Сергей Аникин

Могильный улей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ОСИНОЕ ГНЕЗДО

Глава 1

Меня зовут Климачев Владимир Александрович, и вот какая история случилась со мной в декабре 2014 года.

Десятого декабря я встал с постели примерно около одиннадцати часов утра. Я всегда любил высыпаться, когда находился в отпуске. Первым делом, что я сделал, это пошел на кухню. Почему, спросите вы? Ну, потому, что я не люблю все делать, как нормальные люди: идти в ванную, мыть руки, лицо, бриться, чистить зубы.

Итак, я ступил голыми ногами на холодный кухонный линолеумный пол. Дрожь дернулась у меня в районе икр, а затем поднялась и пробежалась, вибрируя, по спине, лопаткам и плечам. Я схватил фильтр с водой, налил в электрический чайник, стоявший на столе в центре, и нажал на кнопку, загорелась лампочка под кнопкой, повествующая о том, что чайник начал работать. Затем уже я решил отправиться в ванную. В ванной я включил горячую воду, вымыл лицо, помыл руки с мылом, а также почистил зубы. Не прошло и пяти минут, как я уже сидел на кухне и пил растворимый кофе с бутербродами.

Позавтракав, я решил сходить в ближайший магазин за продуктами, потому что в холодильнике не было ничего. Я, недолго думая, собрался, надев теплые брюки, рубаху с длинным рукавом, сверху на рубаху надел вязаный свитер, обулся в зимние, начищенные до блеска черные кожаные ботинки, а сверху на свитер накинул пуховик, и вышел из дома, захлопнув дверь.

В подъезде было тихо, лишь только резкий запах сигаретного дыма сверлил мой нос. Я спустился этажом ниже и увидал Муравьеву Наталию Семеновну. Она стояла около своей входной двери и курила, взгляд у нее был очень убитый, или, я бы сказал, усталый, под глазами мешки после очередной попойки. Ее белые сальные, растрепанные в разные стороны волосы, я вам скажу, были настолько грязные, что мне хотелось ей не сказать, а как-то намекнуть, чтобы она помыла голову, хотя это было не мое дело. Она встречалась, кажется, с Сергеевым Иваном Степановичем, ну, если мне не изменяет память. Он обычный работяга, ничего особенного, но буквально на днях она с ним рассталась и начала пить, много курить. Я даже сказал бы, ну, я, конечно, не хотел бы ее оскорблять, но на мой взгляд она была не доской, или, как сейчас выражаются многие, фигура, как у фанеры. Она скорее была хуже. Я не знаю, может, она болела дистрофическим заболеванием, может, нет, ну, не столь это важно. Но вы не можете себе представать, какая она была худая. Откровенно я вам скажу, что, глядя на ее лицо (ну, если это можно назвать лицом), у меня сердце кровью обливалось. На ее лице были лишь видны серые глаза, и скулы чуть выше щек торчали, как мослы. Маленький ее череп был обтянут кожей. Живот был впадиной под костлявыми, обтянутыми кожей ребрами. Вы можете мне не поверить, но я вам клянусь, настолько она была худа. На худых ее ногах были надеты черные с начесом джинсы, зимние кожаные сапоги, наверху на ее тонких бамбуковых руках был белый свитер. Она затушила сигарету в пепельнице, пепельница висела на перилах, она представляла собой вскрытую консервную банку.

— Здравствуйте, — поприветствовала меня Муравьева.

— Здравствуй, — ответил я.

Она приоткрыла дверь и зашла к себе в квартиру, а я спустился этажом ниже и вышел на улицу.

Первая мысль, которая посетил мой мозг после того, как резкие порывы морозного воздуха ударили мне в нос, была: «Не погода, а Северный полюс». Действительно, на улице бушевал ветер. Снег ложился хлопьями, все вокруг было засыпано. Деревья во дворе стояли, украшенные инеем. Пара автомобилей (ну, если бы я знал их марки, то обязательно сказал бы вам) были засыпаны снегопадом.

Чуяло мое сердце, что это зима будет суровой.

Поднялся ветер. Взглянув вперед, я не мог поверить своим глазам. Хлопья, словно плывущие на крыльях снежного бурана, закручивались в потоках сильного ветра, и вот-вот наступило бы вьюжное торнадо. Я пошел вперед в сторону магазина. Снег хрустел под ногами, как попкорн. Ветер резал мне открытые участки тела, словно меня ударяли плеткой от кнута. Ветер попадал мне в рукава, за шиворот, на губы. И вот наконец я зашел в магазин.

Внутри магазина было не больше четырех покупателей. Из них две бабушки, обе в темно-серых зимних пальто, но у одной на голове был вязаный платок, а у второй зимняя шапка. А также я увидал молодую пару. Я взял корзинку и отправился вглубь. Я прошел витрины с импортным алкоголем, потому что цены, как мне показалось, ничем не отличались от номеров телефонов. Дальше я заглянул в отдел, где на витринах лежали полуфабрикаты: замороженные пельмени, манты, котлеты, вареники. За прилавком стояла молодая красивая девушка в рабочем темно-оранжевом фартуке. Первая мысль у меня возникла: «У кого из их начальства такая больная фантазия?»

— Девушка, можно мне килограмм русских.

— Да, конечно.

Она взвесила мне килограмм пельменей, затем я отправился в колбасный отдел. Там я взял копченую курицу, две палки копченой колбасы, после две буханки хлеба в отделе справа и помчался на кассу.

— С вас тысяча восемьсот рублей, — произнесла кассирша, обнажая свои жемчужные зубы.

Я достал деньги и рассчитался. Как только я сложил все содержимое в пакет, я вышел на улицу. И меня охватил глобальный ужас. Декабрьская вьюга разбушевалась, она как будто превратилась в смерч, сметавший все на своем пути. Мелкие снежинки царапали мне лицо, ощущение было такое, как будто я брился очень острой бритвой. Но, завернув за угол, я как будто опешил, ветер на секунду стих, как будто природа затаила дыхание. Снежные хлопья повисли в воздухе. Мне это представлялась так, как будто кровь застыла в моих жилах. Но, пройдя через дом, я тут же разморозился. Снова ветер начал свирепствовать, и я быстро забежал в подъезд. Я лишь спрятался от снежной бури, но в подъезде было не лучше. Резкий запах сигаретного дыма ударил в мой нос.

— Слушай, ну не хочу я работать на этой работе, — я услышал резкий женский голос.

— Да ты нигде не хочешь работать, привыкла висеть на моей шее, — в ответ ей огрызнулся немного заплетающийся грубый мужской бас.

Я поднялся выше этажом и увидал Муравьеву Наталию, она стояла курила и ругалась с мужчиной, на вид разменявшим четвертый десяток, с длинными, почти до плеч черными волосами. Он был в джинсах и темном свитере, в правой его руке между указательным и большим пальцами торчала наполовину выкуренная сигарета, а в левой бутылка водки «Родник Классический».

— Не мусорите здесь, — строго сообщил я.

— Слышь, валенок! — резко огрызнулся он.

Я сморщил лицо и хотел уже зажать пальцами нос, потому что из его рта воняло винным погребом.

— Дергай отсюда и закрой фонтан! — начал он дальше хамить мне. — Ты меня услышал?

— В нашем подъезде работает уборщица, — вежливо ответил я, — и нужно уважать ее труд.

— Да срал я на нее! — он начал газовать на меня с агрессией. — Ей за это бабки платят!

Затем он резко размахнулся и кинул об пол бутылку водки. Бутылка треснула, и осколки разлетелись по этажу. Содержимое бутылки потекло по ступеням. Потом он резко толкнул меня в грудь.

— Так, сейчас же возьми веник и убери все, что натворил! — я повысил нотки в голосе.

— Слышь, козел! Тебе будку разбить? — сорвался он на крик.

Я напрягся, и не зря. Он налетел на меня справа, замахнувшись кулаком. Я отразил его удар, подставив свою правую руку. Но я не учел одного, что его левый кулак, рассекая воздух, саданул мне в пресс. Удар я почувствовал и слегка пригнулся. Но теряться было не в моей юрисдикции. Я левой замахнулся и все поставил на удар правой из-за поворота, и резким ударом правой я поразил его в нижнюю челюсть. Он присел на одно колено, и тут я одного не учел. Он схватил разбитое горлышко от бутылки и с размаху саданул мне осколком по правой щеке. Мои уши даже услышали свист его размаха, но защититься или отразить удар я не успел.

— Ты подписал себе смертельный приговор! — закричал он.

И он мгновенно налетел на меня с острым горлышком. Я поймал его руку своей правой кистью. Он начал давить на меня своим весом. Острый конец горлышка, похожего на распустившуюся розу, был в пяти сантиметрах от моего левого глаза. Но сдаваться я не собирался, потому что это не в моей компетенции. Я слегка отвел его руку влево и лбом вмазал в его нос. Удар был сильным, он отошел назад, искры брызнули из его глаз. Рука его со стеклянной «розочкой» была внизу как плетка, но я ее резко удерживал. Он пошел на меня и хотел повернуть «розочку», направить мне на живот, но все получилось не так, как он планировал. Я крепко удержал его руку, и он налетел острием на «розочку». Он тут же вытаращил глаза, изо рта вышла кровь. Его кровь потекла, как нить, на пол, он прикрыл глаза и упал на бетонный пол около квартиры Муравьевой Наталии. Наталия тут же налетела на меня и начала кулаками с размаху бить по лицу. И в этот момент я не рассчитал силы и толкнул ее. Она оступилась и ударилась затылком об косяк двери. И тут же, я вам скажу, ее лицо сделалось каменным. Она упала на колени, а затем на живот. И я четко увидел, что на косяке ее двери осталось окровавленное пятно. Я не раздумывая вызвал «скорую помощь».

Глава 2

Я пустыми темно-зелеными грустными глазами обводил зал суда. Это небольшое помещение, где происходило заседание, было отделано по высшему разряду: пол был выложен дубовым паркетом, стены выкрашены в ярко-коричневый цвет, над подвесным потолком располагались две огромные хрустальные люстры. На возвышении я видел вырезанный из кедрового дерева и покрытый лаком стол судьи. Затем, повернув голову направо, я увидел места защиты. На этом месте сидела молодая, с осиной талией девушка, на вид разменявшая третий десяток. На ней была надета серебристая кожаная юбка, она свисала почти до голени, сверху белоснежная рубаха, и заканчивал ансамбль цвета кофе с молоком пиджак. И самое главное, на что я обратил внимание, это цвет ее черных волос. Они сзади ложились волнистыми нитями до плеч. Бейджик на ее костюме гласил: «Орловская Ольга Олеговна».

Рядом с ней сидела потерпевшая Муравьева Татьяна Ивановна. Ей было сорок пять, но выглядела она на все шестьдесят. Ее стальные глаза выражали злость, ненависть или, я бы даже сказал, гнев. Ее нос торчал и был похож на клюв грача. Из-под ее красно-оранжевой косынки торчали седые пряди волос. Одета она была в черные джинсы, а поверх на ней сидел серый свитер.

Напротив места адвоката я увидал место обвинения. И вдруг я не поверил своим глазам, я их закрыл, а затем снова открыл. Нет, это был не сон: на месте прокурора сидел Фехтовальский Виктор Константинович. Мой одноклассник и друг с первого школьного класса. В школьные времена он был худым, как сушеная мумия. Но сейчас я его едва узнал, он стал солидным, с двойным подбородком, с маленькими усиками, торчащими по сторонам, его короткая стрижка подчеркивала очень жесткий характер. Одет он был строго, в синие рабочие гладко отутюженные брюки, белую рубашку, и сверху был надет как будто сшитый для него на заказ синий пиджак. И вдруг он поймал мой взгляд. В этот момент меня как будто ударило током. Мы смотрели друг на друга около пяти минут, а потом он улыбнулся, продемонстрировав белые зубы, и я понял, что он меня узнал.

По правую руку от меня сидела девушка, совсем молодая, на мой взгляд, я бы не дал ей и двадцати пяти лет. Она была стройная, с голубыми наивными глазами и светлыми дымчатыми волосами. Строгий взгляд так же, как я прикинул в голове, еще и подчеркивал ее строгий вид одежды: брюки были черные, поверх на ней была светлая рубашка, застегнутая до последней пуговицы, и сверху был застегнут на две пуговицы пиджак. Рядом с ней на столе был буклет, на нем я смог прочитать: «Секретарь Дубецкая Анна Дмитриевна».

Потом я обратил внимание, что справа от прокурора расположились присяжные. Их было двенадцать человек, а в левой части на стульях сидела публика. Первая мысль, которая резко выстрелила в моем мозгу, она, как скальпель, ранила меня в серое вещество, мысль гласила: присяжные — это домохозяйки, пенсионеры, учителя, врачи, водители. И они будут меня судить. Бред какой-то. Хотя как воспитывали меня родители, и в частности мама говорила: «Сына, если заварил кашу, будь добр, расхлебывай ее сам». Сейчас это прозвучит банально, я стал взрослым, но эта вторая мысль промелькнула в моем мозгу, которая начала противоречить первой. Да, может, я и защищался и сделал эти два убийства по чистой случайности, но я совершил преступление и должен нести уголовную ответственность.

Затем в зал суда зашел судья. Он был здоровый, как взрослый бурый медведь. Его седые волосы были коротко острижены и едва касались ушей. Его суровый взгляд темно-серых глаз был целенаправленно направлен на меня.

— Прошу всех встать! Суд идет! — вдруг неожиданно произнес секретарь.

Все начали подниматься, и я в том числе. Судья Бочкарев Иван Константинович зашел на свой, на мой взгляд, трон. Он одернул рукава своей черной мантии, неожиданно вздохнул и присел.

— Прошу садиться. — В этот раз командирский голос Дубецкой уже резал мне левое ухо, добираясь до моей мягкой и заложенной ушной перепонки.

Все сели. После судья решил продолжить, ударив деревянным молотком по столу:

— Я передаю слово прокурору Фехтовальскому Виктору Константиновичу.

Виктор Константинович встал.

— Спасибо, ваша честь, — взглянув в глаза судьи, а затем посмотрев на меня, ответил Виктор.

Я помню еще со школы, когда мы были сопливыми пацанами, он всегда говорил четко и ясно. Затем он хотел поступить в театральное училище, но, как он мне после рассказал, провалился по конкурсу и не прошел. Но теперь я вижу его перед собой, на мой взгляд, он молодец, он «царь закона».

— Десятого декабря в двенадцать часов произошло убийство из-за беспорядка на лестничной площадке, — прокурор начал зачитывать приговор.

Он читал, как пономарь. Я, откровенно говоря, уже начал закрывать глаза. Мои уши от этого «диктатора» начали воспринимать все несерьезно, а глаза закрывались на автомате.

— Но мой подзащитный на предварительном следствии сообщил, что это все произошло по необходимости, он защищал свою жизнь, — резкий голос Орловской заставил меня проснуться.

— Да ему нужно впаять двадцать лет и куда-нибудь в Сибирь! — Эту фразу, открыв рот, раскрывая, как рану, и обнажая передние и нижние золотые зубы, торчащие из голых десен, ворчливо произнесла Муравьева Татьяна Ивановна.

В этот момент меня сковало, как сковывают тиски ледяным холодом. По моей спине пробежала дрожь. Меня ударил озноб.

— Прошу тишины! — тут, резко ударив молоточком по столу, судья решил закончить их спор.

— Извините, ваша честь, — заявил адвокат.

Затем он кинул свой взгляд на меня. Я ответил тем же и посмотрел на него. Он молчал где-то секунды три. Мне показалась на этот короткий кусок нескольких секунд, что он проник в мой мозг и начал там копаться, как назойливая муха.

— Подсудимый, встанете! — наконец он обратился ко мне.

Я встал и резко перевел взгляд на прокурора.

— Подсудимый, поясните суду, кто начал первый драку — вы или он, — с издевкой спросил он у меня.

— Он начал первый! — я ответил тоже на повышенных тонах.

— И еще скажите, вы не отрицаете, что вы убили обоих? — прокурор начал давить на меня.

— Протестую, ваша честь, давление на клиента! — в разговор вмешалась Орловская.

Глядя на нее, можно было сказать, что она и мухи не обидит, но характер у нее был, я бы сказал, мама не горюй. Следующую фразу я не ожидал от судьи:

— Протест отклонен! — строго заявил судья.

— Я не отрицаю: да, я убил, но это было в качестве самозащиты.

— И вы готовы нести наказание, которое вынесет суд? — прокурор произнес это, как будто загнал бедного кролика в угол и кинул к нему голодного удава.

— Да, — ответил я.

Затем, я вам скажу, судья обратился к присяжным, которые ушли в совещательную комнату для вынесения приговора по настоящему уголовному делу, а мы остались в зале суда. Я сидел, в голову никакие мысли не приходили, время начало тянуться, и я прикрыл глаза. Затем меня разбудил голос секретаря:

— Прошу всех встать! Суд идет!

Все встали, и когда я открыл глаза и встал, то присяжные уже стояли на своих местах.

— Скажите, коллегия присяжных вынесла вердикт по делу?

С места встала старшина и ответила:

— Да, ваша честь.

— Передайте его мне для ознакомления.

Она подошла к судье и передала ему листок. Он взглянул. Я в этот момент смотрел на его лицо, и хоть я не был пророком, но я смог прочитать в его глазах, что приговор будет оправдательным. Затем старшина вернулась на свое место и начала зачитывать:

— Имеет ли место умышленное убийство? Нет, не имеет, — строго произнесла она.

Я в это момент посмотрел на Муравьеву, она сжала зубы, напрягла скулы. Желваки на ее лице ползали, как дождевые черви, лоб ее свернулся, «как меха баяна», глаза налились кровью. Одним словом, я вам скажу, у нее было такое лицо, как будто она одна приподняла пианино. Затем я снова перевел взгляд на судью.

— Заслуживает ли подсудимый снисхождение? — старшина произнесла эту фразу и замолчала. Я в этот момент тоже напрягся. И затем она продолжила: — Да, заслуживает.

В этот момент моя улыбка растянулась до уровней плеч. С места вскочила Муравьева Татьяна и начала срываться на нервный крик:

— Да что вы делаете! Его убить мало, он убил мою единственную дочь! Вы все продажные!

В этот момент судья взял молоток и начал стучать им по столу, но ее истерический крик заглушил, на мой взгляд, эти удары. И вдруг он остановился.

— Муравьева, я штрафую вас на тысячу рублей! — в этот раз на нервной ноте произнес судья.

Я в этот момент еще раз улыбнулся, но лучше бы я сел на срок и отмотал его. Потому что впереди меня ждал настоящий ад. Хотя я об этом еще не знал.

Примерно через десять минут судебное разбирательство закончилось. Я вышел на улицу. Погода радовала меня, ветра не было. Было тепло, и снег валил хлопьями. Я подходил к своей машине и вдруг сзади услышал какие-то шаги. Я остановился, но в этот момент мне чья-то рука окинула через плечо и ладонь прислонила мне губку, пропитанную эфиром, на нос. Это было делом трех секунд, я даже не успел вывернуться, как мои ноздри вдохнули эфир. Затем в глазах появился туман, а потом тьма.

Глава 3

Я очнулся примерно в обед, ну, если верить тому, что справа от меня было огромное, выкрашенное в белый цвет деревянное окно. Мое горло жег сильный привкус эфира, и меня слегка подташнивало.

Я протер глаза фалангами пальцев и начал осматривать помещение, где я находился. Это была комната длинной десять метров, а шириной четыре метра. На потрескавшемся потолке висел на оголенных проводах старый пыльный патрон, в патрон была ввинчена лампочка. На стенах были наклеены серые обои, пол был выложен сосновыми досками, и, глядя на него, можно было смело сказать, что его только недавно поменяли. И хотя из открытой настежь форточки в комнату поступал морозный декабрьский воздух, мне было жарко, как в парилке. Потому что старая, висевшая под окном проржавевшая батарея грела не на шутку, да и еще, чуть не забыл, точно такая же батарея была ввинчена в стену с другой стороны, по правую руку от меня. Напротив моей односпальной кровати с матрасом, на которой я лежал, находилась деревянная межкомнатная дверь. Каркас моей кровати был сварен из металлических, выкрашенных в темно-синий цвет трубок. Я лежал под толстым верблюжьим одеялом.

И тут я решил встать. В моей голове возникали вопросы: «Где я нахожусь? Как сюда попал?»

Я откинул одеяло в сторону, и, боже мой, какой ужас я увидел: мои ступни ног были пристегнуты кандалами, от одной скобы до второй вилась металлическая цепь. Цепь была пропущена от начала металлической трубки до конца. Но это, я бы сказал, полбеды. Потом я увидел, что мои икры снизу крепко прижимает брусок доски, и сверху голень прижимает точно такой же кусок. Первое, что пришло мне в голову (хоть я и не был строителем), это то, что кто-то соорудил на моих ногах опалубку и хочет мои ноги по колено залить бетоном. Откуда я это знаю, дело в том, что мой отец одно время подрабатывал на стройке, и, когда я был сопливым пацаном, он частенько меня брал в помощники. Мне, конечно, это не нравилось, но, во-первых, кто будет спрашивать пятнадцатилетнего сопляка, да и, во-вторых, для меня это было новое и интересное. Но спустя годы я понял одно: физический труд не может заменить человеку достойное существование, и ценится только труд интеллектуальный. Ну, я смотрю, мы отвлеклись. Итак, я дернул первую ногу, ноль эмоций, затем вторую ногу, тоже безрезультатно.

