Дмитрий Красько

Отпущение грехов

А не спеши ты нас хоронить…

«Чайф»

Часть 1

Засланные кабанчики

1

Я осторожно приложил приклад к плечу, поворочался, удобнее устраиваясь на жестком гудроновом покрытии крыши, и затих, изучая в окуляр оптического прицела площадь, на которой должен был появиться клиент. Ложе удобно лежало в руке, на небе сияло солнце – еще не пекло, но приятно пригревало. Утренний воздух был свеж, не изгажен выхлопными газами десятков тысяч автомобилей, так что дышалось, за отсутствием смога, легко и непринужденно. Жизнь, в общем, текла своим чередом. Новый день, рожденный пару часов назад, уже вполне освоился в этом мире и настойчиво предъявлял на него свои права. Город проснулся и готовился к рабочей суете.

На площади Павших Героев тоже начал собираться народ. Впрочем, в какой мере определение «народ» можно было отнести к этим гражданам – вопрос серьезных и длительных дискуссий. Потому что площадь была местом деловых встреч вчерашней братвы и разнообразных блатных. Первые, сумевшие из сумрачных подворотен или с тюремных нар, где они верховодили лет десять-двадцать назад, подняться к самым вершинам жизни, встречались со вторыми, которых к этим вершинам вынесли блат, карьеризм и готовность вылизывать любую задницу – при условии, что та будет сверху. И те, и другие своей цели добились, и ныне величественно парили над головами простых смертных, изредка испражняясь на них, да облизывали сливки с заснеженных пиков судьбы. На площади они с гордостью делились впечатлениями о том, какого вкуса оказался очередной, зализанный на нет, пик. И договаривались о новых вершинах, которые нужно покорить.

Мой клиент тоже был представителем этого мира. Представителем, ярким до слепоты. Директор охранного агентства и, одновременно, депутат областного законодательного собрания. В середине девяностых его нынешние охранники под чутким руководством шефа обирали торгашей на рынках, потом стали крышевать фирмы и фирмочки. Но – все меняется, и ныне он легализовался. Настолько, что сумел пробраться в коридоры власти. Для меня такая пронырливость оставалась загадкой, которую я даже не пытался разгадать Мое дело было маленькое – я получил заказ на депутата-директора, и кроме этого меня ничего не волновало. Сто тысяч зеленью, из которых половина уже лежала на банковском счету.

«Мицубиси-паджеро» с госномером А-333-ГА появился на площади через двадцать минут. Тонированные стекла не позволяли разглядеть, кто есть кто в салоне, так что я напрасно накануне целый вечер просидел над пачкой фотографий, изучая физиономию клиента, запечатленную с разных ракурсов и в разные периоды жизни – чтобы уж наверняка избежать ошибки. Тот факт, что выбираться из машины никто не собирался, рушил все мои планы. Переговоры велись через приспущенное боковое стекло, к тому же с противоположной от меня стороны. Я кусал локти с досады да злобно матерился под нос. Безусловно, сам виноват – нужно было выбирать место и время, чтобы сработать наверняка. В моей профессии иначе никак. Я уважаю риск, но не тогда, когда его порождает глупость.

С другой стороны, как можно предусмотреть, в какой именно точке клиент бросит якорь – и, тем более, каким бортом он повернет ко мне свою машину? Площадь была велика, вероятность угадать стремилась к нулю, так что требовалось срочно изыскивать какое-то средство, чтобы выправить положение на месте.

Немного поразмыслив, я принял решение. Площадь Павших Героев – о, это чудо идиотизма! В самом ее центре возвышался фонтан – великолепный, завораживающий. Особенно в те редкие моменты, когда из него лилась вода. Но добраться до этого искристого великолепия, чтобы налюбоваться им вдоволь, простому смертному было очень и очень непросто – ее окружала широкая кольцевая трасса, на которую выходило аж восемь улиц. Соответственно, движение на кольце было дичайшим, а, поскольку правил никто даже ради приличия соблюдать не собирался, то внутренняя территория площади быстро стала достоянием счастливчиков, чьим жизненным кредо была наглость. Как раз этими качествами с избытком обладали любители встреч у фонтана.

Я переводил прицел с одного персонажа на другой. В перекрестье прицела попадали всё сплошь известные личности. По ним можно было писать историю города. По крайней мере, двадцати его последних лет.

Сделав, наконец, выбор, я нажал спуск. Раздался сухой щелчок – глушитель прекрасно справился с задачей.

Человек, ставшей моей первой на сегодня жертвой, медленно опустился на колени, а затем, не меняя скорости движения, ткнулся лицом в асфальт. Вокруг поднялась суета, быстро подтянулся народ, который братва. Блатные, не имевшие иммунитета к подобного рода заварушкам, наоборот, поспешили спрятаться в машинах.

Убийство на площади Павших Героев – нонсенс. Такого еще не бывало. Сегодня одним павшим героем стало больше. Спорю – послезавтра его похоронят на мемориальном кладбище рядом с каким-нибудь настоящим Героем Советского Союза. Отчего Герой перевернется в гробу, но кого это будет волновать?

Присутствовать при историческом событии хотелось многим. Один из сих честолюбивых вынул из кармана безразмерных желто-зеленых шортов сотовый телефон и отошел на десяток метров от толпы зевак. Я решительно не одобрил его намерение, прозрачное, как родниковая вода. По моему мнению, приглашать восхищенных зрителей было еще рано. Поэтому взял торопыгу на мушку и аккуратно уничтожил. С дырой в голове любитель телефонных разговоров растянулся на асфальте. Трубка отлетела в сторону. С этой стороны неприятностей можно было не ждать.

Второе убийство вызвало настоящий переполох. Одно дело, когда убивают конкретную личность и после этого воцаряется прежнее спокойствие. Совсем другое – когда отстрел методически продолжается и никто не знает, кого наметили следующий жертвой. Последнее обстоятельство особенно нервирует.

Завсегдатаи встреч у фонтана исключением не были. Блатные от греха подальше принялись разъезжаться с площади, внезапно ставшей ареной кровавых событий. Кое-кто из братков последовал их примеру. Но большинство тех, кто в лихие девяностые бандитствовал, бросились к новому трупу – они-то в свое время насмотрелись на подобное, так что теперь трупы вызывали у них не страх, а, наверное, ностальгию. И я молился, чтобы это чувство не миновало моего клиента.

Наверное, молитвы были услышаны. Его тоже посетили воспоминания молодости. А может, подвела привычка завсегдатая разборок – нагло лезть на рожон, чтобы опасность сама испугалась и освободила дорогу к счастью и процветанию. Как бы то ни было, а депутат-директор вылез из своего «Паджерика», и походкой хозяина жизни, который способен порвать любого, направился к толпе.

Дойти до нее он не успел. Я выстрелил ему в голову. Один раз. Этого оказалось достаточно. После чего не спеша разобрал винтовку, уложил ее в дипломат и, подобрав гильзы, покинул место дислокации. Торопиться было некуда. Пока менты пробьются к месту происшествия, пока разберется, что к чему, я успею добраться до дома, а может, даже душ принять.

2

Гламурный бармен нудно и настойчиво тер стойку бара, будучи, по привычке всех барменов земного шара, совершенно безразличным внешне. Выглядело это так, словно жизнь без клиентов ему не мила, чего он и не скрывает. Я задумчиво разглядывал парнишечку, прикидывая, как бы он смотрелся в образе, скажем, Андрея Болконского. Что ж, вполне. Тянул. Голубизна из него так и перла. Правда, не голубизна крови.

– Еще пива? – оторвавшись от своего увлекательнейшего занятия, спросил бармен.

– Давай сразу два, – благодушно согласился я. – Чтобы потом от работы не отрываться.

Он вспыхнул, и я понял, что его внутренний голос говорит гадости в мой адрес. Ну и пусть. Главное – не вслух.

Сам же слуга Бахуса и Диониса наполнил бокалы, вихляя бедрами подошел ко мне и поставил их на стол, едва не расплескав древний напиток по мраморной поверхности. Потом развернулся и направился обратно. Я с трудом удержался, чтобы хлопнуть его по попке. Но, сообразив, что это все-таки педик, а не женщина, передумал, поднял бокал и уставился в газету.

И, откровенно говоря, сделал это с удовольствием. Все-таки не каждый день о тебе пишут в прессе, посвящая огромные кирпичи на первых полосах. С фотографиями результатов работы. С подробным раскладом событий и попыткой разобраться в них.

Я внимательно просмотрел пять газет, но все они были либо безнадежно лживы, либо глупы, либо ограничивались простой констатацией фактов: там-то и там-то состоялось то-то и то-то, в результате чего перешли в разряд покойников те-то и те-то. Скучно, господа!

Взяв в руки шестую, я вздрогнул – не от страха, но от тошнотворного предчувствия опасности. Однако и это было много. Над материалом крупным планом шел снимок крыши. Того самого места, где я лежал накануне. С захватом части площади – так, что и младенцу становилось ясно, что стреляли именно отсюда.

Впрочем, подпись к фото не была столь категоричной, ограничиваясь лишь предположением: «Возможно, именно отсюда убийца сделал три роковых выстрела». «Возможно»! Подумать только! Хитрый парнишка – тот, кто написал статью. Я решил, что пришла пора прочитать ее самое.

«Вчера на площади Павших Героев произошло Событие. Именно так, с большой буквы. Чрезвычайное происшествие, в результате которого у фонтана остались трое известных в городе людей…».

Пробежав глазами вступление и общие фразы, даже не стараясь вникнуть в их смысл, я добрался, наконец, до сути и принялся вчитываться более внимательно.

«Первой жертвой оказался Владислав Конопат, предприниматель, владелец крупнейшей в городе сети табачных киосков. По некоторым данным, он прибыл на площадь, чтобы заключить договор об открытии еще ряда павильонов. Сделка сорвалась.

Вторым стал его партнер по переговорам, заведующий управлением муниципального имущества Леонид Ману. И, наконец, закрыл счет убийствам директор охранного предприятия и депутат областной Думы Василий Корниец, которого, по мнению очевидцев, погубило простое любопытство: он вышел из машины, чтобы посмотреть, что случилось. В результате чего и стал последней жертвой рокового утра.

Давайте же попробуем разобраться, как и почему были совершены убийства. Кому они были выгодны? Не секрет, что у каждого из погибших имелись – и в немалом количестве – влиятельные враги. Но сомнительно, что по первоначальному плану убирать собирались всех троих. Кто-то стал случайной жертвой.

Кто? Если принять во внимание тот факт, что Конопат и Ману вели переговоры о деле, вокруг которого крутились сотни тысяч, если не миллионы долларов, к тому же именно они оказались первыми убитыми, можно предположить, что покушение готовилось на них. А господин Корниец оказался лишь прикрытием. Джокером, призванным смешать карты правоохранительных органов, внести сумятицу в умы следователей. Либо просто стал последним приветом вошедшего в азарт убийцы.

Версия выглядит весьма правдоподобно, но попробуем взглянуть на дело с другой стороны. Что, если в мишени намечался именно депутат, а первые двое были убиты лишь для того, чтобы выманить его из автомобиля, в котором он находился? Я склоняюсь к мысли, что так оно и было на самом деле, а господа Конопат и Ману оказались лишь кровавой, но весьма остроумной выдумкой киллера. Действительно, зная об их встрече, он мог уничтожить обоих в полной уверенности, что пустит следствие в ложном направлении…».

Не знаю, как там на счет стиля и правильности построения материала, но голова у этого парня соображала – дай бог каждому. Я не стал читать дальше, поскольку уже вполне убедился в этом. Только подпись посмотрел.

Олег Ружин.

Естественно, мне это ни о чем не говорило. Хлебнув пива, я снова задумчиво взглянул на бармена. И наткнулся на двусмысленный взгляд, которым он соблазнял меня, кажется, уже изрядное время. Удивительно, но стоило ему встретиться со мной глазами, как он отвел свои. Соблазнять, стало быть, передумал. Отвернулся и, как ни в чем не бывало, снова принялся за стойку. К чему бы это?

– Как тебе это дело, Жора? – окликнул я бармена, опасаясь за каменную столешницу – ведь до дыр протрет, при таком-то усердии.

– Я не Жора, я Юра, – томно поправил он. – Какое дело?

– Да вот это, Жора! – я поднял газеты и потряс ими. – Тройное убийство с утра пораньше в самом центре города! Хоть библиотечку для юношества издавай – «Смерть замечательных людей».

– Громкое дело, – осторожно сказал Жора, который Юра. – Сразу видно, что профессионал работал.

– И все-то ты сразу видишь! – позавидовал я. – Может, имя профессионала тоже скажешь?

– Откуда мне знать? – он потупился и снова принялся тереть стойку. Скользкий тип, а на скользкие темы разговаривать не желает. Странно.

Поняв, что педик-бармен поводов для веселья больше предоставлять не собирается, я поднялся и вышел на крыльцо, прихватив с собой газету. В голове бурлило пиво, требуя почестей. Набрав на мобильном – чистом, а не том, по которому вчера общался с диспетчером; тот сразу после разговора отправился в мусоросборник, ибо в нашем деле даже такими мелочами пренебрегать нельзя – номер приемной, я спросил:

– Подскажите, как мне с Олегом Ружиным связаться?

– Тот же номер, только последняя цифра «восемь», – ответил безразлично-усталый голос, и в трубке послышались гудки отбоя. Очень невежливо, чего я совсем не ожидал. Но обижаться не стал, набрал номер еще раз, внеся поправку, и, услышав контрольное «Да?», произнес:

– Могу я услышать Олега Ружина?

– Слушаю вас, – ответила трубка, оказавшаяся замаскированным Олегом Ружиным. – Это я.

– Прекрасно, – я кивнул. – Спешу поздравить: материал получился отменный. Лучший среди всех газет.

– Ах, вы об этом, – сказал Ружин с восхитительной небрежностью и даже, кажется, зевнул. Мне стало слегка обидно, но, зная, что отыграюсь, я не расстроился. – Спасибо, конечно. Но, право, ничего особенного.

– Нет, в самом деле, – с нажимом проговорил я. – Делаю комплемент, как человек, знающий всю ситуацию досконально. Мозги у вас работают так, что позавидовать можно. Место на крыше, кстати, указано правильно. И рассуждения полностью верны. Мишенью действительно был Корниец. Так что два-ноль в вашу пользу. Хотя нет, два-один, ведь я не знал, что Ману и Конопат в связке. Случайность-с!

– Да?! – в трубке наконец разгорелось такое яростное удивление, что я сощурился от удовольствия – отыгрался! – Простите, а кто это говорит? Кто вы?

– Кто я? Автор драмы. Сейчас вот сидел в баре, пил пиво и читал газеты – что-то они там про меня насочиняли? Нарвался на вашу статью и решил поздравить. Блестяще! – и я отключился. Теперь у этого парня, журналишки, целую неделю мозги будут набекрень. Вряд ли он хоть раз говорил с профессиональным убийцей, только что выполнившим заказ. И уж наверняка ни разу не получал от таковых поздравлений.

Порадовавшись удачной шутке, я вернулся на прежнее место и снова принялся за пиво. Почему бы, в самом деле, не похохмить, когда работа выполнена, остаток гонорара вот-вот упадет на мой счет и жизнь, прекрасная, как эдельвейс, лежит у самых ног?

Входная дверь распахнулась под ударом чьей-то резвой ноги, и посетителей в баре сразу стало в шесть раз больше. Потому что внутрь ввалилась развеселая компашка о пяти головах. Две из них принадлежали местным проституткам не самого высокого пошиба, еще две – Джо и Карлику, гопникам, что жили в моем дворе и промышляли отжимом мобильных телефонов у неосторожных малолеток. Пятая, и последняя, была собственностью Ромео.

Этого я знал лучше всех, потому что не раз и не два имел удовольствие пересекаться с ним. Предводитель всей окрестной шпаны, успевший к тридцати годам отмотать три срока, в доказательство чего покрыл свою тощую тушку парой миллионов наколок. Толковых среди них не было, особо обидных я тоже не примечал. В основном они служили ему для украшения – довольно сомнительного, но ему нравилось. Как говорится, для кого-то конфетка – говно, а для него и говно было конфеткой.

По сути же это был мелкий фраерок, которому никогда не грозило стать крупным. Главным образом потому, что он никак не мог угнаться за своим языком. Более болтливой – и, что самое главное, не по делу болтливой – твари я в жизни не встречал. Чтобы произвести впечатление на юных лопоухих гопников, он зачем-то выставлял себя киллером, рассказывая о своих якобы выполненных заказах во весь голос – и неважно, где находился в момент рассказа. Пару раз я слушал о его похождениях, сидя за кружкой пива в этом самом баре. Причем находился столиков за пять от рассказчика, но Ромео не стеснялся, так что слышимость была прекрасной. Я буквально захлебывался пивом, когда он начинал вдаваться в подробности ликвидаций, настолько дикая чушь перла из его ротового отверстия. Но мелкота велась на эти рассказы, как мухи на запах туалета – им было даже лень подумать, что, будь Ромео реальным киллером, он ни за что не стал бы рассказывать об этом на каждом углу. А если бы рассказал, его в тот же день загребли бы, а еще через месяц – отправили лобзиком лес валить. И это в лучшем случае. В худшем – братва запаковала в деревянный макинтош и скормила голодным кладбищенским червям.

И вот этот самый Ромео решил как-то раз прокачать права в отношении меня. Понятно, что он ни сном, ни духом не ведал о моей деятельности. Заодно не знал и о моем славном спортивном прошлом. Поэтому был очень впечатлен, когда я отбил почки ему самому и трем дебилам, что таскались за ним в тот вечер. А когда намекнул (соврал, конечно), что в случае следующего наезда наведу на него настоящую братву, и вовсе как-то сразу и очень сильно зауважал меня. Даже хотел называть по имени-отчеству, будучи почти ровесником, но я посоветовал ему звать меня так, как все знакомые – Чубчиком. И – дополнительно – не гадить в том районе, где живет.

Ромео сделал вид, что внял моим советам, и теперь если безобразил, то по скромному – так, чтобы никто не видел. Меня он какое-то время старался избегать, но менее громогласным не стал, так что я волей-неволей продолжал слушать его байки – то на улице, проходя мимо какой-нибудь подворотни, где он тусовался со своими гопниками, то в кафешках, куда его тоже частенько заносило. Но, слыша голос, больше не видел самого рассказчика. Не понимаю, как ему с такими языком и бурной фантазией удалось сохранить в зоне почти все зубы.

Потом он постепенно осмелел – ровно настолько, чтобы, не скатываясь к панибратству, величать меня Чубчиком. Я таким раскладом остался вполне удовлетворен, так что даже снисходил до легких бесед с ним. Потому что серьезной все равно не получилось бы – Ромео был не тем человеком, с которым можно вести серьезные беседы.

Между тем проститутки и оба гопника, надрывая животы в нездоровом смехе, протопали в дальний угол бара, где, расположившись за столиком, принялись изгаляться над барменом в куда более извращенной форме, чем я десятью минутами раньше. Жора, он же Юра, красный, как некачественная сосиска, терпеливо сносил насмешки, ожидая заказа.

А Ромео, на беду, заметил меня. Впрочем, почему – на беду? Я был как раз в том настроении, когда хочется поглумиться над кем-нибудь. Над барменом я уже глумился, над неведомым журналишкой Ружиным – тоже. Хотя, знай заранее, что в баре объявится Ромео, то не стал бы тратить на них свое остроумие. Потому что лучше него на эту роль никто не подходил.

Он подошел к моему столику и, облокотившись на спинку соседнего стула, громко – потому что все делал громко, за что и огреб все три срока – поздоровался:

– Привет, Чубчик! А что это ты один отдыхаешь?

– А ты когда-нибудь видел, чтобы я с кем-нибудь отдыхал?! – я удивленно посмотрел на него поверх пивной кружки.

– Нет, – он смущенно кашлянул. – Я просто хотел тебе предложить, чтобы ты к нам присоединялся. У нас там девчонки.

– Вас там и без меня трое на двоих. Со мной получится по двое на каждую. Нет, Ромео, извини, я в два смычка исполнять не любитель. А ты вот лучше присядь-ка. – Он послушно опустился на стул, и я, понизив голос до заговорщицкого шепота, подвинул газеты в его сторону: – Слыхал, что вчера на площади произошло?

– Конечно, слыхал, – он держался очень уверенно. Так уверенно, как держатся люди, готовые пойти в тюрьму, взяв на себя чужую вину. Мне стало до жути интересно – неужели и впрямь такой мудак, что возьмет? И я спросил:

– Слушай, Ромео. Мои пацаны жопу рвут – не могут понять, кто это сделал. Так фартануло, так фартануло! Нам этот Конопат поперек глотки стоял. Ты же киллер, Ромео, сам рассказывал. Вы там, в своем цеху, наверное, все друг дружку знаете. И кто на какой заказ пишется, тоже знаете. Ты не в курсе, кто Конопата завалил? Слушай, а может, это ты?

Ромео, польщенный, что к нему за подобной информацией обратился сам страшный я, безразлично цокнул языком:

– Не. Это стопудово какой-то гастролер. Наших я всех по почерку знаю. Это не они, точняк.

– Жалко, – протянул я. – А я думал, это твоя работа. Так грамотно: три выстрела – три трупа!

– Я так не работаю! – вальяжно пояснил он. – Подумаешь – из огнестрела вальнуть. Мне бы чего позаковырестей – взрывчатку, отравить кого или самоубийство подделать. И красиво, и менты потом не найдут.

Я тихо, но очень довольно булькал в пиво, слушая его разглагольствования. Мог бы напомнить, что последнее отравление в нашем городе случилось при Екатерине Великой, когда купчиха Пастухова насмерть отравила своего мужа, трижды стукнув топором по башке. Но Ромео был недостоин такой информации, поэтому я вынул лицо из бокала и снова принял кислый вид:

– Может, я тебе тогда заказ подкину, а? Нам человечек один сильно мешает, убрать бы надо. Мы заплатим. Как думаешь, сколько тот гастролер получил, что вчера стрельбу на площади устроил?

– Ну, с полмиллиона, не меньше. Все-таки сразу троих мочить пришлось, – со знанием дела отозвался Ромео. Подумал и добавил: – Рублей, конечно.

– Значит, за одного раза в три меньше? Ну, мы тебе двести кусков отвалим, чего мелочиться. Ты только этого гаврика убери, а то мешает, зараза, в гланды пробрался! Аккуратненько самоубийство инсценируй – это в самый раз будет. Типа, шел по улице, устал жить и сиганул под троллейбус. Что скажешь?

– А почему под троллейбус?

– На всякий случай. Если что – потом током добьет. Не хочешь под троллейбус – пусть под трамвай сиганет. Или вообще с моста, как Ельцин. Ну, или придумай что-нибудь, ты же в этом шаришь.

– Нет, Чубчик, ты извини, – он смешался, – у меня сейчас вообще завал. Четыре заказа до конца месяца надо сделать, хочешь – верь, хочешь – не верь.

Я резко схватил бокал и опустил в него морду. Конвейер смерти, млять! Четыре заказа до конца месяца, но на пятилетку разнарядку еще не спустили. Нет, такого придурка я точно не встречал.

Ромео между тем поднялся и, как ни в чем не бывало, протянул мне руку:

– А может, пойдем за наш столик?

– Я же тебе сказал…

– Да ну! Не хочешь в два ствола – можно по очереди, как душа пожелает. Пошли! Там такие девки – мурашки по коже.

– Вали! – отмахнулся я. – Пять раз гонорея, два раза сифилис… Мне еще твоих мурашек по коже не хватало.

– Жаль, – с трогательной искренностью заметил он. – Если передумаешь – подходи, рады будем. – И, вновь обретя свой привычный разухабистый облик, пошел к своим. Те, оказывается, так и не сумели довести бармена до нервного срыва – Жора-Юра отделался быстро принесенным заказом, и, когда вся компания отвлеклась на водочку, слинял за свою любимую стойку, к своей любимой тряпочке.

Я снова принялся за пиво. Пил медленно, растягивая удовольствие. Пиво в этом баре действительно было великолепное, пить такое наспех – непростительный грех. Его надо было прочувствовать, прихлебывая маленькими глоточками. И я наслаждался процессом до тех пор, пока стул, на котором только что сидел Ромео, не обрел нового седока. Им оказался незнакомый краснорожий парень в теплом, несмотря на лето, пиджаке и солнцезащитных очках.

Он уставился на меня в упор этими самыми очками и молчаливо блестел зеркальной поверхностью стекол до тех пор, пока я, по-прежнему не торопясь, не опустошил бокал. Говорить, по всей видимости, пришелец не собирался.

Я сперва подивился такой откровенной наглости, потом рассердился, и, наконец, зло процедил:

– Пижон! В этом баре свободных мест – пруд пруди. Шагал бы ты, пока я тебе внутренности наизнанку не вывернул.

– Нервный, – констатировал он. И заговорил, словно только и дожидался того момента, когда я первым открою рот. – Тут дело вот в чем. Я – Олег Ружин, тот самый парень, которому ты звонил.

Я нахмурился. Ну да, звонил. Но на пиво ведь не приглашал. Какого черта приперся? Умудрившись на удивление быстро определить местонахождение? К тому же вычислить мою персону? Однако раскрывать карты раньше времени было глупо, поэтому я изобразил лицом недоумение и спросил:

– Ну да?! И когда это я тебе звонил?

Он посмотрел на часы, потом на меня, потом снова на часы и ответил, совершенно спокойно, к тому же не снимая очков:

– Примерно четверть часа назад.

– Шутишь? – я угрожающе прищурился.

– Нет, – он нисколько не испугался. Больше того – он усмехнулся. И весело сказал: – Я – автор статьи, которая тебе так понравилась. Надеюсь, ты еще не забыл моего имени?

Конечно, не забыл. Но излишняя догадливость Ружина, в отличие от его статьи, мне не понравилась. Не люблю слишком умных людей – они давят меня своим интеллектом, как танки.

– Объясняйся конкретнее, пижон, – посоветовал я. – Чтобы твою мысль можно было уловить. А то она так быстро носится туда-сюда, что ее даже разглядеть трудно.

