просто стою и жду, когда он заговорит первым.

– Что, не доброе утро? – Он быстро целует меня в губы. Я автоматически напрягаюсь, но он шепчет: – Подыграй мне, Кейт.

– Доброе утро. Ты просто… застал меня врасплох. – Я одариваю его натянутой улыбкой и отстраняюсь, направляясь к комнате, где хранятся мои вещи. – Мне нужно переодеться для путешествия в Атенс.

– Не хочешь сначала взглянуть на мои записи?

– После того, как оденусь.

Закрывая дверь, я понимаю, что Кирнан, вероятно, пытается мне что-то сказать. Но сейчас было бы подозрительно передумать, поэтому я просто стягиваю джинсы и футболку. Костюм 1938 года висит в шкафу, там же, где я оставила его в прошлый раз. Я вижу незнакомый свитер, но я рада его найти, потому что сейчас октябрь и в этой хижине немного сквозит.

Когда я снимаю платье с вешалки, оно падает в сторону, и я понимаю, что в кармане лежит что-то тяжелое. Это пистолет. Я начинаю вытаскивать его, но тут же вспоминаю, как Кирнан предупреждал меня, когда мы тренировались, что пистолет всегда нужно класть на плоскую поверхность. Он сказал, что предохранитель этой модели не самый надежный, и были случаи, когда он срабатывал при падении. Если Кирнан спрятал его в моем кармане, несмотря на это предупреждение, мне, вероятно, нужно держать его подальше от чужих глаз.

Я надеваю простое приталенное платье и натягиваю свитер, длина которого позволяет мне спрятать в кармане пистолет. Я прячу свой телефон в единственное безопасное место, которое нашла во время этих поездок, – мой бюстгальтер. Не очень удобно, но вряд ли выпадет. Мои очки и шляпа-клош все еще лежат в комоде. Маскировка теперь бессмысленна, но Пруденс не знает, что я знаю, поэтому я заправляю волосы под шляпу и надеваю дурацкие очки на нос, прежде чем присоединиться к Кирнану. Он сидит за столом все в тех же джинсах и фланелевой рубашке, еще раз напоминая мне, что у мужчин-путешественников во времени все намного-намного проще.

Он пододвигает ко мне лист бумаги, лежащий на столе:

– Вот некоторые заметки, которые я сделал, наблюдая за стабильными точками в пансионе, где остановилась Делия.

На бумаге отмечено всего несколько основных пунктов, большинство из которых напоминают названия городов и улиц. Уоткинсвилл обведен в кружочек. Остальные зачеркнуты, но есть еще два, которые он и обвел кружочком, и зачеркнул.

– Я сузил список их отправлений, – говорит он странным официальным тоном. – Думал, что это может быть одно из вот этих мест, но я почти уверен, что это Уоткинсвилл или что-нибудь южнее, – он постукивает пальцем по слову «Уоткинсвилл», а затем скользит вниз, туда, где обведено кружком слово «Б. Лощина», а затем перечеркнуто. Чуть ниже – «Кольт – Спрингс-Роуд», – причем все это было зачеркнуто и только слово «Кольт» обведено кружком.

– Значит, отправляемся в Уоткинсвилл, – говорю я. – Ты знаешь, где он находится?

– Нет, но я знаю, что это маленький городок, и знаю дорогу, по которой они едут и на чем. Мы подождем, пока они не окажутся рядом с городом, а потом выедем и последуем за ними. Должно быть несложно. Как я уже говорил, мы просто тратили время впустую, пытаясь забрать ключи в Атенсе.

Он отчетливо акцентирует последнее предложение и смотрит прямо на меня.

Я смущенно улыбаюсь ему и говорю: «Хорошо», хотя не припомню, чтобы он когда-нибудь упоминал что-то подобное. Я поняла сообщение, которое он передавал через записи на бумаге, – Пру не знает ни о событиях в Божьей Лощине, ни о пистолете. Но я не совсем понимаю, что он имеет в виду, говоря об Атенсе.

– Ладно, тогда пойдем, – говорю я и направляюсь к двери.

– О, Кейт? – Он смотрит на меня, подняв брови, и выражение его лица слегка обеспокоенное. – Пикап в 1938 году.

– Верно. – Я одариваю его фальшивой глупой улыбкой и достаю свой ключ ХРОНОСа. – Сначала ты.

* * *

Богарт, Джорджия

11 августа 1938 года, 10:00

В хижине тепло и чувствуется запах кофе. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что ничего не изменилось, если не считать новой лампы в гостиной. На кухонном столе лежат только газета с заголовком «Рузвельт выступит в Университете Джорджии» и термос с надписью: «Холодное-горячее» на боку.

Кирнан постукивает указательным пальцем по газете:

– Группа Делии выедет из Атенса в половине одиннадцатого, во время речи Рузвельта. Машина Рузвельта проезжает Уоткинсвилл по пути на следующую речь, в Барнсвилл. Думаю, их цель – посмотреть на реакцию местных жителей. Машина Рузвельта может даже ненадолго остановиться там, точно не знаю.

Он протягивает мне термос и продолжает:

– Возможно, нам придется немного подождать. Я не отправлялся вперед, чтобы проверить точное время.

– Ничего страшного. Я уверена, ты был слишком занят другими делами.

Я старалась свести сарказм к минимуму в этом замечании, но, должно быть, мне это не удалось, потому что Кирнан закатывает глаза.

– У нас нет молока. Ничего?

Я киваю. Надеюсь, Кирнан готовит кофе лучше, чем его правнук.

Он открывает заднюю дверь, и я следую за ним во двор. Теперь это явно работающая ферма – несколько коров пасутся возле амбара, а среди бурых остатков кукурузного поля стоит трактор. Краска на сарае выцвела. Пожилой мужчина в белой рубашке и комбинезоне сидит на маленькой лесенке под одним из персиковых деревьев, значительно выросших с 1911 года.

Две собаки, колли и какой-то смешанной породы, отдыхают на солнце в нескольких метрах от нас. Когда дверь за нами закрывается, они начинают лаять. Мужчина оглядывается и машет рукой, спускаясь с лестницы.

Кирнан стонет.

– Я надеялся, что мы сможем избежать встречи с Биллом. Если он спросит, то ты учишься в университете. Я только что привез тебя сюда, чтобы показать хижину, прежде чем мы вернемся в город послушать Рузвельта.

Мы идем к сараю, где нас уже ждет мужчина с холщовой сумкой, перекинутой через плечо и наполовину полной персиков. Он снимает кепку и засовывает ее в карман.

– Мальчуган, как же ты похож на своего отца. Я знаю, что говорю это почти каждый раз, когда тебя вижу, но, похоже, что Господь сделал копию, когда создавал тебя, – его взгляд скользит по мне. – А кто эта прелестная молодая леди?

– Это Кейт Келлер, мистер Оуэнс. Она учится вместе со мной, и я привел ее посмотреть на ферму перед тем, как мы отправимся слушать речь Рузвельта.

Кажется, Оуэнс удивлен, и он начинает говорить что-то. Затем он меняется в лице, одаривая Кирнана улыбкой и подмигивая, прежде чем снова взглянуть на меня.

– Очень приятно познакомиться с вами, мисс Келлер. Я позволю вам, молодые люди, продолжить свой день, но вот, – он достает из холщового мешка два персика и протягивает их Кирнану. – Вы должны взять эти персики. В этом году у нас был отличный урожай, и Элис не знает, что с ним делать. Я попрошу ее принести еще несколько банок из тех, что она приготовила, вы ведь будете появляться здесь чаще с началом учебного года. Может быть, попрошу еще немного маринованных огурцов и сливового варенья.

– Я была бы вам очень признательна, мистер Оуэнс, если вас это не затруднит.

– Не беспокойтесь. Все в порядке. – Оуэнс лезет в сумку и достает еще пару персиков. – Вот еще, можете взять с собой в общежитие, юная леди. Хорошо проведите время и передайте старине Рузвельту мои пожелания.

– Добрые пожелания или какие-то иные? – спрашивает Кирнан.

Оуэнс откидывает голову назад и смеется:

– Ты прекрасно знаешь какие.

Кирнан качает головой, открывая дверцу черного безбортового пикапа.

– Я совсем забыл, что пикап простоял здесь все утро. Он знает, что я привел тебя сюда не для того, чтобы показать домик.

– Тогда почему…

– Поэтому он и подмигнул. Он думает, что ты была здесь всю ночь. Я только надеюсь, что он не разболтает все миссис Оуэнс, иначе у меня на крыльце будет лежать стопка церковных брошюр об опасности секса до брака, вместе с маринованными огурцами и вареньем. И она, вероятно, отправит благонамеренную записку в Бостон, сообщая моему отцу, что его сынишка плохо себя ведет.

– И позже ты ответишь ей, поблагодарив за то, что она дала тебе знать.

Он ухмыляется.

– Точно.

В пикапе уже слишком жарко, поэтому я стягиваю свитер и опускаю стекло, пока Кирнан заводит мотор.

Он бросает нервный взгляд в мою сторону, как только пикап оказывается на ухабистой тропе, ведущей к дороге.

– Так… а где же двадцать вопросов о Пру?

Я оглядываюсь.

– Здесь безопасно? Я не знаю точно, можно ли установить стабильную точку в машине.

– Если это так, то она осталась там, в сарае, – фыркает он.

– А как насчет подслушивающих устройств?

– Нет, если только они не сделали этого совсем недавно, и я думаю, что Оуэнс сказал бы мне, если бы кто-то копался в моем пикапе. Не думаю, что в хижине тоже может что-то быть. Но стабильные точки там определенно есть, и не исключено, что Лео будет читать по губам.

Я на минуту замолкаю, потому что совершенно не представляю, с чего мне начать. Я открываю термос и делаю глоток кофе, который так горяч, что обжигает мне язык, но в остальном он неплох.

– Во-первых, – говорю я, – пожалуйста, скажи мне, что Марта в порядке.

– Марта в порядке. Я положил несколько сотен долларов на ее сберегательный счет и велел Биллу отдать их ей, когда она достигнет совершеннолетия или выйдет замуж. А Марта тем временем осталась с ними. У миссис Оуэнс четверо сыновей, и она с радостью приняла ее к себе. Она была меньше счастлива, принимая те два мотоцикла, но мужчины настаивали.

– И ты думаешь, что Оуэнсы будут добры к ней?

– Я знаю, что они были добры к ней. Она вышла замуж за парня из Атланты, но он погиб во время Первой мировой войны. Марта и ее маленький сын вернулись на ферму и были там пару лет после этого. Я видел фотографии, у нее милый мальчуган. Потом она снова вышла замуж и переехала ближе к Бишопу, так чтобы навещать их каждые несколько недель.

– Как ты объяснил…

– Я держал ее здесь, в хижине, пока полиция не узнала о Шести Мостах и не увезла тела. Затем я устроил все так, что был в местном магазине в то же самое время, когда она появилась и спросила, что случилось в ее деревне. Она хорошая актриса и прекрасно сыграла свою роль. После этого я договорился с Оуэнсами.

– И Пруденс ничего не знает об этом?

– Насколько мне известно, нет. У нее не было причин наблюдать за хижиной в 1911 году, потому что я никогда не говорил ей, что мы были там в 1911 году. И ты сама знаешь, как много времени уходит на слежку за стабильными точками.

– Почему бы тебе не объяснить, какого черта ты вообще что-то рассказываешь Пруденс?

– Ну, я планировал начать именно с этого. Это ты сначала хотела узнать про Марту. И перестань смотреть на меня, будто я чертов предатель, потому что это не так.

Я ничего не говорю. Мы доезжаем до конца тропы, и Кирнан сворачивает налево, на двухполосную дорогу, прежде чем оглянуться на меня:

– В этом не было никакого смысла, ясно? Все прошло слишком просто.

– Тебе выстрелили в ногу, и ты говоришь, что все было просто?

– Это была не Пру. Скорее всего, это был Саймон. Или кто-то, кого послал Сол.

– Нет никакой разницы. Несмотря на их внутренние ссоры, они ведь все на одной стороне, верно? Не имеет значения, с кем ты разговариваешь, а с кем нет, если они работают над одним и тем же.

– Возможно. Но, наверное, важно то, что они хотят одного и того же по разным причинам.

– Нет, – говорю я. – Не в том случае, если все они хотят уничтожить бо́льшую часть населения планеты.

– Ладно, ты права. Но… Пру хотя бы можно заставить передумать. А вот Сол… – Он качает головой и тянется к термосу, а потом, сделав глоток, отдает его обратно. До сегодняшнего утра я бы, не задумываясь, выпила после Кирнана, но теперь, когда я видела, как он поцеловал Пруденс, кофе уже не кажется мне таким привлекательным.

– Ты ведь знаешь, что я был с Пруденс и Саймоном несколько недель после исчезновения моей Кейт, верно?

– Да. Ты сказал, что убедил Пру в том, что не помнишь свою Кейт и что почти не можешь использовать ключ ХРОНОСа. Ты сказал, что она решила оставить тебя в покое.

– Что ж, возможно, все было не так просто. Я не мог избавиться от ощущения, что нами манипулируют, Кейт.

Очень странно слышать это, после того как я только что сказала то же самое Коннору и Кэтрин.

– Итак, – продолжает он, – после того как мы закончили с Шестью Мостами и я устроил Марту, я решил вернуться в Истеро в 2038-й и постараться найти ответы. Я остриг волосы и надел ту же самую одежду. Отправился туда примерно через десять секунд после того, как ушел от Пру в прошлый раз. Я спросил ее, почему мы расстались. Она рассказала мне ту же историю, что и в прошлый раз, и это была полная чушь, но на этот раз я сделал вид, что поверил ей. И мы все уладили.

Кирнан хватает термос и делает еще один глоток. Он выглядит настолько неловко, что я совершенно не сомневаюсь в том, что именно он имеет в виду под словом «уладили».

– Со взрослой Пру?

– Да.

Я молчу, и через мгновение он продолжает немного раздраженным тоном:

– Это совсем не то, чего я хотел, Кейт. Но это единственный способ заставить ее доверять мне. В общем, я пробыл в Истеро около двух недель. Достаточно долго, чтобы узнать, что Сол, Саймон и примерно половина узкого круга переехали в огромный дом рядом с региональным храмом в Майами. Ничего удивительного, ведь Сол все равно проводил там большую часть своего времени. И я пару раз отправлялся в Бостон на выступления в парке Норумбега. Саймон еще там, почти каждый день, вместе с… ней.

– Юной Пру.

– Да, – напряженно отвечает он.

– А старшая Пру не знает, что происходит?

– Старшая Пру иногда не знает, что она ела на завтрак.

Меня теперь воротит еще больше, но я молчу.

– Как бы то ни было, – говорит он, – примерно спустя неделю, однажды утром Пру болтает с Филиппой и шутит о том, как ты забрала ключи Тимоти и Эвелин в Далласе. Пру говорит, что, может быть, ей следует шлепнуть малышку по руке за нарушение правил, но было ясно, что ей нет никакого дела до этих ключей. Похоже, ее беспокоило только то, что ты можешь разнюхать, что они делают в 2038 году. В общем… я вызвался побыть нянькой.

– Ты… чего?

– Я сказал ей, что буду держать тебя подальше, ведь ты вроде как увлечена мной.

Мне очень хочется его ударить, но он за рулем. Я стискиваю зубы и говорю:

– Так она согласилась?

– Нет. Но не сразу. Поэтому я пожал плечами, будто это не имело значения, и вернулся к чтению своей книги и загоранию у бассейна. Позже она сказала, что должна установить наблюдение за домом Кэтрин, и я сказал ей, что мне скучно. И что она могла бы позволить мне взять на себя эту незначительную задачу.

– Ты нанял кого-то шпионить за нами?

– Вроде того. – Он с беспокойством смотрит на мои сжатые кулаки и продолжает: – Тот синий фургон, который ты видела перед домом…

– Коннор сказал, что он принадлежит соседу.

– Так и есть. Я отправился на несколько лет назад и попросил кого-то из местного храма купить дом по соседству, когда он был выставлен на продажу. Там живет парень, которого я нанял. Он использует фургон, чтобы следить за тем, кто приходит и кто уходит. И ему было велено доложить мне, если его аудиооборудование запишет что-нибудь о конкретных местах, где, как я знал, мы уже побывали. В первом отчете, который я передал Пру, говорилось, что ты планировала поездку в Австралию, а также просмотрела несколько стабильных точек в Истеро между 2028 и 2030 годами.

– Но я этого не делала…

– Да, я это знаю, и ты это знаешь, но ты упускаешь главное. Мои слова о том, что ты ищешь что-то в будущем, заставили Пру передумать. Она решила, что держать тебя подальше не такая уж плохая идея. И именно поэтому она оставила нас в покое.

– Оставила нас? Она дважды угрожала мне, Кирнан. Она передала мне послание через Еву и… ворвалась в дом Трея.

Кажется, он удивился, услышав мои слова:

– Она кого-нибудь ранила? Как я уже говорил, Пру немного не в себе, и я думаю, что она не смогла удержаться от нескольких нападений. Но если сегодня все пойдет по плану, у нас будут все ключи. Ну, за исключением Гудини, но я работаю над этим.

Я начинаю сомневаться, в себе ли Кирнан.

– Какое это имеет значение? – кричу я. – Ты же сказал, что Пруденс не интересуют эти ключи! Вопрос в том, почему? Может быть, они каким-то образом воспроизводят ключи ХРОНОСа? Ты сказал, что их было по меньшей мере шесть…

– Да. Но теперь я думаю, что был прав в первый раз – скорее всего, их двенадцать, может, тринадцать.

Я ошеломленно смотрю на него.

– Подумай хорошенько, Кейт. Есть только один возможный ответ. Всего было тридцать шесть историков, но на поле только двадцать четыре, включая Сола. Им нет дела до тех, что ты искала, потому что у них есть остальные двенадцать.

– Но… как? Система не допускает прыжков дальше 2100-го… или когда было изобретено это оборудование. После этой даты нет никаких стабильных точек.

– Думаю, одна существует, – говорит он. – Штаб-квартира ХРОНОСа в том времени, куда возвращаются команды из путешествий. Именно это мы все видим, прежде чем понять, как использовать ключи. Помнишь? Поначалу это сплошная темнота вперемешку со статикой. Думаю, это то, что осталось от ХРОНОСа. Возможно, это очень нестабильная стабильная точка, но я думаю, что она существует и, наверное, это то место, куда отправилась Пру, когда случайно использовала ключ.

Черная пустота, о которой говорила Кэтрин. Я видела ее лишь мельком, когда впервые взяла в руки ключ, но потом Кэтрин была немного удивлена тем, как быстро я смогла зафиксировать образы. Всего через секунду я увидела пшеничное поле и Кирнана, а затем белые здания у самой воды. После этого наступила темнота. Кто-то плакал. А потом я снова оказалась на пшеничном поле. Но ничего из этого не было похоже на просмотр стабильной точки. В действии были все мои чувства, чего никогда не случается теперь, когда я выбираю местоположение на ключе.

– Зачем собирать ключи, разбросанные в пространстве и времени, когда было еще двенадцать, которые ждали в одном месте? – продолжает он. – Пруденс никогда не говорила прямо, что именно это и произошло, но она сказала, что ни она, ни Сол сильно не переживают из-за одной маленькой девочки, которая может использовать оборудование, особенно когда эта девочка идет по ложному следу.

Я хватаюсь за голову, что безжалостно болит, пытаясь распутать все, что только что сказал Кирнан. Я так запуталась, но все же нахожу одну полусвязную мысль и следую за ней.

– Ладно, тогда почему ты не вернулся и не сказал мне, что я иду по ложному следу?

– Две причины. Нет, три. Во-первых, это привело бы к огромному количеству болезненных воспоминаний для нас. Во-вторых, это позволяло мне сохранять прикрытие, которое поможет нам позже, потому что все то время, что я был с тобой в Бостоне, в доме Кэтрин, в Джорджии, уже не было проблемой, после того как Пруденс сказала мне занять тебя чем-нибудь.

– Но ведь Пруденс совсем недавно велела тебе это сделать, после того как ты уже…

– Но ведь она этого не знала, верно? Нельзя думать об этом линейно…

– Да, я знаю! Скажи уже третью причину. И найди мне немного противовоспалительного.

– Тут я ничем не могу тебе помочь, милая. Отдал последнее, что у меня было, Джессу. Но третья причина заключается в том, что ключи, которые мы собрали, не имеют никакого значения только в том случае, если Пруденс и Сол думают, что мы не пойдем за теми, которые они украли в ХРОНОСе после взрыва. Если мы помешаем им получить эти ключи в 2305 году, что я и планирую сделать, тогда, поверь мне, они обязательно будут искать те, что мы собирали.

* * *

Кирнан выполняет впечатляющий разворот на узкой тропе, окруженной густо посаженными соснами, и теперь мы встали прямо у той же дороги, по которой только что ехали, так, чтобы с легкостью выехать, как только мы увидим их машину, проезжающую мимо. Последние несколько минут я молчу, а он продолжает нервно поглядывать в мою сторону. Я не могу избавиться от ощущения, что он недоговаривает, но, возможно, мне только кажется, потому что моя голова все еще болит от попыток разобраться во всем, что он мне уже рассказал.

– Ты уверен, что Пруденс тебе доверяет?

– Кейт, я не шучу, когда говорю, что она сумасшедшая. Если бы она хоть в малейшей степени сомневалась во мне, я бы как минимум весь был исцарапан ее когтями. Как максимум я был бы уже мертв. Ты же видела Филиппу и Лео в хижине, верно? Они проводят с ней бо́льшую часть времени. Лео довольно хорошо умеет ее уговаривать. Не так хорошо, как Саймон, и даже близко не так хорошо, как я, но он старается. А у Филиппы есть шприц наготове, на крайний случай.

– А эти люди, Лео и Филиппа, они тоже тебе доверяют?

– Сомневаюсь, – говорит он. – Но это скорее потому, что им не нравится, когда я слоняюсь вокруг Пру, а не потому, что они боятся, как бы я не перешел на другую сторону. Я даже не уверен, что они знают обо мне и… Кейт.

Я хватаюсь за еще одну нить из клубка моих мыслей:

– Почему Лео похож на Саймона?

Он пожимает плечами.

– Одна мать. Генофонд в Истеро довольно скудный. Если тебе когда-нибудь захочется воссоединиться с семьей, мы можем просто заглянуть на киристскую ферму после, скажем, 2030 года, и я познакомлю тебя со всей бандой.

– Нет уж, спасибо. Под одной мамой ты подразумеваешь Пру, верно?

Он кивает.

– Значит, Саймон – мой кузен? Я никогда бы не подумала, что наша встреча в тот день, когда исчезла Кэтрин, может стать более отвратительной, но эта информация поднимает ее на новый уровень.

– Да. Лео и Филиппа тоже. Ева… думаю, она вроде как сводная кузина. Из тех, кто умеет пользоваться ключом, я знаю только трех, кто не является потомками Пру: себя, Патрика Конвелла и еще одну женщину по имени Эдна. Паттерсон, та, что стала президентом в твоем времени, – правнучка Эдны.

– А Паттерсон может использовать ключ?

– Нет. Но она из узкого круга из-за родственных связей.

Я допиваю остатки кофе.

– О’кей. Давай пока отложим родственные связи и личные отношения, хотя, возможно, будет легче, если ты нарисуешь мне генеалогическое древо, когда мы вернемся. Мне нужно, чтобы ты дал мне более полную картину. Ты говоришь, что Сол и Пруденс не ладят. Думаю, потому, что ему просто не нравится, что у нее больше последователей среди киристов, чем у него, верно?

– Да. И это тоже. – Он слегка наклоняется вперед, когда мимо нас проезжает машина, и снова расслабляется.

– Но это не все, верно?

– Верно. У них что-то вроде… раскола. Типа гражданской войны. Сол пытается удержать вместе множество очень различных групп, Кейт. Он привлек на свою сторону мелкие религии и движения, которые уже существовали, корешанов и кучу других. А еще есть те, кто примкнул к нему только потому, что «Книга Пророчеств» делится с верующими неплохими биржевыми советами. Другие пришли, потому что религия, казалось, защищала интересы женщин, хотя они быстро начинали сомневаться в этом, когда видели, что к Пруденс относятся скорее как к помощнице брата Кира, нежели как к независимому пророку. И, наконец, сами киристы, которые объединились, обеспокоенные ущербом, наносимым земле перенаселением, глобальным потеплением, корпоративным сельским хозяйством и прочим. Их немного озадачивает то, что церковная доктрина утверждает, что приближается Конец, чтобы защитить Землю, но в то же время поощряет тех, кто следует Пути, инвестировать в компании, наносящие ущерб.

– Я полагаю, последние две группы склонны примкнуть к Пруденс?

– Да, – говорит он. – По крайней мере, те из них, кто понимает, что есть два лагеря. Большинство местных храмов просто сосредотачиваются на том, что кажется важным для их народа, и не обращают внимания на остальное. Иногда в одном городе встречаются две церкви, которые никак не могут договориться, но обе называют себя киристскими.

– Значит, как и в большинстве религий? Ладно, давай вернемся к более глобальным вопросам. Зачем создавать киристов? Зачем вообще было лезть во все эти неприятности? Если Солу просто нравится убивать людей, если все, что ему нужно, – это массовое убийство, разве он не мог бы просто создать этот яд и распространить его?

Синий седан проезжает мимо, и Кирнан ждет секунду, а затем выезжает на дорогу прямо позади него. После того как мы пристроились примерно в двухстах метрах позади машины, он отвечает на мой вопрос:

– Не знаю, но помнишь, когда я был в Новом Орлеане с Саймоном? Когда он был пьян и разболтал о Шести Мостах? Он сказал, что Сол все это затеял, потому что заключил пари с одним мужиком из его клуба, Кэмпбеллом.

– Что? Пари? Ты хочешь сказать, что он делает все это потому, что заключил пари?

Он пожимает плечами.

– Да, так и есть.

– Это просто безумие.