— Эй! — закричал я. — Здесь есть кто живой?

Ответа не последовало. Я не знал, что и думать, мой мозг как будто был парализован. Я снова лег и уставился в окно, смотреть, как идет снег.

Прошел примерно час, ну, если верить тому, что у меня затекла левая рука, которую я положил под подушку. Дверь заскрипела, и я кинул на нее суровый взгляд.

Ко мне в комнату зашла Муравьева Татьяна. Она была в черном плаще, с надетым капюшоном на голове. Я хотел ей что-то сказать, а скорее, у меня к ней была уйма вопросов, но, глядя на нее, у меня вдруг пересохло во рту, ощущения моего состояния было таким, как будто я не пил двое суток. И, глядя на ее огненные глаза, похожие на два языка пламени горящих в церкви восковых свечек, я испугался. Я не то чтобы проглотил язык или прикусил его, просто в моем горле как будто маленькая блесна насквозь проткнула мои голосовые связки. Глаза мои, я это чувствовал, забегали и вылезали из глазных орбит. Я ее видел, а мой мозг был абсолютно против воспринимать такое. Но она подошла к моей кровати. Вытянула свои тонкие руки и костлявыми пальцами сняла капюшон с головы. Ее лицо было очень сильно накрашено, ярко-черной тушью были выведены ресницы и брови, губы были серебристого цвета.

— Ты знаешь, почему ты здесь, — она начала этот диалог.

Я, честно вам скажу, не знал, что ей ответить, но, собравшись с мыслями, я начал вести диалог.

— Так, быстро принеси ключи и освободи меня! — резко рявкнул я. — Заканчивай свои фокусы.

— Закрой свой поганый рот, сыщик хренов! — в ответ резким окрысившимся голосом взвизгнула она.

— Я вызову полицию, и тебя посадят! — в ответ начал я сопротивляться.

— Заткни пасть, детектив, и выслушай меня, — здесь она уже сбавила тон и грубым голосом закрыла мой рот.

Я не мог ничего ответить и решил слушать ее болтовню, хотя, с другой стороны, что мне было делать, я был пойман в капкан, как заяц, и к тому же мне хотелось узнать, что задумала эта старая ведьма.

— Ты убил мою дочь, и теперь я устрою тебе самосуд! — она заявила это так, как будто я маньяк-насильник.

Я молча смотрел на нее. Мое сердце участилось и начало биться сильнее. Руки задрожали, вдоль хребта от шеи до копчика пробежало несколько капель пота.

— Я хотела покончить с собой, потому что не видела смысла жизни, — продолжала она все тем же суровый голосом. — Мой смысл жизни был лишь ради моей единственной дочери, запомни: дети — это единственное сокровище матери.

В этот момент я не выдержал, или, скорее, мне надоела ее болтовня, и я решил перебить ее:

— Это вышло по чистой случайности, и был суд, ты сама на нем присутствовала.

— Не перебивай меня, козел! — она резко вспылила, а затем решила продолжить: — Я решила покончить с собой, наглотавшись таблеток, но соседка вызвала «скорую», и меня спасли, после я повесилась, накинув на ржавый чугунный стояк в туалете петлю, но и тут чертов старикашка, который был на перекуре, спас меня, а затем я решила перерезать вены, но доктора подоспели вовремя и начали бороться за мою жизнь.

— Ты сумасшедшая! — Тут я решил снова вмешаться, потому что ее голос был, как в церкви на исповеди. — По тебе дурдом плачет.

— Нет, ты не прав, может, когда хотела покончить с собой, тогда и была ненормальной, но после того, как меня оперировали под наркозом, мне приснился сон.

У меня голова разболелась от ее бредятины. Я решил фалангами пальцев помассировать себе виски и на секунду закрыл глаза, а она все продолжала, я бы сказал, бред сивой кобылы:

— Во сне я летала в облаках, и около меня появилось огромное облако, оно было как кукурузная вата, на этом облаке сидел на огромном золотом, с алмазными подлокотниками кресле и весь в белом одеянии бог!

После того как она мне это сказала, я вспомнил, как частенько ко мне на улице подходили люди и предлагали изучать вместе «Иеговы». На что я все время говорил, что мне не интересно, а иногда отвечал им, что я в него не верю.

— И он мне сообщил, чтобы я не винила себя в ее смерти, а лишь только отомстила обидчикам, — она продолжала монотонно говорить. — И вы все будете умирать мучительно.

Ну наконец-то она закончила, если бы она продолжала бы нести эту ахинею, то мои уши бы свернулись в трубочку и стали бы похожи на мороженое рожок. Но после она начала вытворять уму непостижимые вещи: она вдруг встала напротив двери ко мне лицом.

— Да, ваша честь! — грозно произнесла она. — Он виновен! Виновен! Виновен!

Затем она подошла к спинке кровати и сунула руки под кровать. Спустя пять секунд она достала оттуда стальной молот. Она взмахнула им из-за спины и напоминала дровосека, который принимается за работу.

— А еще мне сообщил дьявол, — продолжала она, — чтобы ты мучился в адском огне!

Как только она закончила, она резко ударила меня молотком по моей левой стопе.

— А-ай! — закричал я.

Я отчетливо слышал, как прозвучал хруст моей стопы. Резкая дьявольская боль пронзила меня от пятки до моего мозга. Мое лицо вспотело, как будто я бежал длинную дистанцию. Градинки пота потекли со лба, я обтер своей правой ладонью лицо. Затем она снова взмахнула молотом. Я глядел ей в глаза. Мое сердце билось, как загнанная кобыла. Мое тело как будто попало под лихорадочный синдром. И тут она снова ударила меня, но свою правую ногу я немного дернул в сторону, и удар мне угодил прямо в голень.

— А-ай! — снова закричал я.

Но в этот раз, признаюсь честно, была боль намного мощнее, чем после первого удара. Я мгновенно привстал с постели. И начал кричать. От моего крика горло захрипело. Я чувствовал, как вены на шее вздулись и были похожи на стальные тросы.

Еще я почувствовал, как моя голень треснула, она была сломана. Боли начали накатывать, ко мне как будто подсоединили ток и пустили высокое напряжение по всему телу. У меня поднялось давление, потому что из моего носа на одеяло начала капать, как капает из крана вода, кровь. Мой мозг просто раскалывался на части, в нем был настоящий ад. Внутри моей черепной головки бушевала как будто огненная дьявольская рука. Она сжимала и уничтожала мое серое вещество.

— И это только начало, мой дорогой, — она это сообщила с улыбкой на лице.

А затем она ушла, я видел, что молот она тоже забрала с собой. Я вцепился обеими горячими от пота кистями рук в матрас, а зубами впился в кончик одеяла. Я этим самым хотел заглушить боль, но боль не утихала. И не прошло и десяти минут, как вернулась Татьяна Муравьева. Она откинула одеяло и воткнула в мое плечо иглу, а затем выпустила в меня из шприца все содержимое.

— Сладких снов, малыш!

Это последнее, что я услышал.

И после мои глаза начали автоматически закрываться, может, боль и усиливалась, но тяга к сну была сильнее ее. И в конечном итоге сон победил невыносимую боль в ногах.

Глава 4

Я очнулся рано утром. За окном светало. Боль в ногах давала о себе знать, но была терпима. Я пошевелил правой ногой и, на мой взгляд, сделал самую большую ошибку, потому что боль усилилась, мои мышцы около таза задрожали, как чересчур туго натянутые струны какой-то адской арфы. Но мои уши привлек другой звук, и я решил прислушаться. Я услышал, как двигатель автомобиля издал несколько хлопков и заработал нормально. Затем громко захрустел снег под шинами. После я услышал звук мотора, похожий на резкий рев медведя. Постепенно звук мотора удалялся, он становился похожим на тихий храп, а потом на жужжание пчелы и спустя пять минут пропал.

— Есть кто живой? — крикнул я.

Хотя скорее не крикнул, а во все свое воспаленное, красное горло захрипел.

— Эй, старая карга! — Я решил ее подразнить. — Дай мне воды!

Но в ответ я не услышал ни слова. Лишь только где-то за стеной около моей двери послышался звон часов. Боль в моем горле меня сковывала, как тиски сжимают металл. Я откинул одеяло и обалдел: на моих ногах не было кандалов, они были абсолютно свободны. Но толку от них было, как от козла молока, потому что я хотел ими пошевелить, но они были мертвы. Левая ступня у меня свисала, и я видел, как мои сухожилия были порваны, и кость изнутри была сломана, стопу держала лишь кожа. А вот с правой голенью, я думаю, будут осложнения: она почернела и выглядела как жженый пергамент. В районе удара появился огромный синяк.

Я решил встать, но как это сделать, я пока не знал. Ну, ничего, тяжело в учении, но легко в бою, часто повторял мой отец. Я уперся руками в матрас и приподнял свое беспомощное тело. Матрас вмялся вниз, затем я опустил одну руку вниз и коснулся холодного пола. Дрожь охватила мою руку и чуть не заморозила, по руке пошли мурашки. От этого я передернул плечами, затем я опустил вторую руку и кистью коснулся пола. После я переставил левую кисть вперед, а затем правую вперед. Мой таз начал плавно скользить по матрасу, а за ним ползли безжизненные, не подающие надежды ноги. Я начал двигаться вперед, и тут мои ноги скатились с матраса и упали на пол. Боль вернулась. Левая стопа заныла. Ощущение было у меня такое, что мне делали операцию по ампутированию ноги без наркоза. Затем я перевернулся на живот и начал ползти. Если взглянуть на эту картину, то я напоминал бы ползущего вояку, но у меня все было намного хуже. Я протянул правую руку вперед, напряг ее, да с такой силой, что мои вены напряглись. Затем я решил потянуть свое тело, это было нелегко. Я тянул его очень сильно, спустя пять минут на моем лбу скопился пот, он начал каплями капать на пол. Напряженная рука тоже вспотела. После долгих мучений я подвинул свое тело на три сантиметра. Я выпрямил левую руку, схватился за половую доску и начал снова тянуть себя вперед. В этот раз все было еще хуже, потная левая кисть то и дело скользила по полу, как скользят фигуристы на коньках на льду. Но я упорно продолжал двигаться.

Прошло примерно тридцать минут, и я, открыв дверь, очутился в огромном зале. Я начал его рассматривать. Он был огромным, на мой взгляд, где-то около ста квадратных метров. Справа от меня стоял огромный, длинной во всю стену мебельный гарнитур. Он представлял из себя два огромных серванта, платяной шкаф, шкаф-купе. Около двуспальной кровати располагался комод. Слева от меня на стене висел огромный плазменный телевизор, потолок был натяжным, а под ним висела огромная хрустальная люстра. Огромное арочное окно было за стенкой, а напротив арочного окна металлическая входная дверь. Витая дубовая лестница вела, как я понял, на второй этаж.

Я полз вперед по холодному деревянному полу. Мне потребовалось около тридцати минут, чтобы преодолеть зал. Я прополз к арочному окну, и рядом с ним я обнаружил деревянную дверь. Я толкнул ее, сжав правую ладонь в кулак. Дверь распахнулась, и я заполз в совместный санузел. Как только мои локти коснулись мраморной плитки на полу, то тут же сработал индикатор движения и зажегся свет. Внутри было идеально чисто. У меня сложилось такое впечатление, что она намывает ванну по пять раз за день. На полу и стенах сверкал чистотой серый кафель. Унитаз со сливным бачком стояли по левую руку от меня. Напротив унитаза висел на стене выкрашенный в белый цвет во всю стену змеевик, напротив змеевика я увидал огромное овальное зеркало. Каркас этого зеркала был деревянным, и в самом дальнем правом углу располагалась огромная, похожая на телефонную будку душевая кабина.

Мне хотелось по малой нужде, но как мне это было сделать? Я приподнял правую руку и ухватился за змеевик, а затем левую руку поставил на ободок на унитазе. И тут я начал приподнимать свое тело, но ободок на унитазе соскользнул и слетел с унитаза. Мою руку вытянуло вперед, и я упал, ударившись лбом об плитку.

— Твою мать! — я не выдержал и выругался.

Я не мог сделать даже то, что мог бы пятилетний ребенок. Но если так разобраться, я был инвалидом, но тем не менее меня это раздражало. Я решил попробовать снова, но в этот раз я уже крепко левой кистью схватился за унитаз. Я приподнял свое тело, как будто подтянулся на брусьях, и усадил свою попу на унитаз, а после отпустил правую руку от змеевика. Как только я сел на унитаз, дважды мне казалось, что я теряю сознание, но я решил посчитать до ста и вроде приходил в норму. Справив малую нужду, я встал тем же способом, так же лег на живот и выполз из туалета. Боли в моих ногах немного остыли, но все равно еще пощипывали меня и немного раздражали.

Как только я оказался в зале, мне в голову пришли воспоминания о том, как моя мама учила меня, она говорила: «Сына, если сломал руку или ногу, то нужно тут же с двух сторон наложить две шины и перебинтовать перелом, а уже после ждать “скорую помощь”».

Вообще моя мать училась на зубного врача в медицинском институте, но в жизни так сложилось, что ей пришлось поработать медсестрой, из-за того, что у нее не было опыта. И она меня решила научить первой помощи. Я до сих пор вспоминаю, как она меня каждую ночь учила, как накладываются швы, какую первую помощь нужно оказать человеку, который надышался дымом или нахлебался воды. Но в данный момент ее нет, и здесь хоть кусай локти, хоть не кусай.

Я начал с того, что мне нужно найти где у этой старой ведьмы какие-нибудь дощечки и аптечку. Я подполз к комоду и, вытянув правую руку, на себя открыл первую ячейку, там я обнаружил постельное белье. Я тут же задвинул ящик обратно, затем я открыл ящик ниже, там я увидал в огромной подушечке воткнутые иголки и коробочку с нитками. И, на мое счастье, там была коробка, и на ней было написано «аптечка». Если бы я мог, я бы пустился в пляс, но улыбка моя увеличилась и напоминала острие бритвы. Я достал аптечку и положил около себя. Я тут же вскрыл коробку, там я обнаружил пять пузырьков с йодом, три пузырька с зеленкой, несколько напальчников, штук десять пластырей и пять рулонов бинтов. Я не ожидал, что я так быстро найду то, что мне нужно, в чужом доме. И улыбка моя даже не погасла, она мне напоминала, что есть еще надежда. Как говорится, она умирает последней.

Я прополз вперед и внизу у серванта открыл еще шкафчик. Там я обнаружил пару резиновых сапог, две фуфайки, заляпанные желтой засохшей краской, крестовину для елки и несколько брусков. Я достал все содержимое. Затем я открыл аптечку, перевернулся на спину и, открутив тюбик от флакончика с йодом, я налил его себе на ладони. После вы сочтете мои действия не совсем разумными, но я хотел оказать себе первую помощь. Я подхватил левую ногу под голень и прислонил пяткой к серванту. Затем ладонями начал втирать йод, обрабатывая стопу и сухожилие. Резкий запах йода просверлил мой нос, и я немного поморщился. И я тут же зубами разорвал бинт. Бинт размотался и упал на пол. Я правой ладонью подхватил его и начал наматывать на стопу. Я крепко перебинтовал ногу от стопы до изгиба коленки, после этой процедуры я схватил сапог и натянул его на ногу. Сапог оказался на два размера меньше.

Чуть погодя я примял сапог к голени, а с обратной стороны к икре и начал снова на сапог наматывать бинт. Затягивая его все туже и туже. Как только я перебинтовал одну ногу, затем я принялся за вторую. Я взглянул на нее: она чуть ниже колена раздулась, как автомобильная шина. И голень начала чернеть. Я вскрыл еще два тюбика с йодом и, налив их на ладони, начал плавно тереть голень и икру заодно. Но боль ныла хуже зубной. Я терпел. Накинув бинт на ногу, я начал его наматывать. Бинт мгновенно стал темно-коричневым, пропитавшись насквозь йодом. Намотав бинт, я открыл тюбик с зеленкой и сверху начал обрабатывать бинт. Бинт тут же принял коричнево-темно-зеленый цвет. И тут я решил к голени прислонить брусок. Прижав голень, я накинул бинт на него, но левой рукой не мог дотянуться до другого конца бинта. Я усилено тянулся вперед, но у меня не получалось дотянуться. Лишь только мышцы на прессе немного болели. От усердия покраснели щеки, на лице появился пот, вспотели подмышки, плечи тоже взмокли. Наконец-то я резко потянулся и дотянулся до другого конца. Я схватил рукой конец бинта и завязал морской узел около начала голени, а потом начал тщательно обматывать бинтом вокруг, как будто изолирующей лентой обматывал оголенные провода под напряжением. Боль начала циркулировать и отдавать резкими толчками в коленной чашечке. Эту боль можно было сравнить с тем, что как будто мне в коленную чашечку забили длинный, раскаленный докрасна на костре гвоздь. Но мне некуда было деваться, мне оставалось только терпеть, потому что, я вам сообщу, я не хочу умирать в этом могильном склепе. Я снизу приложил брусок, моя голень мне напоминала голень вратаря в хоккейной команде. И я так же начал орудовать бинтом, только в этот раз я захотел намотать два раза, но только уже не изолирующей лентой, а серым скотчем. Кстати, совсем забыл, скотч и изолирующую ленту я нашел у нее в аптечки. Обмотав, я получил адскую боль, только она уже адреналином побежала по всему моему телу. Я начал дышать, как будто в комнате было десять процентов воздуха. При каждом вздохе боль отдавалась в горле молниеносными ударами молота, а при выдохе пульсация боли, как лихорадка, ударяла в затылок градом из столовых ножей. Я начал дышать открытым ртом, ловя воздух жадно, но спустя пять минут бушующая огненная паника полностью захлестнула мой мозг. В этот момент я не мог соображать. Я прополз вперед уперся телом в стену и потянул ручку у арочного окна. Окно приоткрылось. Дуновение холодного декабрьского воздуха быстрым поцелуем коснулась моей щеки. Я ноздрями вдохнул воздух.

Мое сердцебиение не участилось, но я чувствовал пульсацию крови в венах, на шее и запястьях. Волоски на затылке у меня ощетинились и стали дыбом. Но вдруг все мои глобальные планы по побегу из этого склепа рухнули, или, я бы сказал, приказали долго жить, но это не столь важно, называйте как хотите. Я услыхал звук мотора. Он с каждой секундой нарастал и нарастал, становился все громче и громче. Я толкнул ручку арочного окна и закрыл его, а сам размахивая руками в стороны упал на спину, мои больные стопы ног уперлись в ляжки. Началась невыносимая боль, на одной сапог натянулся, как пружина, а на второй ноге брусок почти сплющил икру. Но я успел быстро перевернуться на живот. Обе мои ноги сразу выпрямились, и боль стихла. Я пополз к себе в комнату. Но сначала я слегка подогнул ноги в коленях и начал так же, как паук ползет по паутине, ползти по полу. В этот раз я двигался не как черепаха, а значительно быстрее. Мне потребовалось десять минут, чтобы заползти в свою комнату.

Как только я в нее заполз, то я услышал, как повернулся ключ в замочной скважине. Он повернулся вправо четыре раза, а затем дверь распахнулась. Я прикрыл за собой дверь, но оставил маленькую щелку, чтобы можно было наблюдать. На порог дома зашла она, но в этот раз на ней был совсем другая одежда. Она была в черном кожаном плаще, черных кожаных джинсах, в резиновых сапогах. Причем я прищурился и смог разглядеть, что носы этих сапог были испачканы влажной, сырой глиной. На плече она несла закрытый спальный мешок, и хоть ее взгляда я не видел, потому что на ее голове был надет черный капюшон, я могу сказать, что в мешке был какой-то труп или живой человек. Мешок свисал, как коромысло, с ее плеч. На ее правой ладони была надета окровавленная белая перчатка. Я, прищурившись, углядел, что сгустки свежих капель крови капали с ее пальцев.

Она подошла к стенке, приоткрыла створку шкафа и левой рукой начала что-то нажимать. Как только она набрала код, почему код, спросите вы, ну, потому что, когда она нажимала цифры, я успел уловить слухом тонкие, тихие звуки. И вдруг неожиданно, я не поверил своим глазам, я увидал, как створка шкафа отъехала в сторону, она открылась, как открываются стальные ворота. Она зашла внутрь и, судя по звуку, начала спускаться вниз по лестнице. Ее шаги все утихали. Но не прошло и десяти минут, как я увидел, как она вышла и пошла к автомобилю на улицу. Минуты через три она вернулась обратно в дом и несла точно такой же мешок на плече. Она отнесла его в свою потайную комнату, затем вышла опять на улицу к машине и вошла уже в третий раз с мешком на плече.

Как только она вышла, то дернула створку шкафа вперед, и он на вращающихся шариках внизу прокатился, как катаются на роликах на дороге, и прозвучал щелчок.