– Хорошо, – согласился он. – Ты позвонил мне четверть часа назад, похвалил, сказал, что пьешь пиво в баре, и повесил трубку. Не спрашивай, как я узнал, откуда ты звонил. Узнал – и все. Просто ты совершил неосторожность, и я ей воспользовался. Мне захотелось пообщаться с достопримечательностью вчерашнего дня накоротке. Поэтому я сел в машину и приехал сюда. Увидел, что пиво пьет только один человек. Подошел к бармену, дал ему денежку и спросил: «Этот тип давно здесь сидит?». Бармен ответил: «С час», – «Газеты читал?», – «Много», – «По телефону разговаривал?», – «Утверждать не буду, но, по-моему, да», – «Кроме него кто-нибудь тут пил пиво за последние двадцать минут?», – «Он первый, кто заказал его за полтора часа». Тут мои сомнения рассеялись, я подошел к тебе и поздоровался. Просекаешь мою мысль?

– А ты наглый, пижон! – заметил я.

– Ну что ты, – он потупился с притворным смущением. – Я просто решительный.

– Не скромничай. Ты вот представь на минуту, что ошибся и я вовсе не тот, с кем ты, по твоему мнению, разговариваешь.

– Печальная картина, – развеселился Ружин.

– Теперь согласен, что наглый? Ты же можешь проще простого обидеть человека. Может быть, в этот момент ты сидишь и оскорбляешь меня. Тебе такое в голову не приходило, пижон?

– Чутье, – он дотронулся пальцами до кончика носа. – Оно говорит, что я не ошибаюсь. Это ты вчера учинил бойню на площади Павших Героев.

– Хорошо, – через силу согласился я. – Допустим, это действительно я расстрелял тех троих. Только допустим. Тебе-то какая разница? И чем ты это докажешь?

– А я не собираюсь ничего доказывать, – фыркнул он. – Мне это на фиг не нужно.

– А чего тебе на фиг нужно? Ты же ехал сюда не затем, чтобы полюбоваться моей красивой физиономией? И не затем, чтобы пороть всякую чушь. Так?

– Так.

– Тогда зачем?

Он хитро прищурился, и я насторожился. Какой-то подвох прямо-таки пер из него. Причем, изо всех щелей и отверстий.

– Предположим, как ты сказал, что это ты отправил на тот свет трех молодцов на площади. На двоих из них – Ману и Конопата – работает всякая шушера, и бояться ее тебе незачем. Зато у Корнийца на подхвате такие ребята, которым в руки лучше не попадаться. Они начнут копать и рано или поздно найдут, кто порешил их шефа. И тогда ликвидатору будет очень, очень плохо.

Глядя на него в этот момент, я усомнился в своем прежнем предположении – якобы этот человек раньше дел с киллерами не имел. Слишком уверенно держался, слишком многое знал, причем во всех направлениях, слишком верно прослеживал логику событий. Здесь пахло не просто шапочным знакомством с криминальным миром. Здесь пахло Организацией. Я, правда, пока не мог определить, по какую сторону закона стояла эта организация, но был уверен, что это выяснится в ближайшее время.

– Ты уже получил гонорар? – поинтересовался он наконец.

Настал мой черед хитро прищуриться. Не отвечая на вопрос, я поднял руку и щелкнул в воздухе пальцами. Рядом со столиком материализовался сексменьшинство Юра-Жора.

– Двойную пива этому парню, – я указал на Ружина, – и мне сто граммов коньяку.

Юра, который Жора, вернее, наоборот, исчез так же безмолвно, как и появился, и Ружин просиял:

– Намек понял!

– Дальше что? – усмехнулся я.

– А дальше все проще простого, – ответно усмехнулся он. – Если деньги у тебя на руках, тебе лучше уехать из города, пока по нему шныряют ищейки Корнийца. И чем раньше ты это сделаешь, тем лучше.

– В молоко, пижон, – возразил я. – Если они действительно начнут глубоко копать, то найдут искомое и за пределами города, и за пределами страны. Денег у них на это хватит, связей – тоже. А вот в самом городе вряд ли станут серьезно копать – фантазии не хватит предположить, что киллер рискнет здесь остаться.

– Хватит, – успокоил он. – Не такие они темные, как ты думаешь. И сначала перевернут вверх дном город. Хотя бы для тренировки. Но если ты смотаешься отсюда не откладывая, то, с твоими-то деньгами, вполне успеешь новые документы приобрести, а уж бороду отпустить – на это месяца хватит.

– Как просто у тебя все получается, – хмыкнул я. – Только, сдается, ты приехал сделать мне немножко другое предложение?

– Другое, – согласился Ружин и, дождавшись, когда педераст Юра, выполнявший заказ, отойдет подальше, сказал: – Только для начала я должен знать наверняка, что это ты вчера устроил стрельбу на площади. Уверен на девяносто восемь процентов, что прав… Только хочу оставшиеся два добрать. Просто скажи «Да». Или – «Нет».

– Да ты глуп, как железяка! – я хлопнул ладонью по столу. – Даже будь я тот самый киллер, мой ответ был бы «Нет», и ты это прекрасно знаешь! Вдруг ты микрофон куда-то припрятал? Пиджачище вон какой здоровый, а из-за пазухи что-то торчит.

Он отогнул полу пиджака, и я увидел, что из-под мышки выпирал вовсе не диктофон, а рукоять пистолета.

– Диктофон не кобура, но его тоже не так просто спрятать, чтобы запись получилась качественной, – спокойно заметил Ружин. – А у меня, как видишь, больше ничего нигде не торчит и карманы не оттягивает.

– Сзади, за пояс, – возразил я, – можно не только диктофон – музыкальный центр засунуть, и никто не заметит.

– Ага, – согласился он. – В трусы, между ног – тоже, – и все же спокойно, даже лениво, снял пиджак, нисколько не смущаясь тем фактом, что пистолет под мышкой стал виден любому желающему.

– Прикрой пушку-то. Зря ты тут выставку устраиваешь, – поморщился я, хотя где-то в глубине души начал восхищаться наглостью этого краснорожего парня.

– Почему? – спросил он. – Или ты хочешь сказать, что здесь собралось исключительно высокоинтеллектуальное общество, у которого вид оружия вызывает рвотные позывы? – Я промолчал, а газетчик заметил: – Зато теперь я от подозрений почти свободен. Брюки таким же образом снимать не собираюсь. Трусы – тем более.

– Ладушки, – поспешил согласиться я, пока он не выкинул очередной фортель. – Сознаюсь, это был я. И вчера на крыше, и сегодня – на другом конце провода.

– Все, – осклабился Ружин. – Мне хватает. Счет закрыт, свою сотню процентов я набрал.

– Рад за тебя, – поздравил я. – Выкладывай теперь свое предложение.

– Надо будет уехать из города, на это я уже намекал, – он расслабленно вытянулся в кресле и отхлебнул пива. – А там можно будет работать по профилю.

Я зло сверкнул на него глазами, во всяком случае, постарался сверкнуть именно так:

– Если это шутка, то не очень удачная.

– Кроме шуток, – заверил он. – Только заказчик не совсем обычный. Ты знаешь, что такое отдел по борьбе с терроризмом?

Знаю ли я? Еще бы. Конечно, знаю. До сих пор они мной не интересовались, но при определенных обстоятельствах, попутав мою деятельность с терроризмом, могли плотно присесть на хвост. И тогда мне небо с овчинку покажется. Это я тоже прекрасно знал.

– При чем здесь они?

– Это и есть заказчик, – Ружин поднялся, не торопясь надел пиджак и вернулся в сидячее положение. – Поэтому могу от их имени гарантировать тебе отпущение всех прежних грехов, а в случае удачного завершения работы – перемену имени и пластическую операцию, если пожелаешь.

– Нет уж, – буркнул я. – Мне мое лицо пока таким нравится. Так что обойдемся без операции. Имя я тоже хотел бы оставить при себе. А что касается отпущения грехов… – я задумался, потом покачал головой: – Хорошая, конечно, штука, но не звенит и не шелестит.

Газетчик, увлеченно сопевший в пивной бокал, отставил его в сторону и понимающе кивнул:

– На очень большие доходы можешь не надеяться, все-таки контора государственная. Но по сотне баксов получать будешь. За каждые сутки работы.

Я чуть не поперхнулся. Прекрасные новости, просто замечательные! Государство переводит киллеров на почасовую оплату! О таком мне даже в самых сладких снах не снилось. Чем-то напоминало недавний бред Ромео – о плане ликвидаций на месяц вперед. Но предложение было заманчивым.

И все же я решил поосторожничать и не кидаться к Ружину с распростертыми объятиями и улыбкой идиота. Нужно было обмозговать нюансы, постараться просчитать случайности. Ведь я такой осторожный и предусмотрительный.

Во-первых, где гарантия, что он не подсадная утка и не работает на ментов? Нет такой гарантии – кроме той, что слишком глупо для них все устроено. Гораздо проще было не рисковать своим человеком, в одиночку посылая его на стрелку, а заявиться в бар вместе с ним, надеть на меня браслеты – и дело с концом.

Нет, полиция здесь не при чем. Они действуют гораздо проще. Куда логичнее смотрелось предположение, будто парень работает на другой лагерь – друзей Корнийца. Этим, чтобы не светиться, выгоднее было обозначить меня, – что он, возможно, и сделал, усевшись рядом, – а потом тихо, мирно убрать по дороге домой.

Но и с подозрениями я решил повременить, а потому просто спросил:

– Ты тут обмолвился – мол, если работа завершится успешно. А что, есть возможность пасть смертью храбрых?

Ружин резко оттолкнул от себя пустой бокал, откинулся на спинку и презрительно усмехнулся:

– Боишься?

Я не ответил. А что можно было сказать? Нет, я не боялся. Но радоваться открывающейся перспективе тоже не спешил. Собственная безвременная кончина – она даже некрофилов не заводит.

– Говоря откровенно, – сказал газетчик, – у нас только два шанса из сотни, чтобы выбраться из заварухи живыми – если ты решишься сунуть нос в это дело. По шансу на брата.

– У нас? – уточнил я. – То есть, ты тоже в деле?

– Ну да. В деле.

– Послушай, пижон. Ты красиво носишь пушку. А пользоваться ей умеешь?

– Спокойствие, только спокойствие. Давай рассуждать логически. Если бы я был простым журналистом – пришел бы я к тебе с таким предложением?

– Сомневаюсь.

– Вот! Что из этого вытекает?

– Ну, пижон, ты вопросы задаешь! Откуда я знаю, что у тебя из чего вытекает? Я не доктор. Ты мне открытым текстом говори, ребусы разгадывать я не любитель.

– А если открытым, то я шесть лет служил в одной структуре… Скажем так, параллельной отделу по борьбе с терроризмом. Так что стрелять обучен. Насколько хорошо по твоим меркам – не знаю. Думаю, неплохо. Но выхватывать сейчас ствол и демонстрировать свое мастерство на бутылках не буду. Я слишком хорошо воспитан.

– Ладушки, – согласился я. – Можешь не делать этого. Тогда объясни конкретно, в чем заключается работа. Я, пожалуй, соглашусь на нее – что-то к добру потянуло.

– К добру – это хорошо, – закивал он. – Значит, ты для общества еще не совсем потерян. А работа… Ну, слушай, и пусть твои уши будут открыты, а скальп – еще долго обтягивать череп… Есть такая секта, называется «Вестники Судного дня». У нас все секты вне закона, но эти совсем подпольщики, потому что очень, очень лютые. Такие современные бородатые крестоносцы. У них в уставе прямо так и записано, что всякий иноверец, упорствующий в своем заблуждении, должен поскорее предстать пред судом божьим – чтобы убедиться, что правильный бог только один, остальные – самозванцы. А «всякий» в их понимании – это и мусульманин, и иудей, и буддист. Даже, между прочим, католик с протестантом. Они только православие приемлют, хотя православная церковь к ним никакого отношения не имеет.

– Что-то я не улавливаю, – с недоумением заметил я. – Контора нанимает нас, чтобы воевать с какими-то сектантами?

– Не с какими-то сектантами, – поправил меня Ружин, – а с серьезными религиозными экстремистами. Тебе нужно объяснять, что это такое? Это Талибан в Афгане, это ваххабиты в Чечне. Слыхал о таких?

– Ну?

– «Вестники Судного дня» – то же самое, только христианского разлива. Упертые фанатики. Я тебе уже говорил – они считают, что все иноверцы должны быть уничтожены. А знаешь как? Минируется церковь или синагога, а когда люди собираются на молитву, все взлетает в воздух. Поскольку души молящихся в этот момент обращены к богу, они предстают на его суд без хлопот и препятствий. Аминь. Ты в бога веришь?

– Хрен его знает. Я агностик.

– А я совсем не верю. Потому что атеист. Получается, мы с тобой тоже в группе риска. У атеистов и агностиков храмов нет, поэтому проживем дольше верующих. А вот когда они разберутся с ними, то примутся за одиночек вроде нас. Твое здоровье, – он поднял вторую кружку и сделал глоток.

– Чтобы со всеми иноверцами разобраться – серьезная организация нужна, а не вшивая секта, – возразил я. – Такую работу с кондачка не проделать.

– Вот! – Ружин удовлетворенно поднял палец. – Когда-то они были маленькой кучкой свихнувшихся фанатиков и на них не обращали внимания. Как на комара, который спит в углу и до поры, до времени не кусается. К тому же они упрятали свою штаб-квартиру куда-то глубоко в сибирскую тайгу, в глухую деревню, даже название которой не все знали. Террористическому отделу они тогда были неинтересны – там сумасшедшими не занимаются. А фанатики между делом вербовали себе сторонников в городах. И навербовали больше, чем дохрена – время нынче такое, многие захотели верующими стать, когда религия в общество вернулась, но краев при этом не знают. Да и во что именно верить – тоже не знают. А своей башкой думать не хотят. Готовы принять любую ерунду, которой их разные проходимцы пичкают. Вот «Вестники» этим и воспользовались. А когда решили, что сторонников достаточно – р-раз! и вышли из глубокого подпола. И разработали план войны с неверными. Даже учения провести успели. Ты, может, слышал – пара синагог и мечеть были взорваны, двадцать человек погибли.

– Какие недетские страсти! – поразился я. – А при чем здесь ты? Только не говори мне, что у отдела по борьбе с терроризмом закончились исполнители.

– Нет, зачем закончились? – удивился Ружин. – Их там еще, как собак нерезаных. Тут дело в другом. У этих «Вестников» оказалась вполне профессиональная верхушка. Они сумели подобрать себе таких помощников, которые полностью сдали им состав местного антитеррористического отдела. Если не полностью, то, во всяком случае, тех людей, которых нужно опасаться. Ребятам в отделе удалось достать кой-какие документы сектантов, и теперь они рвут волосы на заднице – все агенты засвечены, все исполнители сектантам известны в лицо. Нужны новые люди, о которых «Вестники» слыхом не слыхивали. А я вчера заглянул к начальнику нашего управления, – кстати, по поводу твоей стрельбы; уточнял, не был ли это терроризм, – и он предложил мне подключиться к работе.

– Так-таки взял и предложил?! – ахнул я.

– Не так-таки, а очень серьезно и со всей ответственностью! – Ружин не принял сарказма, нахмурился было, но, вспомнив, что я с ним никаких соглашений еще не заключал и ничем ему не обязан, утопил свою досаду в пиве. Потом вытер губы и напомнил: – Я ведь уже говорил, что работал в одной параллельной структуре… Ха! А как, ты думаешь, я сумел выяснить, откуда ты звонил? Ты лучше не задавай ненужных вопросов – тогда не будешь получать ненужных ответов. Лишняя информация – она, знаешь ли, спать мешает. Короче, он предложил, а я согласился. Только сразу условия поставил: группу набираю сам, при желании – каждому участнику изменение имени и внешности. Про четыреста баксов, правда, они первые заговорили.

– Какие четыреста баксов? Ты про сотню говорил.

– Операция рассчитана на четыре дня.

– Не жирно, – я хохотнул, вспомнив, какую сумму мне заплатили за Корнийца.

– Тебе хватит. Отпущение грехов гораздо больше стоит. А его еще заработать надо. Такие вещи за легкую прогулку не предлагаются.

– Здесь я с тобой соглашусь. А почему я?

– Понимаешь ли, я слегка поторопился, взяв на себя набор группы. Стал думать, кого пригласить – а в голове пустота. Трое сослуживцев от облучения померли, один удавился, еще один из окна выбросился. Двое в психушке. От них проку – как с козла молока. А тут ты позвонил, и я подумал – а почему бы нет?

– Действительно, – съехидничал я. – Почему нет? Только мне не особенно привычно в деревне работать.

– Ты не понял, – отмахнулся Ружин. – Они к началу войны ставку главнокомандующего поближе к линии фронта перенесли. В город. Так что деревня отменяется. Ну, как тебе предложение?

– Цепляет, – подумав, признал я.

– Значит, по рукам?

Я первым протянул руку и с удовольствием отметил, что Ружин облегченно вздохнул. Значит, действительно нуждался – не просто в напарнике, а именно во мне. Это была какая-никакая гарантия взаимопонимания.

– Тогда сегодня в восемь я жду тебя у входа на авиавокзал.

– Почему такая спешка?

– Черт! – он хлопнул себя по лбу. – Самое главное забыл. Начало войны назначено на ноль часов ноль минут через четыре дня, включая сегодняшний. Операция под кодовым названием «Пирл Харбор». Не очень оригинально, правда? Только сотня храмов уже заминирована, и неизвестно, каких и где. Так что простым разминированием предотвратить войну не удастся. Лихо?

– С размахом, – согласился я. – Собственно, в их лихости я уже не сомневаюсь. А меня как-то все больше и больше на добрые дела тянет.

– Значит, договорились? В восемь у авиавокзал. У тебя инструмент свой?

– Свой.

– Прихвати его.

– Кто нас с инструментом в самолет пустит? – удивился я.

– А кого мы спрашивать будем? – еще больше удивился он. – Нам аккуратно выделят отдельный борт, так что не переживай.

– Тогда нет вопросов, – я еще раз пожал его протянутую руку, после чего Ружин поднялся из-за стола и пошел к выходу, оставив меня допивать заказ, которого было еще – бокал пива и порция коньяку.

Мелко глотая благословенный богами и прочими потусторонними существами напиток, я думал о деле, в которое ввязался хоть и по собственной воле, но нежданно-негаданно.

Все выглядело как-то нереально. «Вестники Судного дня» со средневековыми кровожадными инстинктами. Наверняка все, как один, параноики. Мечети, кирхи и синагоги, готовые взлететь на воздух. Бред. Впрочем, моя собственная жизнь в глазах любого обывателя выглядела не меньшим бредом, однако я жил и не замечал в ней ничего противоестественного. Дело привычки.

Но чем больше я раздумывал над предложением Ружина, тем сильнее проникался мыслью, что в это дело ввязался напрасно. Непривычная работа в незнакомых условиях – хуже не придумаешь. Куда спокойнее оставаться в городе, пусть даже меня здесь ищут корешки Корнийца. В городе все привычно, здесь я каждую лазейку знаю. А это позволит выжить при любом раскладе.

Однако я уже дал слово, значит, не имел права отрабатывать назад. Дурацкая привычка лезть туда, куда собака нос не совала!

3

Возвращаясь домой, я внимательно поглядывал по сторонам. Между прочим, имел на это полное право – в конце концов, кто такой Ружин и с чем его употребляют, доподлинно еще неизвестно. Не факт, что автобиография, которой он разразился в баре, соответствовала действительности. Я под пиво о себе могу еще и не такое наплести. Очень удобно, когда нет возможности проверить твои слова на раз-два, а подогретая алкоголем фантазия фонтанирует.

Однако ничего подозрительного не произошло, и это в некоторой степени опровергало мои подозрения в отношении журналиста – вряд ли тот был связан с корешками Корнийца. Будь иначе, они не стали бы откладывать в долгий ящик наказание меня, виновника их последних треволнений – раз уж этот виновник был вполне конкретно обозначен их посыльным.

Впрочем, чтобы убедиться, что Ружин не враг, желательно было добраться до аэропорта, взойти на борт и сказать последнее «прости» городу, когда он поплывет под крылом самолета. А со стопроцентной уверенностью я смогу утверждать это лет через десяток, когда страсти улягутся и я, если останусь в живых, вспомню о приключении, лежа на тахте с зажатой меж пальцев рюмкой коньяка и поглядывая на экран телевизора сквозь полуопущенные веки. Вот тогда у меня уж точно никаких сомнений не будет, и я смогу с полной определенностью сказать: «Да, Ружин – честный малый». Или же наоборот.

Дорога в аэропорт тоже обошлась без приключений, отчего я, миновав прозрачные двери пассажирского терминала, испытал несказанное облегчение. Правда, с долей веселой обиды – словно город покидал не главный герой последних пары дней его жизни, а какой-нибудь заурядный обыватель. Ни салюта, ни цветов, ни шампанского. Нет в жизни справедливости.

Но окончательно разочароваться в жизни мне не удалось, поскольку кое-что в честь проводов все-таки было сделано. Рядом с Ружиным, которого я, едва ступив в огромный зал, с легкостью отыскал глазами, стоял какой-то тип. Он имел настолько неприметную наружность, что я готов был поставить на кон левую почку – товарищ представлял безжалостную и беспощадную госбезопасность.

– Вот, – представил меня Ружин, когда я присоединился к их компании. – Стрелок-любитель, поскольку удостоверение профессионала получить не удосужился. Мог бы стать олимпийским чемпионом, да постеснялся, ибо феноменальный скромник.

– Это сейчас что было? – поинтересовался я, но вместо ружинского голоса услышал хриплый баритон его спутника, который, окинув меня клейким взглядом, протянул:

– Та-ак! Выходит, это ты давеча на площади Павших Героев кровавую баню истопил?

– С чего ты взял? – грубо отозвался я. – Никакого отношения к тому делу не имею. Я вообще в тот момент в библиотеке был, книжку по домоводству читал.

Ситуация резко перестала доставлять удовольствие. Какого черта задавать подобные вопросы? Других тем для разговора не нашлось, что ли? Кто, вообще, этот тип и зачем он притащился сюда вместе с Ружиным? У них в конторе что – кончились более воздержанные люди? Да и сам журналист, признаться, утратил ту небольшую толику доверия, которое я начал было испытывать к нему. Что я знал о Ружине? Фактически ничего. Его слова могли быть правдой, но могли и не быть. Вообще, вся эта история могла оказаться тщательно спланированной и хорошо проведенной операцией. Если Ружин меня обманул и все-таки записал нашу беседу на спрятанный между ног диктофон, то можно было начинать планирование досуга на все оставшиеся годы. Исходя из обстановки, в которой эти годы пройдут – где-нибудь в «Белом лебеде» или «Черном дельфине». Дело даже не в записи нашего разговора – сама по себе она слабый аргумент. Дело в том, что я возымел глупость с доверчивостью теленка прийти в аэропорт с дипломатом, в который была аккуратно уложена винтовка. Та самая, из которой я накануне сделал три выстрела. Да и раньше, случалось, постреливал.

Я помрачнел. Это же надо оказаться таким идиотом – поверить государственным гарантиям, которые давал даже не государственный человек, а какой-то журналист! Это говорило о том, что Ружин умеет быть чертовски убедительным – не дай бог, в долг попросит, ведь все заначки ему отдашь! Но это ни в малейшей мере не оправдывало меня. Ведь я даже пальчики со своего «оленебоя» не стер. Притом, что прежде делал это регулярно – кто знает, как обстоятельства сложатся? А вот нынче расслабился. Доверчивость – мать всех бед. Моих, во всяком случае.

Исподволь оглядевшись по сторонам, я постарался прикинуть путь к отступлению. Думал, что делаю это незаметно, но гэбэшник быстро смекнул, что к чему.

– Не суетись, – насмешливо сказал он. – Никто тебя не тронет. Если бы это была засада, тебя повязали бы еще до того, как ты к нам подошел.

Возможно, он говорил правду. А может, просто замазывал глаза, опасаясь, что с моей стороны последует какой-нибудь фортель. На всякий случай я решил не расслабляться. Но Ружин неожиданно подмигнул:

– Спокойно! У этого дяденьки, – он кивнул на неприметного, – погоны полковника на плечах. Согласись, что при таких звездах глупо самому выезжать на операцию?

– Полковники тоже разные бывают, – проворчал я. – Некоторые и в генерал-полковниках жопу рвут, потому что адреналина хочется. А если он не из таких, тогда что вообще тут делает?

– Вас провожать приехал, – хмыкнул полковник. – Тебя дураком мать-природа сделала или это ты уже после, своими стараниями умудрился? Кто вам без меня самолет предоставит, кто разрешение на вылет даст?

– Ну, – кивнул я. – Без тебя мы – как водка без градусов: вроде, жидкая, а никому нафиг не нужна. Может, тогда скажешь, зачем здесь эти двое ошиваются? – мой указательный палец едва заметно указал в сторону расписания полетов. Там парочка таких же неприметных, как полковник, непрестанно отпихивала друг друга плечами (в целях конспирации, разумеется) и изо всех сил делала вид, что совершенно не интересуется происходящим.

– Это не мои люди, – холодно сказал полковник. – Это москвичи. Какого-то торговца антиквариатом сейчас брать будут. Больше я про них ничего не знаю. А если для тебя это так принципиально, то мои хлопцы – вон, – и он указал на закуток, где томились ожидающие. Там посапывало человек десять, вполне подходившие под определение «неприметный». Но я сильно сомневался, что все они проходили по тому же ведомству, что и мой собеседник. В этом отношении его можно было поздравить – подбор кадров великолепный. В толпе растворяются так же быстро и бесследно, как водка в пиве. И действуют с таким же подвохом.

– Охрана? – я, не сдержавшись, усмехнулся.

– Сопровождение, – строго поправил он.

– Один хрен.

– Отнюдь. – Полковник посмотрел на меня в упор, но я не испугался. Хотя повод был: в его глазах, за дымной поволокой безразличия, прятался рентгеновский аппарат, способный разглядеть подноготную всех и каждого, даже определить, какого цвета у меня трусы. – А у тебя хорошее чутье. Москвичей сразу вычислил. А ведь они профессионалы, побольше десятка лет службе отдали. Прямо-таки звериное чутье. Впрочем, за вашим братом такое частенько наблюдается. Благоприобретенное.

– Не «благо-», – возразил я и замолчал.