Он смотрит на меня краем глаза.

– И тебя это удивляет? Ты так же, как и я, видела его в часовне.

Я сижу молча, осознавая то, что четверть моих генов совсем ни к черту.

– И ты думаешь, что Пруденс унаследовала его безумие?

– Не стал бы утверждать, хотя, похоже, что все досталось Саймону, поскольку он считает всю эту историю с пари забавной. У Пру это происходило постепенно, и совершенно ясно, по крайней мере для меня, что это происходит из-за огромного числа противоречивых воспоминаний. Кажется, она уже не понимает, что реально, а что нет. Думаю, что Пру считает Отбор скорее сопутствующим ущербом. А Сол считает его своим чертовым шедевром.

– Это Пруденс отправила мою маму в Италию?

– Что?

Я понимаю, что еще не говорила ему о своей теории, и теперь объясняю свои доводы.

– Я не знаю, – говорит он. – Но она никогда не говорила плохо о своей сестре. Не думаю, что твоей маме грозит опасность, по крайней мере от Пру.

Именно так я и думала, но все же лучше услышать подтверждение от кого-то, кто перекинулся с ней более чем парой десятков слов. Эта мысль, однако, напоминает мне о том, как часто он делился с Пруденс, что беспокоит меня по самым разным причинам. На первый взгляд его доводы в пользу благосклонности Пру вполне логичны, но я не могу отделаться от ощущения, что он чего-то недоговаривает.

Теперь, когда мы тронулись, пикап остывает, и ветерок приятно обдувает мое лицо. Мы проезжаем мимо кладбища под названием Марс-Хилл, и лес начинает редеть, обнажая несколько ферм, разбросанных тут и там.

Спустя примерно километр мы подъезжаем к перекрестку. Дорога перед нами заполнена машинами, тракторами и даже несколькими лошадьми, некоторые из которых привязаны к экипажам. Синяя машина съезжает на обочину, и Кирнан паркуется прямо за ней. Делия и Грант выбираются из машины и переходят на левую сторону дороги, где собралась группа примерно из пятидесяти человек.

– Ты выйдешь или подождем здесь и последуем за ними в менее людное место? – спрашивает Кирнан.

– Выйду, – говорю я. – Я хочу видеть Рузвельта. Но давай держаться подальше от группы Делии – вокруг слишком много людей, и будет рискованно говорить с ними, но я хочу еще понаблюдать, прежде чем мы приблизимся. Кроме того, температура, кажется, поднялась на несколько градусов с тех пор, как мы покинули хижину, и в пикапе ужасно жарко. На воздухе должно быть прохладнее, чем здесь.

Кирнан начинает вылезать, но я хватаю его за рукав.

– Как ты думаешь, много ли Грант знает о Соле и Шести Мостах? Ну, он, кажется, был без сознания, когда Сол проезжал мимо, но…

– Не знаю. Когда я спрашивал Марту, она сказала, что он держался особняком и следовал тенью за Солом. Что вполне логично, если Сол был его тренером. Кэтрин ничего о нем не помнит?

– Только то, что он, вероятно, был первогодкой в ХРОНОСе. Она почти не общалась со стажерами.

– Что ж, – говорит Кирнан, – единственное, что имеет значение, – был ли он причастен к тому, что случилось в Шести Мостах. И я очень сомневаюсь в этом, раз Сол счел нужным вырубить его.

Эйбел, который ждал на водительском сиденье, выходит из машины как раз в тот момент, когда я собираюсь открыть свою дверь, поэтому мы ждем еще минуту, наблюдая, как он подходит к группе людей с правой стороны перекрестка. Он довольно крупный мужчина, высокий и мускулистый. Когда я увидела его в Атенсе, то не сразу поняла, насколько он большой, но, мне кажется, тогда он старался не выделяться. Теперь уже никто не обращает на него внимания, и он идет более уверенной походкой. Он прислоняется спиной к одному из деревьев и достает из кармана пачку сигарет, предлагая закурить двум мужчинам, стоящим рядом с ним. Один из них принимает предложение, и у них завязывается разговор.

Я смотрю на Эйбела, стоящего под деревьями, а потом на противоположную сторону улицы, где летнее солнце ярко освещает зрителей.

– На фотографиях, которые я видела, всегда видно, что белые получают лучшие места на сегрегированном Юге. И все же Эйбел стоит в тени?

– Атенс на севере. Люди на другой стороне улицы увидят Рузвельта первыми.

В лучшем случае у них будет преимущество на пару секунд, поэтому лично я предпочла бы постоять в тени. И еще я бы предпочла оставить свитер в пикапе, но так как он прикрывает пистолет, который я несу в кармане, думаю, мне придется попотеть.

Благодаря дороге, пролегающей между двумя группами людей, расовое разделение просто налицо. Но по мере того как мы подходим ближе, я замечаю, что разделение происходит и по признаку пола. Несколько молодых пар стоят вместе, но в остальном все мужчины отошли на несколько метров к северу, а женщины – ближе к забору. Детей видно и тут и там, те, что помладше, стоят ближе к женщинам, а старшие бегают друг за другом или взбираются на забор, который не дает коровам выйти на шоссе. И это правда шоссе, согласно новенькому знаку – шоссе 129. Оно совсем не похоже на шестиполосные или восьмиполосные дороги, пролегающие вокруг Вашингтона, к которым я привыкла, но они шире и в лучшем состоянии, чем та узкая дорога, по которой ранее ехали мы.

Мы с Кирнаном стоим у забора, рядом с другими парами. Грант стоит с мужчинами у дороги. Он будто не в своей тарелке, и я вспоминаю одну из первых вещей, которые Кэтрин сказала мне об историках ХРОНОСа – они все любили свою работу, потому что они были по-настоящему хороши в ней, лучше, чем они были бы в чем-либо другом. Возможно, Грант в конце концов достиг этой точки, но сейчас он выглядит так, словно предпочел бы быть где угодно, только не здесь.

Делия же, напротив, кажется совершенно умиротворенной. Когда я впервые увидела ее в Атенсе, я невольно подумала, что ее внешность будет помехой в ее работе. Длинные темные волосы, безупречная кожа, осиная талия – она притягивает к себе взгляды, будь то мужские или женские, и я думаю, что ей будет трудно смешаться с толпой. Она подходит к группе женщин и останавливается рядом с молодой матерью с суетливым малышом в руках и девочкой, моей ровесницей или чуть младше, которая держит маленького ребенка. Малыш извивается и ноет без остановки, явно намереваясь привлечь внимание своей мамы.

Делия слегка нагибается, ее красная юбка задевает траву. Оказавшись на одном уровне с ворчливым мальчиком, она делает глупое лицо, скосив глаза и вытянув пальцами губы, очерченные красным, таким же ярким, как и юбка. Малыш сначала смотрит подозрительно, но потом перестает кричать и тоже пытается состроить ей рожицу. Делия корчит еще более глупую рожицу, и он хихикает, протягивая руку, чтобы потянуть ее за шарф.

Внезапная перемена настроения в конце концов заставляет маму посмотреть на своего ребенка, и она обменивается улыбками с Делией. Спустя несколько секунд Делия уже болтает с женщинами, как со старыми друзьями. Она протягивает парнишке шарф с шеи, и он, кажется, вполне доволен, по крайней мере на данный момент, размахивая им взад-вперед. Я стою недостаточно близко, чтобы разобрать, о чем они говорят, но женщины, похоже, рассказывают ей о своих детях, потому что мама малыша указывает на группу детей в нескольких сантиметрах от того места, где стоим мы с Кирнаном.

Грант тоже наблюдает за Делией, явно завидуя тому, как легко она с этим справляется. Заметив мой взгляд, он расправляет плечи, подходит к двум мужчинам и что-то говорит. Один из парней, на несколько лет старше Гранта, смотрит на свои часы, поэтому я думаю, он говорит Гранту время. После этого Грант просто болтается на периферии, слушает, но не присоединяется к разговору.

Примерно каждую минуту с севера приближается машина, и разговоры на мгновение замирают, возобновляясь только тогда, когда все видят, что это пикап или какая-то другая машина, явно не президентская.

– Ты не знаешь, он вообще остановится? – тихо спрашиваю я Кирнана.

Он пожимает плечами и прислоняется спиной к столбу забора.

– Обычно останавливается, и в этом году выборы. Не президентские выборы, но Рузвельт сейчас собирается выступить с речью, в которой он попросит людей проголосовать против их действующего сенатора на праймериз, его коллеги-демократа, которого Рузвельт считает слишком консервативным. Поэтому, я думаю, он остановится, хотя бы на несколько секунд. Вопрос в том, насколько близко он остановится к перекрестку.

Я поднимаю бровь, и он кивает в сторону группы белых мужчин.

– У демократов в Джорджии голосуют только белые. Почти все зарегистрированные избиратели – демократы, поэтому первичные выборы – это настоящие выборы, и кто бы там ни победил, он победит в целом. Сомневаюсь, что кто-то из темнокожих сможет проголосовать. Рузвельт, вероятно, хотел бы, чтобы это было не так, потому что он популярнее среди них, чем среди белых.

Я бросаю взгляд на другую сторону улицы. Еще пара мужчин и одна женщина болтают с Эйбелом. Оглядываясь по сторонам, я понимаю, что она единственная женщина на этой стороне улицы, и рядом нет детей, бегающих под деревьями. Я невольно задумываюсь, является ли простое появление в подобном месте актом бунта и считается ли немного опасным для женщин и детей цвет кожи.

– Ты сказал, белые мужчины. Но эти женщины ведь могут голосовать, верно? Вот уже почти два десятка лет.

– Они могут голосовать, – говорит он, – но большинство из них будут голосовать так, как скажут их мужья. Оуэнс заранее составляет список для своей жены перед выборами, для уверенности, чтобы она не запорола его голос.

Я морщу нос, не совсем довольная тем, кого Кирнан выбрал в качестве приемного отца Марты.

– Как он может быть уверен, что миссис Оуэнс не проголосует против всех в этом списке?

Кирнан смеется.

– Она может такое. Наверное, поэтому некоторые мужчины входят в избирательную кабинку вместе со своими женами.

– Это вообще законно?

– Не знаю, – говорит он, пожимая плечами. – Но не имеет значения, законно ли это, если никто не… – Кирнан останавливается на полуслове и смотрит в сторону шоссе. Большой черный кабриолет замедляет ход. Да, я понимаю, что это совсем другая ситуация, но не могу побороть чувство страха, думая о моем недавнем перемещении в Даллас – еще один кабриолет, еще один президент.

Рузвельт сидит сзади. Он машет рукой группе мужчин, когда машина проезжает мимо, и водитель продолжает путь еще около десяти метров, останавливаясь перед женщинами.

Кирнан тихо хихикает:

– Отлично сыграно. Его слышат с обеих сторон улицы, и он повел себя как джентльмен, остановившись рядом с женщинами.

Мужчины придвигаются ближе к машине. Один из них, молодой парень в пиджаке, перекинутом через руку, двигается немного быстрее остальных, пытаясь подобраться поближе, чтобы сделать несколько снимков. Грант идет следом, оставаясь в нескольких шагах позади парня с камерой. Делия тоже придвинулась чуть ближе к машине. Группа, с которой разговаривал Эйбел, осталась на другой стороне улицы, но они вышли из-за деревьев, стоя на краю перекрестка, чтобы лучше видеть.

Рузвельт не надел своих фирменных очков, которые я привыкла видеть на фотографиях, но на его лице все та же широкая улыбка. Он приподнимает шляпу перед дамами, кивает обеим группам мужчин, а затем начинает говорить гулким голосом, который я помню из речи «День, отмеченный позором» с урока истории[30], но теперь без каких-либо помех.

«Друзья, мой водитель сказал мне, что мы немного отстаем от графика, так как мы должны быть в Барнсвилле в два часа, но я просто хотел остановиться и поделиться хорошими новостями. Большинство из вас знает, что я уже некоторое время считаю Джорджию своим вторым домом, но сегодня я наконец могу сказать вам, что теперь я официально Бульдог Джорджии».

Произнеся последнюю фразу, он схватил с соседнего сиденья академическую шапочку и натянул ее себе на голову, размахивая в воздухе свернутым листком бумаги. Раздаются несколько вежливых смешков и рассеянные аплодисменты.

Когда аплодисменты утихают, он снимает шляпу и продолжает уже более серьезным тоном:

«Я также считаю своим долгом напомнить вам в этот год выборов, что, несмотря на то что наша страна прошла долгий путь за последние несколько лет, многое еще предстоит сделать. У вас есть полное право выбрать любого кандидата, но поскольку Джорджия была достаточно добра, чтобы назвать меня своим приемным сыном, и поскольку в течение многих лет я считал Джорджию своим «другим штатом», я без колебаний скажу вам, что бы я сделал, если бы смог проголосовать на первичных выборах в Сенат в следующем месяце. Я надеюсь, что вы присоединитесь ко мне и поддержите прокурора Соединенных Штатов Лоуренса Кэмпа».

Раздается рассеянное ворчание, и несколько человек начинают задавать вопросы, но Рузвельт отмахивается от них:

«Сенатор Джордж – мой хороший друг, но есть вопросы, по которым мы расходимся во мнениях. Мне было нелегко принять это решение. Я более подробно расскажу об этом в Барнсвилле, и я уверен, что об этом напишут в ваших газетах. Все, о чем я прошу, – это чтобы вы учли мою рекомендацию и прежде всего думали о благополучии нации, когда будете принимать решение. А теперь нам пора идти, иначе мы заставим ждать людей в Барнсвилле. Я надеюсь скоро снова увидеть вас всех!»

После этих слов кабриолет отъезжает и продолжает движение по шоссе.

Я ожидаю, что женщины рядом с нами начнут искать детей, чтобы побыстрее разойтись, учитывая, что сегодня жарко и уже полдень. Но Рузвельт, по-видимому, так взбудоражил толпу, что болтовня ближе к дороге накаляется. Женщины молчат и, кажется, немного нервничают.

Я улавливаю только отрывки фраз: один парень говорит, что «Рузвельт чертов янки», а кто-то другой: «Он ни черта не знает о Джорджии».

Мужчина с камерой говорит что-то, чего я не могу расслышать, человеку рядом с ним, мускулистому человеку средних лет, который только что говорил про «ни черта не знает». Он обижается и тычет указательным пальцем в плечо мужчины с камерой. Мужчина с камерой толкает его гораздо сильнее, чем можно было ожидать из-за его слабого телосложения, и человек спотыкается и падает назад на Гранта и другого молодого парня. Обочина дороги немного выше того места, где мы стоим, и они оба теряют равновесие, толкая несколько женщин, в том числе и ту, что держит суетливого малыша.

Никто из женщин не пострадал, но малыш снова начинает плакать.

Делия пытается помочь Гранту подняться, но, прежде чем он успевает схватить ее за руку, ее отталкивает в сторону тот самый человек «ни-черта-не-знает», который безо всякой видимой причины, похоже, решил, что Грант сам виноват в своем падении. А может быть, он просто решил наброситься на ближайшее незнакомое лицо. Он хватает Гранта за шиворот и рывком поднимает на ноги.

Глаза Гранта широко распахиваются, и кровь отливает от его лица, пока оно не становится лишь чуть темнее белой рубашки.

– Пацан, тебя не учили смотреть, куда идешь?

Грант открывает рот, но ничего не произносит.

Девочка, держащая ребенка, который, как ни странно, все еще спит, говорит:

– Мы в порядке, папа. Он не специально.

После этих слов он бросает на девушку грозный взгляд. Она прикусывает губу и делает несколько шагов назад, к забору, крепче прижимая ребенка к груди.

Несколько мужчин придвигаются ближе, шутят и толкают друг друга локтями, что заставляет меня подозревать, что вспыльчивый характер этого человека – развлечение для местных. Парень с камерой говорит:

– Отпусти его, Уиллис. Он не виноват, что ты не можешь ходить и жевать жвачку одновременно. Ты же сам толкнул его на этих девушек, поэтому, может быть, тебе стоит извиниться.

– Может быть, тебе лучше не вмешиваться, Филлипс, если только ты не хочешь, чтобы я засунул твою камеру тебе в горло. Я не знаю, почему этот маленький говнюк подставил мне подножку…

Один из мужчин прочищает горло:

– Следи за языком, Уиллис.

Я ожидаю, что этот Уиллис отпустит Гранта и набросится на другого парня, но он только сильнее крутит воротник Гранта. Не думаю, что Грант и правда задыхается, но лицо его из бледного становится розовым, и он вцепляется в руку Уиллиса.

– Мистер Уиллис, – говорит Делия, – он не хотел ничего плохого. Мы просто проезжали мимо и слышали, что президент может остановиться здесь. Если вы отпустите его, я уверена, что он будет счастлив извиниться перед вашей дочерью и другими дамами.

Грант пытается кивнуть, но к нему уже летит крепкий кулак Уиллиса, поэтому ему не остается ничего, кроме как пару раз столкнуться с ним подбородком.

Уиллис смотрит на Делию, и медленная улыбка расползается по его лицу, как будто он видит ее в первый раз. Его глаза скользят по ней с головы до ног, задерживаясь по пути на стратегических точках. Делия краснеет, и я вижу, как ее челюсть слегка дергается, прежде чем она натягивает нервную улыбку и делает шаг вперед.

Она останавливается на полпути, когда улыбка Уиллиса исчезает и он хватает Гранта за рубашку свободной рукой:

– Я не знаю, за кого вы себя принимаете, но…

Оператор… кажется, Филлипс, хватает Уиллиса за правую руку, ту, что крутит воротник Гранта, и примерно в то же время Грант оттягивает ногу назад и пинает Уиллиса в колено. Уиллис бросает Гранта и отводит назад левую руку, вероятно, намереваясь ударить Филлипса, а затем покончить с Грантом.

Не думаю, что Уиллис хотел, чтобы его локоть встретился с носом Делии. Может, ему до этого не было никакого дела, но я почти уверена, что он не планировал этого. Уиллиса, кажется, даже немного удивляет хруст, раздавшийся после того, как его локоть ударяет ее по лицу, замедляя удар на достаточное время, чтобы Филлипс успел увернуться.

Руки Делии взлетают к лицу. Она наверняка упала бы на землю, но Эйбел стоит позади нее. Он хватает ее под локти и поддерживает, а затем делает шаг к Уиллису. Я не видела, как Эйбел подошел, но выражение его лица было почти полной противоположностью опущенным глазам и застенчивым манерам, которые он использовал в Атенсе.

Челюсти Эйбела стиснуты, тело напряжено, но голос вежливый, почти почтительный.

– Я думаю, вы должны извиниться перед мисс Делией, сэр.

Уиллис пристально смотрит на него, а потом плюет на землю примерно в паре сантиметров от ноги Эйбела и говорит:

– А мне плевать, что ты там думаешь, ниггер.

В глазах Делии вспыхивает паника, и она убирает руки от носа, чтобы схватить Эйбела за руку. К сожалению, ее руки в крови, и я не знаю, что именно заставляет его сделать этот первый угрожающий шаг в сторону Уиллиса: оскорбительное слово или вид лица его жены, нижняя половина которого залита кровью, а нос разбит и сломан.

Эйбел не наносит первый удар, но он определенно наносит второй. И, скорее всего, третий тоже нанес он.

19

Уиллис упал, и на мгновение мне показалось, что он отключился. Затем он вскакивает на ноги, как раз в тот момент, когда вмешивается второй парень, чтобы замахнуться на Эйбела. Я бросаюсь вперед, но Кирнан хватает меня за руку и тянет назад.

– Кейт, нет. Ты правда думаешь, что мы сможем их всех остановить?

– Нет, но я не думаю, что все они вмешаются. Они смеялись над этим Уиллисом…

– Пока Эйбел не ударил в ответ, да.

Я оглядываю толпу и вижу, что он прав. Выражение их лиц изменилось. Никто больше не смеется. В основном они выглядят сердитыми. Мне хотелось бы верить, что они все злятся на Уиллиса за то, что он разбил нос Делии, и, возможно, некоторые и правда злятся из-за этого. Скорее всего, к ним относятся Филлипс, парень с камерой, и пара других мужчин, и, может, половина женщин.

Но большинство женщин не задерживаются. Мать с суетливым малышом хватает у забора двух старших детей. Она протягивает малыша самой старшей и говорит:

– Берите Тимми и садитесь в машину. Я буду там через минуту. – Девушка кивает головой. Мальчик выглядит так, как будто хочет поспорить, но он резко закрывает рот, когда ловит выражение лица своей мамы.

Другая сторона улицы теперь опустела, за исключением той единственной женщины, что стояла в группе, и мужчины, который взял сигарету у Эйбела. Они все еще наблюдают, но уже стоят у дверей своей машины, готовые в случае необходимости быстро уехать.

Двое парней хватают Эйбела за руки. Они с трудом удерживают его, пока третий парень не хватает его за воротник рубашки и не дергает назад. Делия и Грант пытаются оттащить их от Эйбела.

– Убери от него свои руки! – визжит Делия. – Эйбел!

В этот момент Грант получает удар кулаком в грудь и отшатывается назад.

Кирнан ругается себе под нос, качая головой, как будто знает, что пожалеет о своем следующем шаге:

– Отведи Делию к машине. Я посмотрю, смогу ли помочь Эйбелу.

Я срываюсь с места, обхожу зрителей и хватаю Гранта за руку:

– Я из ХРОНОСа. Давай отведем Делию к машине.

Он молча смотрит на меня, раскрыв рот.

– Сейчас же! – говорю я, поднимая медальон и оттягивая кожаный мешочек вниз на сантиметр, чтобы он мог увидеть свечение.

Это приводит его в чувство. Гранта весьма впечатляет, если отдавать ему прямые приказы, которым нужно следовать. Он бросается вперед и разворачивает Делию, затем наклоняется так, что его голова оказывается почти на уровне ее талии, одним быстрым движением перекидывая ее через плечо. Делия сопротивляется, но он крепко держит ее за ноги.

Я бегу рядом, оглядываясь через плечо на толпу, как только мы выходим на дорогу. Не похоже на то, что все улаживается. Напротив, кажется, ситуация только накалилась.

– Ты можешь отвести Делию в машину и оставить там?

– Да, – говорит Грант, хотя и выглядит немного неуверенно.

– О’кей. Я вернусь.

Делия чуть было не вцепилась в меня ногтями, когда я пробегала мимо, но промахнулась. Она все еще кричит, чтобы они отпустили Эйбела, и ее крики перемежаются довольно впечатляющей чередой ненормативной лексики, направленной на Гранта и меня за то, что мы ее оттащили.

Подойдя ближе, я мельком замечаю Кирнана в дальнем конце толпы. Судя по тому, как его голова откидывается назад, я делаю вывод, что он только что получил удар.

Мне не видно Эйбела, поэтому я протискиваюсь между двумя широкоплечими парнями, чтобы подойти поближе. Именно в этот момент Уиллис, который, очевидно, понял, что не сможет победить Эйбела в честном бою, вытаскивает нож.

Толпа резко вдыхает в удивлении, и большинство из них делает шаг назад. Уиллис бросается на Эйбела с поднятым ножом. Эйбел уклоняется влево, а затем, резко вытянув ногу, сбивает Уиллиса с ног. Прежде чем Уиллис успевает восстановить равновесие, Эйбел врезается в него. Они оба приземляются на землю в борьбе за нож. Наконец Эйбел вцепляется в предплечье Уиллиса, отталкивая руку с ножом в сторону.

Рука Уиллиса находится всего в нескольких сантиметрах от моей ноги, поэтому я изо всех сил давлю на его пальцы. Он издает рев, но прежде чем я успеваю увидеть, выронил ли он нож, раздается смешок одного из мужчин позади меня, и кто-то тянет меня назад.

Я слышу глухой стук кулаков, а затем резкий треск выстрела.

– Ладно, хватит. Закончили, – голос доносится с другой стороны толпы.

– Митчелл, на тебе нет формы, и это не нарушение правил дорожного движения, так почему бы тебе не пойти домой?

Несколько человек начинают смеяться, а затем раздается еще один выстрел, и один из мужчин, что были рядом с Филлипсом ранее, проталкивается вперед. Лицо у него худое, с глубоко посаженными глазами, изучающими толпу. Он продолжает:

– Никому в середине не двигаться. Остальные, расходитесь.

Несколько мужчин обмениваются взглядами, будто решают, стоит ли подчиняться. Наконец один парень делает шаг назад, и остальные следуют за ним, некоторые ворчат на ходу.

Рука Кирнана замерла на полпути. Из пореза на его щеке льется кровь. Костяшки его пальцев еще больше испачканы кровью, но судя по виду парня перед ним, она принадлежит не Кирнану.

Митчелл, мужчина с пистолетом, кивает двум парням, стоящим поодаль.

– Карлтон, Бриггс, хватайте негра и сажайте его на заднее сиденье моего пикапа. Там сзади есть веревка. Свяжите ему руки и ноги, – они делают шаг вперед и забирают Эйбела, который едва находится в сознании, от парней, которые держали его, чтобы Уиллис мог его бить.

– Уиллис, отправишься в тюрьму мирно или будешь сопротивляться? Можем сделать это как угодно. Все зависит от тебя.

Уиллис согнулся пополам, схватившись за правое бедро. Штанина его брюк залита кровью, а нож, тоже окровавленный, валяется в грязи у его ног. Он сплевывает на землю, и тоже кровью.

– Если ты о том, хочу ли я выдвигать обвинения, то отвечу – да, черт возьми. Но было бы гораздо проще, если бы ты просто отправился домой, Митчелл, или выписал какие-нибудь штрафы за нарушение правил дорожного движения, или что там еще тебе полагается делать, и позволил бы нам разобраться с этим.

– Что ж, этого не случится, – дружелюбно говорит Митчелл. – Да ладно тебе, Уиллис. Ты не хуже меня знаешь, что шериф не позволит тебе вздернуть этого мальчишку, особенно когда ты все это затеял и вытащил нож.