Я прикрыл до конца дверь и пополз к своей кровати. Как только я к ней приблизился, мне оставалось залезть на нее, вот это уже было проблемой для меня. Я потянул руки вперед, ухватившись руками за две трубки у изголовья кровати. Затем я потянул все тело вперед, ну как бы подтягиваясь на турнике. Мой живот и мои не подающие надежды ноги повисли в воздухе. Я потянулся еще сильнее, скулы моего лица взбухли, как волдыри после ожогов, на шее натянулись, как стропы, вены, на лбу, висках и затылке появились капли пота, мои глаза безумно метались в глазницах. Но я решил не сдаваться. Я тянул свое тело еще сильнее, и у меня получалось, мой живот оказался уже на матрасе. Осталось только закинуть ноги, перевернуться на спину и накрыться одеялом, а затем притвориться сонным. Я отпустил руки и мгновенно перехватил их, накинув руки по локоть на изголовье кровати. Мои ноги слегка подняло вверх, но затем они опустились вниз. Я сцепил пальцы в замок на изголовье, подтянул свое тело и заполз на кровать. Потом я решил перевернуться на спину. Я очень осторожно начал поворачивать свое тело, и вдруг моя нога слегка поднялась и ударилась об металлический каркас у кровати. И ударилась, как назло, голенью. В мою голову ударили резкие удары. Боль была невыносимой. Все в глазах потемнело. Но я успел ухватить одеяло руками и накинуть на себя сверху. Затем от адской, парализующей мое сознание боли я впал, так сказать, в кому.

Когда я очнулся, то за окном уже были сумерки. И я видел отполированный до кристальной чистоты, похожий на подкову полумесяц. Морозный воздух поступал из отрытой настежь форточки. Я вдыхал свежий воздух, это единственная, на мой взгляд, была радость, но если это можно назвать радостью. Хотя я и лежал под одеялом, все равно по моему телу бежали, как муравьи по муравейнику, мурашки. За окном подул ветер. Я видел, как закачались деревья и метель превратилась в огромное снежное облако. Оно, как клубок, поступало внутрь моей комнаты. Холод охватил меня и сковал, на мою шею как будто лег скрученный морозный шарф, который затягивал удавку на моей шее.

Вдруг неожиданно на мое левое плечо опустилась ее рука. Ощущение было такое, как будто мое плечо сковали тиски. Я повернул голову влево, и меня чуть не ударил инфаркт. Она была как смерть — вся в черном, с капюшоном на голове. Ее глаза смотрели на меня диким взглядом.

— У меня появилась отличная мысль, — сообщила она наконец.

Ее голос звучал как голос мертвеца, поднявшегося из могилы. Меня начала бить трясучка. Я боялся ее, как огня.

— Я хочу тебя усыновить, — в этот раз она произнесла это более мягко.

Что за бред, да ее место в каком-нибудь дурдоме. Сначала она мучает меня и смотрит на меня, когда я сыграю в ящик. А в данный момент она несет мне какую-то чушь. Эти мысли метнулись в моей голове молниеносно.

— Так как ты убил мою дочь, я хотела отомстить тебе, но в данный момент, я думаю, лучше будет, если ты станешь моим сыном, — продолжала она. — Ты заменишь мне ее.

После такого не знаю, что бы сделали вы, но я смотрел на нее чисто и открыто и представил себе, как перерезаю ей горло острым ножом. И я бы увидел, как вытекает кровь, снабжавшая кислородом ее больной мозг.

— Мне нужно сделать на втором этаже ремонт, а затем, я думаю, если с твоими ногами будут проблемы, я ампутирую тебе их, — продолжала она с неехидной улыбкой.

Ее улыбка была похожа на лезвие острого топора. Она как будто не говорила, а рубила с плеча.

— Ты можешь мне верить, я училась два года в медицинском институте, но, увы, практики не было, — монотонно говорила она. — Но теперь выпал шанс, на ком я могу продемонстрировать свой уникальный профессионализм в области хирургии.

— Ты больная дур-р-ра! — закричал я.

— Не перебивай меня, сынок! — заворчала она в ответ на меня. — Нельзя так с мамой разговаривать.

— Уйди от меня, сумасшедшая!

Я сбавил тон, но не стал поддаваться на ее ненормальный гипноз. Ее глаза просто закипели, во рту скопилась слюна, зубы сжались и были похожи на нагретую до красна хромированную спираль.

— Мамочка тобой недовольна, щенок! — начала вопить она.

Я хотел что-то ей сказать, но не мог: она надавила правой ладонью на мою больную голень.

— А-ай! Не трогай меня! — закричал я от боли.

Боль невыносимо била молнией в голову. Моя бедная нога, мне казалось, что в ближайшее время я ее ампутирую, и ближайшее время наступит через сорок восемь часов. Чуть погодя она меня отпустила, боль начала покидать мое больное состояние, или, я бы сказал, она превращала меня в овощ.

— Как только я ампутирую твою ногу, я куплю тебе инвалидное кресло, и мы будем жить одной семьей, только ты и я, — снова она завела этот разговор.

Хотя, на мой взгляд, это был не разговор. Я могу сказать, пока я еще рассуждаю в трезвом уме и с твердой памятью, у нее просто поехал шифер, сгнил скворечник, фляга начала брызгать. Да думайте что хотите и называйте как хотите. Но все интересное было впереди.

— Ты сделаешь ремонт на втором этаже, затем я буду тебя кормить три раза в день и два раза выгуливать на инвалидной коляске.

От этих ее слов мой мозг просто разрывался.

— А пока аминь, сын! — улыбнувшись, выкрикнула она и поцеловала меня в лоб три раза.

На меня напала паника, я хотел что-то крикнуть ей в ответ, но вспомнил слова отца: «Спокойствие самое сильное оружие!» В своем мозгу я, как художник, рисовал эту картину, которую она мне озвучила. Я вам скажу, я знаю одно: даже если я буду без рук и без ног, и она будет продолжать меня резать, я все равно с волочащимися кишками зубами перегрызу ей глотку, и куски ее плоти буду выхаркивать вместе с кровью. Даже если она меня доведет до такого состояния, что у меня будут загангрененные руки и ноги, и я буду лежать вывернутым наизнанку на ее залитом кровью операционном столе. Я все равно буду грызть ее, как хищный зверь свою добычу, а затем я буду смеяться, сплевывая окровавленные куски плоти, прямо ей в лицо.

Глава 5

На следующий день я проснулся ближе к обеду. Повернул голову направо и увидал, как яркое солнце светит прямо мне в глаза. Форточка так и была настежь открыта. Но мороз стих, кристаллики инеем падали на подоконник, они были похожи на маленькие жемчужные бусинки. Я откинул одеяло и решил встать с постели и сбежать от этой старой маньячки. Откинув одеяло, я увидал свои ноги. Одна перевязанная стопа так и была без изменений, ну, если не считать, что у нее весь бинт пропитался йодом. А вот вторая голень была в плачевном состоянии, она приобрела темно-коричневый оттенок. В ней начала пульсировать боль. Она у меня отекла, и на ней появился огромный синяк. Кожа на голени вздулась. Я не знал, что мне делать. Обеими руками я приподнял ногу и положил ее на металлический подлокотник. Дальше я начал разматывать бинт, как только я его размотал, я убрал с голени две шины и был просто в шоке: моя нога загноилась. В районе стопы через рану сочился красно-желтый гной. Эта была жуткая картина, но я решил бежать из этого дома.

Я опустил руки на пол. Пол был настолько холодным, что по всему моему телу пробежал холодок, и озноб на три или пять секунд охватил меня. Спустив вниз живот, я, аккуратно, тянув руками по полу, опустил ноги. Цепляясь руками за холодные половицы, я двигал свое тело. И откровенно вам скажу, что я хотел по пояс отпилить или отрубить свои ноги, они меня тормозили и были безжизненными.

Прошло пять минут, как я открыл дверь в зал и заполз в него. Гной так и сочился и оставлял следы на полу. У меня складывалось такое ощущение, что в место моей ноги была водопроводная труба, и из нее в разные стороны свистел свищ. Я весь взмок, лоб, руки, локти, плечи все покрылись потом, прежде чем я дополз до шкафчика в зале, где у нее хранилась аптечка. Достав аптечку и вскрыв ее, я аккуратно перевернулся на спину и снова принялся за перевязку больной ноги. Для начала я смазал ее йодом, затем я начал перематывать бинтом, а как только перемотал, я сделал на бинте йодовую сетку: макнув палец в йод, я делал ее на всей голени.

Что было дальше, я пополз к арочному окну. Как только я приблизился к нему, то в моей голове возник второй вопрос. Нужно что-то надеть на себя, иначе я замерзну, на улице не май месяц. Я повернул и пополз к туалету. Там я обнаружил вешалку, на ней висели зимнее пальто, дубленка, несколько пуховиков и один плащ. Что мне делать? Этот вопрос мелькнул в моей голове.

Чтобы что-то достать, мне нужно было встать на ноги, но я не мог себе этого позволить. Я ухватился рукой за дверь и начал тянуть свое тело. Как только мое тело напряглось, то оно было похоже на натянутую струну скрипки. Я протянул левую руку, но в этот момент нога коснулась пола, и боль ударила в мою голову. Я отпустил руку и упал.

— Дерьмо! — выругался я и ударил кулаком по полу.

Но если нервничать или плакать, то это только создаст больше проблем. Поэтому я решил сосредоточиться и снова ухватился за дверную ручку. Приподнял свое тело и протянул левую руку назад к вешалке. Я почти коснулся теплого пальто, но правая рука от напряжения вспотела и покрылась потом. От этого она соскользнула, и я грохнулся на пол. Затем я зажмурил глаза и тут же их открыл, посмотрев в сторону вешалки, и увидал, что был у меня прямо перед носом. Я обеими руками схватился за него и начал тянуть свое тело вверх, как будто подтягиваясь на турнике. Старые шурупы начали трещать в этой вешалке, и мне на голову начала сыпаться пыль штукатурки. Но я посильнее дернул ее на себя и упал на спину, а на меня посыпалась вся зимняя одежда, и после всей одежды еще упала вешалка. «Ну вот, если долго мучиться, что-нибудь получится», — мелькнула эта мысль в моей голове.

Я откинул зимние шмотки в сторону, а вот пальто я положил на пол, расстегнул на нем три пуговицы, распахнул его, а затем, лежа на спине, лег на него и после засунул сначала одну руку в рукав, а потом другую. Повернув голову направо, я увидал, у нее стоят сапоги, калоши и одна пара валенок. Вот валенки мне и нужны. Я протянул руку и взял их. Затем, руками упираясь в пол, я упер свою спину к стене и оказался в лежачем положении. Я сначала надел валенок на более или менее здоровую ногу, после была очень трудная процедура. Я начал надевать валенок на больную ногу. Надеть было не проблема. Проблема была потом: как только я начал натягивать его, то при каждом скольжении у меня руки тряслись, а нога ныла. Я слышал, как мое сердце стучит, как барабанная дробь. Но с усилием я натягивал валенок, и в итоге все получилось.

Немного погодя я посидел, успокоился, мое сердце перестало биться, как дробь, и вернулось к обычному режиму. И вот наконец я, перевернувшись на живот, пополз к окну. Полз я очень медленно, боль в ноге не давала покоя моей голове, да еще и пальто и валенки, ну, это, конечно, покажется смешным, но они для меня были сильным грузом, они давили на мою спину, как свинцовый колокол.

Наконец-то я дополз до арочного окна. Там, где висела плазма, я увидал табурет. Я подполз к нему, схватил его руками и, перевернувшись на спину, я из-за спины бросил табурет в окно. Табурет кубарем пролетел и ударил в стекло. Стекло треснуло, но не разбилось.

— Да что за невезуха! — возмутился я. — Неужели мне придется здесь умереть?

Я знаю, о чем вы подумали, вы думаете, что я сошел с ума, что у меня начала шизофрения. Но это не так, вынужден огорчить вас. Я ругался из-за того, что у меня ничего не получалось, а если я и буду разговаривать в дальнейшем, то я просто представлю перед собой мнимого собеседника. Я снова взял стул и с размаху вмазал по стеклу.

— Ура-а! Оно разбилось! — снова на радостях закричал я.

Стекло лопнуло, острые осколки полетели наружу на улицу. От арочного окна небольшой ромбовидный кусок стекла остался стоять на своем месте. Я снова в него запустил табурет. Ромб треснул и разлетелся на две половинки. Одна его часть вместе с табуретом вылетела на улицу и, судя по звуку, раскололась еще на две части. А вот вторая часть упала на пол и в пяти сантиметрах от моей ноги воткнулась в пол. Мое счастье, что моя нога лежала подальше. Если бы стекло попало в ногу, то оно вошло очень глубоко.

Я подполз к окну, схватился руками за каркас окна и, подтянув свое тело, выполз наружу. Перевернулся на спину и начал глубоко дышать. Морозный воздух сверлил клубками мой нос. Мое сердце ускорилось и начало биться чаще. Хоть и мои мокрые губы мгновенно обветрил ветер, все равно улыбка растянулась на моем лице. Радость была в том, что я выбрался из этого страшного дома. Но лежать долго мне нельзя, да и пора покидать эту ведьму. Я пополз в сторону забора. И обратил внимание, что за своим земельным участком в пять соток она следит. На участке около дома стояла печка, в самом конце огорода друг напротив друга располагались два огромных парника. Один, как я понял, под огурцы, а второй под помидоры. Справа и слева в шахматном порядке располагались грядки, хотя они и были усыпаны снегом, но я смог их разглядеть. По левую руку от меня стоял небольшой, примерно высотой в два метра и шириной в метр, бак для полива огорода. Рядом с баком стояла дровяная печка. Я пополз по белому снегу, вдыхая холодный воздух, а выдыхал я как будто хрустальный иней.

Я подполз к металлическому забору. И на секунду прислушался. Я услышал какие-то шаги. Разобрать нельзя, кто это был, но шаги приближались, и под ногами хрустели хлопья снега.

— Помогите мне! Спасите! — начал орать я во всю глотку.

Вдруг шаги прекратились. Я снова прислушался. Была могильная тишина.

— Кто-нибудь помогите! — снова закричал я.

— Кто здесь? — в ответ я услышал мужской голос.

— Я здесь! — откликнулся я.

Шаги ускорились, и ко мне подошел мужчина. Он был очень крепкого телосложения. С отпущенной бородой и маленькими усами. На нем был черный свитер, застегнутый на молнию вплоть до подбородка, черные джинсы, а сверху на свитере висела на распашку дубленка.

— Кто вы? Что здесь происходит? — мужчина начал задавать вопросы.

— Долго рассказывать, просто вызовите полицию, меня похитили, — в ответ буркнул я.

Но мой план с побегом снова рухнул в бездну. Дело в том, что я услыхал звук мотора и, повернув голову влево, увидел, как мой автомобиль мчится на всех парах. Передние колеса подняли веер снежной волны. Машина резко притормозила. Рев тормозных колодок резанул мне и, я так думаю, этому мужчине ушные перепонки.

Из-за руля вышла она, мы смотрели на нее оба. Она достала с заднего сиденья двуствольное ружье. А этот мужчина из кармана достал перочинный нож с красной ручкой. Но он не успел вымолвить ни слова, как прогремел выстрел. Пуля угодила ему прямо в кадык. Продырявив его, вылетела сзади из шеи. Это было делом одной секунды. Из его рта мощным гейзером рванула кровь, глаза его остекленели, из его руки в снег выпал нож. Но на этом она не успокоилась, она направила ствол на его лицо и надавила на второй спусковой крючок. Вторая пуля со свистом разворотила ему левый глаз и кусок виска. Он упал, из его рта лилась кровь.

Я испугался, мне было страшно. При виде этой картины страх сдавил мне горло и чуть не задушил. Страх густым туманом расползался по всему моему телу.

— Ты опять ослушался мамочку! — закричала она.

Я не мог что-либо ей ответить, потому что был как будто весь парализован. Она подошла ко мне.

— Я тебя приютила, накормила и усыновила, а ты решил убежать? — начала кричать она. — Ты сволочь, гад и подонок!

Она резко ударила меня прикладом по больной голени. Боль волнами начала накатывать на меня.

— А-ай! Мне больно, что ты делаешь, не бей по ноге! — единственное, что смог я выжать из себя.

— Я воспитываю тебя, я купила тебе инвалидное кресло, а ты, капризный мальчишка, опять набедокурил, — она это произнесла чуть ли не со слезами.

Она всерьез решила, что я заменю ей дочь. Вот о чем я подумал в первую очередь, не обращая внимания на боль в ноге. Но насчет боли она решила еще раз мне напомнить. И вмазала два раза по другой ноге дулом двустволки. Боль возобновилась, я хотел кричать, но сдерживал эмоции, мой лоб и лицо, как мне показалось, покраснели. В ушах гудела линия электропередач. Глаза расширились и прослезились. Я чувствовал, как все мое тело облили бензином и подожгли. И как начала скручиваться и плавиться моя кожа. Меня заливал пот. Он выступал на лбу, висках, щеках, плечах. Вдруг неожиданно подул легкий ветерок, который показался мне просто ледяным. Но я собрался силами и, сунув руку в снег, нащупал там нож. Я мечтал перерезать ей горло или воткнуть его прямо ей в сердце. Я спрятал нож в трусы и поднял взгляд. И ужаснулся, я видел, как труп этого мужчины лежит перед ней, хотя две минуты назад он лежал в двух шагах от меня, и она копает лопатой ему могилу. И здесь я обалдел, потому что она профессионально работает лопатой. Тут я вспомнил как нам в армии говорил прапорщик: «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор!» Но она не была экскаватором, она была бульдозером. Не прошло и десяти минут, как она выкопала ему могилу у себя на огороде. Затем, взяв его за руку и, как мешок картошки, закинув на плечо, она взяла его, а потом бросила в яму и тут же принялась закапывать. Глядя на все это, у меня волосы на затылке встали дыбом.

Не прошло и десяти минут, как она закончила. Затем она подошла ко мне и с размаху врезала мне гладкой стороной лопаты по виску. Удар оглушил меня, и я потерял сознание.

Глава 6

Очнулся я рано утром. Я не знал, какой сейчас день недели, какой месяц, но, повернув голову направо, я был очень удивлен. Рядом со мной стояло инвалидное кресло, на этом кресле стоял поднос. На подносе я обнаружил горячий чай и четыре бутерброда с маслом, сыром и сверху колбасой. Я накинулся на еду и начал ее есть. Хотя я сильно хотел есть, но я старался тщательно пережевывать пищу. Съел еду я примерно минут через пятнадцать. И вдруг появилась она. В этот раз она была в черных джинсах и сиреневой кофте.

— Ты наелся, сына? — схватив поднос с каталки, спросила она.

— Да, спасибо, очень вкусно.

Она уже хотела уходить, но вдруг остановилась. Подошла ко мне с левой стороны и присела на кровать.

— Сына, почему ты не назвал меня мамой?

— Ну, потому, что ты не моя мать.

— Я твоя мама, ты что, не узнаешь меня?

Она окончательно свихнулась. Кукушка в ее голове поехала, я бы так выразился. Но выражаться я не стал, я лишь подумал об этом.

— Просто, когда ты будешь себя плохо вести, — продолжала она, — я буду тебя наказывать, очень строго.

— Ты хотела сказать — пытать? — тут я решил завести ее.

— Нет, сына, я буду тебя ставить в угол, как в старые добрые времена, — ответила она очень вежливо.

— Убей меня, и дело с концом. — Я решил поставить точку.

Но тем, что я услышал в ответ, я был просто поражен.

— Сына, мама не когда не причинит тебе зла и не будет убивать тебя.

Почему она стала такой вежливой, я не могу сказать, хотя всему должно быть объяснение. И в данный момент я решил воспользоваться холодным оружием. Я засунул руку в трусы и достал нож. Я тут же нажал на кнопку, и выскочило лезвие.

— Отдыхай, сыночка, впереди много дел, — сообщила она, поцеловав меня в лоб.

Вот в этот момент я решил использовать свой шанс. Я откинул одеяло и замахнулся на нее ножом. У меня в ухе прозвучал свист, который еда не оглушил меня. Этот свист был замахом ножа. В тот момент, когда нож рассекал воздух. Я метил ей полоснуть по горлу, но удача и в этот раз изменила мне, и я попал ей по щеке.

— А-ай! Сволочь, мамочке больно! Что ты творишь? — закричала она.

Порез на ее щеке был коротким, но тут же кровь начала идти по ее подбородку, и капли капали на пол.

— Не приближайся ко мне, сумасшедшая ведьма! — угрожая ей лезвием ножа, выкрикнул я.

Она ничего мне не сказала, а лишь удалилась из комнаты. Я тяжело дышал. Потому что я боялся ее. Я не знал, что творится в ее голове, но могу сказать, что у каждого человека есть свои скелеты в шкафу, у нее их было целое кладбище.

Прошло примерно минут сорок, когда она вошла. В этот раз я решил действовать быстро. Я бросил нож на одеяло схватил в руки за ручки инвалидное кресло и бросил в нее. Она едва успела увернуться, а кресло при ударе открыло дверь и вылетело. Как только я ее увидел, мое дыхание сковали тиски. Сердце билось, как молот об наковальню. По венам побежал адреналин. Под кожей начали выпирать вены, волосы так и торчали на затылке дыбом. Она была одета в белый медицинский костюм. В руках несла прозрачный графин с кипящей водой, почему я так решил, спросите вы, просто я увидал, как пар выходит из графина, на подносе я также узрел два лимона и кухонный нож. Она обошла меня и подошла к изголовью кровати. Я что-то услышал, что-то звякнуло. Затем она бросила мне на живот наручники.

— Пристегни себя к изголовью немедленно, — приказала она.

— Я не буду этого делать, — ответил я.