Неподалеку от расписания прилетов-улетов москвичи взяли в оборот какого-то типа с двумя чемоданами. Он тоже изо всех сил старался выглядеть средне, но у него это получалось из рук вон плохо. Столичные гэбэшники сделали вид, будто вдоволь насмотрелись на стройные ряды букв и цифр, и сначала один, а затем и второй направились в сторону объекта, не уделяя ему при этом никакого внимания. Они даже слегка отклонились в сторону – так, что тот ничего не приметил. Первый вообще отвернулся и уставился на часы, что подмигивали с табло прилетов, но, оказавшись за спиной ведомого, резко сменил курс и, зайдя с тыла, легко ударил гражданина по шее – в основание черепа. Не так, чтобы отправить в нокаут, но так, чтобы слегка оглушить и без помех вывернуть руки задержанного за спину. Тем временем к месту событий подтянулся второй, вынул из внутреннего кармана пиджака какую-то книжицу, сунул ее под нос задержанному и что-то произнес одними губами. Объект побледнел, как полотно, а гэбэшник, достав легкие резиновые перчатки, неспешно надел их и, подхватив с пола трофейные чемоданы, направился к выходу. Его напарник сказал что-то задержанному, – за дальностью расстояния неслышное, – и, получив ответ, отпустил вывернутые руки. Пленник оказался человеком понятливым и покладистым, послушно пошел рядом со своим неожиданным стражем – чуть впереди него и стой же скоростью, что и москвич, унесший чемоданы.

– А почему на проверке багажа не взяли? – спросил я.

– Потому что у него там свой человечек.

– Тогда чистая работа.

– Обычная работа, – снова поправил полковник.

– Все? – поинтересовался Ружин. – Вооруженное противостояние закончилось?

– А пусть он не лезет со своими дурацкими комментариями, – сказал я.

– Ты!.. – зашипел полковник. – По тебе «вышка» горькими слезами плачет! А ты стоишь здесь сытый, живой и свободный, и еще что-то пытаешься предъявлять! Урка хренов.

– Что – на личности перейдем? Ну, так я не урка. Зато за свою жизнь столько урок перебил – тебе и не снилось. За тебя пахал, полкан, понял, да?

– Идейный, падла?! – он яростно прищурился. – Скажи спасибо генералу – это он запретил вашего брата мочить, как бешеных собак! «Они мафию изнутри выгрызают!.. – передразнил он неведомого мне генерала. – Им бы даже помочь не мешало…». Тьфу! Моя бы воля – я бы на вас охотничью лицензию выдавал! С указанием конкретного адреса. Да мы про таких, как ты, «идейных», все знаем…

– Успокойся, Василич, – резко оборвал его Ружин. – Здесь не зал суда, да и ты не прокурор. Мы сейчас партнеры, не забыл? Он по вашему делу согласился на риск пойти, так уважай хотя бы это. А если решили оскорблять друг друга – то лучше сразу разойтись в разные стороны. Может, хоть более приятные воспоминания о знакомстве останутся.

Профессионал должен оставаться профессионалом в любой ситуации. Полковник не выдержал, вспылил и наговорил гадостей в мой адрес, но, будучи настоящим профессионалом, сумел признать, что повел себя глупо и по-детски. И даже попытался сгладить ситуацию:

– Прошу прощения. Накипело. Я работаю по другому профилю, но с киллерами тоже приходится частенько сталкиваться. Хотелось бы пореже. И я не могу их тронуть. Вот и сорвался. Действительно, прошу прощения.

– Все, забыли, – подвел черту Ружин.

Я ничего не сказал. Замкнулся в себе и ощетинился, как еж. Полковника, конечно, можно понять. Как человек здравомыслящий, я отдавал себе отчет, что мое ремесло при всем желании к благочестивым отнести невозможно. Неправедные деньги добывались неправедным образом и были обильно смочены человеческой кровью. Ожидать всенародной любви или хотя бы благожелательного отношения к себе при таком раскладе было бы глупостью. Но ситуация выглядела неоднозначно. Я мог быть по колено испачкан в крови, на моей совести могла быть не одна тысяча жизней, но оскорблять меня, когда между нами заключен пусть устный, но все же договор, полковник не имел морального права. В данном случае я был всего лишь вольнонаемным, и, если бы занимался, допустим, самогоноварением, а не убийствами, мне бы не предложили участвовать в этом мероприятии. А коль предложили, то, наверное, знали, с кем имеют дело. И нечего презрительно морщиться при моем появлении. Когда вызывают сантехника, ему не говорят, что от него дерьмом несет, потому что это и ваше дерьмо тоже.

– Забыли, – кивнул гэбэшник. Постоял немного, кусая нижнюю губу – досадовал на себя за то, что не смог сдержаться – потом бросил: – Ладно, пошли.

Куда пошли, объяснять не стал. Наверное, подразумевалось, что мы сами знаем, куда. Ружин, может быть, и знал, а вот я – нет. Даже не догадывался, пока мы не оказались на служебной территории. Здесь полковник нас оставил, жестом попросив подождать, и я спросил Ружина:

– Это он куда?

– Добывать нам борт. – Ружин, похоже, чувствовал себя вполне комфортно. Наша с полковником перепалка неприятных ощущений ему не доставила. Ну, погрызлись – и погрызлись, с кем не бывает. Тем более что он сам оказался как бы в стороне. Как бы не при чем. Загвоздка была в том, что именно его стараниями я вляпался в дурацкую спасательную авантюру. И, на мой взгляд, он мог более решительно встать на мою сторону. Это было бы справедливо. Но он повел себя, как импотент, и я даже слегка обиделся на него. Хоть и не настолько, чтобы перестать разговаривать. Во-первых, Ружин с куда большим основанием мог считаться моим союзником, чем ушедший полковник. А во-вторых, он все-таки оставался моим напарником – я, не смотря на стычку с комитетчиком, не собирался отрабатывать назад и в срочном порядке отменять участие в экспедиции. Потому что, поразмыслив, решил, что она нужна мне уж никак не меньше, чем я – ей. Если представилась возможность хоть немного очиститься от прежних грехов, упускать ее не стоило – иначе никогда не удастся избавиться от типов вроде полковника, осведомленных о моей жизни почти так же хорошо, как я сам. Они будут открыто плевать мне в глаза в полной уверенности, что имеют на это моральное право. Но индульгенция – это на перспективу. А в настоящий момент действительно лучше было убраться из города. Тем более – под прикрытием столь серьезной организации, которая к тому же будет тщательно прикрывать тылы в то время, пока я буду работать на нее. Собственно, я даже затруднялся определить, какая из этих двух причин сыграла решающую роль. Главное, что я в этот вечер был здесь, в аэропорту, вполне готовый к тому, что наобещал Ружин мне давеча в кафетерии.

Обладатель неприметной наружности и больших звезд на погонах задержался несколько дольше, чем предполагал я и, наверное, он сам. Скорее всего, именно поэтому через десять минут появился перед нами очень раздраженный и красный на лицо. Что-то у него было не в порядке с нервами. Может быть, в бытность лейтенантом или капитаном он и был хладнокровным майором прониным, но кабинетная работа заметно подорвала его психику.

– Седьмая полоса, – зарычал он на нас. – Вылет через двадцать минут. Чертовы живоглоты! Была авиация государственной от «А» до «Я» – никаких проблем не возникало. В любой момент, когда приспичит – обеспечат и предоставят. А сейчас все мастера стали пальцы выгибать. Как будто не понимают, что пальцы обломать недолго…

– Да что с тобой, Василич? – удивился Ружин. – Ты что-то сам не свой сегодня. Ведешь себя, как баба климактерическая.

– Не знаю я, Олег, что со мной, – полковник с досадой махнул рукой. – Наверное, в отпуск надо. В санаторий, нервы подлечить. Устал. Ладно, пошли к самолету.

Закоулки служебных помещений он знал, как свои пять пальцев. Вел нас уверенно, ничуть не сомневаясь, что выведет, куда нужно. За ним, с той же уверенностью в его познаниях, топал Ружин. Мне ничего не оставалось, как следовать за ними.

Ни за что бы не подумал, что оболтус, шарахавшийся взад-вперед у стеклянной двери, выводящей на летное поле, приходился нашему проводнику коллегой. С виду он больше походил на классического хиппи: щетина недельной давности, длинные – ниже плеч, – собранные сзади в пучок засаленные волосы. И, разумеется, потертые джинсы, даже с намеком на дырку в районе правой коленки. Тем не менее, их профессиональная связь с полковником сомнений не вызывала. Василич давно доведенным до автоматизма движением извлек из нагрудного кармана служебную корочку и сунул ее под нос волосатику. Но тот, даже не взглянув на ксиву, с самым серьезным видом приложил руку к непокрытой голове. Полковник рявкнул что-то на неизвестном языке, судя по тону – весьма гневное, и, печатая шаг, направился вглубь открытого всем ветрам бетонированного загона для самолетов. Может быть, ругался он и по-русски, да вот нервы, взведенные до предела, подвели, и слова скомкались в горле. Хиппи остался очень доволен произведенным эффектом и скалился ему вслед до тех пор, пока мы – сперва Ружин, затем я – не прошли мимо.

Самолет, выделенный под наши нужды, был небольшим – аккурат на двух пассажиров. Подошедший минут через пять пилот поинтересовался: «Вы летите?», сделав ударение на первом слове, и, будучи удостоен лишь немого кивка, – чего ему оказалось более чем достаточно, – шмыгнул в кабину. Подготовка много времени не отняла, и уже через несколько минут мы услышали:

– Все готово. Занимайте места согласно купленным билетам.

Полковник, все это время пялившийся в небо стеклянным взглядом, встрепенулся и обронил с губы одну-единственную, но странную до мурашек по спине фразу:

– Ну, с богом, товарищи!

4

– Тамбовский волк тебе товарищ, – зло сказал я, когда, готовый погрузиться в сумрак, но еще по-вечернему светлый город вальяжно, как знающая себе цену шлюха, разлегся под крылом нашего самолетика.

– Это ты о ком? – сквозь полудрему поинтересовался Ружин. Совесть его, наверное, была чиста, как у младенца, а при такой совести отчего бы не поспать – тем более, что равномерное гудение моторов убаюкивало? Зато я заснуть не мог. И дело было совсем не в угрызениях совести.

– Это я о полковнике.

– Зря ты о нем так, – лениво возразил он, приоткрыв левый глаз. – Василич на самом деле нормальный мужик. Ну, сцепился с тобой – это еще ничего не значит. Просто когда работаешь много и с напряжением, крыша начинает съезжать. И этот процесс от владельца крыши не зависит. А когда работа такая, как у него, крыша едет во вполне определенном направлении. Чего доброго, можно и пистолет выхватить, и пострелять в тех, кто тебе не приглянулся. Ему же со всякой шушерой дело иметь приходится – маньяками, садистами, шизоидами всех мастей. Ты уж его прости. Не сдержался человек. Этому, хочу заметить, и ремесло твое поспособствовало. Если бы ты на рынке лифчиками торговал, он бы на тебя ни за что не накинулся. Верь мне.

– Об этом я и сам догадался, не дурнее некоторых, – огрызнулся я. – Только если я согласился рисковать жизнью ради их интересов, то они и относиться ко мне должны, как к деловому партнеру, а не как к потаскухе, которая сделала вид, что дает по любви, а сама потом денег требует.

– Он тебе партнерство не предлагал, – напомнил Ружин, открыв уже оба глаза. – Это сделал я, согласись? – Поскольку спорить с таким утверждением было трудно, он не стал дожидаться ответа, сразу продолжив: – Они о нашем разговоре не знали. Но договор между мной и конторой уже вступил в силу – было обещано отпущение грехов всем участникам операции, безоговорочное и беспрекословное. Только несколько иное, чем я преподнес тебе. Имелось в виду, что они сквозь пальцы посмотрят на то, что мы наделаем в стане «Вестников Судного дня». А я, получается, их обманул – теперь придется прощать все, что ты натворил до. Но ведь нашу с ними договоренность можно истолковать и так, правда? Вот это Василичу и не понравилось, из-за этого он на тебя и взъелся. Ну, да ладно, я своего добился. А тебе совсем нет резона обижаться на него – он на земле, а ты в небе, и расстояние между вами увеличивается. Так что можешь закрыть глаза и спать.

– Черта с два, – прорычал я. – Как ты думаешь, смогу я заснуть, так и не выяснив все до конца? – Ружин молча пожал плечами – мол, не знаю, чужая душа – потемки. – Не смогу! Почему именно я? Ведь ты даже имени моего ни разу не спросил!

– А зачем? – удивился он.

– ?! – я ошарашено вытаращился на него. – Как бы тебе сказать… Вот я твое имя знаю – Олег Ружин. Доведись нам попасть в передрягу, я крикну тебе: «Олег, атас!», и станет ясно, что я к тебе обращаюсь. А вот каким макаром ты меня звать будешь, если приспичит?

– Чубчик, – Ружин спокойно назвал мою погремушку. – Мне и этого хватит. Думаю, других Чубчиков там не будет. Я же не идиот, я работал в солидной конторе, потом журналистом, так что, худо-бедно, научился задавать нужные вопросы нужным людям. Твое прозвище мне назвал бармен в «Медузе». Он большинство постоянных клиентов по кличкам знает, а вот с именами у него напряженка. Но мне твое все равно без надобности. Скорее всего, после операции ты предпочтешь переименоваться, так что, даже если мы будем продолжать знакомство, – что вряд ли, – то от твоего теперешнего имени мне никакого гешефта.

Я ошалело потряс головой, стараясь составить его слова в связную цепочку и, когда это случилось, предложил:

– Ну, хотя бы из вежливости. Слыхал про такую?

– Слыхал, – безразлично кивнул он. – Только у нас общество непритязательное, можно и кое-какие вольности себе позволить. Ты не против?

– Понимаю, – буркнул я. – Для тебя я такой же недочеловек, как и для полковника. Верно?

– Отчасти, – снова кивнул Ружин. Лицо его было все таким же сонным. И, похоже, ему было параллельно, оскорбляют меня такие слова или я на них плюю. Возможно, он любил резать правду-матку в глаза, но от этого смысл его речи не становился приятнее. – Человек для другого человека всегда немного недочеловек – из-за кучи недостатков, видимых со стороны. В чужом глазу соринку видно. А кроме того, согласись, раньше ты вел такую жизнь, что назвать тебя самым человечным человеком сложно. Ты уж не обижайся, но ты – наемный убийца, вполне созревший для пребывания в тюрьме фрукт. А люди с воли, сам знаешь, к уголовникам всегда относятся с предубеждением.

– Я не уголовник, – процедил я, сознавая, что во многом он прав и, тем не менее, сильно обидевшись на него. – У меня нет ни одной судимости.

– Ага, уже слышал. Зато ты преступник. И сам не станешь этого отрицать.

– Не стану. Только извини, пижон, какие на моем счету преступления? – я завелся. Ведь по всем законам природы надо обороняться, когда на тебя нападают. По делу или нет – другой вопрос. Но это было принципиальным. – Я, если и убивал, то только типов, которых в любой нормальной стране и без меня поставили бы к стенке.

– После суда, – возразил он.

– Может быть, хоть и не обязательно. Они за свою жизнь столько натворить успели, – в том числе, кстати, и убивали, – что по принципу «око за око» с ними просто нельзя было не рассчитаться. А суды в нашей стране самые гуманные в мире: если власть прикажет, или кто пасть денежкой заткнет, то никакой суд виновного виновным не признает. Так что брось эти разговоры. Я, можно сказать, выгребал дерьмо из сортиров нашего общества. Я социальный ассенизатор. Санитар человеческих джунглей. Понял?

– Понять-то понял, – ухмыльнулся Ружин. – А как же цивилизованные методы борьбы с преступностью, насилием и жестокостью?

– Ты дурака-то не включай! – меня не на шутку взбесила его упертость. – Сходи в министерства юстиции и внутренних дел, да спроси у них, как там эти методы поживают. А потом возвращайся, и мы с тобой на пару попробуем остановить этих «Вестников». Ну что, пойдешь?

– Может быть, ты и прав, – Ружин флегматично кивнул. – Только человек не может быть властен над жизнью себе подобного. Разве что в случае самообороны. Ты не подумай, что я ни разу в жизни крови не видел. Видел, и много. Наверное, поэтому у меня и мнение такое сложилось.

– Да пошел ты на хрен со своими проповедями и исповедями, – я махнул рукой. – Я убивал, но всегда только тех, кто заслуживал смерти. Любого спроси – пролил ли Чубчик хоть грамм лишней крови, и любой скажет, что нет. А если я тебе не нравлюсь, то нехрен было соблазнять меня на участие в этом деле.

– А может, я тебя потому и выбрал, что ты мне более или менее порядочным показался. С принципами, во всяком случае. Почему-то у меня сразу мелькнула мысль, что ты не откажешься поучаствовать. Даже за мизерные, по твоим понятиям, деньги – просто потому, что уничтожать сволоту разной масти для тебя стало делом чести.

– Все равно я недочеловек, – буркнул я.

– Да брось ты, – он поморщился. – Чем меньше ты своим поведением будешь напоминать об этом, тем быстрее другие забудут. И я в том числе. Хотя мне так и так придется заставить себя забыть, кто ты есть и чем ты занимался. Потому что, когда мы ввяжемся в драку, такие воспоминания до добра не доведут.

– А когда вернемся – вспомнишь? И полковник – вспомнит?

– Если вернемся, – поправил он. – За себя скажу определенно – вряд ли вспомню. Голова будет забита кучей новых впечатлений, мне будет не до твоего прошлого. А относительно полковника промолчу. Во-первых, мы его уже вряд ли увидим – ты, во всяком случае. Во-вторых, скорее всего, он своего мнения не изменит – что тебе будет по барабану, потому что ты будешь от него далеко. А в-третьих, твои грехи он так или иначе вынужден будет простить – договор есть договор.

– Что-то мне слабо верится в их честное слово, – ворчливо заметил я.

– А если не веришь, зачем прешься на край света?

Я замолчал. Вид при этом, наверное, имея страшно угрюмый. Но кто сумел бы сохранить радужное настроение в такой ситуации? У меня были причины согласиться с его предложением, я о них знал, но обнажать душу перед Ружиным не собирался. У него наверняка тоже были свои причины – не из чистой же любви к искусству он ввязался в это дело. Однако меня он в них не посвящал. Почему я должен поступать иначе? Хотя у него все-таки было передо мной заметное преимущество – мои мотивы лежали на поверхности.

Продолжать разговор с Ружиным не хотелось. В баре мне приглянулась его бесшабашность, граничащая с наглостью, но тогда и его отношение казалось куда более теплым, не чета теперешнему. Нынче же я опасался, что не сдержусь и дам волю раздражению, исподволь захватившему меня. Не будучи энергетическим реципиентом, и сам не собирался дарить кому-нибудь возможность напитываться моими эмоциями.

Самолет, мягко гудя моторами, вплывал в ночь. В воздухоплавании я полный дуб, и не скрываю этого. Для меня так и останется тайной за семью печатями, на чем аппарат держится в воздухе и как можно не сбиться с курса, когда вокруг кромешная мгла. Наверное, в кабине у пилотов есть куча приборов, помогающих придерживаться нужного направления – не знаю. Мне там как-то ни разу не привелось побывать. И сейчас я не собирался приставать к летчику с дурацкой просьбой поучить меня летному мастерству или хотя бы объяснить, для чего нужна вон та кнопочка или вот этот рычажок. Хотя, казалось бы, более удобного момента в жизни уже не представится – в самолете нас было всего трое, так что компанию можно было даже считать теплой, и пилот, скорее всего, снизошел бы до каких-то объяснений. Но я не питал легкомысленных надежд за пару часов, от силы, освоить это непростое ремесло, да и пилот всем своим видом демонстрировал, что в компаньоне не нуждается. Ему вполне хватало своих мыслей и манящих огоньков – над головой и под ногами.

Осознав, что никому в данный момент не нужен и неинтересен, я послал все к чертовой матери, вытянул ноги и, скрестив руки на груди, заснул назло всем.

5

– Я к конторе, в принципе, никакого отношения не имею, – говорил шофер, увозивший нас из аэропорта. Говорил, словно оправдывался, хотя никто ни в чем его обвинять не собирался. Но такова уж человеческая природа – загодя постараться оградить себя от подозрений в принадлежности к чему-то нечистому. В понимании нашего водилы – а если честно, то не его одного – таким нечистым были органы. Внутренних дел или госбезопасности – неважно, и то и другое одинаково бросало тень на человека.

– А к чему ты имеешь отношение? – лениво поинтересовался Ружин. – Тебя же нам навстречу кто-то направил?

– Шуряк мой направил, – кивнул водила. Он смотрел строго прямо перед собой – туда, куда ехал его старый, громыхающий УАЗ-469. На нас не оборачивался. То ли в целях конспирации, то ли стыдясь своего шурина – поди, угадай. – Он какая-то шишка в ФСБ, вот и попросил – мол, выручи, своих послать не можем, все под наблюдением, а за тобой, говорит, никто следить не будет. Да и правда – кому я нужен со своей развалюхой?

«Уазик» остановился перед гостиницей и дядька-водитель, обернувшись, передал нам толстый конверт и пару паспортов.

– На вас там номера забронированы: Иванов Иван Иванович и Николаев Николай Николаевич. А в конверте – деньги на первое время и какие-то сведения. Так мне шуряк сказал. Ну, покедова.

– Бывай, – кивнул Ружин. Мы с ним уже выгрузились из машины и стояли на площадке перед гостиницей. Рядом лежали пожитки – его объемистая, но наполовину пустая сумка, и мой дипломат. Ружин принял пакет, но вскрывать его до поры, до времени не собирался. Стоял и вертел по сторонам башкой, как эскимос, заснувший в родной Гренландии, а проснувшийся в неведомой Сахаре.

Впрочем, осмотреться и мне не мешало. Хотя бы для того, чтобы получить первое представление о городе, в который меня забросили судьба и собственная глупость (или все-таки не глупость?). Потому что, глядя из окна машины, впечатлениями не особо разживешься – ночь (а значит, тьма), плюс скорость и тряска, мешали этому.

А город был, собственно, как город. Не лучше и не хуже множества других городов России. Гостиница, к которой привез нас встречающий, располагалась, очевидно, рядом с деловым центром, потому что ночь здесь была изрядно искусана светом фонарей и реклам. И над самой гостиницей, по кромке крыши, сменяющимися желто-красно-зелеными огнями бежала надпись: «Сибирь». Сообразить, куда именно нас занесло, по этой надписи было невозможно. Такое название отелю могли дать даже на Кубани. Хотя бы ради экзотики.

– А они здесь оригиналы, – отметил Ружин. – Иванов Иван Иванович и Николаев Николай Николаевич. Такого, наверное, больше нигде не придумают. Дешево и сердито. И поди придерись. Имена не выбирают, также как папу с мамой. Если у родителей в голове одна сплошная вавка, тут уж ничего не попишешь. А предки этим пользуются, называя детей, как попало.

– Судя по именам, у наших предков с фантазией вообще напряг, – подтвердил я. – Судя по именам, они слово «что» произносят так же, как пишут.

– Ну, ты местных строго не суди, – попросил Ружин и, не глядя, поровну разделил между нами ксивы. – Может, им каждый день приходится столько имен выдумывать, что кроме этих у них ни хрена не осталось.

– Если у них ни хрена не осталось, – возразил я, – то чем они будут пользоваться завтра? По второму кругу пойдут?

– Все может быть. Ну что, айда устраиваться? Ночной город – штука прекрасная, за душу берет и дышать мешает, но что-то сыровато. Как бы дело радикулитом не закончилось. Тогда работники из нас будут никакие. Не находишь?

– Нахожу, – кивнул я. – Скрип в костях и отсутствие сгибаемости – неприятная вещь.

Подобрав багаж, мы вошли в холл и остановились, осматриваясь.

Здание было крупное и, по идее, сервис предполагался соответствующего уровня. Однако, кажется, звездочками «Сибирь» даже не пахла. Кажется, ее владельцам чувство тщеславия было незнакомо, как, впрочем, и многие другие чувства – опрятности, например, или тяги к совершенству.

Если судить по внутреннему виду фойе, ремонта здесь не делали с золотых брежневских времен. Оно так и стояло – облицованный деревом кусок ностальгии для тех, кто до сих пор носил в кармане партбилет советского образца. Под потолком висела огромная люстра, в полном соответствии с заветами Ильича II (экономика должна быть экономной), имевшая только с десяток рабочих ламп вместо запланированных полусотни. От этого проявления бережливости в помещении царил полумрак, который слегка скрадывал убогость и потертость обстановки, но до конца их все равно не скрывал.

– Да-а… – протянул Ружин. – Седая старина. Отстаете от веяний времени, дружище! – он склонился к окошку администратора. – Месяц ремонта – и вашу ночлежку можно превратить в «Англетер». Если, конечно, вам знакомо это название.

Администратор за стеклом – крупный и до ужаса сонный мужик – потянулся и, усмехнувшись, лениво заметил:

– Да знакомо, как же. Не пальцем деланы. А ночлежка у нас и без ремонта неплохо смотрится. Даже отдельные номера для особо умных имеются. Под вывеской два нуля.

– Издеваться над бедными путешественниками – грех, – убежденно заметил Ружин. – Их сначала нужно накормить, напоить, баню истопить и спать уложить. А иначе никак. Господь тебе этого не простит.

– Еще один двинутый? – здоровяк подозрительно нахмурил брови.

– Чего? – не понял Ружин.

– А вот чего, – администратор вынул из-под столика славной памяти табличку с надписью «Мест нет» и сунул ее Ружину под нос. – Все, свободен.

Ружин оторопел. Он уставился на табличку с видом полного непонимания, словно враз разучился читать. Я решил, что пришло мое время вмешаться, а потому наклонился к окошку и прошипел:

– Ты не барагозь. Мы с дороги, устали, спать хотим. А с этой писулькой ты, когда приспичит, в тот самый номер с двумя нулями сходи. Оно, конечно пластик, жопу оцарапаешь, но можно на дверь повесить, чтоб никто не беспокоил. А места для нас забронированы, так что твои намеки на счет «идите нах» здесь не прокатывают. Нах мы не пойдем. Мы здесь останемся.

– Как ваши фамилии? – недовольно спросил он.

– Иванов, – сказал Ружин. – Иван Иванович. К вашим услугам.

– Николаев, – сказал я. – Николай Николаевич. То же самое.

Будь у нас шляпы, мы бы их приподняли, как подобает. Но шляп не было, поэтому мы просто сунули ему паспорта.