Уиллис и еще несколько человек возмущаются этому, но Митчелл поднимает руку:

– Оставь это для судьи Кремера, – он кивает в сторону парней, которые держали Эйбела за руки во время драки. – У меня нет места для всех вас в моем пикапе, поэтому я возьму на себя ответственность за то, что ваш дядя уже будет в тюрьме к тому времени, как я туда доберусь. И никуда не уходите, потому что нам понадобятся показания от вас обоих.

Уиллис прислоняется к одному из молодых парней, бормоча что-то о юрисдикции, когда они уходят к машинам. Митчелл наблюдает за ними пару секунд, а затем поворачивается и делает жест в сторону Кирнана:

– Как тебя зовут, сынок?

Кирнан смотрит на меня, а потом снова на Митчелла.

– Данн, сэр. Кирнан Данн.

– Вы, ребята, идите в мой пикап. Джоди, ты иди вперед. Данн, ты будешь сзади. Я буду через минуту. – Он снова поворачивается к толпящимся вокруг людям: – А вы все идите домой. Я знаю, кто здесь был, и передам это шерифу. Если ему понадобится информация от кого-то из вас, он будет на связи.

Джоди направляется к машинам. Кирнан останавливается и протягивает мне ключ от пикапа, затем притягивает меня ближе, чтобы спрятать свой пистолет в карман моей юбки:

– Иди в дом и возьми немного наличных под моим матрасом, на чердаке. Возможно, тебе придется внести за меня залог. Или за нас. Я бы предпочел не пользоваться своим ключом без крайней необходимости, и это даст мне возможность поговорить с Эйбелом. А ты разберись с Делией и Грантом. – Он наклоняется и целует меня в щеку.

– Парень? – Митчелл пристально смотрит на него. – Сейчас не время для этого.

– Прошу прощения, сэр. Она со мной. Мне пришлось отдать ей ключи от моего пикапа. Не хотел, чтобы она осталась здесь одна.

Митчелл смотрит на меня, и в его голубых глазах мелькает сочувствие.

– Вы умеете водить машину, мисс? Если нет, я могу подбросить вас до города. Вам придется сесть рядом с Джоди, но…

Я тут же думаю, что скорее поеду сзади с Кирнаном и Эйбелом, чем впереди с тем придурком, который ударил его, но я отрицательно качаю головой:

– Думаю, я справлюсь, сэр.

На самом деле я совершенно уверена, что не справлюсь, учитывая, что я никогда прежде не водила машину и вообще что-либо со сцеплением, но Кирнан прав – мне нужно поговорить с Делией и Грантом.

Митчелл оглядывается, осматривая местность по обе стороны улицы. Все остальные находятся возле своих машин, примерно половина автомобилей уже отъехала. Он потирает переносицу и глубоко вздыхает.

– Господи, ну и бардак, – говорит Митчелл скорее самому себе, чем мне. Он направляется к своему пикапу, но тут же оборачивается. – Вы дружите с той женщиной, которую этот дурак Уиллис ранил?

Я решаю быть честной.

– Я знаю ее, но не очень хорошо.

– Думаю, тому парню следует отвезти ее в Атенс, чтобы там посмотрели ее нос. Если вы их увидите, скажите ей, что им нужно будет вернуться в Уоткинсвилл и дать показания. В противном случае все может обернуться гораздо хуже для ее водителя. Вашего молодого человека должны освободить до наступления темноты или максимум завтра, в зависимости от того, насколько судья будет раздражен тем, что ему приходится иметь дело со всем этим. У него здесь есть семья? Кто-нибудь, кроме вас, может поручиться за него?

– Его семья живет в Бостоне, но его отец владеет фермой неподалеку от Богарта. У него там есть несколько друзей.

– Ну, все, что я могу сказать, это то, что вам не следовало в это вмешиваться. Да, я видел, как вы наступили на руку Уиллиса, но я сделаю вам одолжение и забуду об этом. Между храбростью и глупостью очень тонкая грань, юная леди. Никогда не следует вмешиваться в подобные дела.

Я ничего не говорю, но по выражению моего лица он догадывается, что я не согласна, и, к его чести, он выглядит немного смущенным.

– Я не говорил, что Уиллис поступил правильно. Отнюдь нет. Он такой же идиот, как и остальные, и все в городе это знают. Я просто говорю, что не стоит вмешиваться, особенно если вы нездешние.

Я коротко киваю ему, но ничего не отвечаю.

– Скажите вашей подруге, чтобы она приехала в тюрьму, если увидите ее, хорошо?

– Да, сэр.

Когда я иду обратно к дороге, машины Делии там уже нет, и я понятия не имею, куда они уехали. Я забираюсь в кабину пикапа Кирнана и откидываю голову на спинку сиденья, делая несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить нервы. Примерно спустя минуту Митчелл останавливается рядом со мной.

– Вы в порядке? – спрашивает он, наклоняясь к парню, которого он назвал Джоди, и я с радостью замечаю, что у него разбита губа и быстро распухает глаз.

– Да, сэр, – отвечаю я. – Мне просто нужна минутка, чтобы отдышаться.

Он кивает и уезжает, останавливаясь на перекрестке, когда мимо проезжает пара машин. Эйбел уже присел, прислонившись к углу кузова пикапа. Кирнан машет рукой, когда они проезжают мимо, и смотрит на то место, где стояла машина Эйбела и Делии. Я просто пожимаю плечами, а потом пикап поворачивает направо и исчезает на шоссе.

Я жду, когда отъедет последняя машина, потому что я не хочу, чтобы кто-то видел, как я завожу эту штуку. Сейчас я очень жалею, что не обратила более пристального внимания на то, что делал Кирнан, когда он был за рулем. Я вставляю ключ в замок зажигания, наклоняясь вперед, чтобы дотянуться до педалей, которые выглядят довольно странно, не так, как я привыкла видеть.

Когда я поворачиваю ключ в первый раз, ничего не происходит. Я думаю, это потому, что сиденье слишком далеко отставлено, и я не могу надавить достаточно сильно, поэтому я наклоняюсь в поисках рычага для регулировки сиденья.

– Тебе придется выключить сцепление, дорогая.

Я подпрыгиваю, услышав этот голос, и моя голова бьется о рулевую колонку.

– Черт возьми, Кирнан. Не мог бы ты предупредить меня в следующий раз?

Он стоит возле пикапа в чистой рубашке. Его лицо вымыто, а порез на лице перевязан. Выглядит сердито.

– Верни мой пистолет.

– Почему? Когда ты… из какого ты времени?

– Потому что он мне нужен. Из около десяти вечера, сегодня.

Я протягиваю ему пистолет.

– Хочу ли я знать, зачем тебе он нужен?

– Скорее всего, нет, – он вздыхает, и часть его гнева, кажется, испаряется. – Я не хочу портить все еще больше, заставляя тебя сомневаться в себе. Просто следуй своим инстинктам, – он засовывает пистолет в карман. – И, Кейт?

– Да?

– То, что было… с Пру. Это только бизнес. – Он тянется внутрь и наклоняет мой подбородок к себе так, что я не могу отвести взгляд. – Неприятный бизнес, но я бы сделал это снова, даже видя недоверие в твоих глазах. Просто знай, что я люблю только одну девушку, и эта девушка – ты. В прошлом, настоящем, будущем, в этой временной линии или какой другой – все равно ты.

А потом он целует меня.

Я не отвечаю на его поцелуй. Часть меня хочет этого, но моя разумная сторона теперь имеет секретное оружие. Все, что требуется, – вспомнить его с Пруденс.

Но я все равно не могу заставить себя оттолкнуть его.

– Ты же сказал, что не сделаешь этого снова без разрешения, – говорю я, когда он отстраняется.

– Нет. Я сказал, что постараюсь.

В этот момент что-то явно бросается ему в глаза, потому что он тут же хватает свой ключ ХРОНОСа и мигает.

Спустя несколько секунд ко мне в синей машине подъезжает Грант. Я подозреваю, что он увидел Кирнана, но трудно прочесть выражение его лица с распухшим правым глазом. Делии я не вижу, значит, она лежит на заднем сиденье.

Это предположение разбивается вдребезги, как только Грант выключает двигатель и я слышу глухой стук в багажнике.

Грант все еще сидит за рулем, когда я стучу в его окно.

Он спускает его, и я спрашиваю:

– Зачем ты закрыл ее в багажнике?

– Я не хотел, но это был единственный способ не дать ей броситься за ними. Эйбел ее…

– Ее муж. Да.

Он смотрит через улицу туда, где ранее стояли машины.

– Где он?

– Эйбела арестовали. Как и того парня, что был со мной. Помоги мне вытащить Делию из багажника.

Выражение его лица граничит с ужасом.

– Ну, ты же знал, когда закрывал ее там, что рано или поздно тебе придется ее выпустить, не так ли?

– Да. Но у меня не было выбора. И у нее очень вспыльчивый характер. – Его рука тянется вверх к опухшему глазу, и мне кажется, это дело рук Делии.

Мы подходим к задней части машины, и я стучу в багажник.

– Делия? Меня зовут Кейт. Ты знаешь мою бабушку, Кэтрин Шоу. Грант сейчас откроет багажник, и он правда очень сожалеет, что закрыл тебя там. Мы все на одной стороне, поэтому не бей никого, ладно? Нам нужно сосредоточиться на том, как вытащить Эйбела и Кирнана из тюрьмы.

Грант осторожно открывает багажник, и Делия выпрямляется, глядя сначала на меня, а потом на него. Ее лицо полностью разбито, а нос явно сломан. Кожа на переносице рассечена, и весь центр ее лица начинает бледнеть. Ее белая блузка без рукавов теперь почти такая же красная, как и юбка, а лицо и руки залиты кровью и слезами.

– Я тебя не знаю, – говорит она, свешивая ноги с края багажника, и я замечаю, что у нее не хватает одной туфли. Ее голос звучит так, будто она очень сильно простудилась, но это не удивительно, учитывая, сколько она пережила. – Где Эйбел?

– Эйбел и мой друг Кирнан уже едут в окружную тюрьму. Похоже, в толпе был полицейский. И, как я уже сказала, ты знала мою бабушку в ХРОНОСе. Кэтрин Шоу?

Я достаю свой телефон.

– Похоже, в ХРОНОСе произошли некоторые изменения, – говорит Делия ровным тоном. – Значительные изменения, если тебе позволили взять это в перемещение.

– Я не совсем из ХРОНОСа.

Я нажимаю кнопку, воспроизводя запись Кэтрин. Она немного отличается от той, что я показывала Тимоти и Эвелин, той, что я включала для Адриан в порту Дарвин, и той, что я показала бы Меллеру, если бы его не застрелили.

Я наблюдаю за Грантом, когда Кэтрин начинает говорить о Соле. Его брови слегка приподнимаются в удивлении, а затем на лице появляется выражение обреченности.

Кэтрин упоминала о тренировочной миссии, которую она выполняла с Делией, и что-то об Абеле и сэндвиче. Я ничего из этого не поняла, но губы Делии слегка дергаются, когда Кэтрин говорит это. Дергаются не так, будто она сдерживает улыбку, а так, будто сдерживает ржание. Я вижу, что Делия верит, что это действительно Кэтрин. Верит ли она тому, что сказала ей Кэтрин, – это уже другой вопрос.

– Что ж, это интересно, – говорит Делия. Она роется в багажнике и достает вторую туфлю, натягивает ее и начинает выбираться. Грант пытается помочь ей, но она отталкивает его. И это было ошибкой, потому что у нее явно кружится голова. Грант поддерживает ее за спину, когда она спотыкается, и она награждает его злобным взглядом, прежде чем, шатаясь, подойти к водительскому месту.

Грант говорит:

– Может, лучше я поведу?

Делия стоит там с минуту, а потом отвечает:

– Будь по-твоему. – Она пробирается к пассажирскому сиденью, держась на ходу за корпус машины.

Я проскальзываю на заднее сиденье. Делия бормочет что-то о том, что не приглашала меня, но мне кажется, что Грант рад, что я поеду с ними.

– Пока мы не вытащим Эйбела и Кирнана, нам нужно держаться вместе, – говорю я, решив не упоминать о том, что я не умею управлять пикапом.

Она не отвечает, просто откидывает голову на спинку сиденья, когда Грант заводит машину.

– На перекрестке сверни направо.

– Сначала нам нужно отвезти тебя к врачу, – говорит Грант. – Ты все еще истекаешь кровью.

– Если Эйбел сейчас под стражей в полиции, именно туда мы и поедем. А это может подождать.

– Делия, – тихо говорю я, – ты говоришь как жена Эйбела. Но они предполагают, что ты его работодатель, и я почти уверена, что наши шансы вытащить его из этого дела намного выше, если они будут продолжать думать, что он твой водитель. И будет легче их убедить, если ты сначала позаботишься о своем лице и переоденешься в свежую одежду, прежде чем мы поговорим с судьей, шерифом или кем угодно.

Я вижу, что Делия очень, очень хочет не согласиться со мной, но она знает, что я права. Она плюхается на сиденье, и Грант сворачивает влево, в сторону Атенса.

– Рядом с пансионом есть больница, – говорит он. – На Милледж, кажется, Сент-Мэри или что-то такое.

– Отлично, – говорит Делия. – Но сначала езжай на стабильную точку. Я хочу попытаться вывести штаб. Не обижайся, Кейт… О, черт, мне все равно, обижаешься ты или нет. Я не куплюсь на твою историю, и я бы предпочла, чтобы ХРОНОС Мед залатал мне лицо, чем какая-нибудь монашка с иглой. И, когда они закончат, Анджело поможет мне найти способ доставить мою команду домой в целости и сохранности.

Я хотела уже сказать, что Анджело мертв, Кэтрин, кажется, забыла упомянуть об этом на этот раз. Но я решаю, что это может подождать. У Делии и так был плохой день, и тот факт, что ее босс умер в 2305 году, не имеет никакого смысла теперь, когда она застряла здесь, в 1938 году.

* * *

Грант опускается рядом со мной на деревянную скамью, которая выглядит как переделанная церковная скамья. Одной рукой он прижимает к опухшему глазу компресс, который ему дала медсестра, а в другой держит маленький бумажный стаканчик с водой. Комната пуста, если не считать пожилого человека, который громко храпит, развалившись на стуле в дальнем конце узкой приемной. Я понимаю его. От этой жары хочется просто закрыть глаза и растаять. Единственное, что вентилятор в окне, кажется, делает, – это всасывает еще больше горячего, влажного воздуха.

Я ждала в машине по приказу Делии, пока она и Грант пробовали свои ключи в стабильной точке, расположенной в одной странной, восьмиугольной кирпичной часовне, стоящей рядом с женским общежитием. Они отсутствовали минут пять, а когда вернулись к машине, то словно поменялись ролями. Грант привел Делию и помог ей сесть на пассажирское сиденье. Никто из них не произнес ни слова за всю нашу короткую поездку до больницы.

Однако Делия обрела дар речи, как только мы приехали. Медсестре, очень терпеливой женщине, представившейся сестрой Сарой, пришлось буквально тащить ее в смотровую. Делия все время оглядывалась на нас через плечо, пока мы шли по коридору.

– Неужели Делия так боится врачей? – спрашиваю я Гранта, просто чтобы не молчать. Единственное, что он произнес с тех пор, как покинул стабильную точку, было короткое, не очень убедительное обещание Делии, что все будет хорошо.

– Я не думаю, что она считает их врачами, – говорит он. – Ты бы доверилась медикам, работавшим несколько сотен лет назад? Еще тогда, когда использовали пиявок? То есть да, они кажутся милыми, и я уверен, что они не причинят ей вреда намеренно, но… – Он пожимает плечами. – Теперь, когда Делии нет рядом, не хочешь рассказать мне, почему тот парень был с тобой, когда мы подъехали?

Значит, он видел, как исчез Кирнан.

– Кирнану нужно было забрать то, что он оставил мне. Он возвращался из более позднего времени сегодня… точнее этим вечером.

– Он не сказал, где сейчас Эйбел?

– Нет. Он вел себя немного странно.

Он собирается что-то сказать, но я перебиваю его:

– Ты ведь тренировался с Солом, верно?

– Да, – говорит он, и в его глазах орехового цвета читается настороженность. – Только один раз, за два перемещения до этого. Не обижайся, ведь он твой дедушка и все такое, но он настоящий осел.

– Не обижаюсь. Ты пришел к этому выводу до или после того, как услышал слова моей бабушки на видео?

– До. – Он бросает на меня встревоженный взгляд. – Ты клянешься, что не из ХРОНОСа?

Что-то в его тоне заставляет меня улыбнуться. Почему-то он мне не понравился сразу, но, кажется, он хороший парень.

– Чтоб я провалилась. Поклянусь на мизинчиках, если хочешь.

– С последним я не знаком, но поверю тебе на слово. Скажем так, Сол подставил меня во время тренировочного прыжка.

– И что же он сделал?

Он снова испытующе смотрит на меня, словно пытаясь решить, стоит ли мне доверять, а потом вздыхает:

– Мы отправились в Атланту, в сентябрь 1911 года. На какую-то религиозную конференцию. Я не религиозный историк. Я занимаюсь юридической историей девятнадцатого и двадцатого веков. В Атланте произошла целая череда убийств. Примерно две дюжины чернокожих женщин были убиты во второй половине 1911 года. Газеты окрестили убийцу Потрошителем Атланты, и убийства так и не были раскрыты. Мне стало интересно, достаточно ли они старались, учитывая состояние расовых отношений в то время, поэтому Анджело решил, что я должен отправиться вместе с Солом и постараться получить ответ на этот исследовательский вопрос.

Грант допивает то, что было в его стаканчике, и затем раздавливает его.

– Очевидно, он не спрашивал мнения Сола по этому поводу, потому что Сол был в ярости от того, что застрял со стажером. И вот мы прибыли туда, и Сол посетил, наверное, всего одну сессию конференции, и потом сказал, что у него запланирована еще одна поездка. Утверждал, что многие историки делают это, и сказал мне, чтобы я побродил по Атланте, пока он не вернется. Но я сказал – ни за что. Это было всего лишь второе перемещение для меня, и я не должен был оставаться один больше часа максимум. Поэтому он согласился взять меня с собой. Он изучал какую-то небольшую религиозную группу примерно в двух часах езды от Атланты. Возможно, даже в этом направлении. Наверное, это в нескольких округах отсюда.

– Так… что произошло?

– Мы добрались туда, и там ничего особенного. Управляла всем старая дама, у них было что-то вроде фермы. Она была очень дружелюбна, предложила нам остаться на ночь, так как было уже поздно, когда мы приехали. – Он качает головой. – По-моему, все это было из-за какой-то девушки. И она была вдвое моложе его. Довольно симпатичная, но… даже я бы счел ее слишком юной. Может быть, Солу просто нравится нарушать правила.

– Не поспорю.

– В общем, – продолжает Грант, – в ту ночь я ужасно заболел. Сол говорит, что я был пьян, но я выпил всего один бокал этого домашнего вина старика, у которого мы остановились. Он дал немного и девушке, поэтому я не думаю, что оно было крепким. Черт возьми, я даже не допил, было слишком сладко. После этого я помню только, как очнулся на следующий день и мы уже были в пикапе, на полпути обратно в Атланту. Сол сказал мне, что если я хоть словом обмолвлюсь Анджело об этой поездке, он скажет, что я сбежал и он нашел меня в баре пьяным в стельку. Но если я подыграю ему, он скажет им, что я отравился и поэтому вернулся почти ни с чем для своих исследований.

Он бросает стаканчик в плетеную корзину, стоящую рядом со скамейкой.

– Тем не менее меня довольно тщательно проверили в ХРОНОС Мед, когда мы вернулись, поскольку Сол сказал, что я был болен. Не то чтобы они ставили под сомнение историю с пищевым отравлением, но я не думаю, что они купились на это. Или из меня никудышный лгун. В общем, следующее перемещение мне запланировали с Делией, самым опытным тренером в этой компании. Они, должно быть, рассказали ей что-то о прыжке в Атланту, потому что она целый час читала мне лекцию перед тем, как мы отправимся. Сказала, что я должен смотреть и наблюдать, ограничивая свои взаимодействия настолько, насколько это возможно, и не выглядя неуместно. И что же происходит? Просто стоя там, я ухитряюсь взбесить самого главного придурка в толпе, и это приводит к аресту Эйбела.

– Ну, тебя вряд ли можно винить в этом.

– Надо было мне самому ударить этого идиота. Мне очень, очень этого хотелось. Но я сдерживался, потому что все время слышал, как Делия твердит о том, что нельзя выделяться. У меня уже была одна черная отметина в послужном списке после перемещения с Солом. Мне не хотелось добавлять еще одну.

Входит женщина, держа одного ребенка в руках, а два других следуют за ней. Ребенок опирается на ее руку и выглядит немного нездорово. Женщина ведет девочку к стойке администратора и прогоняет остальных детей в зону ожидания, где они садятся на скамейку напротив нас.

Я придвигаюсь чуть ближе к Гранту, чтобы нас не подслушали.

– Если бы ты ударил Уиллиса, то сам оказался бы в тюрьме.

– Да, и так было бы намного лучше. Как я уже сказал, я изучаю правовые системы. Белый мужчина бьет белого мужчину в 1938 году в Джорджии, и даже если он не местный, шансов больше, что послушают постороннего, особенно если есть свидетели, которые его поддержат. Поэтому, думаю, твой друг будет в порядке. А вот если темнокожий бьет белого – в данном случае трех, а может быть, и четырех, – и можно попрощаться. А этому парню Уиллису успели надрать задницу еще до того, как вмешались остальные, поэтому он будет мстить.

Одна из двух детей, девочка лет девяти, смотрит на нас. Возможно, потому, что мы забрызганы кровью. Я дергаю Гранта за рукав, кивая в сторону двери. Жара на улице немногим хуже, чем здесь, да и меньше шансов, что нас подслушают.

Я говорю дежурной, что мы будем снаружи, и мы выходим на крыльцо больницы. Это место больше похоже на чей-то дом, чем на медицинский центр. На лужайке стоит большое тенистое дерево, и мы садимся под ним.

– Мы вытащим Эйбела, – говорю я.

– Надеюсь, ты права. Но даже если мы это сделаем, застрять в 1938 году – не лучшая новость для межрасовой пары. И вот в чем ирония – Эйбел на пять или шесть оттенков темнее своих родителей. Делия на несколько тонов светлее своих. Почему? ХРОНОСу не нужны историки-метисы, им было бы труднее смешаться с толпой в любое время до двадцать первого века. Поэтому, когда родители регистрируют своих детей, они также изменяют внешний вид. Я тоже не очень похож на свою семью.

– Значит… они поступают так со всеми историками?

– Да, – говорит он. – В основном меняют цвет волос, цвет глаз, цвет кожи.

Я замолкаю на мгновение, думая о том, как бы я выглядела, если бы внешность всех четырех моих дедушек и бабушек не была генетически изменена.

– Конечно, оказаться здесь было не лучшей новостью и для меня, – говорит Грант. – Кроме всего прочего, через несколько лет будет объявлен призыв. Боже, не могу поверить, что в итоге стану солдатом. На настоящей войне. Какая ирония судьбы? Это все так неправильно.

– Не уверена, что моя эпоха безопаснее этой. Просто никто не понимает, что они в опасности.

– И эта опасность в твое время исходит от Сола? – спрашивает Грант, недоверчиво глядя на меня. – От этих киристов, которых он создал? Я знаю, что он придурок, но…

Он не уверен, и я не виню его. И точно так же, как и он несколько минут назад, смотрю ему прямо в глаза, пытаясь определить, могу ли я ему доверять. Это, вероятно, не самый лучший метод, и, более того, один глаз у него почти полностью распух, и его не видно.

Возможно, он лжет. Возможно, он заодно с Солом.

Но у меня не возникает такого чувства. Я уже видела маньяка-убийцу. Двоих, если считать Холмса и Сола. Троих, если считать Пруденс, хотя Кирнан, похоже, убежден, что она рассматривает Отбор скорее как сопутствующий ущерб. Грант тоже мог бы таким быть, думаю: глубоко верующим, настолько сосредоточенным на каком-то деле, что человеческие жертвы воспринимает как неизбежное. Но в это трудно поверить. Он выглядит как обычный парень, который только что узнал очень плохие новости. И как парень, которого хорошенько поколотили.

– Что ты можешь рассказать мне о своем времени, Грант? – я вижу, что он ошарашен резкой сменой темы, поэтому добавляю: – Я не прошу спойлеров, хотя и не уверена, что их можно считать спойлерами, ведь я умру задолго до этого. Я просто пытаюсь понять, что люди Сола хотят изменить. Есть ли в вашем времени деревья? Животные? Приходится ли вам жить под пузырем, чтобы дышать?

Он смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Нет, отвечаю на последний твой вопрос. Да, отвечаю на первые два, хотя… это совсем не похоже на то, что есть у вас здесь. У нас есть парки в городских районах, деревья рассажены в большинстве крупных жилых центров. Заповедники разбросаны по всему миру, и контролируется численность большинства видов, находящихся под угрозой исчезновения. Многие виды из тех, что вымерли, восстановили. По крайней мере те, что не были опасны.

– У людей все еще есть политические права – такие как свобода слова, свобода вероисповедания, демократия?

– Да, да и еще раз да. Хотя есть ограничения.

– Какие ограничения?

– Ну, почти те же, что и сейчас. Нельзя кричать «пожар» в переполненном кинотеатре. И даже после того, как мы покончили с этой расовой ерундой, в США все еще нет настоящей демократии. У вас ведь есть представители, верно? Так и в большинстве стран в мое время.

– А много людей довольны этой системой? Я просто пытаюсь понять, почему Сол и его клуб так были недовольны своим положением, что решили уничтожить половину человечества, лишь бы изменить его.

– Какой клуб?

– Они называли себя объективистами. По-видимому, это связано с каким-то сообществом из моей эпохи.

– Те парни? – смеется он. – Они… у них был дискуссионный клуб или что-то в этом роде.