Она подошла ко мне, улыбнулась, а затем из кармана достала электрический шокер. Он был похож на полицейскую дубинку, она приблизила его жало, состоящее из восьми крючкообразных штырьков, затем она нажала на кнопку. На жале выскочило несколько темно-синих пересекающих себя искр. И звук был такой, как будто меня в оба уха ужалил шершень. Я решил повиноваться и пристегнул сначала левую руку, а потом она помогла мне застегнуть правую руку.

— Так как ты обижаешь маму, то она должна тебя наказать, — она прошла к изголовью кровати и сообщила.

Я не знал, что мне и думать, и что делать. Мне тут же попал в нос резкий запах лимона. И, судя по звуку, она в кипяток выжимала лимон. Я хотел повернуть голову вправо, но у меня не получалось, затем влево, но там тоже был дохлый номер. И вдруг она мне накинула на лицо черные колготки. Она их натянула так, как будто надела презерватив мне на голову, а потом связала его внизу под койкой.

— Что ты задумала? — напоследок спросил я.

Но она не ответила, а начала лить мне на лицо кипяток вперемешку с лимоном.

— Мне больно, не делай этого! — крикнул я.

Боль была очень суровой. Как будто мое лицо облили жидкой ртутью. Лоб, виски, щеки, нос, рот и глаза как будто закипели. Сердце от страха чуть не выпрыгнуло из груди. Я успел закрыть глаза, но лимонная кислота с горячей водой просто сжигали мне ресницы, брови и волосы.

— Это наказание, сынок! — резко заявила она и расхохоталась во все горло.

— Ты еб-ну-тая! На всю голову! — закричал я во все горло. И тут же охрип.

Она в ответ ничего не ответила мне, а лишь опрокинула на мое лицо весь кувшин этой смеси. Мой лоб принял как будто водопад. Но этот водопад был из вулкана. Водопад ударил в лоб и начал растекаться по всему лицу. Я стиснул зубы, хотя сильно хотелось кричать, орать, а больше всего мне хотелось вцепиться зубами ей в глотку и вырывать клочки из ее живой плоти. Я ничего не видел, закрыв глаза, я слышал, как она подошла ко мне справа, воткнула иглу мне в плечо и выпустила содержимое, а затем, цокая каблуками, ушла. Я примерно еще пять минут дергался, а потом снотворное, которое она мне вколола, подействовало на меня.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: КОЛОДЕЦ

Глава 1

Я не знаю, сколько я пробыл без сознания, но очнулся я от того, что все мое тело знобило от страшного мороза. Открыв глаза, я увидал, что прямо на меня летят хлопья снега. Повернув голову вправо, я увидал бетонный полукруг, затем я повернул голову влево и увидал то же самое. Я понял одно: лежал я, беспомощный, на дне высохшего колода. Снизу вверх стояли железобетонные кольца, их было четыре штуки. Я ощупал свое тело, на мне была какая-то испачканная сажей фуфайка и измазанные мазутом брюки. Носом мне было дышать тяжело. Ну, начнем с того, что правая ноздря была забита, а левая едва ухватывала ледяной воздух. Я ощупал лицо и был в ужасе: все мое лицо было покрыто волдырями. При каждом вдохе одной ноздрей боль колола булавкой в районе висков, а при выдохе из ноздри бежали сопли. Я начал дышать ртом. Вдыхая морозный воздух, мой купол начал леденеть, а при выдохе выпускал я облако ледяных кристалликов, которые на долю секунду зависали в воздухе, а затем падали на замерзшую подо мной землю россыпью крохотных алмазов. Я приподнялся и уперся локтями в замерзшую землю, затем я повернул голову налево и обнаружил в огромном снежном коме ручку сумки, я протянул руку, но не мог до нее дотянуться. Затем я лег на спину и снова потянул руку. Мой указательный палец и большой смогли дотянуться до нее. Ухватив ее, я дернул на себя, и, судя по весу, в ней что-то было. Раскрыв сумку, я обнаружил там стамеску, она, на мой взгляд, была очень острой, ощущение было такое, что ее только наточили. Там еще была наполовину пустая бутылка водки с этикеткой «Триумфальная», ржавые и измазанные мазутом пассатижи и маленькая пластмассовая коробочка с зубочистками. Я не знал, что мне с этим делать, хотя я хотел выжить, и заживо гнить в этом колодце было не в моем духе.

Тут в моей голове возник один план. Ну, вы, конечно скажете, что я сумасшедший или ненормальный, но я хотел выжить любой ценой. Я подполз к бетонному кольцу, вытянул руку вперед и начал острием стамески бить по бетону. Острие соскальзывало, потому что бетонные кольца были покрыты инеем. Тогда я решил сделать по-другому. Перевернув стамеску, я начал счистить иней, работа была похожа на то, что я как будто работаю шпателем. Очистив маленький квадратик, я начал со всего размаха бить по бетону. Бетон начал отлетать. Маленькие песчинки начали сыпаться мне прямо в глаза. Я встряхнул головой и продолжал наяривать стамеской. После двадцати ударов в бетоне появилась маленькая дырочка, я просунул туда указательный палец и начал выгребать оттуда пыль. Моя ладонь вспотела, и при каждом следующем ударе кисть соскальзывала с деревянной ручки. Я решил передохнуть и остановился, но этого делать нельзя, потому что мой лоб, щеки, шея вспотели, а сверху шел морозный холод. Не хватало, чтобы меня еще и прихватило, и заболел бы гриппом. Я начал работать дальше, под косыми углами расширяя дырку, в этот раз бетон начал поддаваться, и я добил его и очистил до прутков арматуры. Вытянув левую руку вперед, я ухватился указательным и средним пальцами за пруток и решил подтянуть свое тело вверх. Как только я это сделал мое лицо напряглось, скулы вздулись, шея вытянулась, как струна. На тыльной стороне ладони появились вены, они были похожи на червей, ползущих по моей руке. И вдруг мои пальцы соскользнули, и я упал на холодную землю. В этот момент нога начала болеть. В мою голову ударил свинцовый колокол, по всему телу бегали мурашки, как муравьи в муравейнике. Мои глаза вылезли из орбит, я начал тяжело дышать, и мои клубы пара начали превращаться в облачко ледяных кристалликов, искрящихся в тусклом свете, который попадал внутрь. И мне казалось, что на мою шею намотался морозный, скованный из стали шарф, который затянул меня и не давал дышать.

Я начал потихоньку натягивать штанину кверху, и я был в отчаянии. Отек на ноге начал ухудшаться, что мне делать, я не знал, но боялся одного: как бы мне не пришлось ампутировать правую ногу. Но у меня не было ничего, ни ножа, ни болеутоляющего, ни нити, ни иглы, чтобы закончить операцию по ампутации голени.

Глава 2

Я всю ночь не спал, хоть и боль была терпимой. Мне казалось, если я усну, то, возможно, уже не проснусь. Мороз сковывал меня, и я то и дело дул на руки изо рта паром и ладонями обтирал руки от кистей и до плеч. Вдруг я прислушался и услышал шаги, а затем увидел ее физиономию, она появилась наверху и кинула в меня полуторалитровую бутылку с водой. Бутылка летела мне прямо в лицо, но на секунду я успел отвернуться, и бутылка упала прямо в трех сантиметрах от моей головы.

— Попей, сынок! — крикнула она.

— Спусти мне веревку и выпусти меня отсюда! — закричал я во все горло.

— Ты порезал старую больную женщину, поэтому должен выбраться сам на волю, — в ответ спокойно произнесла она.

— Если я сам вылезу, я вырву все твои золотые зубы и сделаю из них себе запонки! — я сорвался на нее в истерическом крике.

— Это мое воспитание, сын, выбирайся сам, — опять она это сообщила как ни в чем не бывало.

И я слышал, как она начала уходить. Я слышал, как хрустит снег у нее под ногами.

— Постой! Подожди! — снова закричал я.

Она остановилась и вернулась ко мне. Я тяжело дышал, смотря в ее глаза.

— Я согласен стать твоим сыном, согласен на все, только выпусти меня из этой бетонной могилы! — из последних сил закричал я.

И я вам скажу, что это я сделал искренно, потому что почувствовал, как слезы брызнули из моих глаз.

— А я тебе не верю, сынок, — шепотом произнесла она.

Ее ядовитый шепот, как жало осы, впился мне в ухо и как будто кислотой разлился по всему лицу. Горели щеки, жгло глаза, а в виски как будто врезался град из скальпелей. Я чувствовал себя подобно угодившей в бутылку пчеле.

— Ты лгун и убийца, — добавила она и ушла.

Я открыл воду и глотнул. Вода была ледяной. И вдруг у меня внутри что-то захрустело, на мой взгляд, и вдруг я почувствовал, как у меня запульсировала десна. Этого еще не хватало. Я думал, что это пройдет, но не тут-то было. Спустя десять минут она словно пробудилась в моем рту от острой боли, как будто меня ножом полоснули по лицу. Я не имел представления, в котором часу это было, и закричал таким криком, который еще не разу не раздавался в этом пустом никому не нужном колодце. Все мое лицо раскалывалось от боли, как будто накалили стальное острие, раскаленное до огненных линий лезвие топора и силой прислонили к щеке. Зубная боль билась в моем рту, как молот об наковальню, и нечем было ее унять.

— У-у-у! Мне больно, я хочу сдохнуть! — закричал я от невыносимой, адской, разрушающей мой мозг боли.

Я протянул указательный палец и нащупал здоровый коренной зуб. Этот зуб нервировал меня не один год, я вам скажу. В него постоянно что-то забивалось. Я открыл тюбик с зубочистками и, достав одну, начал орудовать ей внутри рта. Как только я вычистил зуб, я проткнул опухшую, набитую гноем десну. Дьявольская боль стремительным выстрелом поразила мое мягкое серое вещество. Кровеносные сосуды на моем обтянутым кожей черепе пульсировали, словно обезумевшие черные черви. Я, широко открыв рот, начал ловить воздух. Периодически я сплевывал красно-желтую слюну крови вперемешку с гноем на белый снег.

— Помоги мне! Спаси меня! — начал кричать, я потому что не мог унять эту адскую боль.

Но в ответ я не слышал ничего. Лишь свист ветра в ушах, и видел, как снежные хлопья валят снегопадом. Боль нарастала и продолжала пульсировать мне в голову, в виски, в скулы. Я, вытянув руку, ухватился пальцами за дырку и начал биться лбом об стену, лишь бы боль утихла и перестала бы разъедать меня, как кислота разъедает металл. Я вел себя, словно разъяренный волк, который пытается откусить собственную лапу, чтобы вырваться из капкана.

— Дай мне морфия! Чтобы меня убило на время! — кричал я, как разъяренный медведь.

Я уцепился ладонью за щеку и, широко открыв рот, снова засунул туда зубочистку. Как только зубочистка коснулась воспаленной десны, так вдруг мучительная боль вспыхнула в моих мозгах, как кабель высоковольтного напряжения. На мою челюсть обрушились мощные удары. Выпучив глаза, я вздохнул как можно глубже. Я схватил в руки пассатижи и резко ударил ими по больному зубу. Он хрустнул и закачался. С десны водопадными нитями спускалась кровь из моего рта. Она падала на снег, и он стал ярко-красным.

— Тьфу, тьфу, — сплевывал я кровь на пол.

Еще бы немного, и я бы завыл, как воет полицейская сирена. Но я решил сдержать эмоции. Я начал сплевывать дальше и увидал, что около меня уже ярко-желтая лужа из гноя и крови. И вдруг боль возобновилась, она ранила меня, как свинцовая пуля, выпущенная в упор. Моя правая щека раздулась и стала похожа на воздушный шар, правый глаз слезился и сузился, а затем заплыл и стал похож на отверстие для монет в копилке. Ну, по моему состоянию мне так казалось. Я, конечно, не зубной врач и даже не стоматолог, но, по-моему, у меня флюс.

— Тьфу, тьфу, — опять сплюнул я.

В этот раз слюни были ярко-желтыми. Боль меня не отпускала, мои глаза по состоянию превратились в гнев, и во мне проснулся звериный оскал. Я провел языком по верхней челюсти и ощутил на языке крошки от пломбы. А пульсирующая боль ураганом взвилась в моей щеке, мне казалось, что от этой боли торнадо вращает мои виски. Затем я почувствовал адски дьявольскую боль, и состояние у меня было такое, будто мой затылок распиливают бензопилой. И вот я решил вырвать этот чертов зуб к чертовой матери. Я взял в руки пассатижи, разжал их руками и накинул на больной зуб. Как только я зажал пассатижи, то мощные порывы раскаленной боли били в голову. Я ухватился посильнее и начал раскачивать зуб. В этот момент боль огненным гейзером разрезала всю челюсть. Слегка дернув пассатижами, мои руки затрясло, будто я впал в лихорадочный припадок. Затем с бешено колотящимся сердцем я еще раз дернул зуб. И так было постоянно, при каждом разе я пытался дернуть посильнее, но силы покидали меня, а руки сводила судорога, и пассатижи просто падали на замерзшую землю в окровавленный снег. Неумолимая зубная боль, которая убивала, меня казалось мне бесконечной. Поэтому я каждый раз, когда ронял пассатижи, их поднимал и продолжал дальнейшую операцию. И после восьмого раза я наконец вырвал зуб. Он с хрустом внутри оторвался. В этот момент в моих ушных перепонках как будто что-то выстрелило. И мне казалось, что сейчас из моих ушей пойдет кровь. Как только я его вырвал, я глотнул водки, прополоскал и выплюнул. Кровь не утихала, она била фонтаном из моего рта из опухшей десны. Я решил еще раз прополоскать водкой рот, но кровь не остановилась, она всего-навсего утихла и бежала ручейком. Я глотнул остатки водки подержал содержимое на десне, а потом вместе с кровью выплюнул ее. И, прижав правую ладонь к больной щеке, я прикрыл глаза.

Глава 3

И вот наконец я уснул. Не знаю, сколько проспал, но проснулся я ночью. Я видел все расплывчато, когда наступили сумерки. На черном небе луна показала мне восхитительный пейзаж. Луна была цвета слоновой кости. Она была очень яркой. Я увидал бесконечность рассыпанных, как отшлифованные алмазы, звезд. Затем я протер глаза и увидел Большую Медведицу. Вдруг я услыхал, как подул ветер. Мое тело начало знобить. У меня было такое чувство, что как будто от холода на руках и ногах сплетались кожаные ремни. Они как будто препятствовали циркуляции крови в моих худых руках, истощенных ногах и воспаленном на морозе горле. Но в данный момент в моей голове была минута затишья, когда страшное безмолвие ледяной лавины нарушает мое тяжелое дыхание. Мне вдруг показалось, как мою больную голову накрывает снежная глыба.

И в голове вдруг вспыхнул момент из далекого прошлого. Когда я еще мальчишкой однажды зимой возвращался вечером домой после прогулки среди заснеженных холмов с друзьями. Но, как и сейчас помню, когда я остался один, я бежал рысью через покрытую инеем снежную пустыню, чтобы добраться до дома засветло, но потом примерно в полумраке от дома остановился. Я помнил, как стоял там, глядя на огни деревни. Эти огни если вспомнить, то они были освещены фонарными столбами. Повсюду были звуки, которые меня пугали. Они были похожи на медвежий рев и волчий вой. Мне стало еще страшнее, и, когда последний скудный свет от фонарного столба погас, мне стало невыносимо страшно, я не знал, куда идти и что делать. Окрестная деревня как будто на моих глазах превратилась в расплывчатую черную, безликую громадину. Незнакомую мне, и даже мой родной дом, видневшийся на окраине селения, утратил четкость очертаний в сгущающемся мраке. Я помнил, как пошел снег, первые снежинки ложились на мой желтый шарф, который туго был замотан на шее. А я все стоял там один в темноте. Я знал, что получу взбучку за опоздание, зная, что, чем позже я вернусь, тем сильнее будет взбучка, но все еще не находя в себе сил двинуться на свет окон, я наслаждался тихим шумом ночного ветра и мыслью, что я единственный мальчик, возможно, даже единственный человек, который сегодня ночью здесь, среди открытых ветрам посеребренных инеем лугов, вдыхает свежий запах падающего снега. В этот момент я четко сознавал себя жителем деревни, но не частью ее в данный момент. Это было глубоко волнующее, почти эротичное чувство, тайное сознание своего «я».

Ну, хватит, довольно лирики. Воспоминания мои кончились, и я решил вновь приняться за работу. Я протянул левую руку и ухватился за арматурную выемку, которую я проделал. Затем, подтянув свое тело, я сунул руку в карман, вытащил стамеску и начал ей махать изо всех сил. Бетон не поддавался, моя левая рука затекала, а правая ладонь уже и вовсе вспотела. Но я не хотел повторять предыдущую ошибку, я крепко сжимал ручку стамески в руке. После десяти ударов маленький кусочек бетона отвалился и повалился вниз. В этот момент резкий поток ветра попал прямо мне в уши. Затем, как паук, охватил все мое тело в кокон. Сейчас мое тело было беззащитно против холода, который проникал в колодец и добирался до меня. Хотя я и был укрыт (откровенно говоря, то, что на мне было надето, нельзя назвать то, что я был укрыт), но холод казался мне хищной тварью с острыми, как ножи, когтями. Я начал дрожать, мои зубы застучали. Этот холод был подобен моему телу, как будто меня засунули в дробеструйную камеру. Но, несмотря на этот жуткий, собачий холод, я продолжал работать. Я стамеской начал колоть под острым углом, и бетон начал сыпаться, затем я начал колоть под тупым углом. Бетон, как ни странно, начал поддаваться.

Глава 4

Я подтянул свое безжизненное, больное тело. Затем со всего размаха начал колотить дальше. Удар за ударом были очень сильными, и я был рад, потому что бетон сдался и начал крошиться на мелкие кусочки. Кусочки бетона сыпались вниз дождем. Я сделал еще одну выемку и, протянув руку, ухватился пальцами за пруток арматуры. Потом, подтянув свое тело, я вдруг услышал звук полицейской сирены. Я перехватил стамеску из правой руки в левую и начал долбить третье кольцо, сначала под кривым углом, а затем параллельно. Крошки бетона сыпались, и у меня было ощущение, что я долблю деревянный брусок. Не прошло и пяти минут, как я на третьем кольце пробил дыру. После этого я вставил в нее стамеску и подтянул свое тело. Как будто я подтягивался на турнике. Звук полицейской сирены нарастал. Он становился все громче и громче. Неужели это по мою душу, подумал я. Вытянув левую руку вверх, я коснулся кончиками пальцев последнего, четвертого кольца. Я тянулся все выше и выше, и вдруг я ухватился рукой за четвертое кольцо. Затем я вытащил стамеску и, вытянув левую руку вперед, начал подтягивать свое тело. Мой лоб с носом вылезли из колодца, вдохнув свежего морозного воздуха. Я увидал полицейского, стройного, в форме. Он вышел из машины и пошел в дом к этой анаконде.

— Я здесь! — закричал я. — У колодца, помогите мне!

Полицейский меня не услышал, он подошел и позвонил в дверь.

— Спасите меня! Эхе-хей! — снова начал орать я.

И вдруг то ли бог услышал мои молитвы, то ли голос у меня был, как у Витаса. Полицейский повернул голову и увидел меня. Он вытащил из кобуры пистолет и побежал ко мне. Мои кисти рук оледенели, я их уже не чувствовал, я хотел протянуть свое тело и выбраться из этой колодезной бездны. Но пальцы меня подвели, и я, соскользнув, начал падать вниз. Как только я полетел, я сумел выпрямить руки по сторонам, а кисти сжать в кулаки. Руки уперлись в железобетонное кольцо, и я остановился. Но это продолжалось три секунды, потому что от напряжения руки начали трястись, как у алкоголика со стажем с похмелья. И она рука подкосилась, и я, скользя, поехал вниз и уже около второго кольца сорвался и упал на холодную землю, сначала на больные ноги, а затем на живот. Полицейский подбежал и заглянул в колодец, я уже аккуратно перевернулся на спину.

— Вы живы? — крикнул он.

— Да, — ответил я.

— Я позову помощь или найду какую-нибудь веревку, — сообщил полицейский.

— Нет. Стой, сначала убей эту чертову ведьму! — закричал я во весь голос.

— Какую…

Затем я услышал резкий удар. У полицейского глаза расширились и стали похожи на две огромные гайки. Затем у него с затылка по подбородку, со лба потекла кровь. Капли густой, свежей крови падали мне на лицо. И вдруг труп полицейского покачнулся и полетел прямо на меня, мое спасение было в том, что я прижался к левому полукругу, и около меня упал он на живот. У него торчало в затылке острие красного, с длинной ручкой пожарного топора.

— Тебе никто не поможет, — снова ее голос резал мои уши.

В ответ я взял из его руки пистолет и направив на нее выстрелил.

— Ай-й! — закричала она.

Я попал ей в плечо. Пуля, на мой взгляд, прошла навылет.

— Тебе понравилось?! — с издевкой закричал я. — Старая карга!

— Я убью тебя, неблагодарный ублюдок! — крикнула она, но не сунулась в колодец.

— Ну давай, убей, что ты тянешь?! — в ответ закричал я.

— Но пока время не пришло, — последнее, что сказала она.