Администратор удивленно посмотрел на нас, – не разыгрываем ли? – но, увидев, что мы серьезны, как наседки на яйцах, открыл журнал и принялся листать его. Найдя указанные фамилии, снова оценил визитеров. На сей раз к удивлению в его взгляде примешалось сочувствие – мол, надо же, как людям не повезло, с таким убогим фио-сочетанием жить приходится. Но вслух ничего по этому поводу не сказал. А по другому – сказал:

– Точно, заказаны, – и рассыпался в извинениях: – Вы на меня не обижайтесь. Просто в последнее время в городе этих сектантов развелось – плюнуть некуда. До дома добраться невозможно – обязательно остановят и обращать начнут. А тут вы со своим «Господь этого не простит». Вот я и подумал… – и он вернул нам документы, дополнив их пронумерованными ключами.

– А сейчас уже не думаешь? – поинтересовался напарник, принимая все это добро.

– Да нет, – здоровяк широко усмехнулся.

– А что ты сейчас думаешь? – не отставал Ружин.

– То ли гастролеры, то ли бизнесмены, – администратор пожал плечами. – Точнее не скажу: сейчас и те, и другие на одно лицо. Ваши номера на пятом этаже. Не люкс, но сойдут – одноместные. Думаю, не разочаруетесь. Глядишь, и мнение о нашей ночлежке переменится.

– Глядишь, и переменится, – согласился Ружин и, разделив ключи, протянул один из них мне.

– Надолго к нам? – на всякий случай уточнил администратор.

– Пока не выгоните, – вмешался я. – На недельку, а там видно будет. Ну ладно, счастливого тебе дежурства, а мы пойдем – спать охота, как из пистолета.

И мы, оставив здоровяка зевать за своим окошком, отправились по номерам. Начало шестого – самое время для сна.

6

Сон отпускал меня неохотно, потому что еще не успел взять свое. Оно, собственно, понятно – на часах было всего десять. Надо полагать, утра. В дверь настойчиво барабанили.

Я поднялся, шлепнул по животу резинкой от трусов, чтобы проверить, достаточно ли проснулся хотя бы для этого, и направился открывать. Что с того, что в семейниках? Я к себе гостей не звал, сами пришли. Нечего было поднимать человека из постели. Домашнего халата, извините, с собой не захватил.

Впрочем, в краску никого вгонять не пришлось. Стоявший на пороге Ружин, думаю, и не такие виды видывал. Хотя бы рассматривая свой автопортрет в ванной. В данный момент, однако, на него было приятно взглянуть. Не то, что на меня, чей внешний вид сильно пострадал в результате беспокойной ночи. Даже в зеркало смотреть не стоило – знаю по прежнему опыту, приходилось. Каждый раз собственное отражение вгоняло меня в жестокую тоску одутловатостью, синюшностью мешков и поросячьими глазками. Все это при том, что нижняя челюсть за ночь покрывалась темной щетиной – в беспокойные ночи та, кажется, растет на порядок быстрее и вид при этом имеет клочковато-запыленный. В общем, картина хуже «Герники» Пикассо.

Может быть, я и не вырос бы таким обормотом, если бы пример мне подавал такой благовоспитанный мальчик, как Олег Ружин. Глядя на него сейчас, я испытывал большие сомнения по поводу того, что он в детстве – в глубоком – хоть раз пописал, куда не следует. В пеленки или, к примеру, папе на живот. Такой он сейчас стоял оптимальный, как принц из сказки. Черные джинсы, неброская оранжевая рубашка, физиономия чисто выбрита, волосы на голове уложены один к одному. В общем, гроза женского общежития, любовник, ни разу не изведавший горечи отказа, рыцарь всей слабой половины человечества, обладающий горячим сердцем, умелыми руками и сладкими губами. Меня чуть не стошнило. Не люблю таких типов. Вчера Ружин мне понравился, ночью разонравился, сегодня, как мужчина на мужчину, я уже готов был коситься на него с определенным подозрением. Не знал, что он может бывать и таким. Я о нем вообще слишком мало успел узнать за недолгое время знакомства. И, с поправкой на это обстоятельство, не стал делать скоропалительных выводов, а просто спросил:

– Ты чего в такую рань?

– Какая рань? – удивился он. – Десять часов. Добрые люди в своих конторах по полкилограмма бумаги на брата извели, а ты все дрыхнешь.

– Какой бумаги? – не понял я.

– Неважно, – Ружин легко отбросил в сторону мой вопрос, и я догадался, что фраза о бумагах ему была нужна только для связки слов. – Давай-ка, Чубчик, приводи себя в порядок, принимай душ, если имеешь такую привычку, да подтягивайся ко мне в номер. Будем дальнейшие действия обмозговывать. Нам спать недосуг, у нас всего три дня на все, про все, помнишь?

Я сморщил лоб и действительно вспомнил. Где я, кто я и, главное, зачем сюда забрался. И понял, что Ружин прав – терять время действительно не стоило, если мы хотели что-то успеть. Три дня – это очень, до жути, мало, когда речь шла о таком деле, в которое впутались мы.

– Договорились, – кивнул я. – Через десять минут – у тебя. Как штык. Жди.

– О`кей, – он сложил пальцы правой руки на американский манер – большой и указательный образовали букву «о». Развернулся и пошел в свой номер, кривя ноги и подергивая задницей. «Он еще и ковбой!» – с тоской подумал я.

Фиг с ним. Ковбой он, журналист или вообще замаскированный балерун – неважно. Может, он просто ужасная чувырла, чудак на букву «м», каких сейчас развелось множество. Я не собирался производить анализ его психологического портрета хотя бы потому, что он еще не полностью прорисовался в моем мозгу. Ружин был разный. С одной стороны это не внушало оптимизма, потому что подсознательно я постоянно ожидал неадекватных поступков от подобных типов, но с другой… Чем черт не шутит – может, он действительно покажет себя стоящим партнером и работа с ним в паре окажется в удовольствие. И даже если он просто умудрится удержать пушку в руках, доведись нам попасть в передрягу – это уже плюс. С остальным я, возможно, управлюсь сам. Не впервой. Главное – чтобы смог подстраховать в случае чего. Главное – подстраховать. Большего от него не требовалось.

Я задумчиво закрыл дверь и прошел в ванную комнату. Привычку принимать по утрам душ я, как ни странно, имел. Наемные убийцы в некоторых вопросах – ну, прямо вылитые люди. Кое-кто из них даже зубы чистит. Но я не стал. Вместо этого, достаточно размякнув под струями теплой воды, решил побриться.

Зеркало меня не разочаровало, показав вполне ожидаемую картину. Морда опухла, будто я неделю не выходил из запоя по случаю безвременной кончины горячо любимой тещи, глаза заплыли, как у медвежонка Винни-Пуха, когда тот застрял в норе своего друга Кролика, немилосердно обожравшись меду. И под ними была такая синь, что в голову сразу лезли строки поэта Есенина. Синь воспевать он, помнится, любил.

Самое обидное, что я тут был совершенно не при чем. Не пил, мед не жрал, Есенина изучал только в школе. За что ты меня так, Боже? Обнажив станок, я принялся яростно намыливать помазком свежий – только что из упаковки – кусок мыла, ибо пену для бритья не признавал. Вообще, надо отдать хозяевам ночлежки должное. С виду она смотрелась – фигня фигней, но в номерах было не просто чисто и уютно, а даже по высшему классу. Так бывает, когда впервые смотришь на грецкий орех: ну, что хорошего может скрываться под этой волнистой, похожей на мозговые полушария, поверхностью? И лишь добравшись до сердцевины, начинаешь понимать – что.

Обретя неожиданный комфорт, я наслаждался им. Чувствовал себя если не нефтяным магнатом, то человеком однозначно состоятельным, который может позволить себе остановиться в хорошем номере хорошего отеля.

Только не надо презрительно кривить губы. Я не бедняк. Мое ремесло позволяет жить достаточно безбедно, и даже на широкую ногу, но все равно такого кайфа я никогда не испытывал. В моей четырехкомнатной квартире царил постоянный бардак, какой бывает у всех холостяков. Так что в новинку была не роскошь – чистота и уют.

Я старательно выскребал щетину из неглубоких еще морщин на щеках, кривлялся, строил самому себе рожи, стараясь потуже натянуть кожу. Бритвенный набор – единственное, что я захватил с собой. Зубную щетку можно купить и здесь, мыло будет ежедневно обновлять горничная. А вот другим станком я бриться не могу – не физически, а морально. Свой купил пятнадцать лет назад, с третьей получки, а работал тогда, извините, говночерпием, помощником мастера-ассенизатора. Что ж, все работы хороши и имеют право на существование. В этом я убедился на собственной шкуре, пройдя путь от простого помохи до специалиста экстра-класса. Правда, в несколько иной сфере.

Станок еще ни разу меня не подводил. С десяток раз за минувшие пятнадцать лет я пытался бриться чужим инструментом, но непременно резал кожу. С моим этого никогда не случалось. Поэтому я без опаски давил на него, стараясь снять даже мельчайшие пеньки волос. Что ж я, хуже Ружина, в самом деле?

И все-таки… Если он окажется совсем не таким человеком, каким показался при первой встрече? Если его выкрутасы в баре – лишь вспышка пофигизма или игра с самим собой? Мол, я еще и так могу! я и в самом деле смелый! Что, если у него не хватит пороху нажать на курок, когда запахнет жареным? Он хвастался, что в свое время трудился в какой-то особой структуре, но в чем заключалась его работа? Может, только и делал, что целыми днями пялился в экран монитора? Ружин был слишком разным, чтобы я мог ответить на мучавший меня вопрос однозначно. С одинаковым успехом представлялась как его виктория, так и конфузия. И определить, какая из появлявшихся в мозгу картин выглядела более реалистично, было невозможно.

Станок все-таки подвел. Впервые за полтора десятка лет. Он почему-то, почти сам собой, пошел в сторону, и на шее у меня заалела кровь. Порез оказался довольно длинным – сантиметров пять. Но, как и все его собратья, неглубоким. Угрозы для жизни не представлял, но я грязно выругался.

Черт с ним, с Ружиным. Если он в какой-то момент операции пойдет на попятный или решит как-то подставить меня, я просто пристрелю его, как делали заградотряды в Великую Отечественную. За трусость и бегство с поля боя. А сам продолжу действовать в одиночку. Обязательно продолжу – я вдруг понял, что в какой-то момент решил для себя этот вопрос окончательно и бесповоротно. Слишком безумной выглядела затея «Вестников Судного дня». Даже для меня. Я не мог оставить ей шанс на существование. И готов был идти по этому пути до той отметки, где либо будет красоваться надпись «финиш», либо – могильный камень с моим именем. А Ружин… Что ж, если в случае ликвидации его судьбой поинтересуются, скажу – издержки производства. В таком деле без них никак.

Но, однако, не есть хорошо, что станок впервые пустил мне кровь. То есть, как хищник, попробовал ее на вкус. Хреновая примета. Я агностик, но в приметы верю. Человек должен во что-то верить. Пусть даже в абсолютную чушь. А первый порез чушью не был. Я пользовался бритвой пятнадцать лет, превратив процесс бритья в настоящий ритуал. И вот – повод насторожиться: кровь. Первая кровь в этом деле. И – моя. Неприятно.

Настроение, и без того колыхавшееся в районе плинтуса, скатилось до уровня канализации. Я добрился наскоро, уже не выскабливая кожу, вытерся полотенцем, сполоснул лицо и снова вытерся – на сей раз досуха.

Из ванной вышел угрюмый, как Дед Мороз, у которого кто-то спер мешок с подарками. У меня не было пропавшего мешка, но у меня было такое ощущение, что кто-то спер мою удачу, что было гораздо хуже. Какое-то нехорошее предчувствие копошилось в душе, сбивая с толку и заставляя хмуриться.

Но – хмурься, не хмурься, а дело нужно делать. Я оделся, прихватил с собой дипломат и вышел из номера, приспособив на дверь табличку для уборщицы, извещавшую о том, что та может при желании выполнить свои профессиональные обязанности относительно комнаты.

Ружин открыл дверь сразу, стоило постучать. В том же наряде – хотя, конечно, глупо было ожидать, что он сменит его за четверть часа нашей, гм, разлуки. В руках дымилась чашка с чем-то горячим.

– Кофе будешь? – спросил он, развернувшись и направляясь вглубь номера.

– Буду, да, – сказал я, следуя за ним.

– И завтракать будешь, – скорее утвердительно, чем вопросительно заметил он. В желудке у меня сразу заурчало, и я кивнул:

– Буду.

– Я так и думал, что ты не успеешь заказать себе завтрак. Поэтому сделал заказ на двоих, – Ружин усмехнулся и отхлебнул из чашки. Впрочем, не такой уж он был пророк, каким хотел показаться. Ничего сверхъестественного не совершил, просто-напросто сделав логичное предположение. Любому, даже по пояс деревянному, понятно, что человек, проснувшийся пятнадцать минут назад и все время бодрствования посвятивший приведению физиономии в относительный порядок, ничего, кроме этого не успел бы – чисто физически. Хотя Ружину все равно спасибо. За заботу о моем желудке. Я так и сказал ему.

– Да не за что, – отмахнулся он. – По себе знаю: хуже нет, чем пустой желудок. Мысли в голову не идут, делать ничего не хочется. Так что прошу к столу, – и указал на сервировочный столик, стоявший посреди комнаты.

– Кто-то говорил, что дальнейшие действия обмозговывать будем, – усмехнулся я, усаживаясь, тем не менее, в кресло перед столиком.

– Какая мозготня может быть на голодный желудок, я же говорю! – хохотнул Ружин. – Ты меня как будто не слышал. Я так разлагался, такие мысли высказывал, а от тебя – как от стенки горох.

– Сам дурак, – беззлобно проворчал я. – Я тоже кушать хочу.

Честно говоря, любой человек, у которого в голове есть хоть кусочек мозга, а желудок не совсем ампутирован при невыясненных обстоятельствах, захотел бы кушать при виде того, что стояло на столике. Плов, окрошка, салаты, несколько творений, чьих названий я попросту не знал, но выглядевших жутко аппетитно. Пища, собственно, не жлобская – без лишних выкрутасов, – но весьма сытная и, главное, вкусная. Мне только показалось, что на двоих ее многовато.

– Еще кого-то ждем? – поинтересовался я.

Ружин уже уселся во второе кресло, легким автоматическим жестом подтянув джинсы, чтобы не оттягивались колени, и собрался было приступить к делу, но, услышав вопрос, уронил вилку и оторопело уставился на меня:

– С чего ты взял? Мы в этом городе новички, помнишь? Только сегодня ночью прилетели. Лично я еще не успел ни с кем познакомиться.

– Мало ли, – я пожал плечами. – Может, местный полковник к нам на завтрак пожалует, чтобы инструктаж провести.

– Нет, – он покачал головой. – Все необходимое они вчера в конверте передали. Им резону нет нас светить.

– А для чего тогда столько еды? – озадаченно спросил я.

– Как для чего? – Ружин был озадачен куда сильнее меня. – Кушать. А для чего еще может понадобиться еда?

– Не многовато на двоих-то?

– А-а! – он откинулся в кресле и расхохотался. – Ты об этом! Просто я люблю с утра плотно покушать. С обеда тоже. Да и вечером не против. Есть, говорят, такая болезнь – яма желудка называется. Не знаю, то самое у меня или нет, но проглот я знатный. Давай поспорим на тысячу долларов, что я слопаю все, что тут стоит?

– Включая тарелки и столики?

– Нет, кроме шуток, – Ружин прищурился, словно биатлонист на огневом рубеже, подцепил из своей порции плова кусок мяса и отправил его в рот. – Спорим?

– Да иди ты, – я решил, что связываться не стоит. – Сожрешь все, удовольствие получишь, штуку баксов поимеешь – кругом останешься в выигрыше. А я останусь голодный и без денег. Не пойдет.

– Как хочешь, – легко согласился он. – Тогда давай кушать.

Я кивнул и подвинул к себе тарелку с салатом – начать предпочел с чего-то легкого.

7

Ружин взял командование на себя. Я пока решил не возражать. Как-никак, все нити дела сходились к нему. Но в перспективе было все то же – убрать его, если придется, и сыграть в «сам себе велосипед». Однако, судя по тому, как мой напарник лопал – много и с аппетитом, – не придется. Исходя из старинной рабовладельческой приметы, вкалывать он должен был еще лучше.

Когда гарсон забрал сервировочный столик, загруженный выскобленными дочиста тарелками, Ружин разложил на диване какие-то бумаги, схемы и фотографии и поманил меня:

– Иди сюда. Будем мозговать.

Я пересел на диван. Мозговать – так мозговать. Все равно когда-нибудь придется этим заняться, раз уж мы притащились сюда. И я даже придерживался мнения, что чем раньше – тем лучше.

– Вот, – сказал Ружин, собрав фотографии и сунув мне в руку.

Я внимательно просмотрел их. Восемнадцать штук. Шесть человек. В разной обстановке и, надо думать, в разные годы. На каждого, получается, приходилось по три фото. Распределив персонажей по степени яркости произведенного на меня впечатления, я постарался проанализировать каждого.

Номер первый. Бородач в форме офицера ВВС. Впрочем, бородачом его можно было назвать с большой натяжкой – так, запущенная небритость. Скорее осознанная небрежность, чем борода. Этого трудно не запомнить при моей профессиональной памяти на лица. Первый снимок, где он стоял на городской площади в обнимку с каким-то типом еврейской наружности, был цветным и ясно показывал, что небритый летчик огненно рыж. Смещение цветов исключалось, потому что все снимки были сделаны если не на уровне высокого искусства, то вполне профессионально. Что же до художественности исполнения, то… Трудно ждать таковое от агента, которому ради каждой фотографии приходится выкладываться так, как гепард на охоте не выкладывается. На первом авиатор позировал, но явно не тому фотографу, чей снимок я держал в руках. Он смотрел чуть в сторону – градусов на десять. Видимо, агенты конторы изображали таких же праздношатающихся и от нечего делать фотографирующихся. Почему нет? Хорошее прикрытие.

Второе фото было черно-белым. Майор ВВС – здесь были видны звездочки на погонах – стоял строго в фас и мочился на колесо самолета. Наверное, готовился к полету. Я слышал, у летчиков есть такая традиция. Здесь хорошо были видны его глаза – почти безбровые. Если брови и были, то такие бесцветные, что на фотографии не просматривались. На фоне остальной тотальной рыжести безбровие майора выглядело почти уродством. Зато выигрывали глаза – без нависающих над ними бровей они так и перли наружу, и в этой их выпуклости было что-то демоническое. Фанатик в натуральную величину.

На третьей фотографии он был снят не в фас, а в профиль, и погоны имел еще капитанские. Разговаривал с каким-то солдатиком из обслуги, причем разговаривал явно матерно. Рот был широко распахнут, глаза горели. Солдатик, по привычке всех солдатиков на свете (поорет да перестанет), стоял потупившись и ни на что не реагировал. Единственной ценной вещью на снимке был капитанский нос. Невысокий, прямой. Скорее негритянского типа, чем европейского. Возможно, в детстве его ощутимо треснули по этой детали, оттого она и деформировалась.

Однозначно, этого типа я не забуду. Я отложил фотографии в сторону. Ружин, мельком глянув на них, прокомментировал:

– Генрих Засульский. Начальник боевой организации «Вестников Судного дня».

Я кивнул. Оказывается, у них и такая есть. Впрочем, вполне логично, раз сектанты собираются провернуть операцию общегосударственного масштаба. Мог бы сам догадаться, что за этим просматривается рука профессионального военного. Пусть даже и летчика. Впрочем, делать выводы из устной информации – не мой конек.

Вторая серия снимков резко отличалась от первой. Хотя бы тем, что все они были сделаны в один день, причем, скорее всего, даже в течение одного часа. Клиент был снят в трех разных ракурсах за рулем автомобиля. Фас, профиль и снова фас – на сей раз крупно.

Горбоносый блондин с такой же примерно бородкой, как и майор Засульский. Волосы коротко стрижены. Вероятно, очень засекреченный тип, раз пришлось обойтись только этой серией фотографий. Хотя, глядя на ленивые, полудохлые глаза, трудно было понять, зачем его так засекречивать. Типы с такими глазами обычно ни на что не способны.

Я показал фотки Ружину, и тот пояснил:

– Виктор Катаев. Есть подозрение, что он мозг всей организации. Звериное чутье – на опасность, на фотографов. В общем, отлично развито шестое чувство. Единственный человек, о котором почти ничего неизвестно – кроме имени. Он даже машину берет напрокат и по чужим документам, чтобы лишний раз не светиться.

Ну что ж. Тоже весьма колоритный тип, трудно забыть. А и забуду – при встрече вспомню. Я поехал дальше.

Еще один товарищ за рулем автомобиля. На двух фотоснимках. Довольно молодой и, в отличие от первых двоих, безбородый. На первой карточке он крутил баранку легковушки. Иномарка, точнее сказать невозможно. Дорогой прикид, модная прическа. На руке, что лежала на баранке – два перстня. Думаю, тоже нехилых бабок стоили. В остальном – невыразительная личность.

Я взял второй снимок, где он также сидел за баранкой, но и это в информативном плане мне ничего не дало. Здесь он держал руль вдвое большего диаметра, радостно улыбался, причем во рту не было ни одной золотой фиксы. Облачен в армейскую форму. Сержант.

Но черт бы меня подрал, если я знал, как закрепить его физиономию в памяти. Абсолютно не за что зацепиться. Темный блондин, или обладатель светло-русых волос, что, в принципе, одно и то же. Обычный рот, обычный нос, обычные глаза. Все обычное. Телосложение хорошее, если судить по третьему снимку, где он в самбовке плясал на ковре в обнимку со своим противником. Но ведь телосложением нынче никого не удивишь. В общем, выйди на улицу – и за десять минут насчитаешь десять парней, подходящих под схожее описание.

Я нахмурился. Такая внешность доставила бы удовольствие вчерашнему полковнику, но никак не мне. Это его агентство заинтересовано в вербовке ребят с неприметной наружностью; я предпочитал яркие, запоминающиеся физиономии. С ними как-то легче работалось.

В десятый раз пробежав глазами лицо, до тошноты обыденное, я снова не сумел найти зацепку. Хотя бы родинку. В детстве любил рисовать и даже учился этому, так что от родинки было бы довольно просто станцевать остальной портрет. Но ее не было, этой родинки. Не было ямочки на подбородке. Не было шрамов на щеках, на лбу, на бровях. Тем более не были ни усов, ни бороды. Невыразительный тип. Совершенно невыразительный. Я посмотрел на уши. И улыбнулся. Даже если он готовился в невыразительные с самого раннего детства, то уж никак не с пеленок. А его родители о грядущих мечтаниях чада не подозревали. И податливое детское ушко искривилось, пока он спал на нем, для мягкости подвернув под щеку.

Вот и зацепка. Искривленными ушами, конечно, тоже трудно удивить, но это уже что-то. От этого моя память может оттолкнуться. Остальное сплетется само собой.

– Леонид Цеховой, – сказал Ружин, увидев, чье изображение я отложил в сторону. – Служил в спецназе ГРУ. Три командировки в Чечню, три правительственные награды, ни одного ранения. Отцы-командиры характеризовали его, как хладнокровного и расчетливого бойца, которому вполне по силам примерить погоны лейтенанта, а дальше – и больше. Но он предпочел уволиться из армии, вернулся на родину и здесь стал сектантом. За неполные два года прошел путь от рядового члена секты до первого спеца-силовика, заместителя майора Засульского. Под его началом находится взвод из двадцати человек, называющихся «Карающей дланью». В их обязанности входит проведение карательных операций, точечных силовых акций, наблюдение за порядком, дисциплиной, субординацией во время крупных мероприятий, проводимых сектой. Хотя, насколько мне известно, таковых она еще не проводила. Значит, следует читать «проводимых внутри секты». Едем дальше?

Я кивнул.

Следующий снимок, хоть и цветной, опять демонстрировал умение сектантов обращаться с автотранспортными средствами.

– Черт! – мои нервы не выдержали. – Опять автолюбитель. Да это не секта, а клуб фанатов Формулы-1 какой-то. Почему и этот за баранку держится? Лучше бы за что другое держался!

– За что другое Засульский держался, – очень резонно возразил Ружин. – Просто их никак не получалось снять в более выгодной позиции. Они, сам понимаешь, не в студию пришли, за ними бегать приходилось. Причем, о некоторых сведения поступили совсем недавно, и фотографу пришлось брать задницу в горсть и носиться по городу в поисках объекта. Хорошо, что хоть такие снимки сумел сделать. Они же на месте не сидят, да и настороже постоянно. И потом, чем снимок человека за рулем отличается от снимка человека без руля? Только наличием руля. В остальном все то же самое. Так что расслабься.

– У меня от такого обилия машин может стереотип сложиться.

– Ничего, – сказал Ружин. – Переживешь.

– Легко сказать!

Профиль. Женоподобный мужичок. Восточного типа. Жиденькие усики, сбегающие от внешних уголков губ к самому низу подбородка. С этим порядок. Этого я не забуду. Пухленький, полуусатый. Азиат. Не их тех неприметных, что десятками по одному паспорту фейс-контроль в аэропортах проходят, но вполне себе броских, приметных азиатов. Я взглянул на две другие фотографии, демонстрирующие его в фас. На одной из них он сидел в бассейне в окружении двух голых девиц, которые терлись о его тело. Тот радостно лыбился. Я бы тоже так лыбился, трись об меня четыре упругие молодые титьки. На второй азиат был запечатлен рядом с Засульским и еще каким-то типом. Сидели на скамеечке на фоне живописной рощицы. Деревенский пейзаж. Очевидно, снимок того периода, когда «Вестники» отсиживались в тайге. Я отложил фотографии.

– С недавних пор мой внезапный однофамилец, Игорь Иванов, – сказал Ружин, изрядно удивив меня. – Якут. Не ломай голову – у многих якутов обычные русские имена и обычные русские фамилии. У этого тоже. Апологет учения секты. Написал два религиозных трактата и издал их ограниченными тиражами. Для сектантов они вполне заменили библию. Нечто вроде Геббельса.

Хорошее сравнение, нечего сказать. И еще неизвестно, кто должен обижаться – Геббельс или Иванов. Безусловно, якут был выдающимся человеком, если заслужил сравнение с самим министром пропаганды.

То, что находилось в пятой серии снимков, меня поразило. Точнее – первая карточка. Обыкновенная паспортная фотография. Хотя, собственно, чему удивляться? Нет ничего проще. Пришла человеку пора менять фотографию в паспорте, а их, кроме фотостудий, нигде не делают. Так что, хочешь, не хочешь, приходится идти туда. И не вина, а беда сфотографировавшегося, что следом зашел агент и предложил фотографу сделать на энное количество больше снимков, чем планировал заказчик.