– Кэтрин, похоже, считала, что их лидер, некто Кэмпбелл, повлиял на Сола. Что, может быть, он тоже участвует в этом.

– Может быть, но я ни о чем подобном не слышал. Я только и слышал, как Сол и Кэмпбелл постоянно спорят. Я ходил туда несколько раз. У историков ХРОНОСа есть открытое приглашение, потому что так мы можем заполнить некоторые пробелы в истории. Когда я был там, они проводили бо́льшую часть своего времени, обсуждая альтернативную историю. – Далее он говорит сильно напыщенно: – А если бы война за независимость закончилась иначе? Если бы рабство не было отменено или если бы прогрессивная эра никогда не наступила? Если бы тот или иной президент жил или умер? Если бы 2092 год сложился иначе?

И снова эта дата.

– Так… а что произойдет в 2092 году?

Грант на мгновение задумывается, а потом качает головой:

– Ты была бы довольно стара, но ты могла бы дожить до этой даты, поэтому я думаю, что это будет спойлер.

Я прищуриваюсь, но он, наверное, прав.

– Ладно. Пусть будет по-твоему. Так ты говоришь, что вернулся бы, если бы мог? В свое время?

Он смотрит на меня так, будто я задала максимально глупый вопрос.

– Да.

– А если бы ты застрял в каком-то другом времени и месте, не в Джорджии 1938 года?

– Я бы все равно выбрал 2305-й. У меня там своя жизнь. И тот, кто ждет моего возвращения. – Он бросает взгляд на больницу. – Остаться здесь – это не то, на что я подписывался. Здесь интересно проводить исследования, но… я не могу здесь жить.

Может быть, Грант все еще лжет, но если так, то он очень хорош в этом. Я вспоминаю свой разговор с Треем в кафетерии. Возможно, дело снова в моем характере «золотистого ретривера», но Трей был прав – я не хочу быть тем, кто видит только худшее. И без того ужасно знать, что есть один человек, которому ничего не стоило убить целую деревню невинных людей, только чтобы проверить свою теорию, так он еще и наслаждался их смертью. Я не вижу никаких доказательств того, что Грант может быть таким же.

– Если сомневаешься насчет киристов, – говорю я, – существуют ли они, их численность или еще что… университет находится менее чем в километре отсюда. Найди библиотеку, почитай несколько исторических текстов. Или вернись назад в здание и попроси у дежурного телефонную книгу. В Дарвине, что в Австралии, в 1942 году уже существовал маленький храм киристов, поэтому, думаю, что здесь тоже уже есть один или два храма.

– Но, – продолжаю я, – если тебя интересует Сол, то ты был рядом с ним больше, чем я. И даже если ты этого не помнишь, ты был с ним в тот день, когда он провел… испытания. В той деревне, Шесть Мостов, Божья Лощина – не знаю, как называл ее Сол. Из них выжил только один человек, Грант. Если в университете есть местные газетные архивы, ты сможешь найти тому подтверждение. Дата их смерти будет совпадать с той, когда вы были там с Солом.

Кажется, он ошеломлен.

– Как?

– Что-то есть в колодце. Мы почти уверены, что он испытал противоядие на той девушке, которая выжила. Он бы убил и ее тоже, но… – я колеблюсь. – Скажем, ей просто повезло.

– Марта, верно? Девочка блондинка?

– Да.

– Она ведь его обожгла, верно?

Этот вопрос поначалу застает меня врасплох, но потом я вспоминаю, что Грант наверняка видел рану на руке Сола во время их обратного путешествия.

– Что-то вроде того.

– Он убил их всех? – спрашивает Грант. – Даже детей?

– Да. В некоторых статьях были фотографии, – и да, я могла бы показать ему это в ключе ХРОНОСа, но так он увидит и нас с Кирнаном в костюмах биологической защиты, в дополнение к Солу, Марте и телам в часовне. Если он узнает, какую роль мы сыграли, это приведет ко множеству вопросов, на которые у меня нет времени отвечать.

Я встаю и отряхиваю юбку.

– Мне нужно совершить короткое перемещение, ладно? Нам нужны деньги на залог, и мне нужна не забрызганная кровью одежда. Я подожду здесь Делию, когда вернусь, если ты захочешь переодеться или перекусить.

– Не хочу, – говорит он. – Аппетит пропал.

* * *

Богарт, Джорджия

11 августа 1938 года, 13:20

У меня такое чувство, что за мной наблюдают.

Я знаю, у меня разыгралось воображение. Шансы на то, что кто-то увидит эту стабильную точку в этот самый момент, ничтожно малы. Но я все время представляю себе Пруденс и ее спутников (или хранителей, или кто они там еще) здесь, на кухне Кирнана, в начале дня. Ну, в начале моего дня. Насколько я знаю, она вообще не была здесь с 1905 года, но это все равно нервирует.

В хижине был кто-то с тех пор, как мы ушли. В центре стола стоит корзина с персиками, огурцами, помидорами и другими овощами, а также полдюжины банок Мейсона и записка от миссис Оуэнс, в которой она просит Кирнана дать ей знать, если у него что-нибудь закончится, потому что у нее их так много, что она не знает, что делать. По крайней мере, религиозных трактатов я не нашла, так что, возможно, Оуэнс решил оставить наши предполагаемые романтические приключения при себе. Я поднимаюсь по лестнице и сажусь на пол рядом с кроватью Кирнана, на которой, вероятно, не спали с 1905 года. Дело не в том, что в комнате пыльно – миссис Оуэнс должна приходить убирать, когда он уезжает – а скорее в том, что здесь давно никто не жил.

Я несколько минут роюсь под матрасом, прежде чем нахожу большой конверт, зажатый между ним и пружинами кровати в верхнем дальнем углу. Он сделан из довольно плотной бумаги, и на нем есть такой странный шнурок с цифрой «восемь» на обратной стороне, но он все же напоминает мне о конверте, который я оставила Трею, с нашими воспоминаниями из другой временной линии.

В основном внутри только деньги, около 300 долларов в купюрах по одному, десять и пять долларов. А еще я нашла три карандашных рисунка, которые вывалились вместе с купюрами. Художник явно не да Винчи. Я уверена, что если бы мы увидели эти картины в галерее, Сара обязательно отметила бы, что перспектива и пропорции не те. Тем не менее работа очень хороша для любителя, и в каждом из этих рисунков, даже в черно-белом, невозможно не узнать одну девушку. Один из них был когда-то сложен, и на листе остались следы сгибов. На этом рисунке явно изображена я. Эта я, сидящая на травянистом берегу, мои ноги в воде, а на заднем плане возвышаются здания выставки.

На двух других рисунках изображено мое лицо, мое тело, но только если он не выдумал окружение, то все они принадлежат другой-Кейт. А еще это может быть Пруденс, но я так не думаю. На первом рисунке она изображена в лодке, которая немного больше тех каноэ, что мы видели в парке Норумбега. На заднем плане виднеется пальма. И я почти уверена, что на этой Кейт то самое платье, которое висело на столбике кровати, когда я смотрела видео из дневника, снятое ею в Истеро.

Сцена на последнем рисунке мне знакома больше. Это комната Кирнана в Бостоне. Девушка на фотографии свернулась калачиком на боку и спит, ее волосы веером рассыпались по простыням. Одна рука у нее под подушкой, а другая согнута у лица.

Увидеть меня спящей в таком положении совсем не редкость, я почти всегда сплю именно так. Но вот чего точно нельзя увидеть, так это кольца, которое она носит.

Самое обычное. На безымянном пальце левой руки.

20

Афины, Джорджия

11 августа 1938 года, 14:47

Делия ждет в кресле в коридоре с большой белой повязкой на лице. Ее блузка все еще перепачкана, но кровь уже высохла, и они немного отмыли ее, поэтому теперь она меньше похожа на жертву из фильма ужасов.

Грант и я следуем за медсестрой к регистратуре. Она наклоняется к нам, и в ее глазах видна тревога:

– Мисс Моррелл настаивает на том, чтобы ее отпустили, но доктор считает, что мы должны оставить ее на ночь. Мы опасаемся, что у нее может быть сотрясение мозга. Она падала?

– Нет. Только удар по лицу, – говорит Грант, а потом, похоже, что-то вспоминает. – Но она могла стукнуться головой, садясь в машину. Она была… немного расстроена.

Медсестра что-то записывает в блокнот.

– Мы обнаружили только небольшую шишку, но кое-что из того, что она говорила, звучало очень… странно. У нее нет проблем с психикой?

Мы с Грантом переглядываемся.

– Нет, насколько я знаю, – говорю я. – Думаю, она просто была шокирована всеми этими событиями.

Кажется, я не смогла убедить медсестру. И я задаюсь вопросом, что именно Делия сказала им.

– Вероятно. Ее семья далеко отсюда?

Ее мужа увезли в соседнюю тюрьму. Однако упоминание об этом не сыграет мне на руку, поэтому я просто качаю головой.

Она цокает в ответ, а затем бросает беспокойный взгляд на Гранта, прежде чем оглянуться на меня.

– И вы говорите, что они поймали того, кто это сделал?

Мы оба улавливаем ее намек, и у Гранта напрягается челюсть. Я почти уверена, что он собирается объяснить в недвусмысленных выражениях, что это не он испортил лицо Делии, поэтому я вмешиваюсь, прежде чем он может начать.

– Да, сестра. Они держат его под стражей в округе Окони.

Еще одно покачивание головой и еще один цок.

– Ну что ж, тогда мне ничего не остается, как передать ее на ваше попечение.

Честно говоря, я была бы даже рада, если бы Делия осталась здесь на ночь под снотворным. Не знаю, насколько она эмоционально стабильна. Не то чтобы я виню ее, учитывая все, что произошло. Но моя долгосрочная цель состоит в том, чтобы заставить ее отказаться от своего ключа ХРОНОСа, а это означает, что необходимо завоевать ее доверие, и у меня будет гораздо меньше шансов, если она решит, что я как-то повлияла на ее долгое пребывание здесь.

Медсестра протягивает мне листок бумаги и говорит:

– Ей нужно отдыхать и избегать активности. Даже говорить не рекомендуется, иначе швы могут не выдержать. Мы дали ей лауданум[31] от боли, и я дам ей несколько доз с собой. Просто внимательно следите за ней. Доктор хочет увидеть ее снова через несколько дней, когда опухоль спадет, потому что мы почти уверены, что нос нужно вправить.

Грант оплачивает счет, который, к моему изумлению, меньше, чем вышел за мою футболку. Дешевую футболку. А потом мы выводим Делию к машине. Я не знаю точно, что такое лауданум, но он, кажется, унял панику Делии. Грант помогает ей забраться на заднее сиденье, и я сажусь рядом с ним, подозревая, что до своего краткого пребывания в больнице Сэнт-Мэри она бы возмущалась из-за этого. Она прислоняется щекой к сиденью, и пурпурно-черные круги под глазами особенно ярко контрастируют с белой повязкой.

Отъезжая от тротуара, Грант шепчет:

– Как ты думаешь, она сможет говорить с судьей или кем-то еще в таком состоянии?

– Она в сознании, – говорит Делия, – и была бы рада, если бы ее включили в беседу.

– Прости, Делия. – Грант бросает на меня взгляд, потому что, хотя ее разум кажется вовлеченным, слова невнятны.

Я пожимаю плечами, и он продолжает:

– Пока ты была у доктора, я поехал в университетскую библиотеку и немного изучил киристов. История Кейт подтвердилась, по крайней мере относительно их существования и ранней истории. Я нашел несколько картин, на которых изображен этот Кир, и он очень похож на Сола.

До того как Делию отпустили, Грант рассказал мне, что он нашел информацию и о Шести Мостах, но он не упоминает об этом. И это меня вполне устраивает, поскольку эта история поднимет вопросы, которые, я думаю, нам не нужно обсуждать прямо сейчас.

– А еще я купил вот это, – Грант лезет в карман, достает маленький экземпляр «Книги Кира» и бросает его на заднее сиденье.

Делия несколько секунд разглядывает обложку, потом бросает ее обратно на сиденье и снова закрывает глаза.

– Ты ее читал?

– Целиком? Нет. Я полистал ее. Скучная. Повторяется. Некоторые моменты немного жутковаты, по-моему.

Их пансион находится примерно в десяти кварталах от больницы. Я помогаю Делии войти и подняться по лестнице, чтобы она могла переодеться, а Грант остается внизу, отбиваясь от вопросов хозяйки.

Спустя несколько минут я все еще жду, поэтому я решаю постучать в ее дверь. Не отвечает. Я снова стучу и дергаю ручку. Она не заперта, поэтому я легко открываю ее.

– Делия? Ты в порядке?

Она сидит боком на узкой кровати, закрыв глаза и прислонившись спиной к стене.

– Должна признать, нет. Почему ты здесь?

– Грант и я были обеспокоены тем, что…

– Нет, – говорит она, открывая глаза и смотря прямо на меня. – Почему ты здесь?

– Как сказала Кэтрин на видео, мне нужно забрать ваши ключи ХРОНОСа, чтобы люди Сола…

– Так почему бы тебе не вытащить этот пистолет и не забрать их?

Я глубоко вдыхаю, раздраженная тем, что она заметила пистолет, и тем, что она продолжает меня перебивать. И она снова перебивает меня, прежде чем я успеваю ответить.

– Мы были безоружны, – говорит она, снова закрывая глаза. – Ты могла бы выхватить ключи в ту же минуту, как мы прибыли. Возможно, мы бы сопротивлялись, но ты бы победила благодаря оружию и внезапности. Так чего же ты ждала?

Я сажусь в плетеное кресло напротив кровати и обдумываю свой ответ. В данный момент я не вижу, какой вред может быть от того, что я буду с ней откровенна.

– Мы уже пытались сделать так в другой временной линии. Отобрать ваши ключи. Но были… последствия.

– У тебя или у нас?

– У всех. Вскоре после этого кто-то выхватил мой ключ. Очевидно, и ключ Кэтрин. Затем люди Сола произвели несколько довольно крупных сдвигов в хронологии событий.

– Но ты все еще здесь.

– Это была другая версия меня, если в этом есть хоть какой-то смысл. И Кэтрин тоже была другой. Но у меня остался дневник, который вела другая-Кейт. Я знаю кое-что из того, что произошло с тобой и Эйбелом в той временной линии. И что произойдет в том случае, если мы не найдем способа предотвратить это.

– И? Мне нужно меньше говорить, помнишь? Не заставляй меня задавать вопросы.

– О. О’кей. Прости. Ты станешь преподавателем в школе в Новой Англии. – Я опускаю взгляд на свои руки, боясь произнести следующие слова. Но их никак не скажешь помягче, поэтому я просто выпаливаю.

– Эйбел не смог уехать из Джорджии. Я не знаю всех подробностей, только то, что он был убит примерно на следующий день.

Делия никак не реагирует. Либо она ожидала этого, что вполне вероятно, учитывая сегодняшние события, либо эта настойка лауданума сильнодействующая.

– А Грант?

– Понятия не имею. Кэтрин не смогла найти никаких записей о нем, а ты либо не знала, либо не сказала ей, когда она выследила тебя в 1970-х годах.

– С Эйбелом случилось то же самое в обеих линиях?

Я киваю.

– Как я знаю, да. Но на этот раз мы собираемся изменить это.

– Как?

– Это мы еще не решили, поскольку все зависит от того, как и когда он будет убит. Первый шаг – доставить тебя в Уоткинсвилл, чтобы мы могли узнать, какие обвинения выдвинуты и собираются ли они установить залог за Эйбела и Кирнана. Они думают, что Эйбел – твой водитель, поэтому, возможно, они отпустят его под твою ответственность, если ты скажешь, что вы покинете штат. Ведь он пытался защитить тебя.

– Вы уже обсудили этот маленький план с Грантом? – презрительно говорит она.

– Он не питает больших надежд.

– Умный мальчик.

– И я тоже не сильно верю в это, но первые шаги все равно будут одни и те же, верно? Нам нужно вернуться в округ Окони и узнать, с чем мы столкнулись.

* * *

Уоткинсвилл, Джорджия

11 августа 1938 года, 16:32

– Грант, ты мог бы немного поколесить здесь, и мы бы уже нашли ее, – говорит Делия. – Это же не Нью-Йорк, не Атланта и даже не Атенс.

– Или просто остановись, и я сама пойду, – говорю я. – У меня не разбито лицо, поэтому я вряд ли привлеку к себе внимание.

Делия тяжело опускается на сиденье, качая головой:

– Верно. Незнакомка, спрашивающая, где находится тюрьма в таком крошечном городке, как этот, вообще не привлечет никакого внимания.

– Нам все равно нужен бензин, – говорит Грант.

На этом спор заканчивается. Очень вероятно, что этот «Бьюик» станет нашей машиной для бегства в ближайшие двадцать четыре часа, и пустой бак станет помехой.

– Если это так, то никому не нужно выходить, – говорит Делия.

Это не имеет для меня никакого смысла, пока Грант не въезжает на крошечную станцию на главной улице, и молодой человек, прислонившийся к стене, спешит к водителю.

– Наполнить до краев?

– Да, пожалуйста.

Несмотря на то, что уже далеко за полдень, в машине все еще ужасно жарко, даже с открытыми окнами. Термостат рядом с дверью магазина показывает двух купающихся красавиц, сидящих на логотипе «Coca-Cola» – одном из 1886 года, а другом из 1936 года. Если верить градуснику, то сейчас тридцать два градуса. В тени.

И я хочу пить.

Как только я открываю дверь маленького магазинчика, на меня устремляются три пары глаз. Мужчина средних лет и женщина за прилавком, которых я никогда не видела. Еще один мужчина, чуть моложе, сидит на большом красном холодильнике в задней части магазина. Он был в толпе сегодня утром, но я не могу вспомнить, на какой стороне он был – тех, кто пытался избить Эйбела до полусмерти, или тех, кто не пытался это остановить.

Когда я начинаю двигаться в его направлении, он вскакивает и подходит к окну, вероятно, чтобы лучше рассмотреть Делию и Гранта. Я беру три бутылки содовой из холодильника, три пирожных и пакет чипсов с ближайшей полки.

– Сорок два цента. За бензин тоже платишь? – спрашивает женщина.

– Да, мэм.

– Тогда придется подождать минутку, потому что Дейл еще не закончил наполнять бак. На краю прилавка есть открывалка для колы.

Я киваю и откупориваю крышки, прежде чем спросить:

– Не могли бы вы сказать мне, как добраться до тюрьмы?

Молодой парень вернулся на свой пост на холодильнике и говорит:

– Ты ведь приехала из Атенса, верно? Возвращайтесь тем же путем, каким ехали сюда, и поверните налево на Третьей улице, через несколько кварталов. Угол Третьей и Уотер-стрит. Какого парня надеешься высвободить?

– Обоих, – я стараюсь говорить нейтральным тоном, но это прозвучало немного вызывающе.

Он ухмыляется, но отнюдь не дружелюбно. Скорее всего, он просто издевается надо мной.

– Я спрашиваю только потому, что один из них уже вышел. Возможно, ты найдешь его в «Орле». Не знаю, собрался ли он там остаться или просто решил перекусить, но Митчелл и еще какой-то парень проводили его минут пятнадцать-двадцать назад.

– Спасибо, – говорю я.

Он не отвечает. Женщина за кассой говорит:

– Три доллара за бензин, значит, будет три доллара сорок два.

Я протягиваю ей пятерку, и она отсчитывает сдачу.

– И доллар пятьдесят восемь – это пять, – затем она толкает мне бумажный пакет и чуть тише добавляет:

– Лучше вам закончить свои дела в городе в ближайшие пару часов, дорогая.

– Фрида, – это произнес другой мужчина, который до сих пор был так молчалив, что я почти забыла о нем. В его голосе слышится предостережение, и глаза его жены слегка сужаются, но она больше ничего не говорит.

Я быстро киваю ей в знак благодарности, хватаю свои покупки и ухожу.

– Тюрьма находится в нескольких кварталах отсюда, на Третьей улице, – говорю я Делии и Гранту, садясь в машину. – Мы проехали мимо нее. Но Кирнан уже вышел. Парень в магазине сказал, что он был в «Орле» – похоже, это отель. Он сказал, что это через улицу, но, возможно, он имел в виду напротив тюрьмы. Мы должны сначала остановиться там, на случай, если он знает, что случилось с Эйбелом.

Грант берет свою содовую и выпивает большую ее часть, прежде чем завести машину. Я оглядываюсь на Делию и вижу, что пить из бутылки для нее будет непросто.

– Может, мне вернуться и спросить, нет ли у них соломинки?

– Я справлюсь.

Я делаю глоток колы, а Грант сворачивает налево, на главную улицу.

– Если кто-то из вас голоден, в сумке есть еда.

Спустя примерно тридцать секунд справа я замечаю вывеску таверны «Орел» и пансиона. Это старое здание, немного уродливое, как будто его части были достроены в разные годы.

Кирнан уже на полпути к двери, когда я захожу внутрь, поэтому он, должно быть, наблюдал за нами. Правая сторона его лица распухла как вдоль нижней челюсти, так и вокруг пореза на щеке, но кто-то, очевидно, нашел ему новую рубашку. Он обнимает меня и ведет к столу с тремя кофейными чашками и тремя почти пустыми тарелками в центре.

Заведение довольно маленькое, и хотя оно не совсем заполнено, похоже, что бизнес у них идет неплохо для позднего вечера четверга. Около половины столов и все табуреты в баре заняты. Бо́льшая часть гостей украдкой поглядывают в нашу сторону.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Я обвиняюсь в нарушении общественного порядка. Судья вынесет решение завтра, но мистер Пил, это тот адвокат, о котором я тебе говорил, помнишь? Занимается делами фермы. В общем, благодаря ему меня выпустили, но я не могу выехать из графства.

– Так зачем же ты просил меня отправиться за деньгами? – Это напоминает мне о его рисунках, и я краснею. Помнит ли он вообще, что эти рисунки лежали в конверте? Или, может быть, он хотел, чтобы я их увидела?

– Я не додумался позвонить Пилу, пока не доехал до тюрьмы. А деньги нам все равно понадобятся.

– Мы забрали их вещи из пансиона и заехали в банк, чтобы забрать их новые документы и вещи из сейфа, на случай, если им понадобится быстро сбежать. Поэтому у Делии теперь тоже есть немного денег, если тебе нужно больше для залога.

Он морщится:

– Боюсь, все будет не так просто. Именно об этом мы здесь говорили, – он кивает на пустые тарелки на моей стороне стола. – Пил готов представлять интересы Эйбела, если понадобится, хотя и не очень-то рад этому. Возможно, в какой-то момент мне придется найти нового адвоката. Я едва успел поговорить с Эйбелом в пикапе. Времени хватило только на создание истории для прикрытия. Они бросили его в камеру наверху, как только мы добрались до тюрьмы. Насколько я слышал, судья не назначил ему залог. И даже если мы сможем вытащить его под залог, я не уверен, что это хорошая идея.

– Почему нет?

– Ты видела толпу напротив тюрьмы?

– Нет. Мы там еще не были. Мы были на пути туда, но парень на станции сказал, что ты здесь, поэтому…

Он придвигает мой стул поближе к своему, чтобы я могла выглянуть в окно. На другой стороне Мейн-стрит, в квартале ниже по правой стороне Третьей улицы, собралось около десятка человек. Возможно, еще дюжина ошивается перед зданием суда прямо напротив «Орла».

– Уиллиса выпустили под залог прямо перед тем, как освободили меня, – говорит Кирнан. – Мужчины, собравшиеся у тюрьмы, – кучка его приятелей. Уиллис утверждает, что нож принадлежал Эйбелу и что Эйбел пытался убить его. Его племянники поддерживают его, как и тот дурак Джоди, с которым я дрался. Митчелл говорит, что, может быть, дюжина других тоже скажут это, хотя половины из них там даже не было. Митчелл и тот парень с камерой… не помню, как его зовут… они говорят правду. Некоторые другие тоже, но я не уверен, что это что-то изменит.

– Но… Митчелл ведь… помощник шерифа или что-то в этом роде, верно?

– Не совсем. Патрульный штата Джорджия. Они живут здесь всего около года, и между ним и окружными офицерами иногда бывают терки. Некоторые жители считают, что Митчелл и штат не должны вмешиваться в местные дела. А тот парень с камерой…

– Филлипс.

– Да, верно. Он работает в атенской газете. Но живет здесь, его отец – местный дантист. Митчелл говорит, что все считают Филлипса… – он криво усмехается и прочищает горло, – напыщенным индюком. Митчелл выразился не совсем так, но ты поняла суть. Его слова не будут иметь большого значения.

– Так в чем же его обвиняют?

– Это еще не решено. Уиллис утверждает, что это было покушением на убийство.

– И ты думаешь, что судья его выслушает?

Он качает головой:

– Не знаю. Знаю только, что Митчелл убежден, что Эйбелу будет безопаснее оставаться в тюрьме, чем если бы мы попытались его перевезти. И, возможно, он прав.

– Тогда что же нам делать?

– Делия должна дать свои показания. Как и ты с Грантом. По совету Митчелла я забронировал здесь два номера – один для меня и Гранта, а другой для вас с Делией, поэтому принесите свои вещи и оставьте их наверху. – Он бросает многозначительный взгляд на мой карман, в котором спрятан «кольт».

Да. Наверное, брать его в тюрьму – не лучшая идея.

Он оглядывается по сторонам и понижает голос:

– Я сказал Эйбелу, что мы его вытащим так или иначе. Но Делия должна действовать очень осторожно. Я не знаю, что она говорила. Может, и ничего. Но ходят определенные слухи о характере ее отношений с Эйбелом.

* * *

Человек, сидящий за столом, – помощник шерифа Р. Биб (судя по его значку), молодой и худощавый, с пятнистым лицом. Круги пота под мышками его униформы расползлись, как кольца деревьев, поэтому я предполагаю, что у него был длинный, жаркий рабочий день. Кажется, он сильно нервничает, будто хочет, чтобы все это закончилось. Я знаю.