Затем я услыхал, как хрустит снег у нее под ногами. Даже и остекленев в смерти, ее черные глаза будут смеяться надо мной, над беспомощным калекой. Но в данный момент меня охватила радость, и замерзшая, с потрескавшимися губами улыбка все-таки натянулась на моем лице. Я смогу сопротивляться ей и смогу отсюда выбраться и убить ее. Покончить раз и навсегда с ней. Эти мысли были как бальзам на душу. Так, все, праздник кончился в моей голове, и я собрался выбраться и устроить этой гадине сюрприз. Я дернул топор из затылка полицейского и подполз к бетонным кольцам, на которых были дырки, как будто от пуль. С размаху рукой, лежа на спине, я вмазал топором в то место, где была дырка. Крошки бетона посыпались на меня, как моросящий противный дождь. Топор угодил в проем и там застрял. Взявшись за ручку и подтянув свое тело, я оказался на втором кольце. После вытащив пистолет правой рукой, я начал стрелять, направив его на самое верхнее четвертое кольцо. Выпустив всю обойму, я выкинул пистолет вниз. Сами понимаете, кому нужен балласт. Затем, вытащив из кармана стамеску, я вытянул правую руку и с размаху начал долбить в то место, куда угодили пули. Бетон сыпался, как гипсокартонной. Снизу вверх начала подниматься пыль. Мало того, что нос у меня был забит, так еще и пыль перекрывала мне кислород. Отколупав, я просунул правую руку и крепко ей ухватился за арматуру. Подтянул свое тело. Мне было очень тяжело, моя правая рука была в изгибе, и она под напрягом моего веса тряслась. Я, протянув руку, вытащил топор снизу из щели и с размаху взмахнул им. Изголовье топора зацепилось за конец четвертого кольца, я, выбросив вниз стамеску и перекинув руки на ручку топора, начал карабкаться вверх. Я вылез по плечи из колодца и, потянув свое тело, сделал кувырок. «Ура!» — зазвучало в моем мозгу, я выбрался из колодезной могилы. Я лежал на голом снегу и был счастлив, что мне удалось это сделать. Счастье мое, к сожалению, продлилось недолго. Я схватил в руки топор и начал, лежа на спине, осматриваться по сторонам. Взглянул налево, там никого, затем направо, там тоже никого. Последнее, что я услышал, это ее шаги сзади. И друг я почувствовал, как меня резко ударили тупым предметом сзади, и я потерял сознание.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ПОДВАЛ

Глава 1

Очнулся я в полдень от ярких солнечных лучей, которые били через окно примерно мне в лицо. Сидел я на инвалидном кресле в зале перед окном, напротив меня сидя спала Татьяна. Я взглянул на свои ноги и увидал, что они у меня обе перевязаны в районе голени и с обоих сторон наложены шины. Яркие солнечные лучи, словно бритва, полоснули мне по глазам. Я снова зажмурил глаза, а потом открыл их. «Пора свести счеты с этой старой сумасшедшей дурой», — эта мысль промелькнула в моей голове неожиданно и быстро. Кинув взгляд вправо, я увидал на полу одну гантель. Навскидку в ней было не больше десяти килограмм. Мой план был хорош, и я приступил к действию. Схватившись руками за подлокотники инвалидного кресла, я вытянул правую ногу вперед, и, коснувшись большим пальцем ноги гантели, я дернул ее на себя, она покатилась по полу с грохотом. Пол скрипел, как будто лаги под ним сгнили. Затем я вытянул руку вперед и схватил ее в руки. После, держа ее в руке, я подъехал на инвалидном кресле к ней и взмахнул рукой. Я с размаху ударил ее в правый висок. Она вздрогнула, ее голова начала биться, как будто в судорогах, она открыла глаза, из ее носа пошла струями кровь. Я замахнулся во второй раз, но в этот раз она блокировала мой удар, поймав на лету мою занесенную руку, и, схватив нож (чего я не ожидал) со стола, вонзила его мне в левое плечо. Острие прошло насквозь, и его окровавленный нос вылез сзади. Боль вступила в свои права, и я с грохотом выронил гантель из рук, она с грохотом упала на пол. Из моей раны на пол пошел струйный ручеек крови. Затем она схватила мои подмышки и, приподняв, сначала толкнула меня, а затем вместе со мной прыгнула. Я спиной разбил стекло. Осколки поцарапали мои лопатки, как будто гепард разрезал когтями мою спину. Затем она вылетела вместе со мной и кувыркнулась, упав на спину, я же лежал на животе и тужился от адской боли. Я загнул левую руку назад и вытащил из левой почки треугольный окровавленный кусок стекла.

— Я убью тебя, неблагодарный ублюдок! — вскочив с пола, выкрикнула она.

Я только успел повернуть голову, как она носом резинового сапога угодила мне в левую скулу.

— Сук-ка! Мразь! — выкрикнул я от адской боли.

Затем она подошла ко мне и присела на одно колено. Вытащила ключи из кармана и, схватив меня за волосы, повернула голову к себе, а потом она хотела воткнуть мне ключ в глаз, но я оказался проворней ее и вонзил ей в глаз треугольный окровавленный кусок осколка.

— А-ай! Твою мать, подонок! — выругалась она, выронив ключи на снег.

Небольшая связка провалилась в сугроб. После я приметил около окна огромную дубину. Я привстал на одно колено, схватил его обеими руками.

— Как тебе это, дрянь?! — с издевкой произнес я и с размаху ударил ее по голове.

Я, конечно, никогда не играл в американский бейсбол, но ударил профессионально! Она, не успев схватится за голову, упала на живот и лежала не шелохнувшись.

Не теряя ни минуты, я, опираясь на дубину, начал хромать на улицу. Как только я вышел из-за ее дома, я увидал около ее забора открытый гараж. Внутри гаража я обнаружил цвета запекшейся крови «опель астру». Потребовалось примерно десять минут, как я зашел в гараж. Внутри гаража справа на магнитах висели гаечные и разводные ключи, слева более серьезный инвентарь: в углу стояла бензопила, рядом с ней три газовых баллона с надписью «пропан», три молота висели на стене, рядом на полу стояла кувалда. На гвозде вдоль стены висел лобзик по дереву, рядом электрический рубанок, один сварочный аппарат марки «Барс» располагался почти у выхода, и пыльный, размером с колесо, трансформатор лежал у выхода в гараж. Чуть дальше я увидал цвета мокрого асфальта «ленд круизер прадо».

Как только я сел за руль «опеля» и вставил ключ в замок зажигания, автомобиль тут же завелся, я включил задний ход и, сдав назад, выехал на дорогу. При каждом нажатии на педали жутко болели стопы ног на одной и другой ногах. Остановившись и переключая с заднего хода на первую передачу, я вдруг опешил: резкий удар гвоздодера врезался в боковое окно. Окно мгновенно лопнуло, и куски маленьких осколков, похожих на алмазы, полетели прямо в салон.

— А-аййй! — выкрикнул я.

Она стояла рядом и, разбив гвоздодером стекло, угодила мне изгибистым концом в щеку, продырявив ее насквозь. В этот момент в глубину моего мозга начали резко и болезненно ударять гидравлические молоты, раздалбливая мои серые квадратики мозга, превращая его в кашу. Кровь резко рванула из губы вниз и одновременно из носа. Она залила мои ляжки, руль и разводами налетела на лобовое стекло изнутри — это чем-то напоминало начинающего художника, взявшего в руки холст. Мое сердце начало учащенно биться, вгоняя в голову болевые импульсные удары, молотящие и уничтожающие меня заживо. Тяжелые толчки шли откуда-то из глубины моего больного мозга и раскаленной ртутью сжигали все тело. Но я выжал сцепление и, отпуская его, вдавил газ в пол.

Со свистом автомобиль рванул вперед. Гвоздодер она вытащила, и моя разорванная губа начала заливать салон кровью. Мне было ни до чего, я был рад, с одной стороны, что я вырвался из этого дьявольского ада. Руки вцепились в руль, они были похожи на замороженный окорочок из морозилки. Резкий рев мотора глушил мои уши, но я давал на газ. Сделал резкий поворот направо, затем поехал прямо, затем последовал поворот налево. И наконец-то я выехал с грунтовой дороги на асфальтированную. Руки отошли от заморозки, я сбавил скорость. И постоянно поглядывал в зеркальце заднего вида. Радовало одно: меня никто не преследует.

Я понял, что выдохся, сил сопротивляться больше не было. Мой уставший, измученный разум перестал воспринимать окружающий мир. Мои глаза дернулись и покраснели красной пеленой, я это отчетливо видел, когда кидал взгляд в зеркальце заднего вида. Я оглох примерно на пять минут, и мои покрытые частично засохшей кровью уши заткнуло огромной ватой. Понял я одно: со мной случился шок. Такое может случиться с каждым гражданином на Земле, который пережил бы смертельную опасность. Боль в моем мозгу перестала меня тревожить. И он отключился, чтобы не сгорели невидимые внутренние предохранители, расположенные в голове. Перед моим лобовым стеклом мелькнул призрак. Мне казалось, что я лежу в кресле, расслабленно свесив дрожащие руки, ноги обмякли, голова как будто отключилась. Я чувствовал себя уставшим, как будто работал без перерыва отбойным молотком двое суток подряд. Мне казалось, что я наблюдаю себя со стороны. Мои ладони, мягко сжимавшие рулевое колесо, вдруг ослабли, и я ощущал свои руки неживыми отростками. Они были похожи на озерные водоросли, торчащие из моего еле живого тела. То, что я еще был на что-то способен, удивляло меня.

Сигнал на приборной панели вернул меня в реальный мир. Призрак моего воображения исчез с лобового стекла. Писклявый сигнал давил на уши, я перевел взгляд и увидал, что моргает лампочка с изображением бензоколонки, повествуя мне о том, что бензин почти кончился. Звук раздражал меня, как маленький будильник, который два года назад пищал, повествуя о том, что пора подниматься, умываться, приводить себя в порядок и идти на работу.

Я сбавил скорость, дернул рычажок вверх — правый поворотник заморгал. Огромный стенд гласил при въезде: «РОСНЕФТЬ». В ряду на улице я увидал четыре заправочные стойки. Я подъехал ко второй заправочной стойке, вышел из автомобиля, схватив пистолет, я открутил крышку бензобака и вставил «дуло» внутрь. Затем хотел пойти в кассу. Но остановился, меня удивило, что на этой автозаправочной станции нет ни единой машины средь белого дня. Бензоколонку сзади украшала монолитная стена — справа от стены стояла касса. Касса, на мой взгляд, представляла из себя небольшую, сваренную из уголков и листов металла будку, выкрашенную в черно-оранжевый цвет.

Рядом с будкой я приметил небольшой красный ящик, на нем было написано: справа — «ВОДА», слева — «ВОЗДУХ».

Я обратил внимание, что задняя стена начала рушиться. Она вокруг покрылась трещинами и начала вспучиваться, как дрожжевое тесто, лежавшее на батарее. Мне показалось, или так оно и было, из стены, как из серой, черной норы, полезли змеи — они извивались и корчились. И вдруг я увидал, как из стены вылезали черные арматурные прутки. Затем стена прогибалась все больше и больше — она, на мой взгляд, поддавалась огромной игле, давившей на нее снаружи.

Что это такое? Что происходит? Эти два вопроса пронеслись молниеносно быстро в моей голове. Я перекрестился и не верил своим глазам. И в этот ясный момент в образовавшейся дыре я увидал словно огромного сторожевого сорвавшегося с цепи пса цвета мокрого асфальта — джип «ленд круизер прадо». На долю секунды, пока летел джип, я успел разглядеть в нем Татьяну. Ее лицо выражало гнев дьявола: глаза кипели яростью, скулы на лице дергались, как будто внутри под щеками ползали черви, во рту у нее была трубка, она втягивала дым и выпускала его из носа мощными пароходными облаками. Я еле успел рвануть в сторону, а мощный джип-внедорожник пробил стену. Бетонный град летел прямо на меня, я едва успел увернуться. Затем джип разбил стекло у кассы. Я увидел, как огромное витринное стекло потекло вниз — это зрелище было жутко наблюдать, потому что стекло дробилось на миллион сверкающих в солнечных лучах алмазных осколков. Дальше я видел, как из развороченных стоек фонтаном хлестнул бензин — растекаясь шампанскими водопадными нитями. Я отшатнулся и чуть не упал, чтобы избежать шквала осколков и не попасть под бензиновый дождь. Сердце, как заведенный двигатель, работало на повышенных оборотах. Я не выдержал и упал. Я рухнул прямо в лужу, и вся моя одежда пропиталась бензином. Я судорожно пытался подняться, но поскользнулся и снова свалился в резко пахнущую жижу. Тонкие ручейки ползли по моей груди, спине, забирались под штаны и залили белые бинты на ногах. Бензином пропитались даже мои волосы. Я чувствовал, что, если я не встану сию же секунду, подняться мне будет уже невозможно. Едкий бензиновый «аромат» бурлил ноздри — тошнота подкатила к моему горлу.

Сейчас стошнит! Меня сейчас вырвет! Эти мысли вспыхнули в моей голове. Резким движением я привстал на одно колено. А затем поднял обе ноги, выпрямился, и, опираясь на капот «опеля», я приобрел «надежную опору», я стоял, окутанный бензиновым облаком, и смотрел на нее. Джип остановился в десяти метрах от меня. Она постучала трубкой об бардачок, и серебристый, похожий на иней пепел вылетел из трубки. Затем она из пакетика насыпала щепотку табачку в трубку. С приборной панели она взяла спичку. Я это видел, и мой взгляд обрел страх. Сердце у меня колотилось, мне казалось, что у меня сотрясается грудная клетка. Она резко чиркнула головкой спички о приборную панель — сила трения дала искру, и она, затрещав, вспыхнула ярко-желтым пламенем. Страшно подумать, если это море бензина вспыхнет… Эта мысль просверлила электрической дрелью мой и без того уставший и больной мозг. Кровь стучала в моих висках дробью. Воздух проходил через мою гортань и обжигал огнем гланды. Она прикурила и выпустила облако туманного дыма, а затем выставила руку с медленно чернеющей спичкой из окна. Увидев эту картину, я понял: мне конец. Потому что от меня толку столько, сколько от перегоревшей пробки. Затем все, о чем я подумал заранее, совершилось: она отпустила спичку.

Я видел, как этот крошечный факел переворачивается в воздухе, падает вниз. Мне казалось, что прошла вечность, пока огонек коснется залитой бензином площадки. Джип, за рулем которого сидела Татьяна, взревел и отъехал на безопасное место. Я услыхал, как пламя с низким гудением мотнулось по мокрому асфальтированному покрытию. Оно извивалось, подобно голубой огненной анаконде, оно расширялось, пожирая все на своем пути. Последнее, а может, и не последнее, что я увидал, это то, что пламя охватило бензиновый фонтан.

Я рванул к машине, ноги не слушали и подкашивались. Единственное, что мне удалось, это дернуть дверную ручку автомобиля. Дверь распахнулась настежь, и я повис на ней, как в армии на турнике. Этот инстинкт самосохранения сработал во мне из-за того, что я почувствовал, что за мной гонится смерть в черном балахоне и с косой. Два мощных взрыва грохнули за моей спиной и докатились до меня. Обжигающая волна лизнула мою спину. В этот момент мне удалось приподнять ногу и опрокинуть ее на сиденье автомобиля. Сначала я кинул одну ногу, а затем вторую.

Дальше творилось то, что тяжело описать. На бензоколонку как будто обрушили ядерную боеголовку. Я воткнул ключ в гнездо замка зажигания и видел, как с грохотом рухнул потолок, и пламя ворвалось в маленький киоск с надписью «КАССА». Оно охватило все и пожирало все. Огненный язык пламени перед моим лобовым стеклом взметнулся в огненное безоблачное небо, и оно как будто почернело и сморщилось. Дышать было тяжело, все вокруг было покрыто гарью. Дым струился волнами, видимость была нулевая, дым больше мне напоминал туман. Я надавил на педаль газа, и в этот момент перед моим лобовым стеклом выросла стена огня. Передние колеса вспыхнули и напоминали огненные шары. Мотор заурчал, и тут я увидал, что перед лобовым стеклом стена пламени превратилась в огненный водопад, который обрушился на мой капот. Во все стороны побежали огненные артерии. Краска задымилась, покрылась волдырями, как после ожогов от огня покрывается кожа, и вспыхнула. Увидел в зеркало заднего вида, как пламя сзади накатило волной, расколов заднее стекло, огонь ворвался в салон автомобиля. Волны накатывали, и они были похожи на две огненные руки, которые вмиг проглотили салон автомобиля. Последнее, что я увидел, это то, что огненный язык накинулся на меня и сжег.

Глава 2

Я очнулся в горячем поту. На лбу, щеках и подбородке чувствовался жемчужные гусеницы потных шариков. Я чувствовал, как живот, спина, плечи, подмышки пропитались потом. Широко открыв рот, я жадно ловил воздух. Первая мысль, которая мелькнула в голове: я жив! Резкий ртутный свет резал глаза. Я не понял, где я. Как сюда попал? Последующие два вопроса моментально промелькнули в моем мозгу. Я моргнул глазами, потому что невозможно было расценивать обстановку, в которой я очутился. Свет так ярко светил, что мне казалось, что к моим зрачкам поднесли паяльную лампу и вот-вот собираются выжигать мои уставшие зрачки. Проморгав глазами, я вроде остепенился и хотел руками протереть глазные яблоки, но как только я дернул руки, мне это не удалось. Я еще раз дернул, но и во второй раз мои попытки были равны нулю. Затем я приподнял голову и посмотрел вверх. Мои руки были пристегнуты наручниками. К огромному заржавевшему чугунному, во всю стену змеевику. Змеевик в свою очередь был ввинчен в бетонную стену на огромные болты.

— Ну давай! Отрывайся! — закричал я.

Схватив обеими руками горячий изгибистый змеевик, я начал дергать его на себя — это равносильно тому, что перегрызть зубами кусок стального листа. Ладони начали нагреваться, и я отпустил змеевик. Затем я опустил голову вниз, и меня чуть не ударил инфаркт: я сидел в инвалидном кресле, кресло стояло на бетонном полу. Правая моя нога была полностью перебинтована, а левой голени не было, она была ампутирована, и ляжка до коленной чашечки была так же тщательно забинтована бинтом. Я посмотрел направо и увидал там огромные бетонные стены, вдоль стены тянулись трубы, на левой стене, где был прикован я, тянулась одна труба, и рядом в двух метрах от меня была куча хлама: несколько грядных эмалированных ведер, около пяти разломанных досок, пять пакетов из-под мусора, два черенка от лопаты, застывшие куски бетона, небольшая кучка мокрого песка и одна бутылка из-под вина. Бетонный потолок подпирали монолитно-армированные сваи, они располагались по периметру, и под потолком я увидал торчащий кусок арматуры у каждой из них. Люстра была самодельной из дерева, и она состояла из пяти ярких лампочек (каждая лампочка была, наверно, на сто ватт), и, самое главное, я увидел перед собой распятое тело Фехтовальского Виктора Константиновича. Его руки были закованы в кандалы и подняты вверх. От кандалов шли огромные цепи, и замыкались цепи на дужках на потолке. Ноги были также растопырены в разные стороны. Он стоял на холодном бетонном полу, и к щиколоткам были пристегнуты кандалы, от ножных кандалов цепь уходила под бетонный пол. Увидев все это, мой мозг на несколько минут атрофировался.

— Володя, что здесь приходит? — хрипящим голосом спросил он.

Я очнулся от транса, в котором был, и взглянул на него.

— Муравьева мстит за свою дочь, — ответил я.

Он дернул руки на себя, цепь начала звенеть, он состроил гримасу гнева и хотел совать цепь, но это было бесполезно.

— Да я, — закричал он, — сотру ее в порошок! Посажу пожизненно, где она?

Он срывался на крик, а я опустил голову и уже, можно сказать смирился с тем, что я стал овощем.

— Почему она все это творит? — продолжал он, но уже сбавив тон.

— Потому что вы вынесли неправильный вердикт, и я оказался на свободе, а она хотела, чтобы я гнил в какой-нибудь дыре, — резко ответил я.

В этот момент дверь стальная заскрипела. Петли, наверно, не смазывались лет сто, мои уши дрогнули от этого скрипа. Затем дверь закрылась, и по ступенькам начала идти она. На каждой ступеньке она шаркала ногами. Мне казалась, что она что-то несет тяжелое. И вот появилась она в черном кожаном плаще, ее лица видно не было, лицо закрывал капюшон, в ее правой руке была бензопила. Она прошла и остановилась в центре.

— Так, заканчивай свои игры и отпусти меня! — резкий голос подал Виктор.

— Нет! — грубо ответила она. — Я покараю вас за смерть моей дочери.

— Слышь, ты, чертова тварь! — закричал Виктор. — А ну, живо снимай кандалы и наручники, или я сгною тебя, гнида!

Он закричал так, что я чуть не оглох, но она стояла как вкопанная и смотрела на меня.

— Муравьева, — обратился я к ней, — если ты убьешь прокурора, тебя посадят на всю оставшуюся жизнь.

— Мне плевать, — неожиданно подала голос она.

— Отпусти нас, ненормальная дура! — снова закричал Виктор.

— Закрой свою пасть, законный пасынок! — Я не ожидал, она повернулась к нему лицом и огрызнулась.