С другой стороны, что лучше паспортной фотографии может передать, каков облик клиента с фасада? Да ничто. Достаточно крупное, достаточно четкое. Хотя яркий свет софитов может и спрятать, стереть некоторые хорошие, запоминающиеся приметы. Но только – если может. В данном случае не смог. И глупо было ожидать, что сможет, ибо на меня смотрела лохматая, почти как у болонки, физиономия – не разберешь, где зад, где перед. Все лицо поросло волосами. На лоб они свешивались до самых век, а сразу под глазами начиналась косматая борода. Только белки глаз да нос выделялись на этом лице. Но борода была столь могуча, что, стоя сбоку, нос разглядеть было невозможно. Так сообщала профильная фотография.

Это волосатое чудо, по сообщению Ружина, носило имя Гаврилы Сотникова, обращенного старовера, охотника-промысловика, личного друга главы секты, иногда выполнявшего роль ликвидатора. Для человека, с двухсот шагов бившего белку в глаз, задача несложная.

Именно в его деревенском домишке располагалась штаб-квартира «Вестников Судного дня» во времена глубокого подполья секты. За это время Гаврила Селиваныч так прикипел к ней душой, что не захотел расставаться, даже когда она перебралась в город. Впервые в жизни лесовик оказался в каменных джунглях. Не завидую. Впрочем – его дело.

Шестым и последним в пачке фотографий был, по заявлению Ружина, сам основатель и глава секты Константин Козодой, декан факультета философии в местном университете. Один из партнеров в процветающей консалтинговой фирме. Лауреат нескольких премий, почетный член и прочая, и прочая. Чего этому члену не жилось нормальной мирной жизнью – одному ему известно.

Член ходил в шляпе и имел усы. На первом снимке он был изображен при полном параде возле автомобиля ЗиС 101-Б, раритетной модели, в которой любил ездить Никита Хрущев в те славные времена, когда его штиблеты со стуком отскакивали от трибуны Организации Объединенных Наций. Эта модель каким-то чудом сохранилась у члена в гараже, возле нее он и был сфотографирован. Вид на этом снимке имел, как джентльмен удачи a-la Чикаго-1930. Во всяком случае, уже можно было строить кое-какие догадки относительно того, почему он решил внести разнообразие в свою тихую университетскую жизнь.

Второй снимок демонстрировал его, любвеобильного, сидящего за компьютером с какой-то студенткой на коленях. Вообще сектанты, как я заметил, вовсе не были пуританами. Ихний Геббельс купался в объятиях двух обнаженных девиц, а глава читал курс лекций по философии студентке прямо на ухо. И еще неизвестно, что делала его правая рука у нее под юбкой.

Внешность у основателя и главы была довольно запоминающаяся. По крайней мере, более оригинальная, чем у его подчиненного, главного боевика Цехового. Прямой греческий нос, хитрые, как у всех философов-словоблудов, глаза, коротко стриженные, жесткие, как проволока, волосы торчали в разные стороны. Очков не носил, но в остальном – обычный сорокапятилетний буквоед.

– Вот и весь их командный состав, – сказал Ружин.

– Что, шесть человек? – уточнил я.

– А мало?

– Не мало, просто спрашиваю.

– Ну, может, и не шесть, – он пожал плечами. – В любом случае, здесь все, кого сумели вычислить. Самое главное, что за информацию о каждом из них они ручаются.

– Тут информации – кот наплакал, – возразил я. – Когда мне заказывали клиента, то давали все данные о нем. Понимаешь? Все. Адрес, работа, привычки, семья, хобби, любовницы. В общем, все, чтобы можно было спрогнозировать, где этот человек появится в определенный день в определенное время.

– Ну, для начала, ситуация у нас несколько другая, – сказал Ружин, но я, несогласный, яростно помотал головой. Однако он не обратил на это внимания. – Нас не для того пригласили, чтобы мы тупо перестреляли этих шестерых. С таким делом можно управиться за пару часов, при этом обойтись без нашей помощи. Но все несколько тоньше – требуется вычислить, где находится командный центр секты или место, откуда будет подан сигнал о взрыве в молельнях. И, по возможности, обеспечить безопасность этих молелен на будущее. Я, во всяком случае, нашу задачу так себе представляю. Ты – не знаю. Но, если хочешь – вот тебе шесть папок. В них все, о чем ты говорил. В ФСБ тоже грамотные люди сидят, знают, что может понадобиться исполнителю. Так что, если есть желание – изучай. А то, что я сообщил тебе о каждом – просто краткая характеристика. Я думал, этого вполне хватит, пока мы будем разбираться с остальным.

Он замолчал и откинулся на спинку кресла. В его взгляде было нечто от врача-психиатра, завязывающего контакт с новым пациентом: все зависит от первой фразы. Скажет клиент глупость – и будет ясно, что надо держать ухо востро. Потому что за неадекватными ответами могут последовать неадекватные поступки. А скажет разумную вещь – значит, не все потеряно и с ним еще можно иметь дело. Во всяком случае, в ответах преобладает здравый смысл.

Такой настороженный, выжидающий взгляд и был у Ружина. Но я не стал заострять на этом внимание. В конце концов, он не психиатр, а я не пациент. Как бы ни выглядели со стороны, а мы равноправные партнеры и я имел не меньше прав на собственное мнение, чем он. Даже если наши мнения различались в корне. Но на всякий случай спросил:

– А что ты имеешь в виду под всем остальным?

– Все остальное. Ты что, думаешь, они передали только эти шесть наводок, зная, что у нас в запасе не больше четырех дней? Получается, даже три с небольшим. Нет, дорогой, ты не прав. Нам предоставили кучу другой информации.

– Когда успели?

– Вчера. Вернее, сегодня ночью. В конверте. Шофер передал. Ты что, не помнишь?

– Чушь, – отрезал я. – В конверте даже эта пачка фотографий не поместилась бы.

– Да брось, – он махнул рукой. – Просто ты не разглядел. Конверт передали мне, поэтому ты не обратил на него внимания.

– Может быть, – тут я не стал спорить. Кажется, Ружин был все-таки неплохим психологом. Во всяком случае, даже то, что он переменил тон в разговоре со мной – по сравнению с ночными откровениями в самолете – говорило в его пользу. Старается не разобщать дружный коллектив до начала матча. Что ж, правильно делает. Я решил поддержать сей почин. – А что там, в конверте, еще интересного припасено?

– Много разного, – хмыкнул Ружин и взял с дивана довольно объемистую стопку бумаг. Если все они, плюс фотографии, действительно были во вчерашнем конверте, я готов съесть собственные, недельной носки, трусы. Не может такая гора макулатуры уместиться в одном конверте, хоть режьте! – Да ладно, не напрягайся, – посоветовал напарник, приметив мое удивление. – Все это было здесь, в номере. Под шкаф липкой лентой приклеено. А в конверте лежали только деньги да записка, где эти бумаги находятся.

Он сунул руку в нагрудный карман и выудил оттуда несколько зеленых бумажек. Отсчитав половину, протянул мне. Я посмотрел на него.

– Двести баксов?

– Ну. Аванс. Половина от обещанного. По окончании операции – полный расчет и премиальные.

– Ага, – кивнул я, пряча купюры в карман. – Так что там интересненького?

– А вот, – Ружин отложил в сторону шесть скрепленных воедино пачек, пробормотав: – Досье на всех шестерых… – И, взяв в руки очередную, седьмую, протянул мне: – К примеру, история создания общины.

– Зачем ты ее мне суешь? – я отодвинул его руку. – Нашел археолога.

– Чего ты? – удивился и даже слегка обиделся он. – Очень даже занятная вещь. Наглядно демонстрирует, откуда берутся экстремистские религиозные организации. От самых, так сказать, азов.

– Да нет, спасибо, – вежливо, но твердо сказал я. В самом деле, нафига мне такие сведения? Докторскую по фанатиковедению я писать не собирался. Даже кандидатскую.

– Как знаешь, – он отбросил подборку к шести предыдущим и взял следующую. – Вот это, может быть, тебя заинтересует – как профессионального наемника, а значит, человека не без кровожадных наклонностей. Список всех выявленных на позавчерашний день членов секты. Как активных, так и пассивных. Первые отмечены плюсиками, вторые – ноликами. Три тысячи семьсот девяносто два человека.

– Можешь с этим списком ближайшую ходку в туалет совершить, – я поморщился. – Даже если я кровожадный, мне этот список будет без надобности. Повернется дело туго – я первым делом выстрелю, а уже потом буду фамилию-имя-отчество вычислять. Но никак не в обратном порядке.

– Наверное, ты прав, – согласился он. – Эта информация оперативникам полезна, да и то когда работы невпроворот, когда расследование за расследованием и постоянная потребность в новых нитях. Ближе к финалу эти сведения серьезно обесцениваются. А мы с тобой, получается, вообще перед самой финишной лентой.

– Ну, ты поэт! – похвалил я. – Хотя, по сути, верно.

– Ладно, давай о прозе. Список тебе не нужен, сектантов в алфавитном порядке ты отстреливать не собираешься. Что скажешь о схемах?

– Каких схемах?

– Да их тут целая кипа лежит. Я в них сам еще не до конца разобрался. Ну, вот эта… «Схема движения лидеров секты по маршруту «работа-дом». На кой хрен, интересно, нам это надо? Ага, вот… «Любимые места отдыха лидеров секты на карте города». Стиль хромает, но, полагаю, бумажка небесполезная. Цеховой – бар «Онтарио», кегельбан, гребная база «Юность»… Хм. А это? «Предполагаемое местонахождение штаба». Каково?!

Это действительно было уже интересно. Я быстро перебрался со своего места поближе к Ружину и уставился на карту-схему.

В руках напарника был обыкновенный план города, сделанный через кальку. Таким манером браконьеры до сих пор рисуют себе путеводители по охотничьим угодьям честных промысловиков. Огромная портянка размером примерно метр на метр. Полное собрание улиц (все подписаны), переулков и прочих достопримечательностей, имеющих шанс сойти за привязку к местности. Как то: кинотеатры, рынки, гостиницы, больницы, административные здания. В общем все, чтобы мы не заплутали.

Проку с этого, однако, было мало. Район, где предположительно располагался штаб, занимал площадь в четыре квартала в центре города. Прямоугольник со сторонами четыреста на двести пятьдесят метров. Многовато, хотя на схеме он, заштрихованный, был не особенно велик.

К этому прямоугольнику вели цветные стрелки, которые, согласно легенде карты, были не что иное, как отслеженные маршруты, по которым к этому месту приходили лидеры. У каждого, исходя из нарисованного, имелся не один путь, по которому он добирался до штаба, но их количество было все-таки конечным и даже, я бы сказал, умеренным. Три-четыре наработанные тропы, вдоль которых, скорее всего, стояли гвардейцы Цехового или Засульского – чтобы, значит, наверняка уж добраться в полном здравии. Все это выглядело очень мило и даже слегка солидно, но четыре квартала, покрытых мелкой штриховкой – это слишком. И Ружин был вполне со мной согласен.

– Молодцы! – протянул он. – Я в восхищении. Они целой конторой черт знает за сколько времени не сумели точно определить, где находится штаб-квартира. И думают, что мы за четыре дня сумеем сделать это?

– А у нас, похоже, выбора нет, – задумчиво сказал я. – Если мы хотим миссию удачно завершить.

– Миссионеры, – хмыкнул Ружин. – Хотя ты, собственно, прав. Да и не стали бы они нас приглашать, если б сами во всем разобраться сумели. Так что мы – их единственная надежда. Черт, аж мурашки от гордости повскакивали.

– Ага, есть повод. Если только они не перестраховались и не навербовали еще с десяток таких команд, как наша, – мысль пришла в голову неожиданно и не сказать, чтобы очень понравилась.

Ружин задумчиво посмотрел на меня, потом медленно покачал головой:

– Не-ет. Тут ты не прав. Они же профессионалы, понимают, чем это чревато. Когда несколько сильных групп занимаются одним и тем же делом, их пути рано или поздно пересекутся и начнется неразбериха. Чего доброго союзников с противником перепутают, так и до стрельбы недалеко. Или палки друг другу в колеса вставлять начнут, чтобы первыми к финишу прийти. Нет, это несерьезно.

Я согласился, что он рассуждал логичнее. Пораскинь я мозгами, прежде чем говорить – сам пришел бы к тому же выводу. Но мысль явилась внезапно, времени на ее обмусоливание не было, а анализировать на ходу я как-то не приучен. Экспромты выдавать – с нашим удовольствием, но не анализ. Зато Ружин явил мне еще одно доказательство того, что в перспективе напарник из него получится толковый. И это радовало.

– Что делать будем? – спросил я.

– Фиг его знает, – честно ответил он. – Погоди, тут под схемой еще какая-то бумажка. – Он поднял ее, развернул и прочитал вслух. Впрочем, после этого наше замешательство никуда не делось. Единственное, что мы поняли из записки – что агенты госбезопасности чернилами расписывались в своем полном бессилии в вопросах слежки за сектантами. Якобы, зайдя в любой подъезд любого дома в этих четырех кварталах, ведомые буквально растворялись в воздухе. Поскольку в штаб-квартиру доступ имели только избранные, слежка осложнялась еще больше. А избранные, словно издеваясь, каждый раз исчезали в новом месте, не давая применить метод двойной или тройной слежки, когда один агент сидит на крыше, другой караулит на заднем дворе, а третий, которому, собственно, следовало бы отдать приоритет, ведет объект до конца. Трижды гэбэшники предпринимали попытки увязаться за ведомым в наглую, о чем своевременно уведомлялось начальство, и трижды эти попытки заканчивались фатально. После этого испуганное начальство строго-настрого запретило использовать метод открытого хвоста, и сектор четырех кварталов так и остался Terra Incognita. Вот, собственно, и все, что мы узнали из последнего листочка.

– Не понимаю, – сказал Ружин, дочитав до конца. – Они либо тупые, либо им денег не хватает посадить на костюм объекта радиомаячок. И не надо хвостов – отслеживай путь на мониторе, и вся недолга.

– Радиомаячки можно глушилками забить, – возразил я. – И очень даже запросто.

– Можно, – не стал спорить он. – Если знать о слежке. К этому средству надо было прибегать с самого начала, когда сектанты еще ни о чем не подозревали.

– Кто знает, – я пожал плечами. – Сам говоришь, что эти «Вестники» не пальцем деланы, перво-наперво завели собственный архив, картотеку, досье на тех, кто мог им подножку поставить. Может, они и глушилку постоянно включают – просто из предосторожности.

– Все может быть, – согласился Ружин и неожиданно хохотнул: – Собственно, чего мы тут конторе косточки перемываем? Это ее работа. Ежели ее исполнители плохо с ней справляются, значит, хреновые из них профессионалы и скоро на обочине окажутся. Наше дело – придумать, что делать дальше.

– И как успехи? – саркастически осведомился я. – Уже что-то придумалось? Если такая махина, как ФСБ ничего не смогла придумать, то у нас двоих это тоже вряд ли получится. Я так думаю.

– Зря ты так думаешь, – Ружин был невозмутим. – Они, уверен, кое-что могли бы придумать, да в возможностях ограничены. Законы, гуманность, ненужный риск и прочая чепуха, которая на нас не распространяется, потому что мы ничем не связаны. Только я тоже пока ничего не придумал. Но это пока. Иногда дилетанту лучше видна ситуация, чем тому, кто влез в нее по уши. Я имею в виду – в ситуацию.

– Я понял, кто во что влез, – успокоил я. – Может быть, ты даже прав. Но у меня есть одна идея, и тебе она вряд ли понравится. Потому что ты человек миролюбивый, а эта идея кровавая. Я предлагаю выхватывать этих шестерых по одному и давить на них. Может, они и фанатики, но рано или поздно кто-то расколется. Хотя бы по закону вероятности – не могут все шестеро выдержать пытки.

– Пытки? – Ружин удивился.

– Ну да. А чего с ними цацкаться? – я пожал плечами. – По сравнению с тем фейерверком, что они собираются устроить, даже испанские сапоги у них на ногах будут смотреться обновкой от Пако Рабана. Это модельер такой известный. Вот я и говорю: пытать их, волков позорных, пока кто-нибудь не расколется и не выложит все, что знает. Не могут шестеро подряд…

– Они не подряд, – перебил меня Ружин. – Подряд было бы, если б ты взял полный список членов секты и наугад отобрал шестерых. А эти уже отобраны, уже избранные. Все равно, что футбольная команда. Туда ведь набирают не всех подряд, а только лучших. Поэтому они играют лучше, чем толпа с улицы. Вот и эти шестеро будут упираться сильнее, чем остальные сектанты. Нет, я думаю, ты не прав. Тут надо подходить с другого боку. Не лаской, конечно, но и не пытками. Пытки – это средневековье. Ты бы еще предложил их на кострах сжигать.

– А что… – одобрительно начал было я, имея в виду, что с подобными типами только так и следует обращаться. Выжигать, как в то самое Средневековье чуму выжигали. Но Ружин отмахнулся от меня, продолжив:

– Я считаю, что поможет только слежка. Не говори ничего, не надо. Сам знаю, что скажешь. Мол, контора на это дело уйму времени угробила, а ничего не добилась. – Я кивнул, подтверждая, что мои мысли угаданы верно. – Так я тебе скажу, что идти нужно слегка другим путем. Они не за теми следили. Пасли главных, упуская из виду второстепенных. А трупы оперативников – это чье произведение? Сомневаюсь, чтобы Иванов, Засульский или Козодой пошли на убийство. Цеховой или Сотников – те, может, и рискнули бы, хотя тоже вряд ли. Им статус не позволяет. В глазах закона они должны оставаться чистыми. Хотя бы поверхностно. А убивали гвардейцы Цехового – я уверен в этом. Вот за кем следить надо было! – Ружин вздел вверх указательный палец и многозначительно посмотрел на меня. – В этих бумагах есть информация, что гвардейцы тоже присутствуют на совещаниях в ставке, чтобы поддержать порядок и – на всякий случай – присмотреть, не подкрадывается ли кто к штабу с базукой в кармане. Просекаешь мою мысль?

– Вполне, – кивнул я. – Только, думаю, такая слежка тоже ничего не даст. Ты можешь отслеживать хоть любимого пса этого ихнего Геббельса Иванова, все равно у тебя ничего не получится, если за мопсом тоже присматривают. Откуда ты знаешь, может, у них в ходу система взаимного контроля? Пока внешняя линия отходит к штабу, внутренняя проверяет ее на наличие хвоста. А потом и сама отходит, и в этот момент их роли меняются. Ты же не знаешь этого наверняка. Но, если дело обстоит так, единственное, что тебе светит – это кусочек неба, пока не заколотят крышку гроба.

– Ты как недоеденный бублик, – поморщился Ружин. – Чем дальше, тем тверже и тверже. Фиг разгрызешь. Фиг переубедишь. Все равно я склоняюсь к своему мнению – слежкой можно добиться большего. Тем более что, если все пойдет нормально, они даже не заподозрят ничего, не насторожатся.

– Это если все нормально. А если нет, то в последнем акте тебя будет ждать кучка неприятных сюрпризов.

– А если мы будем действовать по твоему плану, то они насторожатся сразу же, – парировал Ружин.

– Ерунда, – я махнул рукой. – Несчастный случай. С кем не бывает.

– Если первый не расколется, то нам придется устраивать несколько несчастных случаев подряд, – возразил он. – И это уже не будет называться несчастным случаем, потому что цепь совпадений, тем более таких, большинством трактуется, как закономерность. Они догадаются, и тогда нам смело можно будет сворачивать манатки.

– А ты опять прав. Как-то не подумал об этом. Может, тогда разделимся и попытаем счастья в одиночку – ты будешь действовать по-своему, а я – по-своему?

– Не хотелось бы, – Ружин покачал головой. – Если уж играть одной командой, то от начала до конца. К тому же слежка вдвоем имеет кучу преимуществ перед слежкой в одиночку.

– Что ты зациклился на своей слежке? – разозлился я. В начале разговора, помнится, решил отдать командирские обязанности Ружину на откуп. Но теперь уперся рогом. Мне действительно не хотелось этим заниматься. Почему – бог знает, но не говорит. Душа не лежала. Предчувствие какое-то.

– Даже если действовать, как ты предлагаешь, все равно в две головы можно сделать гораздо больше, – уперся и он.

– Зато разделившись, мы сможем испытать оба метода! – я зло уставился на него, а он, с тем же выражением – на меня. Так мы и сидели, не моргая, с минуту. В номере царила отвратительная атмосфера борьбы нервов. Только у меня в этой борьбе была солидная фора – меня ничего не привязывало ни к этому городу, ни к шайке свихнувшихся фанатиков. Кроме, разве что, двухсот баксов да устного соглашения с Ружиным. Но деньги я мог сейчас же вернуть, не беспокоясь об их утрате, а устную договоренность к делу не подошьешь. Правда, этим я восстановил бы против себя весь аппарат госбезопасности и об отпущении грехов можно будет забыть. Но с той суммой, что была уплачена за ликвидацию Корнийца, я мог уехать далеко-далеко. К тому же у меня имелся солидный капитал в банке – депутат-директор, моя последняя жертва, была далеко не первой. Так что я мог позволить себе сделать пластическую операцию и без соизволения ФСБ, а потом смешаться с каким-нибудь диким племенем в амазонских пампасах, где меня уже никто и ни за что не найдет.

Ружин такого аргумента в споре не имел, и прекрасно осознавал это. Конечно, с моей стороны было не совсем честно вести игру именно так, но у меня было предчувствие – не связываться со слежкой, а предчувствиям я привык доверять. В конце концов, на кону не пуговица от штанов стояла – рисковать придется жизнью.

И Ружин уступил. Спустя минуту его взгляд погас и он, опустив глаза на досье секты, сказал:

– Добро. Не хочешь делать так, как я предлагаю – не надо. Но и я не хочу марать руки об эту мразь. В твоей игре тоже участвовать не буду. Значит, разделяемся. Только надо для начала определиться, кто кого на себя возьмет. Чтобы мы друг другу не мешали.

– А вот это верно, – поддержал я. Если мы поделим эту братию фифти-фифти, то на каждого выйдет по три фигуранта. Я посмотрел на Ружина и решил, что парень, несмотря на свой имидж – «оторви да брось» или весьма близкий к этому – на самом деле слабоват в коленках для настоящего дела. Умный, конечно. Возможно – бывалый. Но в нем нет той жесткости, жестокости, которая может потребоваться. И я решил облегчить его участь. – Давай порешим так: я беру на себя Засульского, Цехового и Сотникова. Они – силовики, по складу характера мне ближе. Родное, да? Вот я по-родственному и стану с ними разбираться. А ты – с остальными. Умишко у тебя есть, они тоже ребята неглупые, так что можете даже попытаться спеть квартетом.

Показалось мне или во взгляде Ружина действительно мелькнула искра благодарности? Не разобрать.

8

Вернувшись в свой номер, я первым делом устроил в нем погром. Перевернул вверх дном все, что переворачивалось. Не без причины. В голове крепко сидела мысль: раз был тайник у Ружина, то почему такому же не оказаться у меня? Вряд ли местные гэбэшники знали, кто из нас в какой комнате окажется, да и кто станет верховодить – тоже. Я вообще сильно сомневался, что мы им были известны – в целях конспирации, так сказать.

Неважно. Тайник действительно существовал. Даже не один. Первый – на том же месте и того же содержания, что и у Ружина. Ну, тут гэбэшники, надо отдать им должное, ни капли не рисковали: какому идиоту придет в голову светлая мысль ползать по гостиничному номеру на коленках, осматривая поддоны всей стоящей в нем мебели? Тем более что госбезопасность не сплоховала и пакеты, что у меня, что у напарника (коль скоро список сектантов включал всех выявленных по вчерашний день), были приклеены не за неделю, а перед самым нашим приездом. Так что никакая уборщица носу не подточит.

Бросив обмотанную целлофаном стопку бумаг на диван, я продолжил исследования. Где один тайник, там и второй. Почему нет? У Ружина просто не хватило фантазии заглянуть под диван, тумбу, другую мебель. Он оказался человеком дисциплинированным, и, коль скоро сказано, что все необходимое приклеено под шкафом, значит, так и есть.

Я с дисциплиной с детства не очень дружил, что нынче оказалось весьма кстати. Изрядно набив коленки в десятиминутном забеге на карачках, все-таки обнаружил то, что искал. А именно – двойное дно у кровати. Я, конечно, не подозревал, что это будет выглядеть именно так, но высматривал нечто подобное.

Дверь была заперта мной сразу по возвращении от напарника, поскольку перспектива быть застуканным за столь неприглядным занятием, как ходьба на четвереньках совсем не вдохновляла. По моему мнению, это существенно ниже моего достоинства. И, не рискуя вызвать недовольство какого-нибудь особо ретивого сотрудника гостиницы, который решил бы без стука вломиться в номер, я принялся решительно раскурочивать кровать.

Тайник был, что надо. Не знаю, почему гэбэшники не сообщили о нем Ружину в ночной записке. Возможно, рассчитывали сделать это потом, когда обстоятельства припрут нас к стенке и потребуется тяжелая артиллерия. Если же этого не случится, то они поимеют нехилую экономию. И оружия, и боеприпасов. Никогда их толком не поймешь, этих конспираторов.

Нам обеспечили великолепный запас прочности в огневом плане. Не знаю, как Ружин, а я явился в этот город всего с одной боевой единицей. Правда, это был мой «оленебой», нелегально приобретенный задолго до первого заказа на убийство для нечастых браконьерских вылазок, которые, по моим тогдашним прикидкам, нет-нет, а должны были происходить. И все же это была лишь мосинская винтовка на пять зарядов, к тому же после каждого выстрела патрон в патронник досылался вручную; древненькая модель, хоть и модернизировалась по мере сил: ствол, оптика, глушитель. Конечно, давно нужно было прикупить что-нибудь более современное, но я сросся с «оленебоем» примерно также, как с бритвой. Променять его на какой-нибудь карабин мне казалось почти кощунством. А теперь оказалось, что, случись дело посерьезней словесной перепалки, мы с «оленебоем» поимеем хороший шанс оказаться в глубокой заднице. Не очень-то приятная перспектива, но весьма вероятная в условиях борьбы с превосходящими силами противника, сиречь, «Вестниками». К тому же захват языка (чему я планировал посветить себя в ближайшее время) – это не одиночных клиентов за сотню метров отстреливать; тут придется в непосредственный контакт входить, а винтовка – не самый удобный вариант в условиях ближнего боя. Она, конечно, умела быть достаточно компактной, но лишь в то время, пока лежала в дипломате. А делала это только в разобранном состоянии.