Делия первой дала свои показания, и теперь она ждет снаружи с Грантом, в кресле, которое занимала я в течение получаса, пока она была здесь с Бибом. Мы с Грантом почти не разговаривали, потому что из-за стола в углу за нами наблюдал офицер. Рядом не было ни журналов, ни газет. У меня такое чувство, что они делают это нарочно. Прямо как в детстве, когда мама отправляла меня в комнату, приказывая просто сидеть там и размышлять о том, что я натворила.

Я рассказываю помощнику шерифа Бибу историю прикрытия, которую мы вчетвером репетировали в машине. По дороге в тюрьму Кирнан и Эйбел решили, что им нужно будет отказаться от легенды про Федеральный писательский проект, которой пользовалась группа Делии, потому что эту историю будет легко проверить парой телефонных звонков. Новая история заключается в том, что Кирнан и я знаем Гранта, Делию и Эйбела, потому что мы члены одной церкви в Бостоне. Делия пишет книгу, поэтому ее группа уже несколько месяцев занимается исследованиями в Атенсе. Кирнана зачислили в университет, и занятия начнутся уже осенью (и он правда числится среди студентов, если они потрудятся проверить). Я невеста Кирнана, и я приехала в Джорджию, чтобы посетить университет, потому что я тоже подумываю о поступлении. Мы с Кирнаном решили съездить туда сегодня утром, чтобы узнать, сможем ли мы хоть мельком увидеть президента, поскольку в Атенсе было слишком людно. А наши ключи ХРОНОСа являются религиозными медалями святого Элигия, покровителя часовщиков – это стандартная легенда ХРОНОСа и вместе с тем тонкая шутка, поскольку Элигий предвидел время своей собственной смерти.

Я с радостью подхожу к столу Биба, когда он просит показать медальон, пользуясь возможностью установить местную стабильную точку, прежде чем засунуть его обратно в сумку. Он смотрит на меня как на сумасшедшую, когда я пробегаю пальцами в воздухе над ключом, и качает головой на то, что, должно быть, выглядит как странный религиозный ритуал. Я установила еще две точки в главном офисе и одну в туалете, который находится в задней части здания рядом с лестницей, ведущей в тюремный блок. Кирнан умудрился установить одну в коридоре между камерами, а другую на лестничной клетке, ведущей в главный офис. Будет ли от них какая-то польза, еще предстоит выяснить.

После того как я завершаю рассказ своей легенды и версии драки, Биб начинает задавать вопросы, и большинство из них по нескольку раз, лишь немного перефразируя. Он уже в третий раз спрашивает о руке Уиллиса.

– Нет, сэр. – Странно называть кого-то такого молодого сэром, но Биб, похоже, из тех, кому нравится быть у власти, поэтому я следую совету Кэтрин. – Как я уже говорила, я никого не топтала. Возможно, кто-то толкнул меня на его руку. Я помню только, как какой-то мужчина схватил меня и дернул назад. Я стояла рядом с тем местом, где только что напали на Делию… то есть на мисс Моррелл, и все вокруг казалось каким-то безумным.

– Насколько мне известно, то, что случилось с мисс Моррелл, было несчастным случаем, а не нападением.

Я пожимаю плечами и формулирую ответ, который позволит мне избежать откровенной лжи:

– Я не могу знать, каковы были намерения этого человека. Все, что я знаю, это то, что я видела, как он очень сильно ударил ее локтем. Он знал, что ударил ее, и даже не остановился, чтобы проверить, в порядке ли она. Большинство людей извинились бы или, по крайней мере, проверили бы человека, которого они ударили, если это был несчастный случай, особенно если это была леди. Разве вы не согласны, сэр?

Он не отвечает на мой вопрос, только хмыкает, но по выражению его лица я вижу, что он согласен, хотя и не склонен это признавать.

– Вы видели, как негр вытащил нож?

Он произносит это как «ниггр», немного с намеком на то слово, которым выразился Уиллис, но и этого достаточно, чтобы вывести меня из себя.

– Нет, сэр, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Никто другой тоже не видел, потому что этого не было. Я, впрочем, видела, как мистер Уиллис…

– Мистер Фелтон, – огрызается он. – Уиллис – это его имя.

– Ладно. Я наблюдала, как мистер Фелтон вытащил нож из своего кармана.

– Какого кармана?

Он не спрашивал об этом в первый раз, поэтому мне приходится остановиться и подумать минуту.

– Из правого кармана. Он вытащил его, как бы щелчком открыл, а затем бросился на мистера Уотерса.

– И вы в этом уверены?

– Абсолютно уверена.

– Это было до или после ранения мисс Моррелл?

Я вздыхаю, потому что мне уже это начинает надоедать. Думаю, это стандартная процедура – задавать одни и те же вопросы снова и снова, но мне бы хотелось, чтобы он уже закончил.

– После. Как я уже говорила как минимум дважды. Драка разгорелась, когда мистер Уотерс предложил мистеру Фелтону извиниться. Затем мистер Фелтон перестал приставать к Гранту… мистеру Оукли, и принялся за мистера Уотерса.

– А по какой именно причине вы оказались в Джорджии, мисс Келлер?

Когда я повторяю эту информацию во второй раз, мне приходит в голову, что в 1930-х годах есть по крайней мере одно преимущество. В моем времени благодаря Интернету подобную легенду можно было бы разоблачить за пару минут.

– А мистер Уотерс тоже принадлежит к этой церкви?

– Да.

При этих словах у помощника шерифа слегка защипало ноздри, и мне приходится напоминать себе, что выражение моего лица должно быть нейтральным.

– А каковы его отношения с мисс Моррелл?

– Вы спрашиваете о мистере Оукли или мистере Уотерсе?

– Я имел в виду мистера Уотерса, – говорит он, – но вы можете ответить про обоих.

– Мистер Уотерс и мистер Оукли – ее коллеги. Они также являются членами нашей церкви. Если не ошибаюсь, мистер Оукли ее двоюродный брат.

– А нет никаких… романтических… связей между мисс Моррелл и кем-либо из них?

Я делаю глубокий вдох, напоминая себе, что моя цель – вытащить всех отсюда живыми, а не учить этого парня манерам и терпимости. Затем я наклеиваю на свое лицо, как я надеюсь, оскорбленное выражение:

– Ну, я очень надеюсь, что нет! Как я уже сказала, я думаю, что Грант – ее кузен. И мистер Уотерс, ну… почему вы вообще думаете что-то подобное? Вы и ей задавали этот вопрос? Неудивительно, что она выглядела так…

– Думаю, это все, что нам нужно, мисс Келлер, – он тасует лежащие перед ним бумаги. – Вы останетесь в «Орле» до предъявления обвинения?

– Да, поскольку нам сказали не покидать эту местность.

– Тогда мы свяжемся с вами, если нам понадобится дополнительная информация. Не могли бы вы пригласить… – он бросает взгляд на лежащие перед ним листы бумаги и перелистывает назад к моим показаниям. – Мистера Оукли.

Я коротко киваю ему и возвращаюсь туда, где сидят Делия и Грант.

– Ты следующий, – говорю я Гранту. – Повеселись.

– Ага, – говорит он, оглядывая офис. – И ты.

У Делии уже не такой остекленевший взгляд, как раньше, но круги под глазами кажутся темнее. Она умылась в отеле, но, сев рядом с ней, я замечаю, что волосы ее все еще местами липкие от крови. И, кажется, действие лауданума постепенно проходит. Ее плечи напряжены, и она слегка дрожит, будто у нее озноб или она вот-вот потеряет самообладание.

– Ты в порядке?

– Они не дают мне увидеться с ним, – говорит она едва слышимым шепотом, ее челюсти сжаты, а губы едва шевелятся. Одинокая слеза покатилась по коже и мгновенно впиталась в марлевую повязку на ее лице – Мне нужно его увидеть.

Я протягиваю руку и сжимаю ее ладонь.

– Мы вытащим его, Делия.

* * *

Уже настал шестой час, и Грант, наконец, выходит, крепко сжав кулаки:

– Он говорит, мы можем идти.

Я дергаю Делию за рукав, и мы следуем за ним на маленькую веранду, примыкающую к зданию. Кирнан припарковался перед зданием так, что задняя пассажирская дверь оказалась у основания ступенек крыльца. Нет сомнений, почему он решил, что мы нуждаемся в услугах шофера, несмотря на то что «Орел» находится всего в квартале отсюда. Толпа на другой стороне улицы теперь в два раза больше, чем была, когда мы вошли, а окно со стороны водительского сиденья вымазано грязью и другими веществами, которые я не могу (и, вероятно, не хочу) опознавать.

Как только мы садимся, о заднюю стенку машины разбивается яйцо. Несколько молодых парней выходят вперед, и Кирнан угрожающе заводит мотор. Другие уже движутся к нам, и тут все останавливаются, глядя мимо нас в сторону тюрьмы.

– Не создавайте проблем. Я не хочу выписывать вам всем штрафы. – Это первый раз, когда я вижу Биба стоящим, и мой взгляд скользит вниз, к поясу вокруг его талии, на котором справа закреплен пистолет и слева – брелок для ключей.

– Чего я не понимаю, так это почему ты не здесь с нами, Руди, – говорит долговязый парень, который, похоже, является главарем банды.

Биб багровеет, и все начинают смеяться. Затем тот, кто говорил с ним, плюет на лобовое стекло «Бьюика» и с важным видом возвращается на другую сторону улицы.

Когда Кирнан отъезжает, я вглядываюсь в лица людей в толпе. В основном это мужчины, но я замечаю и несколько молодых женщин, сидящих в кузове пикапа. Есть и дети – некоторым из них не больше девяти-десяти лет.

Мы почти добрались до перекрестка, когда яркая вспышка синего света притягивает мой взгляд к одной из машин, стоящих позади толпы. Она исчезла так же быстро, как и появилась. На той стороне дороги, в нескольких метрах от толпы, припаркованы две патрульные машины. Возможно, это было просто отражение, но на мгновение мне показалось, что это ключ ХРОНОСа. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не удастся ли мне еще раз заглянуть в заднее стекло, но оно почти так же заляпано, как и боковые.

– Ты видел там вспышку света? – спрашиваю я Кирнана.

– Какого света?

– Голубого. – Я взглядом указываю на его грудь.

– Ты уверена?

– Нет, – признаюсь я. – Совсем не уверена. Вероятно, это было отражение извне… может быть, даже изнутри.

В конце концов, в машине четыре ключа ХРОНОСа, и даже если они спрятаны под одеждой, они все равно отбрасывают немного света.

– Забудь. Наверное, мне показалось.

Он протягивает руку и сжимает мою ладонь, затем разворачивает машину на стоянку, находящуюся позади «Орла». В таверне полно народу, и на стоянке уже около дюжины машин.

– Я подъеду к задней двери, – говорит Кирнан. – Вы трое выходите, а я припаркуюсь.

– Пусть выходят Делия и Грант. Там в основном мужчины, и они вряд ли будут создавать проблемы, если с тобой буду я.

Кирнан скептически смотрит на лицо Делии в зеркале заднего вида.

– Да, – говорю я, – но Уиллис это не специально. Я сомневаюсь, что он сожалеет об этом, но это не было запланировано. Если ты будешь один или с Грантом и кто-то затеет драку, твое слово будет против их. Если будем ты и я, нам поверят, что это они все затеяли. Однако я сейчас в таком настроении, что если кто-то из них хотя бы посмотрит на меня не так, ему придется плохо.

Уголок его рта приподнимается в мимолетной улыбке.

– Значит, будем ты и я, любовь моя.

Он, кажется, думает, что я шучу, но это не так. Я не знаю, может, это из-за пребывания в тюрьме, или из-за жуткого ощущения, что все смотрели на нас, когда мы выходили, или, возможно, из-за воображаемой вспышки голубого света, но я уже на грани.

Как только Грант открывает заднюю дверь, подъезжает темно-серая машина с надписью: «Патруль штата Джорджия».

Митчелл опускает стекло и смотрит вниз, на грязное пятно на боку «Бьюика»:

– Похоже, вы наткнулись на пару грязных луж. И на курятник. Может быть, и на уборную.

– Не по своей воле, – говорит Кирнан.

– Да, я видел их возле тюрьмы. В основном это дети, которым было скучно, здесь почти нечем заняться. Но есть и несколько хулиганов. Как бы то ни было, я только что проехал по Марс-Хилл-роуд и заметил, что твой пикап все еще там. Не очень хорошая идея оставлять его в стороне от дороги. Может, проводишь мисс Келлер внутрь, а мы поедем за ним?

Должно быть, Митчелл уловил выражение моего лица, потому что он качает головой и смеется:

– Или мисс Келлер может поехать с нами, если ей так больше нравится. Припаркуйся. Если вы беспокоитесь о людях под деревьями вон там, то с ними проблем не будет. Они просто наблюдатели. Будь они буйными, стояли бы вместе с теми парнями, которые использовали вашу машину в качестве мишени.

Грант кивает мне и ведет Делию внутрь. Кирнан паркует машину, и мы садимся на заднее сиденье седана Митчелла.

– Надеюсь, там, в тюрьме, не слишком грубо обошлись с вами и вашими друзьями, мисс Келлер. Это шериф или Руди Биб устроил вам допрос с пристрастием?

– Можете называть меня Кейт, – говорю я. – Это был Биб. Он не был слишком груб со мной. Я еще не говорила с Грантом и Делией, но думаю, им повезло меньше.

– Да, так и знал, что это был Биб. Шерифу Парксу в понедельник удалили аппендикс, так что я сомневаюсь, что он вернется скоро, если только не начнется сумасшествие. – Митчелл выуживает из кармана сигарету. – Не знаю, упоминал ли об этом твой жених, но мы тут пытаемся прийти к компромиссу. Между мной и шерифом Парксом или судьей, если уж на то пошло, нет особой симпатии друг к другу, но ни один из них не хочет, чтобы твоего темнокожего друга несправедливо судили. Насчет Биба я уже не так уверен, но… он будет делать то, что скажет ему босс. Более серьезная проблема заключается в том, что шериф и судья не хотят проиграть следующие выборы. А Уиллис – троюродный брат судьи Кремера по материнской линии. Даже если Кремер знает, что Уиллис лживый дурак, он, вероятно, сделает вид, что верит ему. Думаю, он назовет это нападением при отягчающих обстоятельствах, и твой друг выйдет на свободу через год или около того.

Я смотрю на него в зеркало заднего вида.

– Год или около того? За то, чего он не делал?

– Да, это лучшее, на что вы можете надеяться. Если срок будет меньше этого, я думаю, у нас могут возникнуть некоторые проблемы. Эта толпа на другой стороне улицы собралась только потому, что они боятся, что Кремер будет слишком мягок. И некоторые из них будут просить посадить его за покушение на убийство.

– Но почему? Это была самозащита! Любой, кто там был, знает, что этот нож принадлежал Уиллису.

– Да, но ваш друг ударил Уиллиса, поэтому большинство из них готовы закрыть на это глаза. Добавьте к этому тот факт, что он не местный. Это и тебя касается, молодой человек. И хотя я родился и вырос примерно в пятнадцати километрах отсюда, тот факт, что сейчас я веду патрульную машину штата Джорджия, означает, что я наполовину чужак в глазах многих этих людей. Нам повезло, что они вообще послушали меня сегодня.

– Уиллис ударил его первым, – говорит Кирнан. – Он просил только извиниться перед Делией.

– Я уже говорил тебе, что дело не в том, что он сказал. Дело в том, как он это сказал. – Он выдыхает в тот же момент, когда вдыхаю я, а я сижу позади него, и теперь мои легкие полны вонючего дыма. – Та женщина, Моррелл, сделала только хуже, выкрикивая его имя, когда вы тащили ее прочь. Теперь пошли слухи, что этот парень, Уотерс, делает для нее больше, чем просто водит машину… а это все незаконно в штате Джорджия. Им только дай возможность, а людей линчевали и за гораздо меньшее. Девять человек были выведены из этой самой тюрьмы чуть больше тридцати лет назад, привязаны к забору и расстреляны сотней человек только потому, что они решили, что тюрьма слишком переполнена.

– Так что же заставляет вас думать, что Эйбелу там безопаснее? – спрашиваю я. – Похоже, для тех девяти человек это закончилось не лучшим образом.

Митчелл сжимает губы.

– Мисс Келлер, каждый порядочный человек в этом городе хотел бы избежать повторения той ночи, и большинство людей здесь – хорошие люди. Но всегда найдется пятьдесят-шестьдесят проклятых дураков, которые захотят вытащить его и линчевать за просто так, черт возьми. Половина из них, вероятно, даже не из этого округа, и большинство прекрасно понимает, что этот человек не виновен ни в каком преступлении, кроме того, что он наглый негр. По мере того как история о том, что произошло сегодня, будет распространяться по кругу, все станет еще хуже – толпа напротив тюрьмы удвоится к полуночи, и большинство из них будут пьяны. Я просто надеюсь, что у Кремера хватит мозгов не разболтать свой приговор до завтрашнего дня.

– Значит, у Эйбела даже не будет суда? Все зависит от этого судьи? – спрашиваю я.

Митчелл качает головой, и, судя по выражению его лица, он, должно быть, думает, что я задала очень глупый вопрос. Он снова затягивается сигаретой и говорит:

– Если вы думаете, что суд присяжных улучшит положение вашего друга, то вы совершенно не понимаете ситуации.

Он сворачивает налево, на Марс-Хилл, и разворачивается посреди дороги, притормаживая за пикапом Кирнана.

– Я отправлюсь за вами в «Орел». Думаю, вы понимаете, что вам лучше не высовываться до завтрашнего дня. Еда в «Орле» не лучшая, но и не даст умереть с голоду.

Кирнан кивает и говорит:

– Спасибо, что подвезли, мистер Митчелл.

– Не надо, – говорит Митчелл. – Если за что и благодарить меня, так это за совет. Я знаю, что вам не нравится то, что я говорю. Я вас не виню. И опять же я не говорю, что это правильно. Я просто рассказываю вам, как все обстоит, чтобы вы могли подготовить себя и своих друзей, особенно если он действительно ее мужчина, а не просто водитель. Не надейтесь, что Эйбел Уотерс завтра сядет обратно в машину и уедет в закат.

21

Уоткинсвилл, Джорджия

11 августа 1938 года, 21:28

Пансион «Орел» совсем небольшой, всего четыре пропахшие затхлостью комнаты, которые делят одну ванную комнату в коридоре. Мы вчетвером сидим в комнате Гранта и Кирнана, потому что здесь есть окно, выходящее на улицу. Однако наш обзор ограничен. Частично деревьями снаружи и частично машинами вдоль улицы, поэтому мы в основном наблюдаем за происходящим через ключи ХРОНОСа.

Глаза Делии едва двигались, фиксируя движение в кадре, с тех пор как мы перенесли стабильные точки, установленные в тюрьме, на ее ключ, чтобы она могла видеть камеру Эйбела. Кирнан наблюдает за двумя стабильными точками, которые он установил лицом к толпе возле тюрьмы. Я попеременно слежу за еще одной внешней точкой и другой, установленной в коридоре между камерами и дверью в тюремный блок. Грант перепрыгивает с точки в кабинете Биба, где помощник шерифа дремал за своим столом последние двадцать минут, на ту, которую я установила у стойки администратора. Он ищет промежуток длиной по меньшей мере в три минуты, когда стойка регистрации будет пуста, а Биб дремлет, но пока безуспешно.

Мы с Кирнаном пришли к выводу, что единственный способ вытащить Эйбела – это через окно ванной комнаты, находящейся внизу. Нам придется взять ключи, вытащить его из камеры и спуститься вниз, и все это должно произойти в то время, когда стойка регистрации будет пуста. Есть два плюса – офис пуст, потому что шериф еще выздоравливает, и Эйбел был последним человеком, оставшимся в камере после освобождения Кирнана. Чем меньше людей будет в здании, когда мы войдем, тем лучше.

В конце концов я убедила Делию съесть половину пирожного и принять еще одну дозу лауданума к восьми вечера. Я очень рада этому, потому что полчаса спустя Биб прошел мимо камеры, неся ужин Эйбела – развернутый бутерброд, который он бросил через решетку прямо на пол. Эйбел только лениво взглянул на бутерброд и оставил его там. Делия, однако, начала ругаться и была готова броситься через улицу в тюрьму и оторвать Бибу голову. Если бы лауданум уже не начал действовать, нам пришлось бы сдерживать ее физически.

В открытое окно доносятся звуки с улицы. Низкий гул болтовни толпы смешивается с редкими расистскими оскорблениями, пьяным смехом и боевым кличем. Кажется, за последний час он стал громче, хотя Кирнан думает, что это может быть связано с большим количеством алкоголя, а не с большим количеством людей. Митчелл попробовал посчитать людей напротив тюрьмы – всего около шестидесяти человек, хотя, похоже, за последние полчаса толпа немного поредела. На этой стороне Мэйн-стрит и перед зданием суда околачивается еще около пятидесяти человек, но они не создают проблем. Они, похоже, скорее беспокоятся, чем развлекаются. Однако те, что находятся напротив – те, за которыми мы с Кирнаном наблюдаем через ключи, – очевидно, готовы к бою.

Я снова замечаю синюю вспышку, и теперь она длится примерно секунду, прежде чем что-то встает перед ней, закрывая мне обзор. Спустя примерно десять секунд я снова вижу ее. Я отмечаю время и перематываю назад на тридцать секунд, чтобы показать Кирнану.

Он просматривает дважды, прежде чем сказать:

– Ага, я вижу голубой свет.

Я напрягаюсь, и тут до меня доходит, что он сказал. Если бы свет исходил от ключа ХРОНОСа, Кирнан увидел бы его зеленым, а не голубым.

– Не зеленый?

– Нет, – он зевает и потягивается. – Последи пару минут за этими точками снаружи тюрьмы, ладно? Я пойду на кухню и узнаю, не приготовят ли нам пару бутербродов, и, может быть, возьму немного содовой или кувшин воды. Возможно, это будет долгая ночь.

– Я пойду с тобой, – говорит Грант, когда я уже открываю рот, чтобы сказать то же самое. – Мне нужно размять ноги.

Кирнан пожимает плечами и смотрит на меня.

– Вы с Делией посидите здесь?

Я киваю нехотя, и Делия мямлит:

– Все в порядке.

Прошло минут десять после их ухода, как я снова вижу голубую вспышку.

Я подхожу к другой двуспальной кровати, на которой сидит Делия, прислонившись к стене, все еще наблюдая за Эйбелом.

– Делия, ты не могла бы взглянуть на это? Посмотри на краткую вспышку света.

Она отводит глаза от своего ключа и пристально смотрит на меня.

– Хм, – говорит она спустя несколько секунд. – У кого-то есть ключ ХРОНОСа.

Ладно. Возможно, Кирнан все же не лжет мне. – Какого цвета ключи для тебя, Делия?

– Сиреневого.

Дверь открывается, и входит Грант с бумажным пакетом и кувшином воды. Я оглядываюсь в поисках Кирнана, но он один.

– Где Кирнан?

Он выглядит озадаченно:

– В ванной, наверное?

Я протискиваюсь мимо него и бегу по коридору в ванную. Стучу в дверь. Нет ответа. Я снова стучу в дверь и дергаю за ручку. Она не заперта. Внутри пусто.

Я возвращаюсь в комнату.

– Я не могу его найти, Грант. Он поднимался по лестнице вместе с тобой?

Грант стоит у окна и смотрит на лужайку перед домом.

– Нет. Он протянул мне пакет с бутербродами у подножия лестницы и сказал, что поднимется через минуту. Я не думал, что… – Он пожимает плечами. – Может, нам…

Его фраза прерывается, когда мимо его головы пролетает большой кирпич и приземляется в нескольких сантиметрах передо мной. На нем записка, закрепленная резинкой.

Грант наклоняется и вытаскивает записку.

– Что там написано?

Он держит ее так, чтобы мне было видно: «Любовники ниггеров, валите домой», нацарапанное большими буквами. Потом он комкает и бросает ее на пол.

Закрыв окно (что кажется немного бессмысленным, ведь они бросают кирпичи), он садится рядом с Делией и выводит на своем ключе здание тюрьмы.

– Что-то происходит. Я не могу разобрать, что они говорят, но они арестовали трех человек.

– В котором часу? – спрашиваю я.

– Эмм… в 21:34.

– Их уже отвели наверх?

– Нет, – говорит он. – Они сидят в тех креслах, в которых сидели мы.

Что ж, небольшой перерыв. Сейчас Эйбел один в тюремном блоке. Все будет намного сложнее, если там станет тесновато.

Бам. Бам-бам-бам.

Я подпрыгиваю и Грант тоже. Делия, все еще пребывающая в своей маленькой вселенной, наполненной лауданумом, не сводит глаз с ключа. Медсестра рекомендовала от одной до двух чайных ложек, и теперь я подозреваю, что давать ей максимальную дозу было плохой идеей.

Посмотрев в глазок, я вижу владелицу «Орла», одетую в испачканный фартук и с сердитым, испуганным выражением лица. Она входит и пробегает глазами по комнате, останавливаясь на Делии, а затем опускается за кирпичом, лежащим перед моими ногами, и выхватывает с пола.

– Выключите свет, – говорит она, протягивая руку и дергая длинную веревку, свисающую с единственной тусклой лампочки над нашими головами. Затем она снова открывает окно. – Если вы еще не собрались спать, оставайтесь в другой комнате, которую сняли. Я не позволю этим чертовым дуракам разбивать мои окна просто потому, что вы не можете сдержаться и не выглянуть в окно.

Я собираюсь возразить, но Грант говорит:

– Да, мэм. Мы все понимаем. Но… прежде чем вы уйдете, расскажите, что случилось? Толпа снаружи, кажется, стала шуметь еще громче и, – говорит он, глядя на кирпич в ее руке, – стала менее законопослушной.

Ее глаза сужаются, будто она решает, стоит ли говорить нам, а затем она произносит:

– Кремер собирается обвинить вашего друга-негра в нападении при отягчающих обстоятельствах. Приятели Уиллиса Фелтона считают, что он слишком легко отделался.