Он смотрел в ее глаза, в нем кипела злость и агрессия, он хотел перегрызть ей глотку, как волк овце. Затем она отошла назад, положив пилу на пол, она прижала ручку стопой правой ноги и начала правой рукой дергать за трос. Пила ревела, издавая глухой храп. Затем она дернула сильнее, и пила зарычала, издавая режущий уши рев. Она нажала на рычаг, и цепь начала вращаться.

— Стой, остановись, убей меня вместо него! — закричал я во все горло и почувствовал, как гланды воспалились.

— Нет, ты идешь напоследок, — ответила она.

— Нет, убей меня сейчас! — продолжал настаивать я. — Я уже почти овощ!

Я выкрикнул так, что не слышал своих ушей. Мои бедные ушные перепонки заложило. Она ничего не ответила, а прислонила пилу к его правой подмышке и нажала на рычаг.

— А-а-ай! — кричал Виктор, но я ничего не слышал.

Не прошло и пяти секунд, как его рука, оторванная, болталась на цепи. А из плеча мощным фонтаном рванула кровь. Пол, стены и потолок были обрызганы кровью. Его глаза начали вылезать из орбит, тело затрясло в лихорадочном трансе. Она обошла и подошла к нему спереди, потом она подставила бензопилу к его горлу и надавила на рычажок. Мощная, острая цепь начала пропиливать горло, и мгновенно добралась до кадыка. В этот момент глядя на него, я уже понял, что он был мертв, а эта сумасшедшая все давила и давила на работающую пилу. И вдруг его голова слетела с плеч. Она была похожа на баскетбольный мяч. Затем она подошла ко мне и, развернув бензопилу, ударила меня корпусом пилы по затылку. Последнее, что я помню, это был черный туман в моих глазах, и я потерял сознание.

Глава 3

— Уму-уму…

Я слышал, кто-то мычал. Затем вдруг тишина, после я услышал шарканье ног по полу. Я не шучу, это было именно шарканье. Затем какие-то удары, как будто что привстало и упало. Наконец я открыл глаза, проснувшись. Я скорее дремал, а не спал. Как только я поднял голову, то разглядеть нечего не смог. Во-первых, давящий яркий свет уничтожал мои глаза, а во-вторых, картинка плыла. Ощущение было такое, как будто меня опустили пьяного в стельку в шлюпку и пустили плыть по волнам во время шторма. Моргнув глазами, я начал привыкать в яркой атмосфере дневного, мне казалось, света, царившего в этом подвале. Моя голова ныть не переставала, боль внутри моего черепа нарастала и нарастала, и мне казалось, что она превратится в давящий груз. Я чувствовал с каждым ударом пульса, как раскаленное острие пронзает голову. Глаза мои слезились, так обычно слезятся зрачки бульдога. И вдруг я почувствовал, как в мою голову полетели выпущенные из лука огненные стрелы.

Мой нос был заложен, обе ноздри как будто были забиты засохшим воском. Я приоткрыл рот и начал дышать — хватая спертый воздух, царивший в подвале. В моих висках начала вращаться, разрывая серое вещество, электрическая дрель. Шум превращался в моем мозговом особняке в разъяренные взрывы отбойных молотков. Боль как будто разрывала мой череп на две половинки. Мне показалось, что он треснул, как упавший из рук арбуз.

— Уму-уму!..

Снова этот звук, который раздражал меня еще больше. Затем стук дерева об бетон.

Я поднял глаза. Они до сих пор рябили, и картинка была уже более ясной, но все равно рябила. Затем я моргнул глазами еще несколько раз и снова открыл их. Я увидел перед собой абсолютно чистые стены, пол и потолок, мне подумалось, что с прошлого раза Татьяна все вымыла тщательно и с порошком. Но что меня больше всего поразило, это то, что напротив меня сидел на стуле связанный судья — Бочкарев Иван Константинович. Он сидел на вырезанном из красного дерева стуле, его тело было привязано к стулу канатом, а также ноги были привязаны к ножкам стула. Так вот, значит, кто стучал и мычал.

— Уму-уму!.. — он снова замычал, пытаясь мне что-то сказать.

А затем он принялся, облокачиваясь спинкой, приподнимая стул и снова опуская, его стучать ножками стула об бетонный пол. Я хотел ему помочь, но от меня толку — как от козла молока. Я процентов на восемьдесят был инвалидом.

Вдруг я услышал ее шаги. Они были короткими и шаркающими — короткие шаги приближающейся смерти. На самом деле я уже начал бояться не только Татьяну Муравьеву, но и ее шагов. Они были страшными уже для моего сознания. Спустя пять минут появилась она. Черный плащ так и свисал до ее голени, но капюшона на голове не было. Она взглянула на меня и просверлила мой взгляд. Я увел взгляд влево и увидал, что у нее в левой руке небольшой красный баллон с надписью «Пропан».

От краника баллона шел тонкий резиновый шланг, а на другом конце шланга была из нержавеющей стали горелка. Горелка представляла собой нержавеющую трубку, рычаг под трубкой, и у самого конца увеличивался диаметр трубки. В самом конце она была величиной с мужской кулак.

— Остановись! — закричал я.

Она меня проигнорировала. Она просто поставила баллон, затем растянула шланг, а после положила горелку около стула судьи.

— Именем господа! — встав на колени, она начала, ну, на мой взгляд, нести бред. — Свершается смертная казнь!

В этот момент я увидал, как у судьи поплыли глаза. С его лба не пошел, а поплыл пот, по щекам, подбородку. Его ноздри раздувались и набухали, как резиновая лодка, наполненная воздухом.

— Приговор обжалованию и обсуждению не подлежит! — Здесь Татьяна закончила речь.

После она открыла краник, и я услыхал как из баллона начал шипеть, как муха, газ. Мой нос почувствовал этот запах. Я немного поморщился. От едкого запаха.

— Зажарь меня, не трогай его, он ни в чем не виноват! — закричал я.

— Вы все виноваты в смерти моей дочери, — окрысилась она.

Затем она направила конец горелки на глаз судьи, а ко мне повернулась спиной. Достала из кармана зажигалку и чиркнула ее. Произошла золотистая искра. Горелка вспыхнула — голубовато-желтый язык пламени начал танцевать около лица судьи. В этот момент я изучал его глаза: его правый глаз был темно-зеленый — цвет океана в облачный майский день. Левый тоже темно-зеленый, но белок покрылся кровяными прожилками, а зрачок казался мне меньше правого, его веко сильно повисло. Он дышал открытым ртом. И воздух обжигал его легкие, как раскаленный свинец. Затем она приступила к, как она называла, «казни». Она направила огненный язык в его правый глаз и надавила на рычажок. Огненный язык мгновенно превратился в огненный резак. Пламя выпрямилось.

— А-ай! — закричал он. Пламя прожгло скотч. И крик вырвался из его рта.

Затем ресницы, бровь и зрачок тонули в мощной огненной бездне. Судью начало трясти от острой невыносимой боли. Я не мог на это смотреть, но и сделать ничего не мог, я был как четырехлетней ребенок. Тут я решился: нужно действовать. Я схватил обеими руками змеевик, встал на здоровую ногу и начал дергать его вперед.

— Я убью тебя, сумасшедшая! — закричал я.

Хотя огненная батарея обжигала мои ладони, как будто на мои ладони плеснули кипятка, но я рвал на себя этот змеевик, будь он неладен. Но все было так, как будто я хотел сдвинуть с места вручную четырехпалубный теплоход. Я вспотел и от бессилия сел в инвалидное кресло. Судья больше не орал, хотя она перевела горелку на его второй глаз и также палила его ресницы, бровь и зрачок. Спустя пять минут голова судьи вспыхнула, как факел. Это зрелище как вспомнишь, так вздрогнешь. Его кожа скукожилась, и по лбу, щекам, подбородку и шее начали вздуваться ожоговые пузыри. От волос остался пепел, уши его были охвачены огнем и трещали. Огонь перекинулся на шею. Затем за его креслом она взяла в руки огнетушитель и, дернув за кольцо облила его обгоревшую почти дотла голову мылом. Затем она приблизилась ко мне.

— Твой час скоро настанет, — произнесла она с издевкой и по голове мне вмазала огнетушителем. Я опустил голову, глаза автоматически закрылись, я был без сознания.

Глава 4

— Помогите!

Этот плачущий женский голос послышался мне, или я спал.

— Спасите! — снова на истерической ноте прозвучало в моих ушах.

Я сначала думал, что это сон или иллюзия моего воображения, но затем я решил прислушаться еще раз. Потом лишь могильная тишина и больше ничего.

— Тук-тук!

Снова звук, этот звук напоминал мне удар молотком по дереву. Я решил снова прислушаться, но увы, снова гробовая могила.

— Тук-тук! Тук-тук! Выпустите меня, скоты! Гады! Сволочи! — Это я уже слышал, пробудившись от дремоты.

Крик напоминал мне женское первое сопрано. Но он был переломлен, и, скорее всего, все было с хрипотой и на истерической ноте. Наконец-то я открыл глаза. В этот раз я уже не жмурил их, потому что они быстро привыкли к яркому ртутному свету. Мои руки так и болтались, как два гнилых каната. Взглянув вперед, я увидал огромный, покрытый лаком, с хромированными ручками гроб. Он стоял напротив меня, и в нем, судя по голосу, была женщина.

— Кто вы? Как вас зовут? — я решил познакомиться, задав сразу два вопроса.

— Что? — переспросила она хриплым, осипшим голосом.

— Кто ты такая?! — восклицая, осведомился я.

Или она меня не услышала, или дверь, скрипя петлями, заглушила мой голос. Дверь мгновенно закрылась с грохотом, и я снова начал слышать эти шаркающие шаги безумия наступающей смерти или пытки.

— Мне страшно, — голос девушки прорезался, но очень слабо и почти не слышно.

Она появилась, в черном плаще, капюшон был откинут назад. На лицо было страшно смотреть: взгляд выражал власть, желваки на лице вздулись — как наполненные мешки гноя. Лицо было напряжено, и на шее натянулись едва просматривающиеся жилы. Она, шаркая, подошла ко мне. И молча поставила около меня пластиковую бутылку с водой. А затем, не говоря ни слова, развернулась и ушла. Как только дверь захлопнулась, и ее шаги затихли, я решил продолжить знакомство.

— Тук-тук! Тук-тук! — снова резкие удары забарабанили по крыше гроба.

— Успокойся! — закричал я. — Остановись!

Она меня проигнорировала и начала стучать сильнее. Удары звучали, как барабанная дробь.

— Хватит! — снова выкрикнул я. — Я тебе не враг!

Она меня услышала, потому что она вдруг остановилась и прислушалась, но больше всего меня убивала умиротворенность и жара, которая просто достала.

— Как тебя зовут? — задал вопрос я.

— Ольга, — твердо подчеркнула она.

— Орловская? — поинтересовался я.

— Да, а откуда ты знаешь? — удивилась она. — И кто ты такой?

— Я Климачев Владимир Александрович, и она уже убила на моих глазах прокурора и судью.

— Зачем она это делает? — судя по голосу, со слезами на глазах спросила Орловская.

— Она сумасшедшая и считает, что все мы виноваты в смерти ее дочери, — ответил я.

— Мы тут при чем? — снова спросила она.

— Она считает, что судья вынес не тот вердикт, мстит нам, чтобы мы мучились, а после умирали, — хрипло произнес я.

— Этой ненормальной доставляет удовольствие это делать? — поинтересовалась Орловская.

— Да, — решил закончить разговор я.

Но не прошло и пяти минут, как она решила сменить тему и продолжить диалог:

— Ты можешь помочь мне выбраться из гроба?

— Нет, я прикован наручниками к змеевику, как овчарка на привязи.

— Что нам делать?

— Нужно подумать, как выбраться.

Затем я подумал, что она впадет в истерику и будет кричать и ругаться, но она притихла, и тут мне захотелось попить. Я вытянул здоровую ногу вперед и едва большим пальцем на ноге схватился за горлышко бутылки, но моя нога сорвалась, и бутылка покачнулась и упала на пол. Твою мать, подумал я. После я вытянул тело вперед, и мой копчик уперся в седло инвалидного кресла, большой палец на ноге едва касался бутылки, и нога соскальзывала. Я потянулся еще сильнее, мои руки натянулись, как струны скрипки, цепь давила на запястья, и хотелось закричать, но я сдержался. Загнув стопу, мне удалось слегка подвинуть к себе бутылку сухожилием. Бутылка по полу покатилась в мою сторону и остановилась. Затем я большим и указательным пальцами ног резко вцепился в горлышко пластиковой бутылки. Картина напоминала мне то, как на море чайка, парируя, резко спускается к воде и клювом хватает рыбу. Мне удалось ухватить бутыль. Я поднес бутыль к своей второй перебинтованной ляжке и поставил ее. Бутылка покачнулась и чуть не упала. Затем я опустил правую руку вниз, цепь наручников натянулась, как цепь сторожевой собаки, и мое левое плечо уткнулось в змеевик. Раскаленная трубка коснулась моей шеи и плеча, и у меня вдруг заломило в голове. Боль невыносимо накатывала океанскими волнами на мои виски. Я тем временем вытянул правую руку и едва касался большим и указательным пальцами горлышка бутылки. От плеча и шеи уже струился пар, и они покраснели, как после ожога кислотой. Вытянув руку чуть подальше, я почувствовал, как цепь наручников натянулась так, что мне казалось, что сейчас она отрежет мне запястье левой руки. Большой и указательный пальцы коснулись горлышка, и я чуть дернул на себя бутыль. Бутыль качнулась, как шалтай-болтай, и мне удалось большим, указательным и среднем пальцами ухватить ее за горлышко. Есть, удача улыбнулась мне — смерть от жажды мне не грозит. Потянув на себя бутылку, я тут же освободил плечо и шею от горячего змеевика и пальцами скрутил крышку. Затем я начал жадно пить, как будто я бежал три часа и не пил. Вода освежила мою засохшую гортань. Я пил жадно, как будто это был последний литр в моей жизни. После, закрутив крышку, я положил бутылку на ляжку и, опрокинув голову вперед, закрыл глаза.

Глава 5

Я открыл глаза, сна не было, хоть глаз выколи. Мне хотелось вытащить из могилы Орловскую Ольгу Олеговну. Но как это сделать? Я сам был на привязи. Как мне снять эти чертовы браслеты с рук? Нужен был солидол, вазелин или подсолнечное масло — ну чтобы по кистям проскользнуло кольцо и освободилась рука. Это легче сказать, чем сделать, у меня ничего не было, была только реальность — этот могильный улей в роли подвала, я в наручниках и умирающая женщина напротив меня в гробу. Я взглянул на кучу хлама и увидал бутылку из-под вина, на этикетке было написано: «Черный лекарь». Я подумал: если нужно что-то скользкое, то кровь подойдет. Да, вы, возможно, догадались я хотел порезать себе руку и затем снять наручник через нее. Я никогда в жизни легких путей не искал, но и это будет не так легко, как мне казалось. Но другого шанса на спасение у меня не было. Я решил рискнуть, как говорят: кто не рискует, тот не пьет шампанское. Я вытянул здоровую ногу вперед и хотел дотянуться до горлышка бутылки, но бутылка из-под вина лежала далеко, мне не хватало каких-то тридцати сантиметров, чтобы ухватиться за нее. Я выпрямился, как струна контрабаса, и вдруг колеса инвалидного кресла соскочили с места и тронулись. Я решил сложить свое тело и сел на кресло, и оно мгновенно опрокинулось назад. Мне стало страшно, мои руки, вытянутые вверх, натянулись, как две лески, скобы от наручников впились, как впивается жало шмеля, в кожу. Моя попа едва касалась бетонного пола, а инвалидное кресло проехало вперед на метр и остановилось, как забетонированное. Я быстро встал на пятку и освободил свои кисти рук от мучений. И мне показалось, что мои мышцы на ноге и руках полны битого стекла. Твою мать, мысленно выругался я. Но затем решил действовать по-другому. Я снова повис и согнул ногу в колене, после прищурил правый глаз и пнул инвалидное кресло. Оно немного проехало вперед и развернулось кругом, затем упало, и передние колеса задели об бутылку. Бутылка сдвинулась с места и слегка проехала в мою сторону. Слава тебе, господи! Мозг был рад, но пока рано справлять именины. Я вытянул ногу вперед и пяткой коснулся бутылки. Затем напрягся, руки, как стальной стержень шпаги, уже онемели, но я терпел и не издавал ни звука. Мой затылок прикоснулся к змеевику. Горячая волна вдарила в голову моего мозга, из носа выстрелила струя крови, лоб вспотел, на нем были капли соленого пота. Сердце билось под горлом и вот-вот хотело выпрыгнуть изо рта. Давление в моей голове сдавило виски такой адской болью, что я снова встал и схватился руками за голову и чуть не упал в обморок. Прошло около тридцати минут, как все нормализовалось: голова отошла от боли, кровь из носа перестала идти, и сердце сбавило ход. Я снова принялся за свое дело. Я присел, а после повис и, сжав зубы, начал пяткой доставать бутылку. Не прошло и трех минут, как я пододвинул ее к себе. Кончиками пальцев на ногах я схватил бутылку и поднес ее ко рту. Потом я зубами схватился за горлышко, опустив ногу встал на пятку. Протянув левую руку, я схватил бутылку за горлышко. Ну наконец-то первый этап сделан, нужно переходить ко второму. Я резко ударил бутылкой об батарею, бутылка треснула и разбилась — темные кусочки стекла упали на пол, а несколько ребристых крошечных кусочков угодили мне в мизинец на левой руке. Я было чуть не взвыл от стеклянных заноз, но вытаскивать их я пока не собирался. Край бутылки, который я разбил, был острым и зигзагообразным. Он мне чем-то напоминал розочку. Я поднял правую руку так, что цепочка натянулась, и я плечом уперся в трубу. Раскаленная труба начала прожигать мое плечо. Затем я вытянул руку так, чтобы было ее отчетливо видно, а левая рука над ней держала сверкающий от света кусок разбитой и острой бутылки. Ну, с богом, приступил к операции, эти мысли метались в моей голове, как летучие мыши в ущелье скалы. Я впил острый ромбообразный конец в руку. Боль была терпимой. Затем я начал резать от основания локтя до запястья тыльной стороной руки.

— Твою мать, — шепотом произнес я.

Боль нарастала и давала о себе знать. Стекло глубоко прорезало мне грубую кожу, и после пореза кровь начала прибывать. Кровь прибывала равномерно, как вода из открытого крана. Затем я убрал левую руку в сторону, а правую руку повернул вертикально, чтобы кровь смочила тыльную сторону и ладонь на руке. Кровь поползла, как капли росы на запотевшем стекле. Указательный, средний и безымянный пальцы начали подергиваться, большой и мизинец оставались неподвижными. На меня нахлынул жар, давление поднялось, из носа начала капать кровь, виски сдавило тисками до предела. Правое плечо начало сводить судорогой. Острая невыносимая боль стальными зубами впилась мне под лопатку. Я укусил зубами левую кисть и ждал, пока кровь сбежит вниз и скопится на правой ладони. Единственное, что я слышал, это падение капель крови на бетонный пол, и еще я почувствовал, как шарики пота скопились на лбу и капля за каплей летели вниз. Затем я вытащил левую руку изо рта, коснулся наручников и начал их двигать. Натертое кольцо давило на мою вену. Я начал тянуть наручник вперед и надеялся, что кровяная смазка поможет стянуть наручник с руки. Моя рука от локтя до фаланг пальцев была влажно-алой. Пот и кровь смешались друг с другом. И вот я начал освобождать себя, напрягая руку, я тянул изо всех сил. Кольцо скользнуло, затем остановилось. Я начал тянуть еще сильнее, оно снова скользнуло и встало, его остановил мой большой палец на правой руке. Я решил не сдаваться и начал тянуть что есть мочи. Тут я почувствовал легкий укус на тыльной стороне ладони. Кольцо, как скальпель, впилось в кожу около большого пальца, но сдвинулось еще чуть-чуть. Порез на запястье сдвинулся еще, обнажая кровяную плоть на руке. Кожа на моей ладони начала складываться складками. Ощущение было такое, что с меня как будто опытный хирург снимает скальп живьем. Через мучительную боль в руке кольцо продвинулось чуть дальше, но вдруг стальной обруч снова застыл на моей руке. Окровавленный обруч оставил за собой содранную кожу, а под ней кусок живого мяса. Тыльная сторона моей ладони напоминала ампутированный кусок от только что зарезанной свиньи. Мои усилия все больше расширяли окоп из кровяной впадины, но я, стиснув зубы, продолжил тянуть сильнее. Мысль пробежала по комнате моего мозга — о том, что лучше оторвать кисть. Но наручник снова дернулся и остановился, как вкопанный в землю деревянный столб. Я начал крутить наручник в разные стороны, а потом снова потянул его вперед. Волна боли захлестнула меня, когда наручник сдвинулся с места. Снятая кожа собралась в складки и задержала наручник. Я рванул руку сильнее, и он со скрежетом двинулся по кости, но снова остановился. Я снова крутанул окровавленный наручник по кругу и дернул еще, собрав все свои силы. Кольцо скользнуло по суставу, который так долго его удерживал, пропустило окровавленную ладонь и упало на бетон. Сначала я не понял, что произошло, но потом ощутил, что рука моя свободна.