Но содержимое тайника внушало уверенность, что никаких проблем у меня не возникнет. Потому что там хранился «калаш» в бесприкладном варианте, зато с парой десятков магазинов, россыпью валявшихся тут же; какой-то устрашающего вида шестиствольный пулемет, уменьшенная копия вертолетного (я даже не знал, что такие существуют, честно), по-моему, даже забугорного исполнения, и пяток лент к нему, уложенных в компактный ящик; несколько гранат – как ручных, так и подствольных, для «калаша». Немного в стороне от всего этого добра лежали шесть прямоугольных фиговин, которые я, немного поразмыслив, идентифицировал как мины. Я киллер бывалый, но такими адскими машинками, чего греха таить, пользоваться еще не пробовал. Но все-таки сумел вычислить, что это такое – рядом с минами лежало устройство, подающее импульс – уж не знаю, как оно называется. Маленькая такая штуковина, похожая на пульт автомобильной сигнализации – и примерно с таким же количеством кнопочек.

Нацепи я все это сейчас на себя – и стал бы до неприличия похож на иноземного коммандос. Это было бы круто, но в списке тайных эротических желаний сей пункт отсутствовал, и я решил воздержаться. Хотя мысль о том, какие выражения будут на лицах людей, снующих в холле гостиницы, повеселила. Но, что ни говори, город – не самое подходящее место для появления на его улицах типа в стиле «полный милитари». Впрочем, для легкой пехоты в тайнике тоже кое-что имелось – пистолет ТТ калибра 7.62 о восьми зарядах (коробочка с патронами прилагалась). И глушитель. Короче, полный джентльменский набор.

ТТ – классная вещь для ближнего боя и прочих неожиданностей, так что пришелся весьма кстати. И стал единственной вещью, которую я вытащил из тайника в это утро.

Еще там обнаружилась коробка с какой-то мелочевкой. Я поковырялся в ней, но сумел сделать лишь туманное предположение, что там к чему. Хотя, если исходить из наличия наушников, в коробочке хранились любимые Ружиным жучки-паучки. Проблема в том, что я не знал, как ими пользоваться. Как киллер, нужды в них прежде не испытывал, получая всю необходимую информацию о клиенте от заказчика – через диспетчера, само собой.

Впрочем, и сейчас они моего внимания не привлекли. Положив на место оргалит, я побросал сверху постельные принадлежности и довольно усмехнулся. Ощущение было такое, словно мне сообщили о дарованном небом коде неуязвимости. Хороший тайник.

Бежать и рассказывать о своей находке Ружину я не торопился. Не потому, что решил захапать все добро себе, – упаси бог, нет; поделюсь при первой же необходимости, – а потому что его в номере уже не было. Когда я уходил, он тоже собирался в путь – начинать операцию своими методами. Мы договорились, что обойдемся без созвонов – лишний и совсем ненужный риск засветиться. Кто знает, какими возможностями располагают сектанты? Судя по их предыдущим действиям, могли они немало. Лучше будем встречаться трижды в день и обмениваться новостями. Вернее, предлагал все это Ружин, я только кивал головой – спорить не имело смысла, слишком резонно звучали его доводы. Все равно я ничего лучшего предложить не смогу.

Утром – в номере Ружина для обсуждения планов на день; в обед – для корректировки оных и похвастаться друг перед другом, если случится, чем; ну, и вечером – для окончательной сверки результатов. После чего мы расходимся и перед сном каждый сам на сам производит анализ поступившей информации. Вечернюю встречу – а вместе с ней и ужин – решено было проводить в моем номере, а в обеденное время, по обоюдному согласию, встречаться в обозначенной на карте-схеме забегаловке «Зеленый луг». Главным образом, из-за ее местоположения – она находилась в квартале от гипотетической штаб-квартиры сектантов. В остальное время дня и ночи мы были предоставлены сами себе. Но трубками все же было решено обзавестись – на самый крайний случай, когда даже опасность засветиться покажется ничтожной по сравнению с реальными угрозами.

Такая вот у нас была договоренность. Ружин ушел выполнять свою часть задания, мне же предстояло подготовиться к моей.

Подойдя к дивану, я удобно вытянулся на нем и поднял увесистую папку бумаг, обернутых целлофаном. Скорее всего, то же самое, что и в номере Ружина – я был уверен в этом на девяносто процентов. И убедился в собственной правоте, сняв обертку и наскоро пролистав содержимое.

Быстро отложив в сторону то, что меня не интересовало – карту-схему, которую на всякий случай успел вызубрить наизусть, полный список членов, историю секты и прочую мутотень, включая три досье на лидеров, пасти которых предстояло напарнику, – я сразу перешел к тому, что вызывало наибольший интерес. То есть, к своим подопечным – Сотникову, Цеховому и Засульскому. Повторно рассматривать их фотографии не стал, – вдоволь налюбовался в ружинском номере, – а вот краткие досье решил изучить. Заочное знакомство с клиентом иногда означает большую половину общего успеха операции.

Из доставшегося на мою долю трио наибольший интерес вызывал Цеховой. Спецназовец, профессионал, трижды побывавший в Чечне и трижды награжденный за ратные подвиги. Но не это главное. Главное, и самое загадочное, с трудом поддающееся объяснению – почему такой человек, имеющий прекрасные задатки к карьерному росту, бросил службу ради сомнительной привилегии возглавлять боевую организацию «Вестников судного дня»? Притом, что на фанатика не походил вовсе. Но что-то же его на это подвигло. Вопрос – что?

Я открыл досье. На первой странице – примерно та самая информация, которой поделился со мной Ружин. Правда, слегка дополненная: дата и место рождения, место проживания. Женат; детей нет. Отсюда мне взять было нечего, кроме, пожалуй, домашнего адреса. Но и относительно него я был в полном неведении – пригодится или нет. Зайди речь, скажем, о Засульском, я мог бы с уверенностью сказать: да, это полезная информация, по указанному адресу обращайтесь с двадцати трех ночи до семи утра. Но это был Цеховой, молодой человек двадцати пяти лет от роду, никем и ничем не связанный. Жена – не в счет. Если он время от времени и ночует дома, это совсем не означает, что они живут, как полноценная семейная пара. В его возрасте такое случается сплошь и рядом; возможно, они только и ждут момента, чтобы разбежаться в разные стороны. Ладно, дальше видно будет.

Да, Цеховой, как профессионал у профессионала, вызывал у меня наибольший интерес. Ему я и решил посвятить сегодняшний день.

Перевернув первую, почти бесполезную страницу, я погрузился в то, что называется образом жизни. Вернее, в то, что сумел выхватить из него натренированный взгляд агента государственной безопасности.

Мне многое нужно было знать о Леониде Николаевиче Цеховом. Его поведенческую модель, привычки, способности скрытые и способности явные. В конце концов, за что он получал награды в чеченских скалах. За красивые глаза, говорят, их не дают, но все-таки бывает, бывает…

С Чечней, впрочем, проблем не возникло. В досье имелась характеристика из полка, в которой говорилось, что Цеховой за время несения службы в зоне боевых действий проявил смекалку, мужество, хладнокровие и выдержку. Все это, как я понял, он проявлял одновременно. Две первые награды получил еще в Первую Чеченскую за то, что во главе небольшого отряда из пяти человека обошел бандформирование какого-то очередного Сосланбека и неожиданным ударом с тыла вынудил боевиков очистить высотку, с которой те не торопясь вели отстрел желторотых юнцов, называвшихся гордо, но не вполне справедливо «Вооруженные Силы Российской Федерации». Начало 95-го. Осенью того же года Цеховой вторично попадает в Чечню и зарабатывает вторую награду. За мужество и героизм, проявленные в боях у селения Ачхой-Мартан. Подробности опускаются. Третью медаль он получил зимой 2003-го, уже будучи контрактником-спецназовцем, когда его взвод был почти наголову истреблен – «попал под шквальный минометный обстрел». Прапорщик Цеховой на своих плечах вынес из того ада трех своих товарищей.

Честь ему и хвала за это, кто же спорит. Там он проявил себя молодцом. Здесь у него начались определенные проблемы при адаптации к мирной жизни. Стоило его за это винить или нет, я затруднялся сказать. Я не мальчик и не вчера родился, и определенно знаю, как война может ломать психику человека. Особенно современная война, посредством человеческого гения превращенная в ад. Мне доподлинно известен случай, когда парень, орденоносец, через полгода после возвращения из Чечни пришел на дискотеку и швырнул в толпу колбасящейся молодежи гранату. Граната взорвалась. Вылетев из его рук, она не могла не взорваться. Потому что он получил орден именно за то, что лучше других умел стрелять и кидать гранаты. Погибших (бог в тот момент оказался начеку) было мало. Вернее, всего одна девчушка. Еще полтора десятка человек оказались на больничной койке, гадая, выживут или нет. И все потому, что у недавнего героя сорвало крышу.

Я лично знал многих, побывавших в Чечне, Афгане, на Таджикистанской границе. Да господи, за последние четверть века наши парни побывали в стольких горячих точках, что хоть в Книгу рекордов Гиннеса заноси. Многие из них, вернувшись, теряли сон, а если засыпали, то в песок крошили зубы, скрипя ими. Стоило этим юным ветеранам закрыть глаза, и перед ними снова возникали картины взрывов, шквального огня, охваченных пламенем бэтээров и людей – окровавленных парней, с которыми, может быть, еще полчаса назад долбили косячок. Такое не забывается. Тем более что пацанам было всего-то по восемнадцать-двадцать лет, а в этом возрасте даже у самых спокойных психика неустойчива. Так что трудно винить того парня, что швырнул гранату в толпу танцующих, трудно винить тех, кто скрипит зубами по ночам, а, проснувшись по утру, бежит за водкой – забыть! – и, напившись, теряют разум и хватаются за ножи. Если бы не ад в их душах, они вполне могли стать нормальными людьми, поступить в институты и выучиться на инженеров, врачей, учителей. Но спасибо родным правителям – они все сделали для того, чтобы цвет нации стал больным на голову.

Однако в случае с Цеховым такие рассуждения никуда не годились. Показав себя героем в Первую Чеченскую кампанию, он вызвал понятный интерес у вполне определенных людей, и ко Второй – уже не такой бездумной и бездарной – из него успешно сформировали камикадзе, смертника. Таких учат убивать и воспринимать смерть не то, чтобы безболезненно, но не реагируя на это эмоционально. Это очень важно, чувствуете? Зомби: вокруг могут снопами падать его товарищи, а он будет продолжать делать свое дело, не обращая на это никакого внимания. Такие подвержены ужасам войны куда меньше прочих. Они – роботы, запрограммированные на выполнение определенной задачи. Они не совершают ненужных убийств, потому что им нельзя отвлекаться от основной цели, и умирают, только когда этого требуют обстоятельства.

Цеховой же, не смотря на все лестное, что наговорили о нем отцы-командиры, в этот образ никак не вписывался. Он не хотел становиться роботом, но и человеком быть уже не мог. Его не смогли сделать запрограммированным зомби, но его сделали зверем, привив ему инстинкт убийцы. В той же характеристике отцы-командиры отмечали, что «в зоне боевых действий проявлял излишнюю жестокость, за что несколько раз получал взыскания». В чем выражалась эта «излишняя жестокость», там предпочли не упоминать. Но мне не нужны были дополнительные пояснения, я и без них знал, как это происходит – когда солдат, только что переживший ад боя, врывается в селение и, ничего не соображая, яростно продолжает стрелять – в женщин, в стариков, в детей. Они же одной крови с теми, кто только что стрелял в него, а значит – тоже враги. Они породили врагов, они были порождены ими, значит, их тоже нужно – в расход. Может быть, Цеховой проявлял свою жестокость и не так, неважно. Способов много – результат один. Он научился получать кайф, убивая, и в этом была его беда. Так пума, исхитрившаяся оказаться в центре стада, ломает хребты уже не затем, чтобы обеспечить себя пропитанием, но в азарте охотника, опьяненного кровью. Однако ни охотники, ни фермеры пум не любят, считая их вредителями и истребляя при первой возможности.

Я не сравнивал себя с Цеховым. Я знал разницу, я чувствовал дистанцию между нами. Он был маньяк. Если делать красивые сравнения, то он был пулемет «Максим», а я – ружье-одностволка. Он продолжал дарить смерть до тех пор, пока его гашетка была нажата, я же замолкал после единственного выстрела и ждал перезарядки.

Такие вот мы были разные. И все же было нечто, роднившее нас. Инстинкт зверя.

Я отложил бумаги о его армейской жизни в сторону. В общих чертах поведенческая модель Цехового была мной усвоена. Настолько, насколько это возможно не для профессионального психолога, но человека, кое-какой опыт в области практической психологии имеющего. Теперь нужно было разработать план операции под кодовым названием «Перехват», вычислить место и время, когда я мог бы повстречаться с этим героем нашего времени. Желательно продумать несколько вариантов на случай, если что-нибудь не срастется. День «Пирл Харбора» приближался, и я сильно подозревал, что все шестеро «лидеров» будут с каждой минутой нервничать все больше. Цеховой – в том числе. Не исключено, что он изменит своим привычкам – не специально, просто так получится.

Отложив в сторону сведения, которые по крупицам собирали доблестные гэбэшники, я нахмурил лоб. Не от огорчения. Каким бы смелым и находчивым бойцом не проявил себя в Чечне Цеховой, в мирной жизни он был самым заплесневелым консерватором. Это не касалось его личной жизни, – подьем-зарядка-завтрак-душ, – это касалось его привычек.

Он не работал. Да и трудно ожидать, чтобы человек, занимающий в иерархии секты такое место, работал еще где-то. У него без того дел было по горло, и это вполне серьезно. Но: понедельник – до обеда неизвестно где, с часу дня до половины третьего обедает в ресторане «Москва». Затем теряется в заштрихованном районе (кстати, подозреваю, что и с утра он пропадает там же), а с семи вечера в течение целых четырех часов торчит в кегельбане. В одиннадцать едет либо домой, либо к любовнице. Тут он позволял себе небольшую роскошь выбирать. Вторник, среда, четверг, пятница и суббота – все то же самое, за исключением одного – время с семи до одиннадцати вечера он проводил различно. В среду, пятницу и субботу хранил верность кегельбану, во вторник ехал в казино «Лас-Вегас», четверг оставался свободным днем – делал, что хотел. В воскресенье большую часть времени проводил на виду у всех, теряясь под штриховкой лишь на три часа – с двух до пяти пополудни. До двух он стабильно выгуливал свою жену в Парке культуры и отдыха, чтобы сохранить толику видимости счастливой семейной жизни, а с пяти делал, что попало, но чаще всего, опять же, ехал в казино «Лас-Вегас».

Я взглянул на часы. Там, в циферблате, имелась дырочка с буквами, и эта дырочка сообщала, что сегодня «fri». Я не особенно секу в английском, но этими часами пользуюсь уже полтора года, так что на зубок выучил, что fri – это пятница. То есть, ни понедельник, ни вторник, ни остальные дни недели мне не страшны. За основу бралась именно пятница.

Пораскинув мозгами, я решил, что рандеву неплохо продублировать раза три. Цехового об этом, правда, никто в известность ставить не будет, ну, да ему это и не к чему. Главное, чтобы я был в курсе.

Первая встреча – когда он будет выходить из ресторана «Москва» после обеденной трапезы. Вторая – по дороге от заштрихованного участка к кегельбану. И третья – на пути из кегельбана домой или к любовнице. Я очень и очень надеялся, что хоть раз, а мне повезет. Конечно, его будут ненавязчиво, но плотно опекать боевики из подчиненного подразделения, но я по себе знал, что это такое – постоянно находиться на взводе, все время быть готовым к прыжку. Все равно их внимание когда-нибудь притупится. Я имею в виду – в течение дня. Тогда состоится мой выход. И мне надо будет сделать только одно – не сплоховать.

Но на всякий случай под рукой должна быть винтовка. А как иначе? Если у меня ничего не получится с первого раза, я не собирался тратить на Цехового еще один день. Жирно будет. А как мне закамуфлировать убийство, я уже знал. Если выгорит с пистолетом – выстрелю, высунусь из окошка и прокричу с акцентом: «Привет из Ачхой-Мартана!» или еще что-нибудь в том же роде. Второпях, полагаю, никто и не разберет, чечен я или не чечен. А уйти от боевиков – дело техники. Не получится с пистолетом – завалю из винтовки. В таком случае о какой-то маскировке вообще беспокоиться не придется – работа дистанционная. Правда, хорошая задумка с местью злых чечен пропадет, но это уже, как говорится, необходимые издержки.

Отложив в сторону папку с досье, я поднялся и стал собираться. Много времени это не отняло. Деньги – в карман, пистолет – под брюки сзади, дипломат – в руку. Все свое ношу с собой.

Но перед уходом сделал еще один звонок. В справочную. Поинтересовался, где можно взять напрокат машину. Не зная города, к тому же пешком – это убило бы всякую надежду на успех еще до выхода из гостиницы. Но я вовремя вспомнил, что мозг всей организации любил разъезжать на машинах, взятых в прокате, и решил пойти его путем. Почему, собственно, нет? Не покупать же технику за свои кровные, раз уж заказчик на сей счет не обеспокоился.

Квакающий голос по ту сторону телефонного провода сообщил, что в их базе числятся три фирмы, специализирующиеся на такого рода услугах. Я попросил дать мне телефоны всех трех. Он не отказал. Перезвонив по указанным номерам, я выбрал то, что подешевле, – гарантиями качества мало беспокоился, раз машина будет нужна всего на три с половиной дня, – записал адрес и положил трубку. Вот и все. Можно приступать к делу.

9

Ружин действительно был благодарен Чубчику за то, что тот взял на себя силовиков секты. Конечно, этот жест напарника можно было расценить и как подачку, милостыню, как неверие в его, Ружина, силы. И плевать. Его мужское самолюбие ничуть от этого не страдало. Про себя он знал наверняка, что, ежели приспичит, то справится и с Цеховым, и с Сотниковым, и с Засульским – тем более. Но лезть на рожон самому, только чтобы кому-то что-то доказать – нет уж, увольте. Работать ассенизатором – это еще не значит постоянно купаться в дерьме.

Ружину достались мозговитые ребята, которым тоже пальца в рот не положишь, и все же поладить с ними было значительно легче, чем с контингентом Чубчика. Если и предстояли какие-то грозные баталии, то только интеллектуальные, а в этом смысле Олег ничего не боялся. Во всяком случае, надеялся на то, что бортовой компьютер у него работает не хуже, чем у этих самых мозговитых ребят.

Почему нет? Он несколько лет проработал в аналитическом отделе того самого Управления, что предложило ему нынешнее приключение, и был там правой рукой шефа едва не в прямом смысле. Научился плести интриги и распутывать их, собирать и дотошно сопоставлять факты, делая из них логически безупречные выводы, в мгновение ока выстраивать тактические комбинации и кропотливо создавать стратегические планы. Потом он ушел в журналистику, но и на новом поприще его ум не отупел от безделья. В конце концов, журналистика для Ружина сводилась к игре, в которой один человек своими вопросами – неожиданными и порой довольно заковыристыми – старается загнать в угол другого, чья задача, в свою очередь, заключается в том, чтобы с наименьшими потерями выйти из-под града журналистских вопросов. Возможно, понимание Ружиным работы газетчика было не совсем – или даже совсем не – верным, но ведь в конечном счете и жизнь для кого-то игра, а для кого-то нудная обязанность. Разве нет?

Направляясь к тому месту, которое на карте-схеме было покрыто мелкой штриховкой, он чувствовал себя вполне в своей тарелке. Сбор информации – дело привычное, чего уж там. Олег тоже взял машину напрокат, но, в отличие от напарника, не стал тратить время на телефонные разговоры, а спустился вниз и задал этот вопрос администратору. Тот долго жевал что-то, – то ли сопли, то ли жевательную резинку, – потом задумчиво посмотрел на интересующегося и спросил, сколько тот готов заплатить. Ружин назвал сумму, администратора она устроила и он неожиданно предложил свой автомобиль. Они ударили по рукам, по-быстрому оформили доверенность, и Олег на ближайшие четыре дня обзавелся колесами – стареньким «Ниссан Блюбердом», который был гораздо лучше, чем ничего.

В бардачке «Блюберда» покоился набор жучков. Их никто не подбрасывал, их из своего номера взял сам Ружин. И пистолет он тоже взял – ТТ, родной брат того, что обнаружил Чубчик. Ружин знал о тайнике, но, в отличие от напарника, искал его не по наитию, а руководствуясь вполне конкретными указаниями, которые тоже были переданы в записке.

Знать-то знал, но вот делиться этими знаниями с Чубчиком не торопился. Что-то останавливало. Да что греха таить – именно то, что напарник в недавнем совсем прошлом был ублюдком, за определенный кусок валюты лишавшим жизни любого, кого закажут. И что бы о себе не думал – я волк! я санитар леса! я очищаю мир от ненужных, заразных субъектов! – все равно останется в памяти народной совершенным сукиным сыном, наемным убийцей. Даже если за операцию по ликвидации секты его наградят орденом Славы в трех степенях.

Да, Ружин не совсем доверял ему. Хотя бы оттого, что вместо одного, заказанного, трупа на дымящемся от жары асфальте площади Павших Героев осталось лежать три жмурика. Кровь людская – не водица, чтобы проливать ее вот так, за здорово живешь. Пусть даже все трое были законченными подлецами и бандитами. И, если Чубчик решился убрать троих, значит, было в нем что-то неуправляемое, отмершее, дикое. Нечеловеческое.

Однако когда в редакции раздался звонок, Ружин сразу ухватился за возникшую внезапно идею – сблатовать киллера на совместную работу. Это приятно щекотало нервы, но дело заключалось не только, да и не столько, в этом. Главным было то, что Ружин не имел особого выбора. В баре он сказал Чубчику правду – из бывших сослуживцев, на которых надеялся вначале, не осталось никого, кого можно было бы привлечь к операции. А речь киллера ему понравилась. Звучало в ней, как это ни смешно, что-то благородное, справедливое, что ли. Вот он и решил съездить в «Медузу» и посмотреть, что это за тип. И не разочаровался. Скупой в движениях, уверенный в себе мужик лет тридцати с небольшим. Спокойный и рассудительный. Даже притом, что накануне перевыполнил план, он все же сумел остановиться после того, как добрался до объекта. Кроме того, оружием владеет превосходно – с дальнего расстояния троих насмерть уложить, затратив по патрону на брата – это не шутка. Это талант. Богом или чертом данный – другой вопрос.

Тем не менее, Ружин ни на секунду не собирался забывать, что рядом с ним – наемный убийца. Это было бы все равно, что прийти в гости к тигру и начать угощаться косточкой – одной на двоих. Где гарантия, что тигр заметит, где заканчивается косточка и начинается гость?

Поэтому и про тайник в кровати Ружин напарнику не сказал. Когда сам утром заглянул в это хранилище и увидел пулемет, перед глазами ясно встала картина: Чубчик, расставивший ноги на ширину плеч; его морда, располосованная, как у коммандос, диагональными линиями; пулемет – на весу, на уровне пояса, и он расстреливает. Кого – неважно. Но Чубчик на этой картине так самозабвенно предавался стрельбе, что Ружин счел за благо пока не сообщать о тайнике. Прижмет – другое дело. Но, может быть, и не прижмет. Обойдется. Пусть стреляет только в этом кошмаре.

Какого-то определенного плана действий у Олега не было. Рассчитывал пока просто подъехать к месту предполагаемого расположения штаба и припарковаться у обочины. Он не боялся, что его узнают. Кто? Он не агент госбезопасности, его фотокарточки нет в архивах сектантов, пусть даже те предусмотрительнее самого дьявола. Он в первый раз в этом городе, и о его знакомствах вне оного никто ничего, слава богу, не знает. А мало ли машин торчит у тротуаров день-деньской? Мало ли народу, сидя в них, дожидаются, пока дорогая сделает покупку или завершит стрижку и укладку? Пруд пруди.

Мотаться вокруг четырех подозрительных кварталов Ружин тоже не собирался. Все-таки аналитическая работа его многому научила, и он по собственному опыту знал, что быстрее добьется своего, сидя на одном месте, чем колеся по кругу, одновременно всматриваясь в лица прохожих и тех, кто едет во встречных машинах. Эдак не только трудно будет опознать объект – появится прекрасная возможность разбить авто. Оно, конечно, одолжено у администратора, и в случае чего Ружин разбил бы его не задумываясь (контора рассчитается), но ему не хотелось светиться. А где дорожно-транспортное происшествие, там и милиция, и ненужные вопросы.

Поэтому он остановился на одном из углов заштрихованного прямоугольника и приготовился ждать. Все восемнадцать фотографий были при нем, в любой момент готовые рассеять сомнения, если таковые появятся. Впрочем, Ружин был уверен, что сомнений не будет – каждого из лидеров секты он хорошо запомнил. Достаточно для того, чтобы узнать при встрече, во всяком случае. Ему даже не нужно было напрягаться и искать кого-либо из шестерых; после разделения полномочий на его совести остались только трое, так что, пройди сейчас мимо Цеховой, Засульский или Сотников, Ружин и глазом бы не моргнул. А вот если кто из его троицы…

Он вытащил из ящика для перчаток пригоршню жучков и поковырялся в ней пальцем. Ему требовались мощные аппараты, которые можно было бы прицепить к одежде. Отобрав парочку, Ружин высыпал остальные обратно и захлопнул бардачок.

Теперь оставалось только ждать. Слегка откинув спинку сиденья, он принял полулежачее положение и, скрестив на груди руки, начал исподволь разглядывать прохожих.

Ожидание – дело нудное. Поговорка о том, что хуже нет, чем ждать и догонять, никакой основы под собой не имеет. Догонять – это, по крайней мере, захватывает. Если, конечно, хочешь догнать. А если не хочешь, то нечего вид делать. Азартные люди отдаются погоне с головой. Даже если им самим гнаться не за кем, они едут в Монте-Карло, Рио или Детройт, чтобы увидеть, как Мики Шумахер в очередной раз обгоняет Фернандо Алонсо. Или идут на стадион в собственном городе, где родная футбольная команда опять без надежды на успех гонится за лидером, мечтая попасть в высший дивизион, но, конечно, впустую. Зато восхитительно азартно. Нет, что ни говорите, а в погоне можно найти немало приятных моментов. Даже если ты темной дождливой ночью пытаешься догнать уходящий поезд, у тебя впереди маячит перспектива тусклого вагонного света и чистой сухой постели.