Она уходит, хлопнув за собой дверью. Грант смотрит на Делию и говорит мне:

– Это ведь хорошая новость, правда? Ранее они говорили о покушении на убийство.

– Может быть, – говорю я, вспоминая недавнее замечание Митчелла. Но тот факт, что люди узнали об этом сегодня вечером, когда они сердиты и пьяны, определенно не самая лучшая новость.

В подтверждение моих мыслей в поле зрения появляются два пикапа с шестью или семью мужчинами в кузове каждого. Некоторые из них одеты в белые капюшоны, и все они прикрыли свои лица. И все они вооружены винтовками.

– Делия, – говорю я, хватая ее за локоть. – Давай. Нам нужно идти.

Грант следует за нами, не отрывая глаз от ключа ХРОНОСа. Как только Делия оказывается в другой комнате, он отводит меня в сторону и тихо произносит:

– Они внутри тюрьмы. Биб собирается его сдать. Если у тебя есть какие-то идеи о том, как это исправить, то сейчас самое время.

Мне бы очень хотелось иметь рядом партнера в этом деле, но я, кажется, сама по себе. Черт, Кирнан.

Я бегу к окну, выходящему на стоянку за домом. Там стоят два или три человека, но почти все, кажется, придвинулись ближе к передней части, чтобы посмотреть, что происходит. «Бьюик» стоит там же, где мы его и оставили, а пикап Кирнана пропал.

– У тебя есть ключ от «Бьюика»?

Грант кивает и достает его из кармана.

– Ладно, думаю, ты сможешь добраться до машины. Подъезжай к задней двери. Когда я увижу тебя там, мы с Делией спустимся вниз.

– А как же Кирнан? – спрашивает он.

– Его пикап исчез. Куда бы он ни делся, он сам по себе. Нам предстоит много работы, чтобы освободить Эйбела.

Как только Грант уходит, я вытаскиваю пистолет из-под матраса, на котором сидит Делия. Когда я подношу его к окну, она бросает на меня слегка обеспокоенный взгляд и снова возвращается к ключу.

Я открываю окно и жду Гранта, не сводя глаз с того места, где должен был стоять пикап Кирнана. Я не знаю, почему он солгал, и меня бесит, что у меня есть причины сомневаться в нем прямо сейчас, когда так много поставлено на карту. Он определенно что-то скрывает. Я не знаю, что именно, и не знаю почему. Но суть в том, что, какой бы кирист ни ошивался на другой стороне улицы, я не верю, что Кирнан стал бы участвовать в том, что поставило бы жизнь Эйбела под угрозу. Или поставило бы под угрозу жизнь любого из нас. Он, вероятно, думает, что пытается обезопасить меня, и это злит еще больше.

Грант без помех добирается до машины. В его сторону взглянул лишь один парень, и я этому очень рада, потому что не очень хотела тратить патроны и привлекать лишнее внимание предупредительным выстрелом.

Я хватаю Делию за руку:

– Нам нужно идти. Сейчас же!

Сложнее всего заставить Делию оторвать взгляд от ключа, чтобы хотя бы спуститься по лестнице. Наконец мы добираемся до самого низа, и я почти волоку ее мимо кухни к задней двери, где нас ждет машина.

Первое, что я замечаю, – это то, что кто-то почистил «Бьюик». Не до блеска, конечно, кое-где еще остались пятна, но кто-то, по крайней мере, попытался смыть грязь. Однако сейчас у меня нет времени думать об этом.

Я толкаю Делию на заднее сиденье, и она тут же снова выводит стабильную точку, установленную в камере.

– Ладно, Грант. Мне нужно, чтобы ты обогнул квартал и заехал за здание суда. Я буду либо там, либо меж деревьями за тюрьмой вместе с Эйбелом.

– Как? – спрашивает Грант в тот самый момент, когда Делия в ужасе начинает выкрикивать имя Эйбела.

– Езжай! – кричу я, радуясь, что мне не приходится отвечать на этот вопрос.

Потому что, по правде говоря, я понятия не имею как.

* * *

В 21:26 я отправляюсь в ту точку, которую установила в офисе Биба. Патрульный за стойкой, на табличке которого значилось Л. Спенсер, вышел на улицу чуть больше трех минут назад. Он пробудет у входной двери еще две минуты, потом вернется, сделает короткий звонок и разбудит помощника шерифа Биба.

Судя по всему, помощник шерифа крепко спит. Он тихо похрапывает, уткнувшись лицом в стол и положив голову на сложенные руки. Я замечаю ключи, как только подхожу к другой стороне стола, но кольцо, на котором они висят, к сожалению, зажато между его туловищем и ногой. Я пытаюсь очень медленно потянуть ключи к себе, но Биб вздрагивает, его левая рука сбрасывает на пол бумажный стаканчик, наполовину наполненный кофе.

Я надеялась, что все будет проще, но, если Биб поднимет слишком много шума, нас услышит другой парень, Спенсер. Я сгибаю правую руку под шеей Биба, распологаю внутреннюю сторону локтя на его адамовом яблоке и хватаю себя за левый бицепс. Затем я кладу левое предплечье ему за голову и толкаю ее вниз, сжимая его шею между моим бицепсом и предплечьем. Этот прием называется Хадака-Джиме, и каждый раз, когда я его выполняю, мой противник постукивает по руке спустя несколько секунд, чтобы я отпустила захват. Мне кажется неправильным продолжать захват. Но я делаю это целых пять секунд после того, как чувствую, что Биб расслабляется.

Самое плохое в этом приеме то, что человек очнется почти так же быстро, как и отключился, поэтому нельзя терять времени. Если повезет, то к тому времени, когда он придет в себя, я верну его ключи на место.

Я устанавливаю местную точку за его столом и вывожу коридор тюремного блока, перематывая назад к 21:24. Прежде чем отправиться в офис Биба, я провела полчаса, планируя все это в своей комнате в таунхаусе. Идеальных вариантов нет. Если я подожду до 21:55, когда Грант и Делия сядут в машину и направятся сюда, толпа будет штурмовать тюрьму, и, судя по крику Делии, когда они отъезжали, я думаю, что к тому моменту они уже могут схватить Эйбела.

У отката времени есть два недостатка. Во-первых, у Делии и Эйбела будет несколько двойственных воспоминаний. В одном будет Эйбел, растянувшийся на своей койке и уставившийся в потолок в течение следующего получаса, а в другом (надеюсь) будет Эйбел, уходящий со мной в 21:24.

Главная проблема заключается в том, что нам придется найти место, где можно спрятаться на полчаса, пока наш транспорт не приедет за нами. Спенсеру видно лестницу с того места, где он сидит, и это единственный раз, когда он находится вдали от своего стола достаточно долго, чтобы мы могли спуститься по лестнице и попасть в ванную комнату в дальней части первого этажа.

Я не знаю, спит ли Эйбел, когда я появляюсь в коридоре, но его глаза закрыты. Я осторожно постукиваю кольцом с ключами по двери, отпирая ее. Когда он, наконец, оглядывается, я прижимаю палец к губам.

– Я так понимаю, ты Кейт, – шепчет он, выходя из камеры. – Я вроде как надеялся встретить спасательную команду ХРОНОСа.

– Что ж, это уже не вариант, – он в лучшей форме, чем я думала, учитывая побои, которые он получил, но по его движениям заметно, что ему больно.

– С Делией все в порядке?

Ей нужно будет вправить нос, у нее два огромных фингала, она под кайфом от лауданума и до смерти напугана из-за Эйбела, но я решаю ответить ему покороче:

– Она в порядке. Следуй за мной.

Я открываю дверь камеры, и мы выходим на лестничную клетку. После того, как я снова запираю дверь, я говорю:

– Если я верну эти ключи на место, это выиграет нам еще несколько минут.

Я вывожу стабильную точку у стола Биба и отправляюсь. Он все еще сидит, наклонившись вперед и положив голову на стол. Прикрепление кольца с ключами к его поясу занимает меньше секунды, но, прежде чем я успеваю подняться на ноги, я чувствую, что стул его отодвигается назад, и он начинает поднимать голову.

Вредно ли применять к кому-то второй раз Хадака-Джиме, когда он еще не очнулся от первого? Я не знаю, но у меня нет выбора.

Я снова беру его в захват и жду, отсчитывая секунды. Спенсер вернулся в приемную, звонит по телефону, а это значит, что он появится в дверях меньше чем через минуту. Биб, наконец, обмякает – это заняло всего несколько секунд, но мне показалось, что прошла вечность. Я поспешно кладу его руки и голову обратно на стол и моргаю, завершив дело с запасом всего в несколько секунд.

Возвращаюсь на лестничную клетку в 21:25.

– Какой у нас план? – шепчет Эйбел.

– Мы с тобой выйдем из здания через ванную и найдем место, где можно будет спрятаться на следующие двадцать пять минут. Грант нас заберет.

Он недоверчиво смотрит на меня.

– А где тот парень из пикапа? Кирнан?

– Понятия не имею. Те два офицера, что были снаружи, оба будут в приемной в 21:34, приведут трех парней, которых они арестовали. Спустя примерно две минуты после этого подъедут два пикапа с парнями в масках. Думаю, что все взгляды, скорее всего, будут прикованы к этим пикапам и входной двери тюрьмы, и это будет наша лучшая возможность сбежать. Окно ванной комнаты находится на задней стороне здания, между зданием суда и этим местом. Мы выберемся из окна и…

– И это лучший план, который могла придумать Делия? Думаю, мне лучше дождаться того, что скажет утром судья.

– Нет, Эйбел. Не лучше. Ты не видел толпу там, снаружи, но я почти уверена, что ты их слышишь, верно? Около дюжины из них собираются штурмовать тюрьму с оружием в руках около десяти. Все еще хочешь подождать?

Он качает головой:

– Прости. Ты права. Я просто… это был тяжелый день.

– Я знаю, что ты предпочел бы быть спасенным от толпы линчевателей командой ХРОНОСа, но сейчас здесь с тобой только я, и нам нужно идти.

У нас есть примерно три минуты до того, как Спенсер позвонит и разбудит Биба. Когда мы добираемся до нижней ступеньки лестницы, стойка регистрации все еще пуста. Мы быстро входим в крошечную ванную, где пахнет мочой и хлоркой, и Эйбел запирает за нами дверь. Выглянув в окно, я вижу прямо перед собой широкое открытое пространство, абсолютно ничем не прикрытое. Земля перекопана, будто здесь строительная площадка, и я предполагаю, что это сделано для нового здания суда, о котором упоминал Кирнан.

Справа, через Уотер-стрит, находятся три пустые машины, и у одной из них стоят, прислонившись, два мальчика-подростка. Мальчики идут вперед, как только слышат, что кого-то арестовывают, или, по крайней мере, один из них, потому что я видела его лицо, когда просматривала сцену ранее.

Позади машин раскинулся лес – хорошенький, густой покров деревьев, пролегающий вдоль дороги. Мы можем спрятаться за деревьями и постепенно продвигаться к тому повороту, у которого появятся Грант и Делия.

– Сними рубашку, – говорю я Эйбелу. Он немного удивлен, но, опустив взгляд, тут же кивает. Его белая рубашка порвана и залита кровью, и она будет не только выделяться в темноте, но и кричать о том, что это беглец. Мы ищем место, где можно было бы спрятать рубашку и мою белую шляпу, и в итоге просто запихиваем их за унитаз.

Эйбел подходит к окну, и рама кажется совсем крошечной по сравнению с его широкими плечами.

– Думаешь, пролезешь? – шепчу я ему.

Эйбел смотрит на нее с минуту.

– Возможно…

Я дергаю за нижнюю часть окна, надеясь постепенно поднять его вверх, чтобы дети снаружи ничего не заметили. Оно не двигается. Я дергаю немного сильнее, но окно не поддается.

– По-моему, его закупорили краской.

Эйбел тоже пытается, и я вздрагиваю, когда дерево издает скрип.

Я оглядываю ванную в поисках какого-нибудь инструмента, но единственные варианты – это вантуз и кусок мыла. Наконец я достаю свой медальон ХРОНОСа и вонзаю тонкий край в линию краски, приклеившую окно к подоконнику, скрещивая пальцы, чтобы оно не было закрыто и с другой стороны, потому что думаю, что кто-то заметит, если нам придется разбить его к чертям.

А может, и нет. Шум снаружи неуклонно нарастает. Несколько человек кричат, и вдалеке я слышу выстрел.

Спенсер сейчас на стойке регистрации, разговаривает по телефону, метрах в шести. Эйбел снова начинает поднимать стекло, но я кладу руку ему на плечо:

– Подожди, пока не услышишь, как он кричит «Биб». Секунд тридцать.

Мы ждем.

В детстве мне никогда не нравилась эта часть игры в прятки. Пульс стучит в ушах, и каждый звук кажется в десять раз громче. Я не отрываю глаз от окна, высматривая какое-нибудь движение. Два ребенка, наконец, уходят за угол здания как раз перед тем, как я слышу Спенсера.

– Эй, Биб! – отдаленный стук. – Биб? Ты спишь?

Эйбел резко дергает окно. С первой попытки ничего не происходит, но на второй раздается громкий скрип, и окно скользит вверх.

Я встаю на край унитаза, поднимаюсь и вылезаю. Опустившись на землю, я достаю из кармана пистолет. Эйбел протискивается в окно, просовывая сначала ноги, а потом одно плечо за другим. Я присаживаюсь на корточки, заглядывая за угол. Небольшая лужайка за тюрьмой пуста, и теперь между нами нет ничего, кроме машин и деревьев на другой стороне улицы.

Я как раз собираюсь подать сигнал к бегству, как слева от меня на Уотер-стрит зажигаются фары. Я жестом приказываю Эйбелу лечь на траву, поджимая голые руки под себя и щурясь до крошечных щелочек, молясь, чтобы этот водитель смотрел прямо перед собой на дорогу. Если нет, то мне придется вернуться назад, сказать самой себе, что этот план не сработает, и попробовать что-то другое. И я очень не хочу этого делать.

Машина замедляет ход, приближаясь к повороту, проезжая мимо нас, и я выдыхаю воздух, который так долго сдерживала. Затем разворачивается, колеса снова оказываются в поле моего зрения, когда водитель паркуется на обочине дороги. Я вытаскиваю свой медальон, готовясь отправиться назад, но перед этим бросаю последний взгляд на машину.

Патруль штата Джорджия.

Митчелл смотрит прямо на меня, качая головой так же, как и ранее, когда он говорил: «Господи, ну и бардак». А затем он выходит и хлопает дверью. Двое подростков, околачивающихся возле машин, бросаются обратно за угол и пересекают улицу, за ними следуют еще двое, на вид примерно одного возраста, и все они прячутся за одной из машин.

Митчелл больше не смотрит в нашу сторону, просто кричит через улицу: «Иди домой, Харлан! Твой папа вообще знает, что ты здесь?», сворачивая за угол, направляясь к главному входу в тюрьму.

Однако Харлан и его приятели не идут домой. Они просто сидят на корточках рядом с припаркованными машинами, преграждая нам путь к деревьям.

Но машина Митчелла все еще заведена.

Я отбрасываю эту мысль, но она тут же возвращается. Возможно, это наш единственный шанс.

– Эйбел, – говорю я, – Я тебя прикрою. На счет три открой дверцу и сядь за руль. Я буду прямо за тобой.

– Ты с ума сошла? Хочешь, чтобы я угнал полицейскую машину?

– Либо так, либо оставайся здесь. Черт возьми, скорее!

Эйбел бросается вперед, сгорбившись. На секунду меня посещает жуткая мысль, что пассажирская дверь будет заперта, но она открывается.

Я бросаюсь за ним, хлопнув дверью, как раз в тот момент, когда Эйбел набирает скорость. Он резко крутит руль, разворачивая машину в противоположном направлении. Задние колеса заносит, и мы срываемся с места.

Четверо ребятишек выбегают на улицу, тыча пальцами и крича. Один из них следует за нами примерно полквартала, затем останавливается, согнувшись пополам. Я почти уверена, что он смеется.

– Куда я еду? И, может, за руль сядешь ты? – добавляет он. – В 1938 году Джорджия не нанимала темнокожих офицеров.

– Ты думаешь, они нанимали женщин-офицеров?

Думаю, единственное место, куда мы можем поехать, это хижина Кирнана. Я, наверное, могла бы вернуться и найти дорогу к ней, но нам придется свернуть налево, на Мейн-стрит, и проехать мимо «Орла» и тюрьмы, а это сейчас не лучший вариант.

– Поверни направо. Нам придется найти другой путь.

Эйбел поворачивает направо, на Мейн-стрит, быстро удаляясь от толпы. Бензоколонка, на которой мы остановились раньше, теперь закрытая на ночь, пролетает в окне. Я прячу пистолет обратно в карман и открываю бардачок.

– Что ты делаешь? – спрашивает Эйбел.

– Ищу карту.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь, куда мы едем? – кричит он, и, хотя я понимаю, почему он зол, было бы неплохо, если бы он мог вытянуть из себя хоть немного благодарности. – Когда ты отправляешься на задание, каждый шаг должен быть спланирован…

– Мы не на задании ХРОНОСа, Эйбел. В реальной жизни иногда приходится импровизировать.

– Я бы не назвал импровизацией угон полицейской машины и то, что мы понятия не имеем, куда едем.

– Со мной должен был быть водитель, – сообщаю я, стараясь говорить ровным тоном. – Кирнан единственный, кто знает эти дороги. Просто вывези нас из города и притормози у обочины. Пока у меня есть ключ, я могу отправиться назад и узнать дорогу.

– А как мы встретимся с Делией?

– И снова. У меня есть ключ. Я просто не могу им воспользоваться, пока мы не найдем место, где можно остановиться. Довольно трудно будет установить здесь стабильную точку и вернуться, когда мы едем со скоростью сто километров в час.

В бардачке нет карты. Но, когда я поднимаю глаза, то замечаю, что в зеркале заднего вида мигают фары. Я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть получше, и огни вспыхивают снова, дважды. Затем водитель выключает фары на некоторое время, чтобы я увидела черный пикап, наполненный ярким голубым светом ключа ХРОНОСа.

– Остановись, как только найдешь место, где можно спрятать машину, – говорю я. – Это Кирнан.

Примерно в пятистах метрах отсюда, за старым сараем начинается грязная тропинка. Кирнан ждет на перекрестке, пока мы паркуемся, и потом я подбегаю к нему, проскальзывая на сиденье рядом.

– Я не знаю, ударить тебя или обнять. Куда ты, черт возьми, делся?

– Я могу спросить то же самое, – говорит он. – Я вернулся в отель, а ты уже исчезла. Тебе следовало подождать. Меня не было меньше получаса.

Эйбел садится в пикап, и Кирнан снова трогается.

– У меня не было других вариантов. На той стороне улицы ситуация сильно накалялась, – говорю я.

– И? Мы отправлялись назад, чтобы решить эту проблему, Кейт. Ожидание ничего бы не изменило. Еще десять минут…

– Тогда почему же ты не отправился назад и не протянул мне руку помощи, когда понял, что я делаю?

– Потому что я видел, как вы с Эйбелом выбрались из окна. Я собирался заехать за тобой на пикапе, а потом ты пронеслась мимо. Если бы вы подождали, может быть, нам удалось бы избежать угона полицейской машины!

– Мы ее не угнали. Мы ее одолжили.

А еще я думаю, вполне возможно, что мы одолжили ее с разрешения, потому что я знаю, что Митчелл видел нас. Но я не хочу сейчас обсуждать это с Кирнаном. Я хочу знать, почему он солгал.

– И возможно, я бы подождала, если бы ты сказал мне правду о том, что в толпе напротив тюрьмы был ключ ХРОНОСа. Учитывая, что ты солгал мне, я даже не была уверена, что ты вернешься.

Он поворачивается и смотрит на меня с болью в глазах:

– Конечно, я бы верн…

– На дорогу смотри! – вмешивается Эйбел. – Куда вы меня везете?

Кирнан глядит на дорогу, его челюсть напряжена.

– Это примерно в восьми километрах отсюда. Там ты будешь в полной безопасности.

Я думала, что хижина находится чуть дальше и в другом направлении. Но дорога извилистая, поэтому, возможно, мы едем другим путем.

– А как же Делия? – спрашивает Эйбел.

– Она встретит нас там. Я пересекся с ними до того, как они отправились в тюрьму. Вот тогда-то они мне и сказали, где Кейт. – Он качает головой. – А потом мне пришлось отправиться назад и взять пистолет. Я думал, он был в твоей комнате.

Я сверлю его взглядом:

– Мой пистолет был в моей комнате. А твой – нет, потому что ты забрал его у меня сегодня днем.

– Потому что я не смог найти его в твоей…

– Не могли бы мы прекратить обсуждение парадоксов путешествий во времени? – говорит Эйбел. – У меня есть вопросы. Во-первых, почему нас спасают какие-то любители, а не обученная команда спасателей? И во-вторых…

Я достаю из кармана телефон и запускаю видео, которое показывала Делии и Гранту в начале дня. Лицо Эйбела вытягивается в удивлении, когда Кэтрин представляется.

Кирнан продолжает поглядывать на меня, но я не смотрю в ответ. Надеюсь, он дал Гранту письменные указания, потому что я совершенно запуталась. Он уже трижды свернул, и мы миновали около дюжины ферм, все неосвещенные, потому что хозяева либо рано легли спать, либо отправились в город посмотреть на шоу.

Эйбел снова включает видео, и как раз в тот момент, когда оно запускается во второй раз, Кирнан сворачивает на узкую проселочную дорогу. Спустя примерно метра три мы подъезжаем к металлическим воротам. Большой замок окружает забор с воротами.

– Непохоже на дорогу к твоей хижине, – говорю я.

Кирнан не отвечает, просто выходит и достает из кармана ключ.

– Это очередная недвижимость, которую ты купил на свои спортивные ставки? – спрашиваю я, когда он возвращается в машину.

– Не совсем.

Я вопросительно смотрю на него, но он, кажется, не собирается со мной говорить.

Он снова выходит и запирает за собой ворота, затем достает медальон ХРОНОСа, вероятно устанавливая стабильную точку. В машине звучит голос Кэтрин из видео, пока мы едем сначала сквозь лес, а затем через открытое поле с фермерским домом вдалеке.

Когда мы подъезжаем ближе, я замечаю, что несколько комнат слабо освещены желтым светом. Вероятно, это свет фонаря. Сомневаюсь, что так далеко от города будет электричество.

– Эйбел? – говорит Кирнан, останавливая пикап у дома.

Эйбел выключает видео и смотрит вверх. В его глазах то же удивление, которе я видела каждый раз в глазах историков, когда они начинали понимать, что не вернутся домой.

– Да?

Кирнан кивает в сторону дома:

– Эта леди может говорить странности обо мне и Кейт… и, возможно, об ангелах. Просто не обращай внимания, ладно?

– Марта? – у меня замирает сердце. – Неужели нельзя было не втягивать ее в это дело?

– Я думал поехать в коттедж, но адвокат назвал мой адрес, когда вносил за меня залог.

– Это будет означать, что она приютила беглецов. У нее ведь есть дети, верно?

Дверь дома открывается, и на крыльцо выходит светловолосая женщина примерно того же возраста, что и моя мама. Она улыбается нам, но, похоже, нервничает.

– Ее дети уже выросли и разъехались, Кейт. Марта понимает, что это рискованно. И ее муж тоже. Мы здесь надолго не задержимся. Только до тех пор, пока все не уляжется. Может, немного отдохнем и поедим. Составим план действий.

Эйбел бросает телефон мне на колени и открывает дверь:

– Какая оригинальная идея. Составим план. – Он захлопывает за собой дверь.

– Знаешь, несмотря на то что он в два раза больше ее, другой расы, другого пола и, возможно, на тридцать лет моложе, Эйбел ужасно напоминает мне Кэтрин.

Это вызывает у Кирнана легкий смешок, и он говорит:

– Кейт, мне жаль, что…

– Поговорим об этом в доме. Кто-то должен представить… – Но когда я выглянула из машины, то увидела, что Марта уже взяла инициативу в свои руки. Она взяла Эйбела под руку и повела его к крыльцу, где ее ждал мужчина, должно быть, ее муж.

– И что же ты ей обо всем этом рассказал? – спрашиваю я.

– Я просто сказал, что это ее шанс сыграть ангела.

* * *

Эйбел и Кирнан все еще на кухне с мужем Марты, Джо. Вовсе не похоже, чтобы у него были какие-то опасения насчет того, что Марта принимает беглецов: нас встретили очень тепло, и он сделал все возможное, чтобы нам всем троим было удобно. Я только что доела яйца, бекон и печенье. Кирнан и Эйбел все еще едят. Было радостно обнаружить, что Эйбел немного менее воинственен с пищей в желудке.

Я перебралась на диван в гостиной, чтобы наблюдать через ключ за воротами. Грант и Делия должны прибыть с минуты на минуту, и мне нужно будет отправиться туда и открыть их. Чего бы мне действительно хотелось, так это растянуться на этом диване и проспать целую неделю. Последний раз мне удалось поспать четыре часа перед ужином с Треем. А целый восьмичасовой сон у меня был как раз перед тем, как мы спасли Марту из Божьей Лощины.

Спустя несколько минут входит Марта с моей чашкой кофе, которую она снова наполнила.

– Вау. Ты, должно быть, экстрасенс.

– Нет. – Она улыбается, протягивает мне чашку и садится на диван рядом со мной. – Я только что заметила, как ты зеваешь, когда заглядывала сюда. Знаешь, ты можешь делать все что угодно с этой штукой на кухне вместе со всеми нами. Я сказала Джо, что это молитвенные четки. Он в жизни не встречал никого, кроме пары католиков, поэтому, может быть, он и поглазеет немного, но мне очень неприятно, что ты сидишь здесь совсем одна.

– Спасибо, Марта, но я думаю, что скоро подъедет другая машина, и мне придется исчезнуть на несколько секунд. К такому Джо вряд ли будет готов.