Глава 6

Я не знаю, сколько я лежал на холодном бетонном полу, но я был освобожден, и это меня радовало. Затем я перевернулся на живот и начал ползти к гробу. Мне нужно было проползти всего пять метров, но это для меня целая вечность. Я выглядел так, как будто подорвался на мине, я и сам удивлялся, почему я еще жив. Правую руку я вытянул вперед и начал подтягивать свое тело. Рука кровоточила, боль была невыносимая. Затем я левую руку вытянул вперед и подтянул тело. Ощущение было такое, что я на войне ползу в окопе. Как только я дополз до гроба, я ударил кулаком по крышке.

— Ты жива? — крикнул я.

— Да, кто это? — в ответ прохрипела Орловская.

— Это я, пришел тебя вытаскивать из могилы, — резко ударив по крышке, заявил я.

Я присел около гроба и увидал, что крышка гроба была сбита из досок, и, чтобы ее взломать или поломать, мне нужна была монтировка или фомка.

— Я сейчас вернусь, — ударив в очередной раз по крышке, заявил я.

— Стой, не уходи, мне страшно в этом склепе! — запаниковала она.

И начала в ответ стучать кулаками по гробу, она дышала через открытый рот, и с каждым вздохом я слышал, как дыхание замедляется.

— Прекрати тратить силы, ты теряешь кислород! — крикнул я.

Но она меня проигнорировала и начала стучать сильнее. Я слышал, как ее сердце бьется в груди, и дыхание становится хриплым. Не став ее уговаривать, я опрокинул левый локоть на пол и, повернув тело на живот, пополз на свалку. Мучительно и долго я полз по бетонному полу, но дополз. Сунув руки в этот хлам, я откинул мешки в сторону, из открытых мешков поднялась цементная пыль, и она тут же села на пол. Левой рукой я откинул в сторону два эмалированных ведра, а правой рукой сдвинул доски. Затем я увидал на полу металлический уголок длиной примерно полметра. Вот это то, что надо, подумал я и уже было хотел ползти обратно, но мой взгляд упал на инвалидное кресло. Я подполз к нему, схватив его руками, поставил на колеса. Я поднял левую руку и правой пяткой поднял тело, после я развернул свое тело, и, схватившись за подлокотники кресла кистями рук, я начал садиться. Я почувствовал, как от напряжения на лбу скопился пот, и кисти рук вспотели. Как только я сел, несколько соленых шариков с моего лба упали на бетон, затем я положил уголок на ляжки и начал потными ладонями крутить колеса на инвалидном кресле. Как только я подъехал, я резко ударил уголком по крышке гроба. И она внутри затихла.

— Ты как там? — спросил я.

— Я устала, мне тяжело дышать, — прохрипела она.

— Я тебя вытащу, — ответил я.

Затем решил приступить к работе. Я взмахнул уголком и ударил по крышке. Уголок отпружинил, и моя рука завибрировала. Тогда я решил привстать и в вертикальном положении ткнул уголком в деревянную доску. В этот раз щепка отлета от крышки. Я снова ударил в то место, где отлетела щепка. Доска начала трещать. Трещина по нему пошла вверх и одновременно вниз. После последовали третий удар, затем четвертый и пятый. После пятого доска отломилась. С моих плеч градом исходил пот, и я сел в кресло.

— Я помогу тебе, — ее хриплый голос снова прозвучал.

Она начала подгибать немного ноги в коленях и начала бить пяткой узкую часть изножья.

— Открывайся, чертова шкатулка! — кричала она.

На мой взгляд, она занималась мартышкиным трудом. «Еще минут десять она так постучит, — подумал я, — и ее пятки посинеют».

— Стой! — возразил я. — Успокойся.

В этот раз она меня услышала. И остановилась, перестала колотить. Я снова схватил уголок и подсунул его под разломанный брусок, чтобы использовать его как рычаг. После, надавив всем своим телом, я увидал, как заржавевшие, толщиной с мизинец гвозди вылезают. И я вытащил брусок наружу. Затем снова взмахнул уголком и начал бить по следующей доске. Я работал, как дровосек рубит дрова. Два раза я попал в середину доски и уголок вибрировал в руках, ощущение было такое, что я как будто взял в руки оголенный провод высокого напряжения. Затем я решил поменять тактику и начал, как лесоруб, бить уголком по концам доски. У изголовья гроба треснула доска и отломилась. Бросив уголок на пол, я схватился за доску и потянул ее вверх, а затем на себя. В середине гроба появились два гвоздя, они с треском вылезли, затем я отъехал на инвалидном кресле и, схватив уголок, вмазал им по доске вверх. У изножья тоже вылетели два гвоздя, и доска отошла от гроба.

— Помоги мне, — завел разговор я.

— Каким образом? — осведомилась она.

— Вытяни руки вперед и дави на крышку гроба.

Она вытянула свои окровавленные ладони и сжала их в кулаки, доска слегка прогнулась. Я подъехал на инвалидном кресле к изголовью гроба и, подсунув уголок, начал давить его вниз. Под напором моего веса два гвоздя тут же поддались и вылезли вверх — как два червя из земли после дождя. Затем я действовал тем же макаром, как и в предыдущий раз, и доска тоже слетела. Точно так же я снял четвертую, пятую и шестую доску. Затем я увидал жалкое измученное тело и лицо Орловской. Ее сальные волосы были скомканы. Левый ее глаз заплыл и почти ничего не видел, над правым глазом около виска был огромный фиолетовый синяк. Переносица была сломана, и около каждой ноздри вдоль носа были два развода засохшей крови, передние два зуба на верхней челюсти были выбиты. Но она все еще была жива. Воротник белой рубашки был заляпан кровавыми пятнами, черная юбка была мятая, и вязаный шерстяной свитер цвета спелой черешни был с небольшой дыркой на животе. Я взял ее за руки и начал вытаскивать из гроба. Ее трясло, как в лихорадочном припадке. Как только я вытащил ее тело, она подняла ноги и вылезла полностью из гроба.

— Хочу пить, есть и секса, — первое, что она мне сказала.

— Сначала нужно выбраться из этой крысиной норы, — в ответ отрезал я.

— У тебя есть план? — поинтересовалась она.

— После того, что я пережил, у меня в голове ничего нет, — возразил я.

Она схватила меня за инвалидное кресло и развернула, но и тут нас поджидала смерть. Как только мы развернулись, я увидал на пороге Татьяну. Она стояла и смотрела на нас. На ней был надет дождевой плащ цвета вяленой мяты, на плечах капельки воды. Капюшон был откинут назад, а в руках у нее был обрез. Она навела на нас дуло. Как только я увидал две ноздри из нержавеющей стали, отполированные до блеска, я вздрогнул. Затем она, не церемонясь, нажала на спуск. Раздался выстрел, который меня чуть не оглушил.

— Эхе-эхе, — подавилась Орловская.

Помповая пуля угодила ей в живот. Из ее рта вылетел на бетон сгусток свежей крови. Она схватилась за живот.

— Не-е-ет! — закричал я. — Не убивай ее, убей меня!

Она выстрелила во второй раз. У дула на секунду мелькнула золотистая, похожая на кремень искра. Орловская упала на колени, вторая пуля угодила ей в кадык. Она левой рукой схватилась за живот, а правой за горло. Из ее рта начал выливаться водопроводный кровяной поток.

— Я убью тебя! — закричал я и начал крутить колеса инвалидного кресла к ней.

Она дернула обрез, и он изогнулся, затем она повернула дуло вверх, и на пол выпали из него две гильзы. В этот момент я накинулся на нее и, схватив обеими руками за обрез, повалил ее на лопатки. Потом с силой надавил.

— Сдохни, старая ведьма! — закричал я, давя на ее горло.

Ее кадык чуть ли не вдавился внутрь, глаза она выпучила, ей стало тяжело дышать. Я давил на всю силу. Ее лицо через секунду начало покрываться синевой. И дыхание уже не поступало. Но в этот момент она резко согнула ногу в коленке и угодила мне коленной чашечкой в пах.

— А-ай! — выкрикнул я, ослабив хватку.

И вдруг она вытащила из кармана электрический шокер и воткнула мне его в руку. Короткие железные зубья впились в мою левую кисть, и затем она нажала на кнопку. Зубья заискрили, и я получил разряд. Смутно помню, как я дергался, но она из-под меня вывернулась и еще раз ужалила меня в спину шокером. Я потерял сознание.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: МОГИЛА

Глава 1

Мороз сковывал меня, и мне пришлось ежиться от холода. Мурашки, как муравьи, бегали по всему моему телу. Я не сразу понял, что меня куда-то везут. Голое тело мне прикрывала старая фуфайка, а внизу были надеты старые, покрытые краской черные джинсы. Я знал, что она меня везет, но не знал куда, но это было не важно. Мой мозг был занят другим.

За последний год со мной случилось немало событий, которые проносятся через мной внутренний взор с бешеной скоростью. С такой скоростью проносилась бы летящая стая птиц. Хотя если бы я в свое время поступил бы иначе, все могло быть по-другому. Лучше или хуже, не знаю. Я предпочитаю верить в свободу воли, но одновременно мне представляется, что набор путей, по которым мы движемся или что-то загадываем, возможно, планируем, ограничен скованными цепями. И наша жизнь предлагает нам перемещаться по предначертанным невидимыми силами траекториям среди бесконечного бардака, или существовать и вкалывать за гроши — то есть «жить» по правительственной системе. Если так разобраться, то все мы куда-то бежим, все мы от чего-то прячемся. Лежим без сна по ночам, ощущая волнение и беспокойство, чувствуем себя маленькими и беззащитными детьми.

Время — это словно летящий водопад, который год за годом погружает нас все глубже и глубже, мы стареем от этого, но есть и в нашей жизни лишь потехи тех фонтанов радости, когда мы улыбаемся, думаем о хорошем, проводим жизнь счастливо — не думая ни о чем и вспоминая яркие краски прожитых лет. Но поверхностное натяжение в сочетании с нашей беспорядочной деятельностью поддерживает нас на плаву, словно ужей, плывущих по не шелохнувшейся глади воды. Я чувствовал себя в безопасности, пока не перестал двигаться и не начал погружаться в прошлое. И лишь погрузившись в прошлое, я начал понимать, как важны были для меня прошедшие дни и прожитые годы. Сколько бед и сколько радости принесли они мне и моим близким. Хотя, если так посудить, я примерно предполагал, куда она меня везет, и, возможно, мой час настал, но я буду идти до конца, и, если мне суждено умереть, я заберу ее с собой.

— Что ты угрюмо молчишь? — она перебила рой философских рассуждений в моей голове. — Кто тебя обидел?

— Зачем ты это сделала? — спросил я.

— Что сделала? — как ни в чем не бывало она начала гнать дуру.

— Не валяй дурака! — взвизгнул я. — Ты убила этих людей, у них были семьи, дети.

— Закрой рот! — гавкнула она. — У меня тоже была дочь, и что, теперь ее нет.

— Ну, твою дочь убил я, они тут при чем? — осведомился я, не меняя тона.

— Они законопослушные твари! — завыла она. — Они оправдали тебя и должны понести наказание.

— Ты сумасшедшая старая дрянь! — выкрикнул я. — Я убью тебя!

— Кишка тонка! — огрызнулась она.

Затем мы ехали молча. Лишь только хлопья снега ложились и дул ветер. Я уже не о чем не думал. Спустя пять минут она начала говорить, и то, что она говорила, убивало меня наповал.

— Знаешь, я бы никогда не причинила вред людям и не пошла бы по кривой дорожке, если бы не этот олень и не самый худший выстрел моего отца. Мой отец работал на заводе крановщиком и был заядлым охотником. Он был лучшим стрелком из винтовки. По его рассказам, в школьные годы он занимал призовые места по биатлону. На мой взгляд, после того, как в тире он постоянно попадал в десятку (или, как принято говорить, в яблочко), он всегда выигрывал для меня около дюжины мягких игрушек. Но он был скромным и никогда не хвастался своей меткостью. При всей своей любви к охоте он всегда убивал столько, сколько мог унести на своих двоих. И целился всегда в такое место, чтобы смерть доставляла добыче минимальную боль. Помню, как-то он меня взял на охоту. Мы приехали в лес. Стоит добавить, что это мой второй, я бы сказала, поход. Первый был три года назад, когда мне исполнилось восемнадцать. Первый раз в лес меня мама вытащила за грибами — это такое скучное путешествие, оно меня утомило за час. Но в этот раз все было совсем по-другому.

Вдруг она замолчала и остановилась около сарая. Она открыла забитую досками, едва закрывающуюся деревянную дверь и зашла внутрь. Не прошло и пяти минут, как она вышла, неся в руке совковую лопату. Затем мы поехали дальше.

— Мы пошли в глубь леса, — продолжала она. — Нас окружали старые дубы, несколько сосен росли в шахматном порядке. Вдали виднелись пеньки старых деревьев. На пеньках рос мох, и под ногами хрустели сосновые шишки.

Она меня вывела на главную дорогу и затем тут же мгновенно свернула в дремучий лес. Лесные деревья были укутаны снегом. Морозный, свежий, воздух буравил мой нос. Я понял одно: она мне рассказывает историю про этот лес.

— И тут отец прислонил указательный палец к губам, — она бурно продолжала рассказывать. — Этот жест означал, что нужно молчать и не шевелиться. Я остановилась и поняла, что мой отец краем глаза заметил из-за деревьев какое-то движение — перемещающийся сгусток тьмы, маячивший в снегопаде. Мой отец прижал к плечу винтовку и прищурился. В двухстах метрах от себя он увидал оленя. У него появился шанс поохотиться, но время его поджимало, свет начал убывать. Олень был огромен, с ветвистыми рогами из девяти отростков. Тянул он по весу примерно на сто килограммов. Но когда мой отец приметил его, олений хвост был насторожено поднят, и животное приготовилось бежать. Мой отец выстрелил, но поторопился. Олень покачнулся и споткнулся от удара пули, а затем развернулся и побежал. Мой отец не поверил в столь нелепую промашку, если бы не видел все собственными глазами. Такие неудачи случаются на охоте у новичков, воображающих из себя настоящих лесных снайперов. Глядя на то, как обезумевший от боли самец исчезает за деревьями, он словно окаменел.

«Пап, ты промазал», — сказала я.

«Да, дочь, но он далеко не уйдет», — ответил грубо мой отец.

Затем мой отец перевел взгляд на винтовку, затем на свои пальцы и обратно, надеясь обнаружить, что неудачный выстрел получился из-за сбившегося прицела или очевидной слабости его собственной руки. Раненый самец оставлял отчетливые следы: пятна темно-красной, густой крови. Отец поспешил за раненым зверем.

«Ты куда, папа?» — поинтересовалась я.

«Нужно облегчить ему страдания», — ответил он.

Я помчалась за отцом, но значительно отставала. Обезумевшее животное неслось вперед куда глаза глядят, не прибиваясь к привычным тропам и не оставляя нам никакой возможности сократить путь до знакомых мест оленьего обитания. Спустя двадцать минут мы уже обливались потом, и мой отец налетел на нижнюю ветку и так сильно разодрал щеку, что капли крови запачкали воротник темно-серого пуховика. Потом явно придется наложить швы, а в данный момент отец из рюкзака достал пару пластырей и залепил рану. Кровь свернулась и перестала течь, хотя от боли на глаза наворачивались слезы. У меня возникла мысль, что в рану могла попасть какая-нибудь щепка. В лесу потемнело, ветки сходились под нашими головами, отрезая нас от солнечных лучей, а затем начало темнеть. И вот наконец наступили сумерки. Я достала из рюкзака два фонарика и один дала отцу. И мы не стали прекращать поиски животного. Кровавые следы по-прежнему указывали нам путь, свидетельствуя о смертельной ране и о том, что она терзает бедное измученное животное. Мы увидали, как олень стоял, покачиваясь, перед небольшой поляной. По морде стекала кровавая пена, нижняя часть шкуры покрылась кровью. Мой отец удивленно смотрел на него и не верил своим глазам, как зверь смог продержаться так долго. И теперь он, как я поняла, готовился умереть стоя. Его глаза, как две бусинки, округлились и приняли вишневый цвет, он глубоко вздохнул и так сильно покачал головой, что я подумала, что олень почти сдался. Но я была настороже и ступила в сторону, взяв в руки мокрый небольшой булыжник, я приготовилась ждать. Собрав последние силы в себе, самец рванул на моего отца. В этот момент отец приложил винтовку к плечу и прицелился. Олень приближался, опустив голову вниз, навострив рога. И тут я бросила булыжник и попала ему по голове, от удара олень отлетел, и его голову прибило к земле. Затем отец выстрелил в его горло. Смерть наступила мгновенно. Затем отец схватил оленя за передние ноги и, как мешок картофеля, взвалил его на спину. Мы отправились к автомобилю. Он находился в пяти метрах от нас. Лучи наших фонарей разрезали темноту. Вдруг я услышала резкий удар. От удара мой отец повалился на землю, и мне сзади какая-то мужская волосатая рука приложила к носу губку. Я вздохнула пары хлороформа и потеряла сознание…

Глава 2

— Я открыла глаза. Я понятия не имела, где нахожусь. Голова у меня раскалывалась, как будто в ней лопнул раскаленный свинцовый шар. Во рту был отвратительный привкус, ни рукой, ни ногой я пошевелить не могла. Сверху нависал весь в трещинах, грязный потолок. Несмотря на боль, я повернула голову сначала в одну, потом в другую сторону. Я была в маленькой, похожей на коробку комнатушке без окон, с одной тяжелой серой железной дверью. За лодыжки и запястья я была пристегнута к четырем стойкам кровати. И вдруг я услышала резкий топот мужских ботинок. Я сразу подняла голову и увидала, как мой отец в ярости саданул мужчине сорока с лишним лет с отпущенной черной бородой бутылкой из-под пива по голове. От удара бутылка лопнула и разбилась. Мужчина чуть не упал и схватился за голову.

«Получай, гнида!» — закричал мой отец и вонзил треугольнообразный осколок бутылки в горло бородатого.

Стекло пробило кадык и глубоко впилось под кожу. Бородатый схватился за горло, но из его рта пошла струйкой кровь, и он упал. Другой мужчина направил на моего отца пистолет и выстрелил. Пуля угодила моему отцу в лоб, он умер мгновенно. Затем тот, кто стрелял, и еще один, они оба подошли к моей койке. Оба они были гладко выбриты и одеты, как на парад: белые рубахи, черные отутюженные брюки и черные смокинги. Правда, у одного была бабочка темно-синего цвета, а у второго черный галстук. Я тяжело дышала. Мое сердце отчаянно стучало о ребра. Они оба смотрели на меня, а спустя десять минут они ушли. Прошел примерно час, как я услышала, как повернулся ключ в железной двери. Вошел мужчина у которого была бабочка темно-синего цвета.

«Где я? — начала квакать я. — Что случилось?»

«Ты в хороших руках, — ответил он очень вежливо. — Нам так не хватало красотки».

После этих его слов я чуть не расплакалась. Он это произнес немного с издевкой, и улыбка на его лице чем-то мне напомнила лицо скелета. Он провел своей костлявой ладонью по моей щеке. Страх сковывал мою голову, как струбцина. У меня из глаз поплыли по щекам и подбородку слезы. Глазные яблоки расширились и вот-вот лопнули бы. Он приблизился ко мне и приподнял мое шелковое желто-коричневое платье. Под ним он обнаружил открытые белые кружевные трусики.

«Мне жаль такую красотку продавать, но работа есть работа», — вдруг, поглаживая правой ладонью мой лобок, заявил он.

«Куда продавать? Зачем?» — неожиданно спросила я.

«Много будешь знать, до старости не доживешь», — резко ответил он.

«Отпустите меня, пожалуйста, я никому не скажу», — начала я молить о пощаде.

«Я что тут, по-твоему, в бирюльки играю? — резко отрезал он. — Ты товар, и, продав тебя, я получу кругленькую сумму». Он произнес это с такой натянутой улыбкой, что мне показалось, что сейчас его губы лопнут, как туго натянутая струна скрипки.

«Тьфу, тьфу! — я плюнула ему в физиономию. — Ты самодовольное быдло, пошел на хер отсюда!»

Он с размаху врезал мне левой ладонью по лицу. И я заревела, слезы струились с лица. Мне стало очень страшно. Он запустил свою правую руку под резинку трусиков. И положил ее между моих ног. Я хотела сомкнуть ноги, но они были крепко-накрепко привязаны к стойкам и широко раздвинуты.

«Помогите! Спасите!» — закричала я во все свое воспаленное горло.

Хотя мне больше показалось, что это был не крик, а громкий хрип.

«Кричать можешь сколько хочешь, тебя все равно никто не услышит», — с издевкой ответил он.

Когда он стал засовывать в меня палец, со мной случился непроизвольный спазм, и я обмочилась. С выражением отвращения на лице он выдернул руку. Брезгливо вытянул ее перед собой и вышел из комнаты.

«Выпустите меня отсюда, подонки!» — закричала я во все горло.

Но ответа не последовало.

Лежала я неподвижно примерно десять минут, а затем дверь заскрипела, и снова появился он. Он держал в руках небольшой металлический поднос, на нем лежал шприц и клочки ваты, а также пузырек с бесцветной жидкостью. Он поставил поднос у изголовья кровати, сам сел рядом со мной. Он быстро закатал рукав моей джинсовой рубахи, вылил немного жидкости на клочок ваты, тщательно протер жидкостью сгиб моей руки с внутренней стороны локтя и взял с подноса шприц.