Ничего подобного нет в ожидании. Занятие пустое, к тому же кошмарно тоскливое. Можно, конечно, взять учебник и попытаться выучить за это время санскрит, но сосредоточиться на процессе все равно не получится. Какой санскрит, когда мысли все время возвращаются к объекту ожидания?! Более того, если в погоне время летит так быстро, что его не замечаешь, – или, во всяком случае, не обращаешь на него внимания, – то, когда ждешь, мысли только и делают, что крутятся вокруг минутной стрелки, причем в обратном направлении, ровно в шестьдесят раз замедляя ее ход; от этого минута превращается в час, секунда – в минуту, и нервные окончания буквально заходятся в истерике, пытаясь понять такую метаморфозу и не имея возможности постичь ее. В общем, более нудного занятия трудно вообразить.

Ружин прекрасно знал это. Но состояние ожидания было для него привычным. Человек привыкает ко всему, и за последние пару лет Ружин привык сидеть в засаде, как тигр, подстерегающий добычу. Только, в отличие от тигра, он охотился за информацией. В каком-то смысле Ружин был желтым писакой; мог часами торчать под чьими-то окнами с фотоаппаратом, ожидая сенсацию. Делал это, правда, нечасто – только когда сенсация действительно ожидалась; но ведь делал. Ребра ему за это так ни разу и не сломали, хотя грозились и даже пытались. Один раз удалось отмахаться фотоаппаратом, безнадежно испортив при этом и сенсационный снимок, и самое камеру. Раза четыре его выручали длинные ноги. Но главное – он достигал желаемого, умея дождаться; а это великое искусство.

Вот и сейчас Ружин отдался этому искусству без остатка. Мыслей не было – они отвлекают, а отвлекаться было никак нельзя. Он таращился на прохожих, переводя взгляд с прилегающего тротуара на противоположный и обратно. Он ждал.

Один раз Ружин встрепенулся, увидев в толпе азиатское лицо с жиденькой бороденкой, но то оказался не Иванов. Сверившись на всякий случай по снимку, Ружин окончательно убедился в этом и, успокоившись, принял прежнюю позу. Минуты опять потекли медленно.

Метрах в ста пятидесяти от него маялся от безделья паренек лет двадцати. Он казался родным братом того хиппаря, что провожал их в родном аэропорту – имея такие же длинные, собранные сзади в конский хвост, волосы. Да и одежда, тертый джинсовый костюм, говорила о родстве душ. Поначалу Ружин не обратил на него внимания – мало ли таких самовыражающихся слоняется по городу без дела? Но когда прошло полтора часа, а парень продолжал околачиваться на прежнем месте, Олег насторожился и припомнил, что волосатость – признак не только детей рок-н-ролла, димедрола и Вудстока. Священники – они тоже не под «ноль» стрижены, особенно православные. А сектанты свое учение относили именно к православию. Никого при этом не спросясь, но это уже другой вопрос.

Сообразив это, нетрудно было додумать и остальное – откуда этот парень, кто он и заради чего, собственно, слоняется без дела по самому пеклу. Схватив один из облюбованных жучков, Ружин выскочил из машины, перебежал через дорогу и быстро двинулся в направлении хиппаря. Скорее всего, это был обычный фанатик, шестерка, которого выставили на «шухер» – смотреть, вдруг появится что подозрительное. О, да! они сейчас, когда до начала «Пирл Харбора» осталось всего ничего, должны быть особенно осторожны. Но ведь в досье написано, что кое-кто из этих шестерок надзирает за порядком и безопасностью во время сходок лидеров. Кто сказал, что этот парень не входит в число гвардейцев? Ружин попытался вспомнить, какой вид имеет приемник, который он не удосужился вытащить из бардачка, и не смог. Способен ли жучок сработать в режиме маячка, а приемник – отследить его перемещения? Ружин очень надеялся, что да. Глупо подсовывать ему допотопные подслушивающего устройства – момент не тот. Госбезопасность была крайне заинтересована, чтобы миссия Ружина-Чубчика завершилась успешно, так что вставлять палки в колеса, вроде, резона не имела. Однако наверняка Олег поручиться все-таки не мог.

Волосатый ничего не подозревал. Расстояние было великовато. Ружин и сам-то вычислил его не сразу, хотя был, пожалуй, на порядок опытнее в таких делах. К тому же все это время он проторчал в машине. Заметить с дистанции в сто пятьдесят метров, есть кто-нибудь в салоне или нет, – тем более, когда этот кто-то почти не виден, потому что полулежит, а лобовое стекло постоянно бликует на солнце, – практически невозможно.

Это тоже было известно Ружину. Ему была известна масса маленьких хитростей, применяемых во время слежки. Поэтому он шел вперед без опаски. Народу вокруг сновало много, большинство шло одним курсом с Ружиным, меньшинство, как ему и полагается – против течения. Волосатый стоял на отшибе, на крылечке магазина, чтобы его не толкали, но через некоторое время спустился поразмять ноги и поменять диспозицию. Ружин припомнил, что он и раньше делал так – мозолить глаза, постоянно топчась на одном месте, видимо, опасался.

Спустившись с крыльца, джинсовый угодил в водоворот людского потока и беспомощно забарахтался в нем. Он хотел плыть поперек течения, но большинство было против. Лжехиппарь засуетился, взмахнул руками и совершил попытку выбраться на берег, то бишь в такое место, где люди не сновали бы туда-сюда. Время близилось к обеду, и людской поток набрал наибольшую силу. Волосатому пришлось нелегко. Стоило ему подобраться к вожделенному тихому омуту, как какой-нибудь особо бесцеремонный тип или такая же тетка отбрасывали его обратно на быстрину. Ружин прибавил скорости и тоже смолотил под наглого, отпихнув парня плечом и одновременно сунув ему сзади под ремень жучок. И Олег оказался последним, кому удалось прервать порыв волосатика. После этого тот, став лицом совершенный утопающий, кинулся наперерез пешеходам, толкаясь и наглея точно как они. И выбрался-таки на тихий участок, где часто, но прерывисто задышал, словно и в самом деле все это время боролся с бурной водной стихией.

Однако Ружину на этот его успех было уже плевать. Он свое дело сделал, жучок пристроил, причем в самом надежном месте. Теперь волосатый не расстанется с ним до самой ночи. Разве что решит поменять джинсы, но это вряд ли. А заметить ничего не заметит, потому что снимет брюки не раньше, чем отправится спать. Да и тогда, скорее всего, не будет вытягивать из них ремень. В принципе, он может даже в туалет сходить по-большому, Ружин не возражал. От того, что ремень будет расстегнут, беды не случится – жучок был с тыла, к тому же крепко держался за ткань лапками-шипами. Надежная вещь в надежном месте.

Чтобы не вызывать лишних подозрений, Ружин, ловко прошмыгнув между спешащими по обеденным делам людьми, подошел к киоску и купил газету потолще. Мол, читательский зуд заел, и ничего кроме. Хотя читать ее вовсе не собирался – разве что вечером, в номере, на сон грядущий. А сейчас было не до того.

Разрезав людской поток в обратном направлении, он снова пересек дорогу, что было совсем нетрудно сделать – по перегруженной магистрали машины еле ползли. А по ту сторону и пешеходы спешили туда, куда нужно, поэтому толкаться не пришлось.

Быстро добравшись до своей – всего на четыре дня, но тем не менее – машины, Ружин нырнул в салон и первым делом посмотрел, как там парень.

Волосатый стоял на спокойном пятачке между двумя цветочными тумбами и жадно, по-рыбьи, ловил ртом воздух. Жить будет, решил Ружин и, бросив газету на заднее сиденье, полез в бардачок. Сейчас его мысли полностью оккупировал приемник. Пришло время наконец выяснить, сможет ли жучок по совместительству работать маячком, или нет. Это было не менее важно, чем презерватив во время случайного секса.

Вынув аппарат, Ружин уставился на него. Новая модель. Во всяком случае, более навороченная, чем те, с которыми его в свое время знакомили. А ведь казалось бы, всего ничего прошло – лет пять. Но нынешние технологи шагают вперед семимильными шагами, пойди, поспей за ними.

В принципе, за применение такой аппаратуры могли изрядно вздрючить, потому что это было прямым нарушением закона. Но стоит ли об этом задумываться? Кто будет докладывать по инстанциям, что при проведении операции используется запрещенная аппаратура? Никто. Все будет сохранено в строжайшем секрете. В конце концов, сама проблема была нестандартной – и требовала нестандартных мер для своего решения. К которым в данный момент и прибег Ружин.

Но раньше пользовались все-таки другой техникой. Более простой, хотя тонкостей различия Ружин объяснить не мог, да и не стал бы этого делать – образования не хватало. По большому счету, они были незначительны, как незначительна разница между новой моделью компьютера и предыдущей. Чуть больше мощность, чуть выше скорость – дилетанту это все равно ни о чем не скажет. Но Ружину мощность была не важна, его интересовал итоговый результат: сможет приемник пеленговать подложенный жучок или нет.

Осмотрев аппарат, Олег огорченно вздохнул: экрана нет. А раз нет экрана, нет и пеленга. Приемник, хоть и был достаточно большой, в той же мере оказался бесполезным. Разве что в информационном плане. Включив его, Ружин повертел ручку настройки. Посторонние шумы были, но совсем слабые. Акустические фильтры работали просто потрясающе. Однако даже этот факт не воодушевил расстроенного Ружина.

Долго настраивать не пришлось. После четвертого оборота хрипы и стоны свободных волн эфира исчезли полностью и пошел чистый звук. Хотя чистым его можно было назвать лишь с большой натяжкой: топот десятков ног звучал, как канонада. Ей вторил рев двигателей, словно здесь проходили соревнования «Формулы-1». Пару секунд спустя Ружин услышал тяжелый вздох и насторожился: неужели волосатый обнаружил жучок? Поднял глаза, нашарил ими объект. Ничего ненужного тот не делал. Просто стоял, засунув руки в карманы, лицом к тротуару, спиной к дороге – вот почему рев двигателей был таким сильным.

Приемник издал еще один тяжелый вздох. Волосатый оставался неподвижным. Ружин хлопнул себя по лбу и разразился бурным идиотским смехом. Куда веселее: клиент пернул прямо в микрофон! Хорошо, что передается только звук, а то без противогаза пришлось бы совсем худо.

Но смех – смехом, а что-то Ружину все равно не понравилось. Что-то со звуком. Что – он точно сказать не мог, но присутствовало нечто неправильное. Внимательно осмотрев приемник, он сообразил: звук шел совсем не оттуда, откуда ему полагалось идти. Ружин поднес аппарат к уху и понял, что не ошибся. Большой динамик, расположенный аккурат над ручками настройки, при внимательном рассмотрении оказался бутафорией. Звук передавали два других, маленьких, расположенных по бокам.

Ружин нахмурился. Он доподлинно знал, что в такой технике за красотой гонятся в последнюю очередь, главное – удобство и функциональность. Никаких декораций здесь и близко быть не должно, это такой же нонсенс, как беременный мужик. Динамик, хоть и не рабочий, был приделан не зря. Этому была причина, и Ружин, мысленно закатав рукава, принялся доискиваться ее.

И нашел. Маленькая кнопочка сбоку, которую он принял сначала за переключатель диапазонов, открыла крышку-динамик, и взору Олега наконец предстал экран. Махонький, – шесть на восемь, – но достаточный для того, чтобы удовлетворить его запросы.

Ружин откинулся на спинку сиденья и довольно усмехнулся. Пока все шло гладко.

10

У киллеров не принято знакомиться друг с другом и уж тем более создавать клубы по интересам. Наемные убийцы вообще стараются не распространяться о своей деятельности. Заказы поступают анонимно, оплата происходит так же. Никто из моих заказчиков не видел меня в лицо, и даже диспетчер вряд ли рискнул бы проявить ко мне больший интерес, чем того требовало исполнение заказа. А оно не требовало вообще ничего – так что и для диспетчера я оставался анонимом. Одним из – сколько у него там было исполнителей? Не знаю; меня личность диспетчера тоже слабо интересовала. Дебил Ромео, наверное, ничего этого не знал, а потому порол откровенную чушь, вызывая в своих малолетних почитателях приступы неконтролируемого восхищения, а во мне – столь же неконтролируемого смеха.

Ну, да хрен с ним, с Ромео – однажды он договорится до заточки в сердце или чего-нибудь похожего. Речь обо мне. А я, не будучи знаком за руку ни с кем из своих коллег, тем не менее, был неплохо осведомлен о методах их работы – земля слухами полнится. Я прекрасно знал, что большинство предпочитает работать на выезде. И в этом мы с ними разнились. В выгодную сторону или нет – судить не берусь, однако, предпочитая работать в знакомой обстановке, я всегда вежливо, но твердо отклонял выездные предложения. Заработал сомнительную славу домоседа, зато был твердо уверен, что, действуя в своем городе, сумею рассчитать оптимальный вариант. А вот на чужой земле едва ли смогу сделать то же. Поэтому и предпочитал не рисковать. Поэтому и не выезжал никуда.

Однако нынче я все-таки выбрался из своей конуры и, сравнивая с прежним образом жизни, отправился к черту на кулички. Не так ли? Истинно. И это было не случайно. Побег от корешков Корнийца – всего лишь предлог, очень второстепенная причина, я наконец осознал сей факт. Вряд ли они смогли бы вычислить меня – куда более серьезных людей в свое время приходилось обводить вокруг пальца. Сорить деньгами я не привык, хотя жил, особо себя не стесняя, так что полученный за последний заказ гонорар на моем образе жизни сказаться не мог. У тех, кто захотел бы отомстить за депутата-директора, просто не было зацепок.

Нет, причина заключалась в том, что меня купили слова Ружина об отпущении грехов. Вот это действительно заманчивое предложение – особенно его часть, касающаяся перемены имени-фамилии и пластической операции. Когда я говорил, что не хочу ни того, ни другого, я не кривил душой. У меня действительно отсутствовало такое желание. Но дело в том, что, как говорится, наши желания с нашими возможностями не всегда совпадают по диаметру.

По сути, Ружин предложил мне спокойную старость – когда меня не будут тревожить ни различные представители различных государственных органов, ни кто-нибудь другой, желающий вспомнить мою бурно проведенную молодость. Разве что сны по ночам, но я не был к ним настолько чувствителен, чтобы просыпаться в холодном поту с вытаращенными глазами.

Предложение Ружина давало возможность уйти на покой; многие ли из наемных убийц могут похвастаться тем, что умерли естественной смертью – от окончательного одряхления организма? Если такие существуют, то один на тысячу. Это традиция: киллер переживает свою первую жертву максимум на два десятка лет. Чаще – на десять. Но большинство сходят с тропы в течение первых трех. Отсев. Я его прошел, я сумел перешагнуть – правда, всего полгода назад – десятилетний рубеж, но это совсем не значило, что везение продлится до бесконечности. Поэтому отвергать предложение Ружина в моем положении было совсем неумно. Хорошие деньги, спокойная старость – что еще нужно человеку? Я еще достаточно молод, чтобы жениться и постараться обзавестись детьми. Спасибо тебе, Олег Ружин, за шанс. Постараюсь им воспользоваться.

Администратор не обратил на меня никакого внимания. Человек с дипломатом. Ну и что? Сзади за пояс, прикрытый ветровкой, у человека засунут пистолет. В дипломате лежит трехлинейка в разобранном виде. Так что такого? Мало ли нынче придурков шатается по городу? И он отвернулся. Я отплатил ему той же монетой и гордо прошел мимо.

Агентство по прокату автомобилей находилось в отеле «Ангара». Впрочем, все три таких агентства находились в каких-нибудь отелях. Традиция. Я ничего не имел против. Поймав такси, сунул шоферу две сотни и с ветерком прокатился до этого самого отеля.

Девица-справочник, восседавшая за тумбочкой в углу огромного холла, мне понравилась. Мне вообще внешнее и внутреннее убранство «Ангары» понравилось куда больше аналогичного в «Сибири». Все было сделано для того, чтобы пустить клиенту пыль в глаза и под этим соусом выкачать из него по возможности большую сумму. Что ни говорите, а это приятное ощущение – когда размер твоих карманов сопоставляют с размерами сейфов Сберегательного банка. Хотя, конечно, что греха таить, возможности у них разные. Совершенно.

Я подошел к девице и мило и вежливо улыбнулся ей – не как назойливый приставала, а как почтительный клиент.

– Добрый день, – она сработала под манекен, и на губах, накрашенных темно-вишневой помадой, расцвела улыбка – фальшивая, как сад камней. – Чем могу вам помочь?

– Словом, – я тоже оскалился. – Всего одним только словом. Скажите, где у вас находится прокат автомобилей?

– А вон, – она изящно вытянула свой пальчик, указывая на провал в стене, над которым красовалась надпись «Автопрокат». Мне бы и самому заметить, но что поделаешь – глаза первым делом отыскали эту красотку. – Прямо по коридору, а там направо. Не заблудитесь, на стенах везде указатели.

– А во сколько вы заканчиваете работу? – я улыбнулся так ослепительно, как только мог. Вдруг клюнет? Мир без песен неинтересен, без женщин – того более. Купим вина, выпьем, споем. Двойной кайф, словом.

– А зачем вам? – она сделала вид, что хитрая бестия, но я ее раскусил. Я таких хитрых по десятку на каждую дюжину обманывал. Проще, чем бумажка о трех рублях. Правда, бумажки давно не выпускают, а вот девицы-красавицы, хоть и как атавизм, еще сохранились.

– А я вас пригласить хочу. На глоток шампанского или еще какой дряни.

– Меня муж после работы встречать будет, – ее улыбка стала гораздо менее механической. Девице-красавице явно нравилось, когда мужики обращали на нее внимание. Что, думаю, происходило довольно часто. Возможно, даже чаще, чем нужно бы. Но обручального кольца у нее на пальце я не приметил, так что я не виноват. Его, кстати, там и не было. Возможно, именно для того, чтобы мужики чаще кадрить пытались.

– Тогда прошу прощения, – я откланялся. Не получилось. Ну что ж. Бывает. Причем, довольно часто. Главное – не обращать на это внимания и пробовать снова и снова. Если долго долбиться о кирпичную стену лбом, то в конце концов не выдержит именно стена. Потому что лоб может стать тверже, а она – нет.

Я развернулся было, чтобы идти в этот долбанный прокат, но тихий голос за спиной остановил меня и даже заставил обернуться.

– Подождите. Ну что же вы так. Даже не попытались настоять на своем, – с укоризной проговорила она.

– А мне на своем стоять неудобно и больно, – возразил я. Немного пошлости – в разумных пределах – не повредит. Пусть покраснеет, пусть сделает вид, что смутилась. Это и будет первым шагом, потому что пошлость – это уже что-то интимное. Почему – не знаю. – На чужом – еще куда ни шло.

Она так и сделала. Покраснела и смущенно улыбнулась.

– Я совсем не это имела в виду…

Под эту фразу можно было сказать еще пару пошлостей, но я решил, что на сегодня хватит экспериментов. Вернее, на данный момент. Кто ее знает, еще обидится и в себе замкнется. Я этого не хотел, потому что девица – темная шатенка, кстати, хотя, похоже, крашеная – явно собиралась продолжить флирт.

– Я знаю, что вы совсем не это имели в виду, – сказал я. – Просто не сдержался. Уж простите старому пошляку эту его маленькую слабость.

– Так уж и старому? – с большим смыслом спросила она.

– Ну, скажем так: с большим стажем, – поправился я. – Так что там с вашим мужем сегодня вечером случится?

– Он не будет меня встречать, – она сделала такое лицо, словно открыла мне важную государственную тайну. Например, что двигатель ракеты-носителя «Протон» работает в режиме кочегарки – на дровах и на угле. Впрочем, для нее это могло быть равнозначным. – Я позвоню вечером домой и скажу, что подруга попросила подменить ее в ночную смену. У нас такое бывало, он поверит.

– Хороший план, – одобрил я, соображая, каким местом этот рогоносец думал, выбирая себе жену. – Так я могу надеяться, что проведу эту ночь с вами?

– Вечер, – поправила она, улыбнувшись улыбкой девственницы.

– Ну да, вечер, – согласился я. Как же, а ночью ты будешь спать под дверью моего номера, как маленькая собачка такса. Ищи дурака, чтобы он поверил в эту сказку. – Так во сколько вы заканчиваете работу?

– Меня, кстати, Анжела зовут, – она жеманно повела плечиками. – А смена моя заканчивается в восемь.

– Я вижу, как вас зовут, – сказал я, подняв указательный палец. – У вас об этом прямо на левой груди написано, – она снова залилась краской и, скосив глаза, посмотрела на свою грудь. Там действительно висел бэйдж, на которым черным по белому было написано ее имя. Однако! Для особы, которая согласилась провести ночь с мужиком, которого видит в первый раз, Анжела на удивление легко краснела. Или это тоже часть имиджа и способствует повышенному спросу у мужчин? – Меня зовут Вадим. Значит, в пять минут девятого я жду вас у отеля?

– Да, – она кивнула. – Только с другой стороны, у служебного входа.

Можно и так. Я особой разницы не видел. Послал ей напоследок воздушный поцелуй и пошел в направлении провала, ведущего к бюро проката.

Восемь часов, начало девятого. То есть, чтобы успеть на свидание к красотке, необходимо будет использовать первые два варианта, а не доводить дело до третьего. Иначе, боюсь, она меня неправильно поймет, если ближе к одиннадцати я брошу ее одну, сказав: «Прости, дорогая, мне жутко нужно отлучиться на пару минут, чтобы загнать пару иголок под ногти одному типу. Но ты не беспокойся, развлекись здесь без меня, как сможешь, а я вернусь. Главное – жди». Во-первых, за такое можно и по морде схлопотать, а во-вторых, был неоправданный риск прослыть в глазах симпатичной дамы импотентом.

Найти бюро автопроката, как и предсказала Анжела, оказалось легко – путь к нему действительно указывали частые стрелки. Я решил взять машину – новую, но не слишком, чтобы не бросаться в глаза, – и в сопровождении клерка пошел в гараж.

Хорошее помещение. При желании здесь можно было провести два футбольных матча одновременно, кабы колонны не мешали. Зато места для зрителей осталось бы хоть отбавляй. Клерк был одет цивильно и даже слишком – в черные с ужасно острой стрелкой брюки, белую, почти призрачную, рубашку, дополненную галстуком-бабочкой. И он напрочь удивил меня, засунув два пальца в рот и издав громкий, пронзительный свист. Даже заори он матерными словами, я бы не так удивился. Честно.

Но он свистнул. На свист из глубины гаража выскочил длинный и тощий малый, вытиравший руки и физиономию черной тряпкой. Возможно, когда-то она была иного цвета, но воздействие технической грязи сделало свое дело. Та же участь – промелькнула у меня ехидная мысль – в скором времени постигнет и его желтую (пока еще можно было различить) в черную клеточку ковбойку, и сравнительно чистый, а значит, относительно новый, комбинезон.

– Гера, клиент, – сказал сопровождающий меня клерк и протянул гаражному рабочему ключ от машины. – Брежневскую «Волгу».

Я не совсем понял, почему машину, которую я выбрал, обозвали брежневской, но, судя по тому, с какой скоростью Гера умчался выполнять свои обязанности, название это было в ходу. Во всяком случае, среди работников фирмы.

Оставив меня в гордом одиночестве, клерк вышел из гаража. Но долго скучать не пришлось. Через несколько минут послышался звук запускаемого мотора, а потом прямо к моим ногам подкатил Гера в черной, как смоль, машине.

Глушить мотор замасленный парень не стал, выбрался из-за баранки и, улыбнувшись, указал мне на водительское место. Улыбка у него была просто замечательная: открытая, честная. Может быть, такой эффект достигался за счет ослепительного блеска зубов на фоне общей чумазости морды лица, не знаю. Но я вдруг почувствовал неодолимую тягу дать ему на чай. Чего раньше вообще никогда не практиковал. И, засунув руку в карман, вытащил полтинник и протянул его Гере.

– Спасибо! – тот улыбнулся еще ослепительней. – Счастливого пути!

Хороший парень. Провожаемый его долгим взглядом, я решил, что путь, скорее всего, действительно будет счастливым. А как иначе, если красотка Анжела ни с того ни с сего вдруг решила подарить мне ночь любви, а гаражный паренек Гера пожелал удачи? Нет, что ни говорите, а это к счастью.

Поплутав слегка по запутанным дорожкам вокруг отеля, я вырулил на улицу и поехал к «Москве». Это была точка рандеву из варианта номер один. Время встречи: тринадцать ноль-ноль. Главное, чтобы ничего не знающий об этом Цеховой не подвел.

Ждать снаружи я счел глупым. Во-первых, потому что время было уже обеденное, а во-вторых, не мешало разведать, что там, внутри. Может, оттуда действовать будет куда удобнее. Всякое случается, ничем не следует пренебрегать – тем более, когда имеешь дело с типами, у которых в каждом кармане по охраннику сидит.

Я выбрался из машины, закрыл дверь и вошел в ресторан. С пистолетом под ветровкой, но без дипломата. Его я оставил в салоне, решив, что в данном случае винтовка не понадобится – начинать операцию с того, чтобы сразу пристрелить объект, было глупо. Позже, если вынудит. Но все равно – позже.

Изнутри «Москва» выглядела неплохо. Не в той, конечно, степени, что отель «Ангара», но – весьма. Правда, я не совсем понял, почему владельцы решили оформить интерьер в темно-бордовых цветах – может, подсознательное воспоминание о теплой материнской утробе смущало их разум, но это, собственно, были их проблемы. Моя голова была занята несколько другим – я рассматривал внутреннюю планировку. А для меня она, говоря откровенно, оказалась не очень. Во-первых, ресторан был условно поделен на три части. В одной – куча столиков и бар, во второй – опять же куча столиков, танцплощадка и подмостки – то ли для оркестра, то ли для певца – неважно. В третьем отсеке тоже располагались столики, только бильярдные. И тоже имелась стойка бара. Работать в такой обстановке я находил невозможным. Не представляю, как можно исхитриться кого-нибудь отсюда похитить. А мне нужно было именно похитить. Умыкнуть, если хотите. Чтоб комар носа не подточил. Чтобы сопровождающие Цехового шестерки даже не попытались помешать. А они попытаются, факт. После внимательного осмотра ресторана я в этом не сомневался. И стал в тупик, не зная, насколько оправдан в данном случае риск и стоит ли вообще на него идти.