Она смеется и заправляет за ухо выбившуюся прядь теперь скорее седых, нежели светлых волос.

– Вероятно, да. Я немного рассказывала ему о том, что произошло, но ни разу не упомянула об исчезновении. Он и без того думает, что я немного сумасшедшая.

– Вы очень добры к нам, Марта. Вы вместе.

– Вовсе нет, – говорит она. – Мы с Джо встречали в жизни людей, которых уже нет, людей, которые относились к нам по-доброму и учили нас отличать добро от зла. Я не могу отплатить сестре Эльбе за то, что она взяла меня и моих кузенов, но это как в той книге, которую я читала несколько лет назад, написанной одной леди в Огасте. Она говорит, что нужно заплатить вперед. Сестра Эльба приняла бы этих людей, поэтому теперь я делаю это за нее.

– А Кирнан рассказал тебе о Гранте?

– Тот парень, что был в Божьей Лощине? Все нормально. Я знаю, что он в этом не участвовал. Он был обманут этим дьяволом, как и я и все те, кто умер.

Марта наклоняется и кладет руку мне на колено. Это очень материнский жест, и что-то в нем напоминает мне, как много лет прошло для нее, даже больше, чем морщинок на ее лице.

– И я знаю, что он был не настоящим дьяволом, так же как и вы не настоящие ангелы. Я поняла это, когда жила у Оуэнсов. Я не знаю, что это за круглая вещь, но она сохраняет вас в том же возрасте или, наверное, позволяет вам перемещаться во времени, как в той книге Марка Твена. Вот почему ты выглядишь точно так же. Вот волос твоих я не видела, потому что раньше они были спрятаны у тебя под шляпой. Тебе следует чаще распускать их.

– Я ей все время это говорю, – произносит Кирнан с порога. Я не знаю, как долго он там стоит.

Эйбел стоит позади него, одетый в какой-то халат поверх штанов, потому что не нашлось рубашек, которые бы ему подошли.

– Если вас не затруднит, мэм, я бы хотел принять горячую ванну до того, как приедет Делия. Может быть, она не испугается слишком сильно, если я смою с себя немного крови.

Марта провожает его наверх, а я поворачиваюсь к Кирнану:

– Я больше беспокоюсь о том, как отреагирует Эйбел, когда увидит лицо Делии. Они ведь скоро будут здесь, верно?

– Да. Думаю, в ближайшие пять-десять минут. – Он садится рядом со мной. – Кейт, там, через дорогу, стоял Саймон, да? Я понял это, но мне нужно было проверить. Если бы ты ввязалась в это дело, все было бы в два раза сложнее. Но мне не следовало лгать тебе. Это только усложнило все.

– Что произошло? Почему он думает, что ты здесь?

Он пожимает плечами:

– Я рассказал ему правду, в некотором роде. Что я присматриваю за тобой ради Пруденс. Держу тебя подальше от тех дел, что они совершают в будущем.

– Думаешь, он знает, что ты помогаешь, а не просто наблюдаешь?

– Я не знаю. Вероятно, нет, так как он сказал, что я ошибаюсь в расчетах, когда дело доходит до Пру. Сказал, чтобы я не глупил в своей преданности ей.

– Но… почему он здесь? Я думала, что они не нуждаются в ключах.

Кирнан откидывается назад, потирая виски.

– Я не знаю этого наверняка, Кейт. Может быть, из-за раскола между Солом и Пру они хотят держать под рукой еще несколько человек. Но я думаю, что все гораздо проще. Саймон, он ведь… не знаю. Моя Кейт называла его адреналиновым наркоманом. Саймон считает, что время – его частный парк развлечений. Кому нужны видеоигры или фильмы, когда можно перемещаться и наблюдать реальную картину своими глазами? Из-за него мы оба чуть не умерли в Цинциннати в 1884 году. А за несколько дней до того, как я нашел тебя в метро, он внезапно исчез во время облавы в баре на глазах у всей полиции. Когда я увидел его сегодня вечером, он сказал, что мне следует держаться поблизости… – Он наклоняется вперед, понизив голос: – Что скоро начнется самое интересное. Он здесь потому, что хочет увидеть линчевание.

22

Округ Окони, Джорджия

11 августа 1938 года, 12:05

– Вам едва удалось вытащить меня из тюрьмы, и вы удивляетесь, почему я не верю, что вы можете уничтожить многомиллионную организацию? Некоторые члены которой могут путешествовать во времени?

– Пожалуйста, тише, – предупреждаю я его. Снова.

Марта и Джо легли спать час назад, сразу после того, как вернулись мы с Кирнаном, оставив «Бьюик» на проселочной дороге примерно в восьми километрах отсюда. Мы планировали сделать то же самое с пикапом Кирнана, но после «Бьюика» ему потребовалось три попытки, чтобы отправиться обратно во двор Марты, поэтому я подозреваю, что на ближайшее время он выжал все из своего ключа. Его пикап спрятан в сарае, и план состоит в том, чтобы Делия, Эйбел и Грант залегли здесь на несколько дней, пока шумиха не утихнет, а затем отправились в пикапе на север.

На этот счет, похоже, все мы согласны. Но никто из них не согласился отдать свои ключи.

– Да, – говорю я. – Я знаю, что ситуация не в нашу пользу. Но что же нам делать? Сдаться? Если мы не положим конец киристам, они победят.

Я решаю не упоминать о том, что у меня все еще есть некоторые смутные сомнения относительно верности Кирнана. Хранить секреты, лгать и исчезать, когда он нужнее всего, – это не то, чего ты ожидаешь от партнера, особенно когда ставки так высоки. Но если он и правда не на нашей стороне, то оценка Эйбела абсолютно верна.

Делия свернулась калачиком на диване рядом с Эйбелом.

– А как же другие союзники? Люди у власти, которые выступают против киристов? Кто им не доверяет?

– У власти? Может быть. Но, по крайней мере, в мое время таким людям трудно оставаться у власти, если они открыто выступают против. У киристов есть друзья в высших кругах, – говорю я, позаимствовав реплику у отца Трея. – Я встречала совсем немного людей, открыто противостоявших им.

– Без союзников ты потерпишь неудачу, – говорит Делия. – Поэтому тебе лучше начать поиски.

За последний час мы рассказали им все, что знали, и даже теорию Кирнана о том, что Пру добралась до остальных двенадцати ключей в 2305 году. Лично я в этом не уверена. Кэтрин снова и снова пыталась отправиться в эту черную пустоту после того, как Пруденс исчезла. Эйбел также отверг эту идею, сказав, что он пытался сделать то же самое, когда его заперли в камере. Но я думаю, вполне возможно, что на Пруденс не сработал какой-то предохранитель, так как ее генетического кода не было в системе. А может, как ранее заметил Кирнан, это просто очень нестабильная стабильная точка.

Грант почти ничего не говорил. Когда они вошли, он опустился на тот же стул, на котором сидел и сейчас, в другом конце комнаты, и начал что-то просматривать в своем дневнике. Может быть, он вернулся в режим стажера, так как Делия, кажется, ближе к своему обычному состоянию теперь, когда Эйбел здесь и они явно снова в строю. Наконец, Делия попросила его взять на себя то, что делала я – наблюдение за стабильными точками у ворот и тюрьмы, – чтобы я смогла присоединиться к их разговору о киристах. Поначалу он, кажется, был рад хоть чем-то заняться, но, по-моему, скоро обнаружил, что это довольно скучная работа. Толпа перед тюрьмой постепенно поредела после одиннадцати, и, если не считать одной машины, которая проехала мимо вскоре после того, как я закрыла за «Бьюиком» передние ворота, и другой, которая проехала около полуночи, дорога была пуста.

– А что насчет внутреннего раскола, о котором вы упоминали ранее? – спрашивает Эйбел. – Между Солом и дочерью Кэтрин. Что вам действительно нужно, так это пятая колонна. Может быть, та группа…

– Я работаю над этим, – говорит Кирнан. – Но обе стороны… согласны в некоторых вопросах, например, в необходимости Отбора. Может быть, по разным причинам, но для одного исхода. Никто из них не согласен на будущее, которое, по их мнению, нас ждет, и они готовы предпринять решительные шаги, чтобы предотвратить это, поэтому я не уверен, что это сработает.

– Я стала их немного понимать после сегодняшнего дня, – фыркает Делия. – Когда встретила нескольких людей, которых с удовольствием бы отправила на «отбор», будь у меня шанс.

– Ага, – говорю я, – но те люди, собравшиеся перед тюрьмой, не из тех, кого Сол хотел бы убрать.

Кирнан и Эйбел обсуждают мотивы киристов, когда Грант встает и идет на кухню. Он сидит за столом с активным медальоном и не замечает, когда я вхожу. Сначала мне показалось, что он все еще наблюдает за воротами, потому что на дисплее темнота. Но когда я подхожу ближе, я вижу, что это та черная дыра, которая, вероятно, является штаб-квартирой ХРОНОСа.

Грант многозначительно моргает дважды, но каждый раз, когда он открывает глаза, он все еще сидит в кресле.

– Я не думаю, что это сработает, Грант.

– Это может сработать.

– Но похоже, что там… пустота. Даже время установить не выходит. А что, если ты моргнешь и окажешься в самом эпицентре взрыва?

– Вряд ли. Но даже если и так, это лучше, чем оставаться здесь.

Я почти уверена, что это не связано с его новой личностью. У него есть документ, который позволит ему поступить в юридическую школу, и это далеко не самый ужасный исход для историка права. Должно быть, дело в девушке, которая ждет его в 2305 году. Мне хочется сказать ему, что он встретит кого-то другого, сможет начать все сначала, и через несколько лет все будет не так уж плохо. Но сейчас этот совет звучит для меня как-то неубедительно, и, судя по выражению лица Гранта, он еще не готов меня выслушать.

– Где ты остановился, наблюдая за воротами? – спрашиваю я. – Я возьму это на себя.

Он бросает на меня странный взгляд:

– Я остановился, когда вошел сюда.

– Нет, который час ты наблюдал? Я ведь говорила, когда ты начал, что я наблюдала за обеими стабильными точками до 00:45, с промежутками примерно в минуту.

– Я просто… я следил за текущим временем. Стоянка перед тюрьмой пуста, и…

Я вздыхаю:

– Смысл был в резерве, чтобы мы заранее знали о том, что произойдет.

– Мне жаль, – говорит он, откидывая голову назад и глядя в потолок. – Я не расслышал эту часть. Не привык использовать ключ таким образом.

Его челюсти стиснуты, и я вижу, что он изо всех сил старается держать себя в руках.

– Ты в порядке?

– Не совсем, – говорит он. – Но ты не сможешь ничего с этим поделать.

Я наливаю себе в чашку остатки кофе и оставляю Гранта одного, занимая освободившееся кресло. Точка за пределами тюрьмы пуста между 00:46 и 00:56. Все ушли, за исключением одного человека в полицейской машине, разговаривающего с кем-то, стоящим снаружи.

Я уже собираюсь проверить ворота, как замечаю Делию, стоящую рядом со мной.

– Я думала, этим занимается Грант.

– Все в порядке, – говорю я. – Похоже, он немного расстроен новой реальностью. У него осталась девуш…

– Нет, – она качает головой и грустно улыбается мне. – Не девушка. В этом и проблема. Думаю, что мы с Эйбелом сможем найти место, где будем в безопасности, даже в эту эпоху. К тому времени, когда у нас появятся внуки, уже не будет ничего странного в том, что дедушка темнокожий, а бабушка белая. Но даже если Грант найдет кого-то другого и полюбит, в его будущем не будет шанса на брак и семью. Ему нужно время, чтобы смириться с этим.

Делия идет на кухню. Надеюсь, у нее получится утешить Гранта. Я очень рада, что не стала произносить свою речь «выше-нос-ты-найдешь-кого-то-нового».

Я внимательно слушаю разговор Кирнана и Эйбела об организационной структуре киристов, наблюдая через ключ за въездными воротами. Все чисто до 1:00. Возвращаюсь к тюрьме – чисто до 1:15. Возвращаюсь к воротам.

Когда я перехожу с 1:05 до 1:06, я замечаю две пары фар у ворот, начинаю думать, что мне не помешало бы выпить еще кофе. И тут я очнулась. Я перескакиваю на 1:09 и на другой стороне улицы замечаю пару легковых автомобилей и два очень знакомых пикапа. На мужчинах уже нет масок, и я замечаю Уиллиса вместе с двумя его племянниками и несколькими другими участниками драки. В 1:10 один из них берет топор и рубит доски в заборе возле ворот.

– Минут через двадцать у нас будут гости.

Я бегу наверх, чтобы предупредить Марту. Должно быть, она не спала, потому что стоит мне постучать, как она уже стоит у двери в халате. Джо задерживается еще немного, и когда мы все спускаемся вниз, я понимаю, что он задержался, чтобы взять пару ружей. Одно он протягивает Кирнану, а другое ставит рядом с фарфоровым шкафом.

– В подвале вы все поместитесь, – говорит Марта. – Я бы сама спустила вас вниз, но подвалы мне не очень нравятся с тех пор… с тех пор, как я была девочкой.

Джо легонько обнимает ее за плечи и говорит:

– Я все устрою. А вы хватайте свои вещи. У нас там есть вода и одеяла на случай торнадо или всякого, но уборной там нет, поэтому вам лучше позаботиться об этом до того, как мы спустимся.

Спустя несколько минут мы с Кирнаном уже стоим снаружи и ждем остальных.

– Как ты думаешь, как они нас нашли? – спрашиваю я.

– Не знаю. Может быть, та машина, которую ты видела, преследовала наш пикап, и они вернулись за подкреплением? Они видели, как ты открывала ворота?

– Не думаю, не могу сказать точно. Кто бы это ни был, они были далеко позади «Бьюика».

Я расхаживаю вокруг и устанавливаю несколько стабильных точек, чтобы мы могли наблюдать за тем, что происходит, пока находимся под землей.

Делия выходит на крыльцо:

– А Грант здесь?

Я отрицательно качаю головой:

– В последний раз я видела его на кухне.

– Ты не могла бы здесь осмотреться? – спрашивает она, бросаясь обратно в дом.

Четыре минуты спустя мы все еще не нашли его, и я смотрю через свой ключ, как первый пикап въезжает через дыру в заборе.

– Вам всем нужно спускаться, – говорит Джо. Он отпирает замок и распахивает дверь в подвал. – Вы услышите громкий звон колокола, как только подъедут эти пикапы. Это будет Марта. Мой брат живет на соседней ферме, и у него есть телефон. Если Билли услышит этот звон пять раз, он позвонит шерифу и придет сюда со своим ружьем.

Мы все благодарим его за помощь, и я добавляю:

– Пожалуйста, будьте осторожны.

– О нас не стоит беспокоиться. Мы будем в порядке. И если я найду того парня, то сделаю все возможное, чтобы он был в безопасности. – Как только мы спустились по лестнице, он продолжил: – Вам лучше устроиться до того, как я закрою крышку. Там, внизу, будет очень темно.

Это не проблема. Даже если кто-то из нас боится темноты, у нас есть четыре ярко-синих ключа ХРОНОСа в пространстве размером два метра по диагонали.

Меня больше беспокоит размер подвала. На одной стене установлены полки, и это напоминает мне бельевой шкаф в отеле Холмса в Чикаго. Я вздрагиваю, отчасти от этого воспоминания, и отчасти потому, что здесь холодно.

Когда пикапы въезжают во двор, я переношу местные стабильные точки, установленные возле фермерского дома, на все ключи. Обе машины держатся на расстоянии примерно пятнадцати метров. В одной из них, кажется, нет свободного места. Несколько человек выходят из машины, некоторые забираются на капот.

– Не могу поверить, что Грант вот так сбежал, – говорит Делия. Она сидит перед Эйбелом, завернувшись в одеяло. Руки Эйбела обнимают ее, а у его ног лежит второй дробовик Джо.

– Я не виню Гранта за то, что он сбежал, – говорит Эйбел. – Мы попали не в лучшую ситуацию. Здесь, внизу, и без того тесно, и он, вероятно, будет в большей безопасности сам по себе. У него новое удостоверение личности. У него есть деньги, чтобы начать все сначала. Он будет в порядке.

– Надеюсь, ты прав, – говорит она.

Когда я возвращаю взгляд на свой ключ, один из мужчин что-то кричит. Все они одеты одинаково, в основном в джинсы и простые рубашки, но я уверена, что кричащий – это Уиллис, судя по его телосложению и тому факту, что он двигается с легкой хромотой. Я слышу шум снаружи, но слишком приглушенно, чтобы разобрать слова.

Но в 1:13 ночи мы слышим, как Марта звонит в колокол пять раз, выжидает несколько секунд и повторяет сигнал. Двое мужчин, стоящих за спиной Уиллиса, нервно оглядываются и спускаются с кузова пикапа, направляясь за угол дома.

– Думаешь, шериф вообще приедет? – спрашивает Делия.

Непонятно, кого именно она спрашивает, но Эйбел наконец говорит:

– Да. Иначе будут неприятности на всех фронтах. Некоторые будут жаловаться, что он позволил толпе одержать верх. Другие будут жаловаться, что сбежал опасный преступник. А теперь у них против меня еще и кража авто.

Он бросает на меня злобный взгляд, и я немного удивляюсь, когда Делия вступается за меня:

– Если бы она не вытащила тебя оттуда, эти сумасшедшие уже схватили бы тебя, Эйбел. У тебя есть ключ, и, я думаю, ты знаешь это так же хорошо, как и я. Я помню, как они вытаскивали тебя из той камеры. Грант и я не могли ничего поделать, а Кирнана не было рядом. Она сделала все, что могла. Спасибо тебе, Кейт.

В моих глазах собираются слезы, может быть потому, что я чувствовала себя немного недооцененной, но также и потому, что благодарность Делии теперь кажется неуместной. Те «сумасшедшие» находятся всего в нескольких метрах отсюда, и они могут снова добраться до Эйбела. Но наши ружья немного осложнят им задачу.

– Я не говорил, что я не благодрен ей, – заявляет Эйбел. – Просто можно было бы спланировать…

– Заткнись, Эйбел, – слова Делии резки, но тон ее ласков, и Эйбел качает головой, а потом как бы усмехается, прижимая ее к себе.

Кирнан очень спокоен, его взгляд прикован к одной из стабильных точек. Когда я откидываюсь назад, чтобы посмотреть, что у него на дисплее, он быстро переключается на другой вид.

Поэтому я сама начинаю прыгать между ними, пытаясь понять, что же привлекло его внимание. Я с двух разных сторон наблюдаю, как кричит Уиллис и другие в пикапах время от времени присоединяются к нему.

Затем я переключаюсь, чтобы посмотреть на машины и найти то, что привлекло внимание Кирнана. Я едва не пропустила вспышку голубого света внутри второй машины, вероятно потому, что весь подвал залит тем же светом.

– Там Саймон, – шепчу я. – Почему ты не сказал мне?

Он уловил подозрительные нотки в моем голосе и прошипел в ответ:

– Я сам только что это понял!

Конечно, когда ты сидишь в тесном подвале плечом к плечу с другими, смысла шептать не остается.

Делия говорит:

– Это тот, что с Солом, верно? Его лейтенант.

Он скорее его головорез, но я киваю.

– Почему он здесь? – спрашивает Эйбел. – Он знает, что мы из ХРОНОСа?

– Да, – говорит Кирнан, – и, я подозреваю, он здесь потому, что он такой же извращенец, как и его дед. Он хочет посмотреть, как тебя повесят, или пристрелят, или что они там еще задумали.

Не знаю, почему мне так трудно поверить, что это единственная причина Саймона. Он был с радостью готов отдать меня в руки серийного убийцы в 1893 году. И хотя подавляющее большинство людей в этом округе находится дома, занимается своими делами и не хочет слышать о линчевании, пока оно не закончится, я подозреваю, что половина людей на лужайке перед домом Марты находится там по той же причине, по которой Кирнан думает, что Саймон околачивается поблизости. Они не убьют Эйбела сами, но они рады, может быть, даже немного хотят, чтобы кто-то другой сделал это.

Я перехожу от наблюдения за машиной к крыльцу. Джо наставляет дробовик на Уиллиса, и его слова ясно читаются по губам: «Убирайся с моей территории». Еще пара фраз, и выражение лица Джо меняется с решительного на испуганное. Делия и Эйбел одновременно охают, когда Джо опускает пистолет.

Я понимаю, что произошло, еще до того, как переключаюсь на другую точку. Они схватили Марту. Я перевожу взгляд на ключ Кирнана и смотрю, как Саймон идет к пикапам. Кирнан дважды моргает, прежде чем я успеваю сказать: «Нет, Кирнан. Ты не можешь туда отправиться».

Я почти уверена, что он никуда не сможет переместиться, но он продолжает пытаться с разъяренным выражением лица.

С другой стороны фермы подъезжает еще один пикап и быстро пересекает лужайку. Из пикапа выходит мужчина средних лет в комбинезоне с поднятым ружьем и видит Марту. Один из мужчин в маске держит ее за талию, и дуло его пистолета упирается ей в челюсть.

Кирнан, может быть, и не сможет переместиться, но я могу. Я засовываю пистолет в карман, освобождая обе руки, чтобы установить подвал и текущее время как стабильную точку. Когда я заканчиваю, кто-то стучит в дверь подвала.

– Это Саймон, – говорит Кирнан. Он только что обошел дом.

Кирнан прав. Я вывожу стабильную точку возле подвала и вижу затылок Саймона. А еще я вижу колеса автомобиля, подъезжающего прямо за ним.

Затем Саймон начинает говорить, его голос немного приглушен деревянной дверью:

– Я уверен, что у вас там есть оружие, как и у нас. Не начинайте пока стрелять. Я пришел поговорить. Я знаю, что Эйбел и Делия там, внизу, и я обращаюсь к вам. Я уверен, что Кейт рассказала вам о киристах в ужасающих красках, но она… можно сказать, ей промыла мозги… ее бабушка. Единственная причина, по которой она здесь, заключается в том, что Пруденс защищает ее, хотя я не знаю, как долго продержится их маленькое соглашение.

Я чувствую, как Кирнан напрягается, а после кричит:

– Переходи уже к делу, Саймон!

– Кирнан! Я так и думал, что ты там, внизу, приятель. Я хочу сказать, что Эйбел и Делия могут благополучно выбраться отсюда, если они прислушаются к голосу разума. И ты тоже. Кирнан. Мое предыдущее предложение остается в силе, если ты устал нянчиться ради Пру.

Кирнан тихо выругался, и Саймон продолжил:

– Эйбел, даже сейчас, в 1938 году, существуют общины киристов, где не будет иметь ни малейшего значения, что твоя жена белая. Где вы вдвоем сможете изменить ситуацию, а не быть гражданами второго сорта в течение следующих четырех десятилетий.

Эйбел все еще целится из пистолета в сторону двери, но я вижу его лицо. Саймон завладел его вниманием. Он слушает. Он думает об этом.

– Он лжет, – шепчу я. Когда я вижу, что Эйбел не смотрит на меня, я хватаю Делию за руку. – Ты же слышала Кирнана, Делия. Единственная причина, по которой Саймон здесь…

Я не успеваю сказать ничего больше, потому что рука Кирнана закрывает мне рот.

– Кейт, – шепчет он, – тебе нужно убираться отсюда, любимая.

Саймон продолжает говорить, подробно описывая это яркое, блестящее будущее киристов, которое он может им предложить, пока я борюсь с Кирнаном.

Делия смотрит на меня, и в ее взгляде я вижу сожаление. Затем она кричит Саймону:

– А как же та женщина, которую держат эти мужчины? Если мы уйдем с тобой, они отпустят ее?

– Прости, Делия. Это совершенно отдельная ситуация, ошибка, которую давно следовало бы исправить.

– Тогда никакой сделки! – говорит Делия.

– Она и за тебя говорит, Эйбел?

– Абсолютно верно, – огрызается в ответ Эйбел. – Никаких сделок, если ты не гарантируешь ей и нам безопасности. У меня нет никаких связей с Кэтрин, и я бы не сидел сейчас в этой проклятой дыре, если бы ее внучка все не испортила. Но Марта рисковала жизнью ради нас, а я не предаю друзей.

Эйбел даже не смотрит в мою сторону, поэтому я не могу понять, сколько из того, что он говорит, правда, а сколько – переговоры.

– Я не властен над этим, Эйбел…

– Чушь собачья! – говорит Кирнан. – Кто ты теперь, Саймон? Мальчик на побегушках у Сола? С каких это пор ты спрашиваешь у него разрешения? Ты можешь делать все что захочешь. Пусть она и Джо сядут в пикап вместе с братом, а мы все втроем уедем вместе с тобой. Сол никогда не узнает об этом, только если у тебя хватит мозгов не рассказать ему.

– А Кейт? – говорит Саймон.

– Кейт исчезла, как только услышала твой голос. Не знаю, куда она направилась, но, наверное, мне следует предупредить тебя, что у нее с собой пистолет.

– Вау, мне так страшно, – говорит он ровным голосом. – Серьезно, Кирнан, почему ты думаешь, что я контролирую этих идиотов снаружи? Все, что я сделал, это сказал им, где ты находишься. Это их маленькая вечеринка, и я сомневаюсь, что они отпустят ее, если Эйбел не сдастся вместо нее. Большинство из них собрались здесь только из-за него.

– Да, конечно, Саймон. Сколько ты заплатил тому парню, чтобы он схватил Марту? Ты уже признался в этом. Подсунь ему еще двадцать…

– Ты упускаешь главное, Кирнан, – Саймон начинает болтать о том, как легко взбудоражить толпу, но не так легко ее остановить. Эйбел и Делия спорят с ним, но я больше не могу следить за разговором, потому что Кирнан шепчет мне прямо в ухо:

– Спаси Марту, Кейт. Ты знаешь, где она будет. Отвези ее и Джо на ферму его брата. А потом возвращайся домой.

Он медленно убирает руку с моего рта. Я поворачиваюсь к нему лицом, но он, видимо, понимает, что я все еще колеблюсь.