«Чем ты собрался меня пичкать, скотина?!» — выкрикнула я.

Затем я начала тянуть руку на себя, но это было бесполезно, потому что она у меня была пристегнута.

«Посмотри сюда», — приподняв мою голову за волосы, а затем опустив, на ухо прошептал он.

Его голос казался мне похож на укус клеща. Мне стало не по себе. Меня как будто укололи спицей в ухо, да с такой силой, что в висках начал стучать молоток.

«Это твой друг, он поможет тебе расслабиться, — продолжал шептать он. — От него у тебя пройдет страх, и не будет болеть голова, в ближайшие дни твой друг будет часто тебя навещать».

Когда игла вошла в вену, тело мое вздрогнуло. Я хотела что-то крикнуть, но лишь видела его скелетообразную ухмылку. Через несколько минут мое тело и разум перешли в иную реальность. У меня как будто и не было головной боли, а страх исчез, как призрак, и я слышала его голос, который как будто витал под потолком.

«Завтра придет мой брат и обмоет тебя, а затем приду я с твоим лучшим другом», — эти фразы расплывчато слышала я.

На следующий день я проснулась примерно днем. Спалось мне, как грудному младенцу. Голова не болела, а тело затекло, и по рукам и ногам струился пот. Дверь снова заскрипела, и ко мне пришел вчерашний «гость». У него в руках было эмалированное ведро, наполовину наполненное водой.

«С добрым утром красавица!» — плеснув в меня ледяной водой, закричал он.

«А-ай!» — взвизгнула я. И начала дергаться, как пес на цепи.

Он снова прильнул ко мне. Погладил мои мокрые волосы. И начал смотреть на меня.

«Скажи, ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?» — он прошептал мне на ухо.

От его голоса резануло мои барабанные перепонки, в них как будто вкрутили штопор.

«Нет! — выкрикнула я. — Отвали от меня, ублюдок!»

«Скажи, что хочешь меня!» — с размаху ладонью врезав мне по щеке, завопил он.

Я начала скапливать слюни во рту, а затем плюнула ему в физиономию. Плевок повис, как сопля из носа, на его лбу.

«Сука! — с размаху тыльной стороной ладони зарядил он мне по левой щеке. — Но я все равно тебя трахну!»

Он начал рвать руками на мне платье. Затем сдернул с меня трусики и вошел, начал вихлять тазом.

«Тебе нравится, сучка», — съехидничал он.

«Нет, отвали от меня!» — кричала я, заливаясь слезами.

«Скажи, что тебе кайфово!» — схватив меня за подбородок, сквозь зубы выдавил он.

Я подняла голову и решила покончить с этим. Затем я открыла рот и вцепилась зубами в его шею мертвой хваткой.

«А-ай! Отпусти меня, ненормальная дура!» — закричал он.

Я сжала зубы еще сильнее, и мои клыки впились под его кожу. Он схватил меня за уши и начал оттягивать от себя. И после пяти минут он оторвал мое лицо от своей шеи, кусок кожи оставался в моем рту. Из его шеи начала вытекать кровь.

«Мра-азь!» — закричал он.

И мой нос принял резкий удар кулаком. Из моего носа пошла кровь. Но не это было главным. Я увидала, как из его брюк выпали ключи от наручников мне на грудь. Я прогнула спину, пока он отвернулся и придерживал шею правой ладонью. Ключи съехали, и я ухватила их зубами. После я воткнула зубами ключ от наручников в скважину замка и повернула челюстью. Механизм щелкнул — скоба открылась. После все было очень просто, я освободила вторую руку. И затем освободила обе ноги. Ступив на пол, я схватила осколок бутылки (именно тот, которым мой отец убил первого отмороженного дурака) и, запрыгнув на него сзади воткнула треугольный осколок ему в кадык. Из его рта рванула кровь, глаза расширились и стали похожи на две огромные спелые ягоды, затем он упал.

«Андрей, ты здесь?» — приоткрыв скрипучую дверь, спросил третий.

В ответ тишина. Я зажалась в правый угол комнаты и обнаружила там канистру с бензином. Открыла горлышко и взяла наполовину заполненную канистру в руки.

«Андрей, где ты?» — снова его голос.

«Он мертв, и ты сейчас сдохнешь!» — крикнула я.

Он вбежал в комнату и выстрелил из пистолета. А я из-за угла плеснула канистрой ему в лицо. Первая огромная струя из канистры, похожая на волну океана, окатила его лоб, нос, глаза и рот.

«Чертова тварь! — выкрикнул он. — Я ничего не вижу!»

Я спряталась за углом, выжидала. Он начал в слепой панике водить дулом пистолета по комнате, а другой рукой протирал глаза. Затем я гуськом приблизилась к второму лежащему на полу, и, вытащив из его кармана зажигалку, я чиркнула. Он обернулся на звук и выстрелил.

«А-ай!» — закричала я.

В этот раз он ранил меня в левое плечо. Но я швырнула в него огонь. Он мгновенно вспыхнул. Огненные языки пламени охватили его полностью. Он хотел что-то сказать, но упал, и по полу помчался огонь. Затем резвые ручейки ухватили занавеску, и огненные пауки перекинулись на стены, пожирая обои. Я выбежала из дома и оказалась неподалеку из леса. Вот почему во мне проснулся и живет по сей день инстинкт убийцы.

Наконец-то она закончила свой рассказ, а то я уже хотел задремать от этого ужастика.

— Ну все, мы приехали, — сообщила она.

Она остановила меня посреди леса около небольшой ямы — моей могилы. Яма была два метра в длину, полтора в ширину и метр в глубину.

— Я решила, что ты перед смертью должен знать правду моей жизни, — сообщила она.

И сзади толкнула каталку. Я полетел и выпал из нее в холодную глину, перемешанную с землей.

— А-ай! — закричал я.

Потому что в мою правую руку впилась жестяная банка. Она взмахнула лопатой и ударила меня по затылку, а потом я едва слышал, как она засыпала яму.

Глава 3

Мне было нечем дышать. Мне было наплевать, сколько прошло времени, мой инстинкт мне подсказывал, что я зарыт в земле, но не глубоко. Моя левая рука не слушалась, стоило ее напрячь, и в плече сию же секунду возникал фонтан лихорадочной боли. Сознание окутывала черная мгла, похожая на сгоревший пергамент. Я сделал вдох — спертый запах замерзшей земли вырабатывал рвотный рефлекс, а при выдохе булавочная боль колола затылок. При каждом вздохе мне было дышать тяжелее и тяжелее. Кислород как будто испарялся, мои глаза расширились от испуга. Мне казалось, что я упал в воду без сознания и погружался все глубже и глубже, и вот-вот мою голову раздавит давление.

«Мне нужен воздух — много воздуха!» — эта мысль молнией пронеслась в голове.

Я сделал еще один вдох и вдруг прокашлялся, выдохнуть было очень тяжело. Моя голова раскалывалась от огненной, раскаленной, кипящей боли, как будто мое серое вещество залили жидким, расплавленным хромом. Моя правая рука оказалась у меня над щекой, и я на автомате принялся отскребать землю от носа и рта. Земля была замороженной, и мне пришлось нелегко — отламывать комки, покрытые инеем, и отбрасывать их в сторону. Прошло часа три, а может, четыре, прежде чем мне удалось откопать маленькое, величиной с кулачок, пространство около лица. Моя безжизненная рука устала и упала как плеть.

Яростные мысли метались в моей голове, как чайки над морем: эта сука похоронила меня заживо, я хочу выжить, выжить, выжить и сжечь ее заживо либо утопить, беспощадно уничтожить.

Затем я остыл и сбавил пыл, потому что мне стало нечем дышать, меня охватила паника, я не мог пошевелиться. Сбоку около моей головы центнеры земли мгновенно обрушились и придавили меня к углу могильной ямы. Я пошевельнул ногой, но сделал большую ошибку, сверху на ноги навалилась еще примерно пятьдесят килограммов земли. И в моем мозгу складывалось впечатление, что я потеряю еще одну ногу. Затем я решил поднять голову вверх, чтобы насытиться кислородом, который в данный момент был для меня дороже золота, но не смог приподнять голову, земля давила на меня и мне казалось, что все я сейчас просто умру от нехватки кислорода. Затем я начал думать и не делать поспешных решений. Я вспомнил про правую руку и приподнял ее, после я начал хватать куски земли. Мои пальцы впивались в замороженную землю и, проникая вовнутрь, начали цеплять куски и отбрасывать их. Это чем-то напоминало ковшик экскаватора. Чуть позже рука начала перемещаться на несколько сантиметров. Затем морозный воздух начал ударять в нос, и я нырнул глубже, чувствуя, как в нос поступает больше воздуха. Но меня трясло, мороз сковывал меня, я дрожал так, как будто попал в Антарктиду и был в воде около ледяных глыб и айсбергов. Затем я начал потихоньку поворачивать корпусом то в одну сторону, то в другую. Справа от меня стена снова обвалилась. Но, несмотря на это, я продолжал работать долго и упорно правой рукой. Потихоньку мне удалось освободить левую, свою больную руку, а затем я начал убирать землю с головы. Сантиметр за сантиметром я освободил голову. Резкий поток чистого, морозного воздуха ударил мне в нос. Я широко открыл рот и начал жадно ловить воздух.

Затем, хоть я и был в полубессознательном состоянии, я схватил консервную банку и принялся копать дальше. И вдруг из земли высунулись фаланги моих пальцев. Я ощутил, как струя холодного воздуха коснулась кончиков моих пальцев. Затем мне потребовалось полчаса, чтобы выбраться из могилы. Выбросив еще немного земли, моя голова и плечи оказались на поверхности. Потом я вцепился обеими руками в землю — хватка была, как хватка когтей у орла на добычу, и потянул свое тело. Затем я вытянул свою правую руку вперед и подтянул свое тело, и последний рывок был, когда я вытянул тело из могилы. С закрытыми глазами я пополз от могилы, мне не было смысла их открывать, на мои веки давили куски замороженной земли. Я продолжал двигаться и на что-то наткнулся. Я ощупал — это оказался деревянный ствол. Я медленно развернулся всем телом и опрокинул замерзшую и покрытую мурашками спину на ствол дерева. Затем я отер дрожащими от холода руками глаза от въевшийся холодной грязи и приоткрыл веки. Вокруг стоял непроглядный мрак и ледяной холод, от которого фаланги моих пальцев и стопа на одной ноге начали замерзать. Десять минут я неподвижно сидел и только дышал, широко открыв рот. После я перевернулся на живот и пополз вперед. Двигая руками, я тащил за собой свое тело. Мне приходилось широко открывать рот и дышать полными легкими. Затем я остановился тошнота подкатила к горлу. Засунув два пальца в рот, я проблевался. Потом снова пополз вперед. Впереди я наткнулся на огромную палку, взяв ее в руки, я приподнял свое тело и, используя ее как костыль, начал, хромая, передвигаться. Лишь данный фонарь освещал мне путь, а на небе белокурая полная луна напоминала мне огромный диск. Вдруг я споткнулся и упал на спину, уронив голову в сугроб. Мощная боль фехтовальской рапирой пронзило мое серое вещество, я чуть не закричал. В висках застучало, сердце бежало, как загнанная лошадь. Найдя в себе силы, я привстал на одно колено, а затем встал и начал дальше хромать вперед. Шел я примерно около часа и вдруг увидал впереди дом этой «ведьмы». Первая мысль в моей голове была о том, что не стоит сейчас ввязываться в бой с ней. Я прошел дальше и подошел к забору. Вцепившись в него руками, как кошка, я начал карабкаться. Забравшись на самый верх, я кувыркнул свое тело и упал на одно колено. После я прополз вперед и увидал сарай. Я ухватился за деревянную перемычку и приподнял тело. Затем я дернул на себя торчащую на двух ржавых, прогнивших гвоздях дужку шпингалета, я облокотился на дверь. Дверь отворилась внутрь, и я упал на левый бок, успев лишь подставить локоть, чтобы не удариться головой. Ухватившись рукой за ржавую, державшуюся на одном шурупе ручку двери, я приподнялся и встал на ногу. Затем я решил оглянуться вокруг: сарай освещала стоявшая в углу и тускло горевшая покрытая паутиной и плесенью керосиновая лампа. Справа от меня стояла старая выложенная из красного кирпича печка, слева стояла сложенная раскладушка, ящик для инструментов находился рядом, в нем торчали две ручные ножовки по дереву, один молоток, лом. Тяжело дыша, я присел посреди сарая, прислонившись спиной к колоде для рубки дров. Рядом со мной в пеньке торчал топор с длинной ручкой. Я схватил его за рукоять и выдернул из пенька. Затем встал и побрел к ней в дом.

Глава 4

Как только я приблизился к ее двери, я толкнул дверь плечом, опираясь на топор, чтобы не упасть. Дверь распахнулась. В прихожей был мрак. Сделав еще пять шагов, я попал в зал. В зале горел тусклый свет, и Татьяна стояла у зеркала.

— На, жри, чертова ведьма! — взмахнув из-за спины топором, закричал я.

Татьяна развернулась, и ее глаза вылезли из орбит. Она успела только один раз перекреститься. И в тот же миг лезвие топора вонзилось ей в лицо. Рассекло правую щеку и вонзилось на несколько миллиметров в лобную кость. Она даже не успела понять, что произошло, но в следующий миг ее мозг опознал дикую боль. Она оступилась назад, и ее ноги подкосились. Ее тело упало на перила подвальной лестницы и покатилось по ним, а затем она упала спиной и, сев в инвалидное кресло, откатилась до стены. Она еще два раза перекрестилась и схватилась за рану на лбу. Из ее раны фонтаном струячила кровь. Я взглянул на себя в зеркало, и — о ужас! — что я увидел: я, держа в руках топор, был покойником, на мой взгляд, превращение из человека в мертвеца уже началось, моя кожа стала чешуйчатой, как у рептилии, оскаленные зубы стали острыми, как лезвие бритвы, чтобы вырвать ими клочки живого мяса, об этом и думал мой больной, измученный мозг: я хотел перегрызть ей глотку. На окровавленных пальцах острые, длинные, как клинки, заострились когти. Мои глаза горели, как два ярких алмаза. Она снова смотрела на меня и крестилась.

— Бог здесь не поможет, мама! — зарычал я. — Сейчас ты умрешь!

Я, опираясь на топор, начал спускаться. Она неожиданно пришла в себя и вскочила с места. Вот наконец я спустился, и вдруг я услыхал свист. Я успел повернуться, и перед моими глазами пролетел серп — его лезвие промелькнуло и отразилось в тусклом свете. Встав на одну ногу, я рукоятью толкнул ее в плечо. Она сделала шаг назад и взмахнула серпом. Стоя на одной ноге, я в ответ взмахнул топором. Удар произошел быстрый и молниеносный. Мое лезвие угодило ей в запястье и отрубило кисть. Серп с зажатой кистью отлетел слева к стене и упал.

— Тебе это нравится, как ощущение? — снова закричал я.

— Я убью тебя! — в ответ крикнула она.

И толкнула меня, я не удержался и упал на спину. Она села на меня верхом и руками начала давить на рукоять топора. Рукоять уперлась мне в кадык и лишила почти меня кислорода. Мои глаза вываливались из орбит. Дыхание сперло. Ощущение было такое, как будто мне сто килограмм надавили на горло.

— Сдохни, подонок, — сквозь зубы процедила она.

— Я-я! — ухватившись руками за рукоять, заревел я.

Но это было без толку, она давила на меня всем своим весом. Все ее лицо покраснело, и на лбу скопились капли пота. Я резко ударил ее кулаком по лицу, затем вмазал локтем. Она ослабила хватку, и после я пнул ее ногой. Она отлетела назад и села на инвалидное кресло. Топор был в ее руках, а я справа от себя увидал темно-зеленую канистру с дизельным топливом. Опираясь на нее рукой, я встал на одну ногу, схватил канистру и открыл ее. В этот миг Татьяна замахнулась на меня топором из-за спины. Я плеснул в нее топливом и упал на спину, когда топор был нацелен мне в голову. Едкая жидкость попала ей в лицо, и она выронила топор, протирая кистями рук глаза.

— Ублюдок! Я ослепну из-за тебя! — выкрикнула она.

И, сделав шаг назад, села в инвалидное кресло. Мне нужен был огонь, чтобы покончить раз и навсегда с этим кошмаром. Ухватившись руками за перила, я побрел наверх, но не успел я ступить на ступеньку, как она сверху накинулась на меня и схватила меня руками за шею.

— Я задушу тебя, гнида, — шепнула она мне на ухо.

И начала сдавливать шею, я локтем ударил ее в живот. Один раз, второй, третий. Она даже и не подумала ослабить хватку. Ее руки были как хвост анаконды, который сдавливали меня. Я наклонил голову вперед и затылком с размаху ударил ее в нос. Она мгновенно отпустила руки и снова села в инвалидное кресло.

— А-ай! Мой нос, ты сломал его! — она схватилась за нос ладонями и кричала во все горло.

Затем я в дальнем левом углу увидал какой-то фитиль или небольшой уголек. Я ухватился за топор побрел в сторону света. Там я обнаружил небольшой погреб, где она держала на полках законсервированные помидоры, огурцы, грибы и несколько варений с соленостями. Около полки стояла керосиновая лампа, и внутри нее горел маленький ярко-желтый язычок пламени. Я добрался до лампы, схватил ее в руки и, развернувшись, увидал измученное тело Татьяны, сидевшей на инвалидном кресле. Все ее лицо было в крови, со лба, носа сочилась кровь, глаза вылезли из орбит, в руке она держала молот. Тот самый, которым когда-то изуродовала мои обе голени. В этот момент я швырнул в нее керосиновую лампу.

— Не-е-ет! — закричала она.

Лампа угодила ей в лоб и разбилась, осколки посыпались на пол. Дизель вспыхнул, и огненный цветок мгновенно осыпал все ее тело.

— А-ай! — кричала она.

Но языки пламени, танцующие на ее теле, заглушали ее пронзительный крик. Затем я решил подниматься наверх, переставляя топор все выше и выше и опираясь на него. И вдруг неожиданно резко я ощутил удар молотом в лопатку. Я едва успел обернуться, как увидал, как покрытая огненным облаком Татьяна бежит на меня и замахивается молотом из-за спины. Я едва успел отпрянуть, и мощная ее рука угодила, свистя по воздуху, а на ее рукаве резвились языки пламени. Я замахнулся топором в горизонтальном положении и отрубил ей голову. Ее голова летела по воздуху, как огненный шар и, разбив окно, вылетела наружу. Ее обезглавленное тело рухнуло, дымя и разбрасывая огненные искры на зеркало. Ее горящие руки разлетались в стороны, как горящие крылья дьявола. И лишь в зеркале я увидал огненные отблески этого кошмара, который творился со мной все это время. Грибы пламени вырастали мгновенно на моих глазах. Они перекинулись на пол и начали лизать линолеум, затем перекинулись на платяной шкаф, на межкомнатную дверь и накинулись на окна — деревянные откосы полыхали. Огненные струи поползли по всему дому. Комната и кухня наполнялись едкими клубами дыма. Волна жара накатывала на меня, как цунами, из дальнего конца комнаты. В комнате уже было не продохнуть от дыма, и я себя чувствовал, как слепой котенок.

— Эхе-эхе, — прокашлялся я.

Огонь привел меня в чувство, заставил действовать. Огонь обжег мне левую руку. Нужно выбраться из дома во что бы то ни стало — эта мысль рванула как гром среди ясного неба в моей голове. И тут я прыгнул в разбитое окно. Несколько осколков впились в мои ладони, несколько в правое плечо.

— Воздух! Чистый воздух! — закричал я от радости, вздыхая набухшими ноздрями.

Я пополз вперед и выполз за забор. И тут неожиданно я увидал, как недра горящего дома сотряс мощный взрыв. Огонь вспыхнул с новой силой. Высокий столб пламени взметнулся в рассветное небо, разбрасывая во все стороны занявшиеся огнем стропила, горящие плинтуса, обломки оконных рам, горящие доски дверных перекладин. И тут же мое сердце екнуло, как я услыхал новый взрывной шквал: из крыши вылетела охваченная огненным коконом газовая плита, горящие перегородки крыши с рубероидом провалились вовнутрь. Со свистом три задних окна спальни вылетели на улицу, и рухнула кирпичная кладка около входа. Я прикрыл лицо руками, как увидал, что огненный якорь летит прямо на забор. Забор отлетел в сторону и начал гореть. Искры понеслись огненной метелью, а я начал ползти по холодному снегу. У меня как будто наступила жизнь в армейском окопе. Я полз почти сутки без еды и воды и подполз к дороге. Затем я прикрыл глаза и вырубился.

Очнулся я в больнице, в ожоговом отделении. На больничном я пробыл примерно полгода. А затем обратился к вам и рассказал все как есть. На этом моя история подошла к концу…

…Темно-зеленые глаза следователя прокуратуры Московского Сергея Сергеевича смотрели на меня. Он не произнес ни слова, а лишь толкнул мне пачку «Кэмэла» и зажигалку. Я не торопясь вскрыл ее и закурил.

Content

Сергей Аникин
Могильный улей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ОСИНОЕ ГНЕЗДО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: КОЛОДЕЦ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ПОДВАЛ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: МОГИЛА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4