– Я способен на больше на стороне Сола, чем на стороне Пру. Пожалуйста.

– Я могла бы доверять тебе больше, если бы ты рассказал мне все, Кирнан. Что ты скрываешь?

– Когда я смогу тебе рассказать, я сделаю это. Когда я буду знать наверняка. Я клянусь…

– Ее обручальным кольцом.

Он резко выдыхает, и я добавляю:

– Мне все равно, нарисовал ли ты это кольцо на ее пальце по памяти или в своем воображении. Поклянись им, и я тебе поверю.

Он хватает меня за левую руку и прижимается губами к безымянному пальцу:

– Я клянусь, Кейт. Просто иди.

Я вывожу стабильную точку, установленную на дальней стороне дома, ту самую, которую мы с Кирнаном поставили перед тем, как спрятать машины. Прямо сейчас, в 1:19, единственное, что я вижу в этом месте, – это бок машины шерифа округа Окони, ну, думаю, это и есть ответ на вопрос Делии. Я не знаю, как полиция может повлиять на переговоры с Саймоном, поэтому показываю это Кирнану. Затем я перевожу время обратно на 1:09, как раз когда Джо запирал нас в подвале, и моргаю.

Я даже не представляла, как много нам было слышно в том подвале. Было трудно разобрать что-либо отчетливо, но сверху доносился ровный гул машин и выкрики. А теперь на ферме жутко тихо.

Я бегу к задней части дома и вижу в окне силуэт Марты. Я постукиваю по двери и открываю ее.

Она вздыхает:

– Боже мой, Кейт, как ты меня напугала! Я думала, Джо… – Тут она бросает взгляд на ключ, висящий у меня на шее, и говорит: – О. Снова эта штука.

– Позови Джо. Вам нужно поехать в дом его брата.

– Я не думаю, что он пойдет на это, Кейт. Джо не из тех, кто оставит этих людей без защиты, да и ферму тоже, если уж на то пошло. И я тоже. Мы не можем просто встать и уйти, когда…

– Марта, это единственный способ выбраться отсюда живыми, – я стараюсь скрыть сомнение в своем голосе, потому что не доверяю Саймону, совсем не доверяю. – Ты умеешь водить?

– Что? Да, но…

– Я постараюсь убедить Джо. А ты иди к пикапу. – Я лезу в карман за ключами от пикапа Кирнана, но она уже направляется к их собственному пикапу, припаркованному рядом с сараем.

– У тебя есть ключи?

– Они в пикапе! – кричит она в ответ, как будто это самая очевидная вещь в мире, и я не могу не подумать, что в 1938 году было бы до ужаса просто угнать машину.

Джо выглядит озадаченно, когда видит меня, но он, должно быть, уже смирился с тем, что происходит нечто из ряда вон выходящее, потому что никогда не задавался вопросом, откуда я знаю, что толпа пройдет через его ворота через двадцать минут. Мне достаточно было сказать ему, что один из этих людей скоро приставит пистолет к голове Марты, и он послушал меня.

Не прошло и минуты, как они отъехали, и первый пикап въезжает на передний двор. Фары просвечивают сквозь занавески, и водитель заводит мотор. Я слышу, как кто-то, наверное Уиллис, топает по ступенькам крыльца, а потом колотит в дверь так сильно, что дребезжат стекла.

Я не могу просто поверить тому, что Саймон сдержит свое слово, но у меня нет причин наблюдать за происходящим отсюда. Мне будет гораздо безопаснее наблюдать из своей спальни.

* * *

Мой телефон жужжит в кармане, как только я вхожу в комнату, но я игнорирую его и падаю на пол перед кроватью, сжимая ключ так сильно, что его край врезается в ладонь. Меня вдруг начинает тошнить, и голова идет кругом. Ощущение почти такое, будто происходит сдвиг во времени, но оно исчезает через мгновение. Вероятно, это все из-за стресса, недостатка сна и слишком большого количества кофеина.

Когда я прихожу в себя, чтобы вывести стабильную точку в подвале, я замечаю трех мужчин с Саймоном, их ружья обнажены. Один из них – Уиллис, а другой – тот парень, который держал пистолет у лица Марты. Позади них стоит большая черная машина, и за рулем сидит кто-то, кого я не могу узнать.

У человека, меняющего события, есть одно преимущество – он не страдает двойственными воспоминаниями до тех пор, пора не встретится с самим собой. Я помню, как тот парень приставил пистолет к лицу Марты. И еще я помню, как Марта уехала на пикапе вместе с Джо. И то и другое произошло, но я не ощущаю, что это произошло одновременно, потому что для меня это не было так.

Но для Делии, Эйбела и Кирнана все так. Поднявшись из подвала, они выглядят растерянно. Как и Саймон, но в случае с ним я рада этому.

Кирнан выходит первым, держа «кольт» наготове. Эйбел поднимается по лестнице позади него, и один из мужчин делает шаг вперед, хватая Эйбела за руку. Кирнан кричит на него и поднимает пистолет, целясь в мужчин по очереди, пока Эйбел и Делия не оказываются в машине. Саймон, кажется, кричит на Кирнана, что-то такое, чего я не могу разобрать, потому что все, что я вижу сейчас, – это его затылок. Кирнан свирепо смотрит в ответ и говорит что-то, что включает в себя «черт возьми» и несколько других бранных слов.

Они недолго спорят, и затем Кирнан с отвращением качает головой и садится в машину. Но больше всего меня озадачивает выражение лица Саймона, когда он снова оборачивается к стабильной точке. Он по-прежнему выглядит немного раздраженным, но в то же время чувствует облегчение. Это единственный раз, когда я видела его не насмехающимся или в ярости, и это сбивает с толку, потому что это его выражение не совпадает с моим представлением о нем.

Затем Саймон лезет в карман и достает пачку банкнот. Он выуживает несколько купюр и протягивает их стрелкам, затем отводит руку назад, как будто собирается бросить бейсбольный мяч. Что-то летит в сторону передней части дома. Сначала мне показалось, что это какая-то граната, потому что наемники бросаются бежать. Но они бегут в том направлении, куда целился Саймон, поэтому я, вероятно, ошибаюсь.

Это была пачка денег. Саймон стоит там около минуты, наблюдая за происходящим, и на его лице снова появляется привычная усмешка. Затем он садится на пассажирское сиденье, и машина отъезжает.

Я переключаюсь на стабильную точку перед входом и наблюдаю, как вспыхивает драка между человеком, который первым добрался до денег, и другими, которые явно решили, что ему нужно поделиться. Я перематываю вперед с шагом в тридцать секунд, пока они не уходят, лишь бы убедиться, что никто не решит сжечь дом и что Марта и Джо больше не находятся в опасности. У меня такое чувство, что я буду частенько это делать, даже после этой ночи, потому что я не вижу причин для Саймона не вернуться и не закончить свою работу. Спустя примерно пять минут двор наконец пустеет. Подъезжают Джо и его брат, чтобы проверить ферму где-то в 1:30 и поговорить с полицейским штата Джорджия, который, как я с большим облегчением вижу, нашел свою машину.

Убедившись, что все идет так, как должно быть, я откатываю время назад и наблюдаю стабильную точку у ворот, пока черная машина, залитая ярким голубым светом, не сворачивает налево и не исчезает в ночи.

Затем я убираю ключ от ХРОНОСа обратно в сумку и сверлю взглядом ковер, пытаясь понять, как я объясню Коннору и Кэтрин, почему я позволила Делии Моррелл и Эйбелу Уотерсу, не говоря уже о Кирнане, сесть в машину Саймона и уехать вместе с их ключами.

Мой телефон снова гудит, и я поднимаю трубку, отчасти потому, что хочу узнать, есть ли новости от папы о дедушке Келлере, но также и потому, что я очень хочу отложить разговор с Кэтрин и Коннором хотя бы на несколько минут. Сообщение отца сбивает с толку. Дедушка вышел из реанимации, но папа говорит, что он говорил с мамой и хочет знать, что происходит. Он говорит, что беспокоится и просит меня позвонить как можно скорее. Я вздыхаю, понимая, что не позвонила и не рассказала ему о своем ужасном ужине с Треем. Должно быть, я была в еще более ужасном состоянии, чем предполагала, судя по тому, что мама позвонила папе из самой Италии.

Следующие два сообщения – от Трея. Первое включает совершенно ненужные извинения за бронирование отеля. Второе, отправленное примерно через полчаса, – еще одно извинение, а также просьба позвонить ему, чтобы мы могли поговорить обо всем этом.

А еще два сообщения от Шарлейн. Мне приходится на мгновение оторвать взгляд от телефона, потому что меня охватывает легкое головокружение, но оно быстро проходит. Сначала я открываю то сообщение, которое пришло во время нашего ужина с Треем, и я почти уверена, что это очередной вопрос о домашнем задании. Но там нет никаких упоминаний о заданиях, только загадочное сообщение:

Ужин – ловушка. Тебя подставили. Ева рофлит, но, по-моему, это не очень смешно.

Было очень мило с ее стороны попытаться предупредить меня, если только это было искренне, а не очередной шаг в сторону Шарлейн в качестве моей лучшей подруги.

Странно, что ее второе сообщение отправлено в тот же момент. Я начинаю удалять его, думая, что это дубликат, но затем все же открываю его.

Добро пожаловать в пятую колонну!!

Я пялюсь в телефон, пытаясь вспомнить, где же я слышала эти слова. Мой мозг слишком устал, чтобы вспомнить, поэтому я перехожу к голосовым сообщениям. Их три. Два от Трея и одно от мамы. Но письмо от мамы пришло три дня назад, и я не помню, чтобы пропускала ее звонок. Я нажимаю кнопку и включаю сообщение, через мгновение звучит ее голос. В ее голосе абсолютная эйфория, и сейчас она, кажется, в десять раз взволнованнее, чем была в тот момент, когда получила грант на исследования.

«Кейт, милая, у меня самые чудесные, невероятные новости. Позвони мне, как только получишь это сообщение. Если только это не после… тьфу! Я сейчас не в состоянии мыслить достаточно ясно, чтобы разбираться в часовых поясах. Просто поговори со своей бабушкой. Или с отцом. Я позвоню им прямо сейчас. Я люблю тебя! Скоро поболтаем!»

По какой-то причине ее энтузиазм оказывает на меня противоположный эффект. Я в ужасе, а текст Шарлейн «Добро пожаловать в пятую колонну!!» – снова вспыхивает у меня в голове. Я бросаю телефон на кровать и бегу к двери.

– Кэтрин! Коннор!

В библиотеке горит свет, и я бегу в ее направлении. Но тут мое внимание привлекает какое-то движение внизу, и я сворачиваю к лестнице.

– Кейт! – это Трей. Он сидит на диване и поглаживает Дафну. Я так удивилась, увидев его, что пропускаю ступеньку и вынуждена схватиться за перила, чтобы не споткнуться.

– Почему ты здесь? Ты не можешь быть здесь, Трей. Что-то происходит… думаю, что-то с мамой.

Кэтрин и Коннор, должно быть, были в библиотеке, потому что они спешат вниз по другой лестнице. Они выглядят обеспокоенно, и я чувствую, как мои внутренности сжимаются в страхе.

– Мама звонила. Что-то произошло. Что произошло?

– Кейт, все будет хорошо, – говорит Кэтрин, но я почти уверена, что она плакала.

Трей обнимает меня за плечи и ведет к дивану, но я останавливаю его.

– Ты не ответил мне. Почему ты здесь, Трей?

Правда в том, что я невероятно счастлива видеть его. Я хочу, чтобы он обнял меня и заставил забыть о существовании всего остального мира, потому что я не думаю, что хочу услышать то, что Кэтрин собирается мне сказать. Но я также уверена, что независимо от того, что случилось, рядом со мной Трей будет в опасности.

– Трей здесь, потому что он принес нам кое-какую информацию, – говорит Коннор. – Он знает кое-кого, кто может помочь нам с противоядием.

– И я попросила его остаться, – говорит Кэтрин, – потому что у нас есть новости.

И вдруг до меня доходит, и мои колени подгибаются. Трей подводит меня к дивану, и я наклоняюсь к нему, вдыхая его запах. Без этого, без твердой реальности его присутствия рядом со мной не думаю, что нашла бы в себе силы произнести это:

– Она мертва, да?

– Нет! – говорит Кэтрин. – Она не мертва. Просто… она нашла Пруденс. Или, вернее сказать, Пруденс нашла ее. Дебора позвонила мне несколько дней назад, и она была в восторге.

Я слишком потрясена, чтобы говорить. Не знаю, что все это значит, но точно ничего хорошего.

– Дебора считает, что это была случайная встреча. Пруденс рассказала ей какую-то историю о своей амнезии, которой она страдала последние тридцать лет, какую-то совершенно невероятную. Прямо из мыльной оперы, но Дебора купилась на это.

Коннор кривится:

– Ну да, ведь версия про путешествия во времени была бы гораздо более правдоподобной.

– Ты знаешь, что я имею в виду, Коннор.

Я наконец обрела дар речи:

– Как? Я только что разговаривала с ней сегодня вечером, перед тем как переместиться, и она не… и я ведь была здесь несколько дней назад… и…

Конечно, я знаю ответ еще до того, как Кэтрин начнет говорить:

– Что-то изменилось, дорогая. Хотя звонок от Деборы – единственное, что вызвало у меня двойственные воспоминания. Ключи все еще в твоей комнате?

Мне нужно время, чтобы понять, о чем она спрашивает. То, о чем я так боялась рассказать им, теперь кажется почти незначительным:

– Я не забрала их. Ни один. Саймон…

Коннор и Кэтрин обменялись взглядами, явно сбитые с толку.

– Мы просто предположили, – говорит Коннор, – учитывая все изменения, которые произошли в текущей временной линии. И то, что рассказал нам Трей.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Трея, и он пожимает плечами:

– Ничего особенного, правда… Просто… пожалуйста, не сердись, Кейт. После того как ты ушла, я действительно не мог… Я не мог позволить тебе вот так уйти. Папа хочет как лучше. Я знаю, что он пытается защитить меня, и я знаю, что ты тоже, но я был не прав, обещая ему, что буду держаться подальше от этого. Если все, что ты мне рассказала, правда – а я знаю, что это так, – то ни один человек хоть с каплей порядочности не остался бы в стороне.

Он делает глубокий вдох и говорит:

– Я звонил Тилсону, о’кей? Я не стал вдаваться в подробности о том, что именно тебе нужно и почему, но как только я упомянул твое имя, он повесил трубку. Через полчаса к дому подъехало такси. Это был Тилсон, и мы долго говорили. Снаружи. Я немного боюсь говорить что-либо внутри дома теперь. Так или иначе Тилсон является частью большого антикиристского альянса. Ученые, юристы, политические лидеры… все это, по-видимому, существует с начала 1940-х годов, но они очень скрытны. Среди них есть даже киристы, работающие под прикрытием. Он сказал, что бы тебе ни понадобилось, они помогут.

Большая сеть. Союзники.

Делия говорила, что нам нужно именно это, иначе у нас не будет шансов противостоять киристам.

И вот тогда все складывается воедино.

Пятая колонна. Это были слова Эйбела. Группа, сражающаяся изнутри.

Я даже не осознала, что произнесла эти слова вслух, но Кэтрин бросила на меня странный взгляд, и Коннор достал что-то из кармана. Маленький конверт с моим именем.

– Это пришло около часа назад, – говорит он. – Конверт в букете цветов, но кто же доставляет цветы в девять часов вечера? Я был почти уверен, что там прослушка, поэтому выбросил цветы в мусорное ведро. Но сохранил карточку, из-за имени… на случай, если ты знаешь, что все это значит.

Я беру у него карточку. На ней всего лишь пять слов и подпись:

Кейт, пятая колонна приветствует тебя.

Джулия Моррелл Уотерс

Благодарности

Позвольте мне начать с вопроса, который мне часто задают: «Как много из всего этого исторически реально?» Полный ответ потребует еще двадцати страниц, поэтому я просто перечислю несколько примеров. Если есть другие вопросы, которые вас интересуют, я буду рада ответить в своем блоге.

Общество корешанов было основано в Чикаго Сайрусом Ридом Тидом где-то в начале 1890-х годов и перебралось в Истеро, штат Флорида, примерно в 1898 году, где они жили до 1960-х годов. Это общество верило, помимо всего прочего, что Земля была полой и что безбрачие приведет к вечной жизни. Когда Сайрус Тид умер, они положили его в ванну и стали ждать, когда он очнется, согласившись похоронить его только тогда, когда на этом настоял окружной санитарный инспектор.

Парк Норумбега открылся в 1897 году, и Большой стальной театр (позже названный Бальным залом) принимал тысячи исполнителей водевилей и хедлайнеров, таких как Фрэнк Синатра, пока он не закрылся в 1963 году.

В 1905 году беглый художник объявил себя Будини, надеясь, что Гарри Гудини разозлится настолько, что вызовет его на публичное состязание. Рекламная схема сработала, но Гудини выиграл вызов. А некоторые говорят, что Гудини стоял за этим с самого начала.

Округ Окони в Джорджии стал местом массового линчевания в июне 1905 года, когда девять заключенных были выведены из тюрьмы и расстреляны людьми в масках.

Неизвестный убийца, которого пресса окрестила Потрошителем Атланты, убил в 1911 году более двух десятков афроамериканских женщин.

Но одно событие, однако, все еще остается туманным. Десятки городов-призраков разбросаны по всему Югу, в том числе один близ Хилтонии, штат Джорджия, который местные жители называют «Шесть Мостов». На некоторых картах он до сих пор числится как безлюдное историческое место. Легенда гласит, что жители Шести Мостов были найдены мертвыми на скамьях своей маленькой церкви. Мне так и не удалось выяснить, основана ли эта история на реальных событиях, или это просто страшилка для детей, чтобы те не совались в лес. Наиболее вероятный ответ на загадку Шести Мостов, как и в любом городе-призраке, заключается в том, что жители просто уехали. Поскольку эта история, вероятно, больше вымысел, чем факт, я позволила себе некоторые вольности с Шестью Мостами, переместив деревню на несколько сотен километров к северу от ее фактического местоположения, чтобы она лучше соответствовала моей сюжетной линии. Однако, если у кого-то из читателей есть больше информации о том, что на самом деле произошло в Шести Мостах, то исторический гик во мне умирает от желания узнать это.

Эта книга никогда не была бы написана без моего дорогого друга и неоплачиваемого научного сотрудника Google, который неустанно помогал мне каждый день, находя онлайн-архивы и газеты, предоставляя мне подробные карты и изображения различных мест, а также отслеживая надежные и точные ответы на тысячи вопросов, возникающих, когда пишешь об исторических событиях. Его готовность работать в любое время дня и ночи я высоко ценю, и готова простить ему то множество раз, когда он перенаправлял меня на Yahoo Answers или убеждал меня кликнуть на статью, которая не имела абсолютно никакого отношения к теме.

Спасибо семье, друзьям, поклонникам и коллегам-писателям, которые подбадривали меня в течение последнего года и помогали мне оставаться в здравом уме после неизбежных приступов писательского блока. Отдельное спасибо тем, кто не стесняется писать мне в моих сетях Twitter и Facebook выйти из социальных сетей и вернутся к писательству. Крепко обнимаю Гарета и Ариану за рекламу моих книг, и Элеонору за периодические напоминания о том, что сплошная работа без какого-либо развлечения сводит Райсу с ума.

Читателям, которые также являются рецензентами и книжными блогерами, благодарен каждый писатель. Ваши отзывы помогают связать книги с верными читателями. Время, которое вы проводите, записывая свои мысли о книгах, которые вам нравятся (и даже о тех, которые вам не нравятся!), бесценно для других читателей, поэтому я хотела бы поблагодарить тысячи из вас, которые нашли время, чтобы рассказать другим о Файлах ХРОНОСа.

Я в неоплатном долгу перед Дженни Макраннел, Джен Уэснер, Карен Бенсон, Карен Стэнсбери, Кристи Клоуэрс, Джой Джу, Питом, Иэном, Райаном, Донной, Ричардом и Другими-Людьми-О-Которых-Я-Могла-Забыть, кто храбро вызвался добровольцем (или, в случае членов семьи, был принужден) на тестовое чтение «Грани времени». Ваши замечания и предложения очень помогли мне, и я искренне ценю то время, которое вы потратили на чтение и критику этой книги, даже в ее грубой и неопрятной ранней форме.

Особая благодарность моей феноменальной издательской команде в «Skyscape», особенно Кортни Миллер, Эрику Пуллену и Тимони Корбару, которые снова и снова делали для меня больше чем достаточно. Без моего удивительно терпеливого редактора Марианны Бэр эта книга была бы совсем другим созданием – спасибо, что терпишь меня! Кэтрин Аддамс и Кэрри Уикс помогали мне исправлять опечатки, а Кэтрин пыталась отбить у меня глубокую и, возможно, иррациональную любовь к курсиву. Большое спасибо Кейт Радд за то, что она одолжила моим героям свой невероятно талантливый голос. И, наконец, слава Скотту Барри за создание еще одной привлекающей внимание обложки.

И снова я завершаю с благодарностями моей домашней команде здесь, в «Casa del Chaos». Вы терпели мои тревожные моменты и разнообразное безумное писательское поведение с жалобами и даже не возмущались (сильно) на огромное число ночей с заказной едой на ужин. Я люблю вас.

Примечания

1

Абрам Запрудер – американский бизнесмен, производитель женской одежды, который 22 ноября 1963 года снял 26-секундный документальный любительский фильм, запечатлевший убийство президента США Джона Кеннеди.

2

Ли Харви Освальд – единственный официальный подозреваемый в убийстве американского президента Джона Кеннеди.

3

Джеймс Файлс, также известный как Джеймс Саттон, дал интервью, в котором утверждал, что был тем самым стрелком, который прятался на заросшем травой холме в Дили-Плаза в утро убийства Джона Ф. Кеннеди.

4

Девушки Гибсона – идеал женской красоты, созданный американским иллюстратором Чарльзом Дана Гибсоном на рубеже XIX и XX столетий.

5

Rosetta Stone – программный продукт, предназначенный для обучения иностранным языкам с помощью компьютера.

6

Фонзи (Артур Гербет Фонзарелли, он же Фонз, он же Фонзи) – персонаж популярного американского ситкома «Счастливые дни».

7

«Вашингтон Нэшионалс» (англ. Washington Nationals) – профессиональный бейсбольный клуб, выигравший Национальную бейсбольную лигу в 2019 году.

8

Крещендо – музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука.

9

Levi Strauss & Co. (Levi’s) – американская компания, основанная в 1853 году Ливаем Страуссом; известным производителем одежды (в первую очередь джинсовой) и обуви.

10

Матрилинейное общество (матриархат) – форма общества или социальной организации, в которой лидирующая роль принадлежит женщинам.

11

Аканы – этническая группа, в основном представляющая население современной Ганы и Кот-д’Ивуара.

12

Игра слов. Для того, чтобы превратить Hull House в Hell House (с англ. Адский дом) достаточно изменить одну букву.

13

Иннинг – это часть бейсбольного матча, в которой команды поочередно играют в защите и нападении.

14

Баоцзы, или просто бао – популярное китайское блюдо, представляющее собой небольшой пирожок, приготовляемый на пару.

15

Димсам или дяньсинь – лёгкие блюда, которые представляют собой разложенные по нескольким блюдцам небольшие порции десерта, фруктов, овощей либо морепродуктов.

16

Менестрель-шоу, или минстрел-шоу – форма американского народного театра XIX века, в котором загримированные под негров белые актеры разыгрывали комические сцены из жизни негров, а также исполняли стилизованную музыку и танцы африканских невольников.

17

Парень, бойфренд (португ.).

18

«Клэш» – «Остаться мне или уйти?».

19

Мартин Фридрих Густав Эмиль Нимёллер – немецкий протестантский богослов, один из самых известных в Германии противников нацизма. Мистер Тилсон имеет в виду следующие слова из выступления Нимёллера:

«Когда нацисты хватали коммунистов, я молчал: я не был коммунистом.

Когда они сажали социал-демократов, я молчал: я не был социал-демократом.

Когда они хватали членов профсоюза, я молчал: я не был членом профсоюза.

Когда они пришли за мной – заступиться за меня было уже некому».

20

Фахитас – блюдо техасско-мексиканской кухни, представляющее собой завернутое в тортилью жаренное на гриле и нарезанное полосками мясо с овощами.

21

Лакшми – богиня благополучия, изобилия, процветания, богатства, удачи и счастья в индуизме.

22

Международный геофизический год – условный период, в течение которого проводятся согласованные геофизические исследования по единой программе и методике.

23

Клош – дамская шляпка в форме колокольчика, модная в 1920-х годах.

24

«Касабланка» – голливудская романтическая кинодрама 1942 года, поставленная режиссером Майклом Кёртисом, с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман в главных ролях.

25

Майра Мэйбл Ширли Рид Старр, более известная под именем Белль Старр – американская преступница, часто называемая «королевой бандитов».

26

Пятидесятничество – одно из позднепротестантских течений христианства, возникшее в начале XX века в США.

27

На знаменитой Всемирной выставке в 1851 году в Лондоне выступала известная суфражистка из Америки Амелия Блумерс. Она была одета в юбку длиной до колен, разрезанную спереди. Под юбку были поддеты шаровары, которые впоследствии стали называться блумерсами.

28

«Му Гу Гай Пан» – китайская курица с грибами.

29

Центр по контролю и профилактике заболеваний США.

30

Имеется в виду «военное послание к нации» Франклина Рузвельта на следующий день после атаки японской авиации и флота на американскую военную базу Перл-Харбор 7 декабря 1941 года: «Вчера, в день, навсегда отмеченный позором, Соединенные Штаты Америки подверглись неожиданному и предумышленному нападению со стороны Военно-морских сил Японии».

31

Лауданум – опиумная настойка на спирту.

Content

Райса Уолкер
Грань времени

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Благодарности

Примечания