С другой стороны, выбор был небогатый. Либо я постараюсь оприходовать Цехового сейчас, либо в тот момент, когда он направится в кегельбан. Но второй вариант имел существенный недостаток – если осуществить его не удастся, клиента придется ликвидировать. А мне очень хотелось перетолковать с ним с глазу на глаз, пока он еще способен на это.

Поэтому я решил подождать. Заранее продуманный план – вещь, конечно, прекрасная, но никогда не следует сбрасывать со счетов фактор случайности. У него, у этого фактора, есть замечательная способность смешивать карты тех, кто считал, что их продуманный со всех сторон план защищен от всяких неприятностей. Как говорится, никогда не клянись Господом, ибо ты пробуждаешь в нем искушение заставить тебя нарушить клятву. Немного вычурно, но в целом верно.

Я уселся за столик и, подняв руку, помахал ладошкой. Рядом со мной материализовался официант и склонился в подобострастном поклоне. Выражения лица я не разглядел, – в зале царил полумрак, – но мне показалось, что у него из глаз так и прет ехидство. Однако поручиться я не мог, а потому решил не заострять на этом внимания и не требовать объяснений. Просто взял меню и быстро пробежал глазами. Шиковать желания не было, но перекусить не мешало. А когда удовольствие не во вред работе – это просто прекрасно. Такой симбиоз поднимает настроение и дает силы жить дальше и даже лучше прежнего.

В общем, я сделал заказ и, отослав официанта, посмотрел на часы. Без двадцати. Если Цеховой строго придерживается расписания, то ровно через двадцать минут он будет здесь. Если же не строго, то может появиться раньше, а может и немного припоздать, растянув мне удовольствие ожидания. А если вообще не придерживается, – нервный стал или, к примеру, именно в этот период решил поменять привычки, – то я вообще рисковал остаться круглым идиотом, потратив время и деньги, причем и то, и другое в немалых количествах.

Вернулся официант, притащив заказ. Повинуясь приобретенной буквально несколько минут назад привычке, я сунул ему в руку на чай и удивился: получилось легко и изящно, словно я всю жизнь этим занимался.

Кушая, ожидать гораздо легче, чем заниматься тем же на голодный желудок. Я не торопился. Зачем? Придет Цеховой вовремя, раньше или позже – роли не играет. Все равно он приступит к трапезе после меня и вряд ли сумеет обогнать. Не давиться же ему, в самом деле. Не Олимпийские игры. А если вообще не придет, то мне вовсе торопиться некуда аж до семи часов.

Но он пришел. Приведя с собой троих церберов, волосатых до невозможности, к тому же затянутых в кожу. С первого взгляда и не разберешь – религиозные фанатики они или рокеры самого крутого замесу. Последнее выглядело даже более правдоподобным, потому что заклепки у них на косухах были, а вот четок в руках я не приметил.

Словно чувствуя, что я дожидаюсь именно его, он прошел через весь зал и устроился за соседним столиком. Это было лучшее, на что я мог надеяться, хотя трое волосатых последовали за ним и уселись рядом. Во всяком случае, слегка поднапрягшись, можно было слышать обрывки их разговора. При определенном везении – даже что-нибудь интересное узнать.

Но я был жестоко разочарован. Говорить о делах секты в компании подчиненных Цеховой не стал. Интеллектуальный уровень, что ли, не вдохновлял? Сидел, порол всякую чушь, причем по большей части с набитым ртом. Воспитание – на нуле. А общий смысл беседы сводился к рассказу о том, как кто-то кого-то спросил о чем-то, и в ответ был послан куда подальше. Туда, куда посылать не принято, поскольку туда даже дороги нет. Первый кто-то обиделся, не поленился и сбегал. Только не туда, куда его послали, а домой, за топором. Прибежал обратно и зарубил второго кого-то. Насмерть. Судя по тону, каким все это говорилось, ни первый, ни второй участник драмы в числе родственников или хотя бы близких друзей Цехового не числились. Он довольно похохатывал во время рассказа, и постоянно чавкал, чавкал, роняя изо рта куски еды… Свинья, одним словом. Я наблюдал за ним с брезгливостью ученого, ковыряющегося в дерьме мамонта: приятного мало, но ведь надо узнать, чем эти допотопные слоны гадили.

Однако после того как чай был допит, повода торчать за столиком не осталось. Нужно было расплачиваться и уходить, а я так и не придумал, каким образом смогу стать владельцем такого сокровища, как Леонид Цеховой – который тем временем приложился к офигенных размеров стакану с вином и сделал огромный глоток.

Я усмехнулся. В этом ресторане должен быть туалет? Как и во всех уважающих себя ресторанах. Я подозвал официанта, расплатился по счету и поднялся из-за стола. Местонахождение уборной определю сам. Не в первый раз замужем. В большинстве харчевен отхожие места располагаются недалеко от выхода.

Я не ошибся – в небольшом слепом коридорчике напротив гардероба искомое обнаружилось. Гардеробщик с отсутствующим видом что-то читал – то ли книжку без обложки, то ли сложенную вчетверо газету – и, казалось, пребывал вне нынешнего пространственно-временного континуума, да простится мне такое ругательство. Но я на эту удочку не попался. Как и все, кому время от времени перепадают чаевые, он видел и слышал все и всех, кто заполнял мир вокруг него. Выискивал, кто может дать на чай, вчитываясь в лица. От его взгляда практически невозможно было ускользнуть, но, проходя мимо, я постарался сделать это, сперва уставившись себе под ноги, а затем – на противоположную стену. По крайней мере, не увидит моего лица во всей его красе. Запомнит, как я одет – и ладно, ничего страшного. Одежда имеет свойство меняться. Конечно, глупо думать, что он вот так, сразу, выложит интересующимся, кого видел тут в заданное время, но если поднажмут – расскажет, как миленький. Кабы дело касалось только полиции, я бы не беспокоился: те, хоть и хамы, но через край хватают нечасто. Только ведь, приведись, давить будут не менты, а стервятники Цехового, а этим все равно, что у гардеробщика из ушей полезет – сера, кровь или мозг.

Но я проскользнул, хоть и замеченный, но не рассмотренный, и это оставляло надежду – что бы там из гардеробщика не полезло, мне опасаться нечего.

Шмыгнув в туалет, я осмотрелся. Для ведения крупномасштабных боевых действий, конечно, тесновато, и припрись они сюда вчетвером, придется сделать вид, что я ничего дурного в виду не имел, просто до ветру выскочил, и удалиться, не солоно хлебавши. Но я рассчитывал, что, если Цеховому приспичит, то в сортир он пойдет без сопровождения. В таком случае я сделаю то, что задумал, и никуда он от меня не денется, орденоносец свихнувшийся.

Я зашел в кабинку и уселся на унитаз. Прямо в штанах. Нужду справлять, хе-хе, нужды не было. Мое дело было не большое и не маленькое – оно было несколько другое.

Я ждал. Опять ждал Цехового. И вообще, все больше становился похож на стеснительного влюбленного, который подкарауливает объект своей страсти где только можно, но никак не решится признаться в любви.

Наконец дверь тихо скрипнула. Я припал к дверной щели и мысленно потер руки. Это был Цеховой, и он был один. На его губах играла рассеянная улыбка, уж и не знаю, чем вызванная. Не торопясь подойдя к писсуару, он расстегнул молнию на брюках и стал мочиться, при этом придирчиво разглядывая свое лицо в зеркало.

Я поднялся, вжикнул туда-сюда молнией, создавая впечатление, будто застегиваю штаны, вышел из кабинки и, встав рядом, открыл кран и принялся мыть руки. Цеховой скосил глаз, но ничего примечательного в моей персоне не нашел, а потому продолжал молча делать свое дело, кривляясь в зеркало.

– Где твои шестерки? – вполголоса поинтересовался я, не переставая полоскать ладошки.

Он вздрогнул и уставился на меня. В глазах мелькнула мимолетная тревога. Правая рука быстро бросила член, который безвольно, как шланг, обвис и обмочил Цеховому обе штанины, и метнулась за пазуху, где все типы, вроде него или Ружина, носят пистолеты.

Но прежде, чем он успел сделать это, я коротко сунул ему руку в печень – примерно на три четверти ладони – и Цеховой не стал вынимать ствол. Вместо этого скособочился, схватился руками за края раковины и побелел глазами. Крантик его, от такого грубого обращения с хозяином, закрылся, и теперь болтался вхолостую.

Я отобрал у него пистолет и сунул себе в карман, отчего брюки сразу обвисли и ремень врезался в кости таза. Хрен с ним, решил я, неважно.

Пока клиент не оправился от подарка по печени, я передислоцировал нас обоих в кабинку и, бросив противника на унитаз, брезгливо сказал:

– Штаны застегни, недоделок.

Он посмотрел на меня, и глаза его были полны боли. Это выдавали расширившиеся до пределов радужки зрачки. Но было в его глазах еще кое-что. Например, обида. Детская, непосредственная. С трудом поднявшись, все еще давая крен на левый борт, он подтянул брюки и застегнул их. Некогда белые, после транспортировки безвольного хозяйского тела по заплеванному и затоптанному полу они выглядели уже далеко не так празднично.

– Где твои шестерки? – повторил я свой первый вопрос.

– Ки-а!!! – глухо заорал он и выбросил вперед левую ногу, к которой перед этим клонился от боли. Или делал вид, что клонился.

Врасплох он меня не застал – в отличие от него, я знал, с кем предстоит иметь дело. И среагировал мгновенно – метнулся в сторону, вжавшись спиной в металл переборки и, когда его тренированная нога просвистела рядом, ринулся вперед, впечатывая спину Цехового в сливную трубу, а голову – в бачок. В моей руке неизвестно каким образом появился пистолет, но о том, чтобы пустить его в дело, даже мысли не возникло. С таким же успехом можно было выглянуть из туалета и позвать трех кожано-волосатых охранников. Я понадеялся, что справлюсь голыми руками.

И справился. Правда, перестарался. Надо было полегче. Голова того, кого я держал за самого опасного из «Вестников судного дня», с тошнотворным хрустом врезалась в чугун бачка. Упираясь плечом ему в грудь, я внутренне обмяк. Мне не нужно было смотреть в его лицо, я и без того слишком хорошо знал, что это за музыка. Так презерватив, наполненный водой и сброшенный с высокого этажа, с мерзким хлюпаньем разрывается об асфальт. Так проламывается человеческий череп, наткнувшись на прочную и твердую преграду, способную попортить не только кости, но и мозг. Цеховой был мертв. Мертвее унитаза. И, понятно, ни на какие вопросы он уже не ответит.

11

Прислушиваться к звукам, что издавал приемник, было невыносимо скучно. Волосатый парень ничего интересного предложить не мог. Жучок принимал и ретранслировал лишь топот редеющей с приходом послеобеденного времени толпы, да шум проезжающих автомобилей – то нарастающий, то стихающий, в зависимости от того, в какой позиции относительно дороги пребывал в данный момент парень. Еще несколько раз волосатый выпустил газы, причем дважды довольно громко, с душой, только информации это событие никакой не несло, разве что о том, что у лжехиппаря были проблемы с кишечником.

Но Ружину от этого легче не становилось – время приближалось к трем пополудни, а в активе было почти пусто. Не считать же серьезным успехом единственный жучок, подсунутый невнятному типу, про которого даже нельзя с уверенностью сказать, что он сектант. В значительной степени это был выстрел наудачу, в надежде, что повезет. Но пока не везло.

Ровно до без пятнадцати три, когда рядом с волосатым остановилась машина – коричневый «Жигуль» весьма пожеванного вида – и кто-то невидимый, приоткрыв дверь, поинтересовался у изнывающего от безделья стража:

– Как?

– Порядок, – страдальчески протянул тот. – Только жара вот…

– Ничего, – оборвал голос. – Не обращай внимания. Купи мороженого.

– Денег нет.

– На, – хозяин голоса, видимо, решил подбросить волосатому добряк в виде мелкой купюры, но Ружин этого не видел. Он вообще мало прислушивался к разговору. Едва завязался диалог и стало ясно, что разговаривают свои люди, начальник и подчиненный, он завел мотор и лихорадочно завертел головой, выискивая просвет в потоке транспорта, куда можно было вклиниться. Найти таковой оказалось непросто. Хотя время перевалило за полдень, машин, в отличие от людей, меньше не стало – центр города, деловая часть, а для деловых людей нет разницы, где проводить рабочее время – в офисе или в салоне автомобиля. Но Ружин исхитрился втиснуться в общий поток, едва обнаружил мало-мальский просвет. При этом подрезал какой-то «Мицубиси Паджеро», и владелец солидного джипа еще долго ругался матом и сигналил в задний бампер потрепанного, но такого наглого «Блюберда». Ружин на это не реагировал. Он был полностью поглощен поставленной задачей – подобраться по возможности ближе к «Жигуленку», может быть, даже проехать слегка вперед, чтобы потом, когда тот тронется, пристроиться в хвосте. При таком плотном движении ведомому будет очень сложно обнаружить, что его ведут.

– Как там? – голос из «Жигуленка» продолжал тем временем задавать вопросы.

– Пока никого. Вы первые, – ответил волосатый.

– Кто еще через тебя пройти должен?

– Майор и приор.

– О`кей. Следи, чтоб никаких соплей не болталось.

Ружин уже миновал коричневый автомобиль и припарковался метрах в двадцати перед ним. Маловато, конечно, и Олег это прекрасно понимал, но дальше проехать не рискнул, боясь потерять «Жигули» из виду. А ему хотелось понаблюдать. Кто там – из его троицы человек, или из Чубчиковой.

Поэтому он видел, как захлопнулась дверца и «Жигуль», слегка помигав поворотником, влился в общий поток транспорта.

Ружин сделал то же самое. Дождавшись, когда «шестерка» проедет мимо, выдержал интервал в два нейтральных автомобиля и пристроился третьим. В «Жигулях» сидел Сам. Декан факультета философии Константин Козодой. Это была удача. Надеяться на нее заранее не хотелось, хотя позывы и были. Но к чему отравлять себе душу бесплодными мечтами? Окажись в машине Иванов или Катаев, Ружин бы принял это, как должное, ничуть не расстроившись. Жизнь под девизом «Надейся на лучшее, но готовься к худшему», доставляла немало мелких радостей вроде нынешней.

Не забывая следить за дорогой, он обдумывал ситуацию. Парень с конским хвостом на голове, судя по разговору, мог проторчать на солнцепеке до самого вечера. Похоже, в его обязанности не входило посещение сборищ для посвященных – он должен был только встречать и провожать генералитет. И, быть может, фиксировать время прибытия и убытия каждого. Так что рассчитывать на его маячок больше не приходилось. Требовалось как-то исхитриться и повторить трюк с Козодоем. Хотя – и он знал это – такая операция легкой не будет. Если уж гэбэшники понесли потери, пытаясь засунуть нос дальше, чем следовало, то Ружину, действующему в одиночку, рассчитывать на успех – верх самонадеянности.

В «Жигуленке» хвоста пока не замечали. Да и трудно было заметить, проехав всего пятьдесят метров. А именно преодолев эту дистанцию, «шестерка» остановилась. Водитель остался сидеть в салоне, а Козодой выбрался наружу и склонился к окошку, давая тому последние указания.

И тут Ружина осенило. Сделав вид, что вовсю щелкает варежкой, он принял слишком сильно вправо и аккуратно оцарапал бок «Блюберда» о «Жигуленок», заодно обломав боковые зеркала на обоих машинах. Раздался неприятный скрежет, Козодой резко выпрямился и метнул молнии из глаз.

Ружин остановился. Так, что подпер водительскую дверцу «шестерки». И, пока блокированный со своей стороны водитель менял диспозицию, перебираясь на пассажирское место, поближе к свободной дверце, схватил жучок и бросился к Козодою. Вид у него при этом был очень виноватый, и декан вряд ли мог догадаться, что этот раззява, у которого в руках мыши мышат делают, подстроил ситуацию специально.

– Ради бога, извините! – Ружин одной рукой вцепился Козодою в рукав, а другой – едва не в галстук, и заискивающим взглядом отутюжил его лицо. Ловкость рук и никакого мошенства, как говорил Папа Карло, вырезая Буратино из полена – жучок оказался под ремнем ошалевшего от неожиданности, брезгливо скривившегося объекта. Правда, не сзади, а спереди, рядом с пряжкой. Но Ружин надеялся, что декана не приспичит по-большому, а по-малому достаточно расстегнуть ширинку. Оставался солидный риск того, что, отходя ко сну, Козодой заметит жучок и все поймет. Но то был риск оправданный: сейчас главное – вычислить, где расположена штаб-квартира секты. Даже если дадут сигнал тревоги, вряд ли сектанты начнут уничтожать все следы посреди ночи. Все-таки, не армия – пойди, набери нужное число исполнителей. Вот ранним утром – да. Но к этому времени можно будет переговорить с Чубчиком и совершить налет на их основную базу. А там уж и посоревноваться в ловкости и в скорострельности. Почему-то у Ружина было такое чувство, будто достаточно захватить банк данных, и можно рапортовать об успешном завершении операции.

Козодой тем временем слегка пришел в себя и с тем же брезгливым выражением на лице стряхнул руки просителя с рукава и груди, пробормотав при этом невыразительным тоном:

– Ну-ну, дружок. Спокойнее. Что ты хочешь? Извиниться хочешь?

Ружин лихорадочно закивал головой, но его порыв прервал водитель «Жигуленка», который все-таки выбрался наружу.

– Какой, на хрен, извиниться! – заорал он. – Ты, сволочь, мне с левого борта всю краску ободрал! Ты знаешь, сколько сейчас стоит покраска, гад? А боковое зеркало я на твое «извините» крепить должен?!

– Возместить надо, – с укоризной сказал Козодой.

– Я в баксах, в баксах! – Ружин включил дурака. – Пары сотен хватит, а? Только милицию не надо, пожалуйста! Машина не моя – друга, я к нему в гости прилетел, взял покататься, город посмотреть, ни прав, ни доверенности… Не надо милиции, а?

– Ну что, Еремеич? – как старший по должности, Козодой взял инициативу в свои руки, однако, будучи истинным демократом, за советом обратился к подчиненному. – Хватит нам двести долларов?

Тот хмуро посмотрел на Ружина, потом, подсчитав что-то в уме, кивнул:

– Ладно. Раз такое дело… Понимаю – первый раз в городе, все интересно, все сразу посмотреть охота. Гони бабки.

Ружин достал из кармана бумажник, отыскал две сотенные бумажки и протянул шоферу:

– Вот!

– Добро, – кивнул тот. – Все мы люди. Только больше ворон не лови, а то смотри, парой соток не отделаешься. Не все такие честные, как мы.

– Ага, – кивнул Ружин. – Я поеду, да?

– Удачи, – Козодой выглядел уже на удивление благодушно. Ничего страшного не произошло. Просто небольшое дорожно-транспортное происшествие. Не происшествие даже – карикатура на него. И этот тип – тоже карикатура. Да мало ли таких болванов по большому городу шатается? Но в душе Ружин громко, неудержимо и даже истерично хохотал – под ремнем снисходительного вождя Козодоя дожидался своего часа жучок. Получилось!

Провожаемый взглядами двух только что обманутых им типов, Ружин уселся в машину и вырулил на трассу с ловкостью куда большей, чем это сделал бы простофиля, какого он изображал. Этот момент Олег упустил, не просчитал. И в глазах ушлого Еремеича зажглись недобрые огоньки подозрительности. Правда, тут же погасшие. А Ружин о них так и не узнал. Он радовался удачному воплощению своего хитрого плана.

Успех и впрямь был серьезным. Теперь Ружин мог стопроцентно рассчитывать на получение самой свежей информации из логова врага. И она должна начать поступать очень скоро – в том, что Козодой следует на очередное ежедневное заседание клуба «Убей миллиончик», сомневаться не приходилось.

Отъехав на пару кварталов, Олег подрулил к какому-то магазинчику, витрину которого изнутри закрывали бесчисленные цветы, остановился и, взяв в руки приемник, снова принялся вертеть ручку настройки, ловя сигнал только что установленного жучка.

Поймав его, он с недоумением прислушался. Звуки были очень странные. О том, как передается топот ног по тротуару, он уже знал из недавнего опыта с джинсовым стражем. Но то, что транслировал новый жучок, вовсе не походило на это. Правда, Козодой явно шел куда-то. И, судя по отсутствию голосов, шел в гордом одиночестве. Только шаги были необычно глухие, гулкие, какие-то шлепающие, будто он шагал по раскисшей тропе или попросту обул ласты. К тому же шагам вторило эхо.

Минуты две Ружин с недоумением вслушивался в то, что предлагал его вниманию динамик, потом шлепающие звуки исчезли, шаги слегка зацокали, но эхо никуда не исчезло.

Цоканье продолжалось совсем недолго. Ему на смену пришло то, что Ружин сразу же безошибочно определил – Козодой шел по длинному пустому коридору с деревянными полами. Звук школы, когда все на уроках. Полузабытое ностальжи.

Наконец послышались голоса. Приветствие, какие-то незначительные вопросы и ответы, по общему тону которых Ружин понял, что самого интересного придется еще подождать. «Полчаса», – сообщил голос, не принадлежащий Козодою. И даже не пояснил, полчаса – чего? Но Ружин на всякий случай решил принять этот срок за исходную точку.

– Все в сборе? – спросил Козодой.

– Сегодня всех не будет, – ответил глухой бас. Реплика была довольно неожиданной, и Ружин насторожился. – И никогда уже всех не будет.

– Что такое? – лениво спросил Козодой.

– С полчаса назад позвонил Пахом. Цехового убили.

– Не понял, – голос декана напрягся, в нем зазвенела медь тревоги.

– Скорее всего ограбление. Карманы полупустые, – сообщил бас. – Труп был в туалете. Голову о сливной бачок проломили.

– Господи! – Ружин услышал тяжелый вздох. – Прими душу раба твоего и упокой ее! Что за люди?! Но он ведь был вооружен. Он всегда носил с собой пистолет, насколько я знаю.

– Пистолета тоже не было. Забрали, как и часы с бумажником.

– А куда смотрела охрана? Они же за ним вечно, как собачонки, увивались!

– Говорят, заметили убийцу. Но взять не смогли. Хотя я сомневаюсь, чтобы они кого-нибудь видели. Четыре здоровых лба – да чтоб с одним человеком не смогли справиться? Наверное, просто хорошее лицо при плохой игре пытаются сделать.

– Не нравится это мне, – пробормотал Козодой. – Перед самой операцией… Не нравится!

Он еще долго продолжал что-то бормотать, – почти все оставшиеся полчаса, – но Ружин его уже не слушал. Смерть Цехового – дело рук Чубчика. В отличие от пребывающих в сомнении сектантов, он знал это наверняка. Напарник вступил на тропу войны. Но почему так однозначно, так бесповоротно? Ведь когда они утром обговаривали такой вариант – силового воздействия – ими была оговорена и осторожность, которой следует при этом придерживаться. Собственно, об убийстве утром и речи не шло. О похищении и допросе с пристрастием – а это совсем другое дело. Чубчик же сразу, словно дрова порубить к дедушке в деревню выбрался – раз, и насмерть. Даже грубовато как-то.

Впрочем, обвинять его не стоило. По крайней мере, не сильно. Все, что можно было сделать в смысле маскировки, он сделал. Его заметили (судя по тому, что сообщил второй голос), но взять не смогли. Если, конечно, действительно заметили, а не – как предположил информатор, – попытались скрыть свой конфуз. Что тоже было весьма вероятно.

– Собственно, – подумалось вдруг Ружину, – чего еще можно ожидать от профессионального убийцы?

Дело, в которое он влез, было деликатным, но ведь и сам он действовал деликатно, правда, на свой лад. По другому просто не умел. Для Чубчика это вполне естественный поступок. Вот если бы таким образом поступил сам Ружин…

Он резко выпрямился, на его лице заиграла холодная полуулыбка биржевого маклера, просчитывающего возможные варианты игры на понижение.

Если последовать примеру напарника и тоже пойти на убийство?.. Козодой, надо думать, призовет остальных членов генералитета удвоить-удесятерить бдительность. Но, отдавая такой приказ – психология командира, который далеко не всегда считается с собственными распоряжениями, такова уж человеческая природа – сам он едва ли поспешит показать пример подчиненным. И его можно будет убрать относительно легко – легче, чем любого из оставшейся… м-м-м… четверки. А устранение декана автоматически решит массу других проблем, в данный момент совсем ненужных. К примеру, не будут озвучены вопросы, которые, как пить дать, возникнут у Козодоя после обнаружения жучка. А где вопросы – там и подозрения, а в случае с этими людьми подозрения автоматически переходят в разряд действий. Действий непредсказуемых, значит, неконтролируемых – им, Ружиным. И всеми, кто играет на его стороне.

– Лучший Козодой – мертвый Козодой, – задумчиво протянул Ружин. – Это, думаю, верная мысль. Только надо подойти к ее воплощению поаккуратнее. Без лишней помпезности. Скажем… Просто машина сбила?

12

Долго расстраиваться по поводу безвременной кончины главы сектантского спецназа я не стал. Хотя, возможно, и следовало дать волю чувствам – все-таки, случившееся совсем не соответствовало моим интересам, и смерть Цехового в какой-то мере засвечивала меня (а вместе со мной и Ружина), заставляла остальных «Вестников» стать осторожнее, а значит, недосягаемей для нас. Но ведь сделанного не воротишь. Я не стал ни слезы лить, ни матом ругаться. Я еще кое-что мог. Например, надеяться на то, что славный парень Олег Ружин сумеет изобразить что-то стоящее на своем участке фронта именно сегодня. И тогда у нас останется шанс – пусть и один на двоих – завершить операцию успешно.

Но для того, чтобы дожить до этого момента, предстояло выбраться из ресторана целым и невредимым. А это тоже была проблема, причем довольно серьезная. Где-то там, за пределами туалетной комнаты, маялись в ожидании возжелавшего помочиться шефа трое его охранников. Трое – при условии, что во время трапезы еще кто-нибудь не наблюдал за рестораном снаружи. Если они будут дожидаться именно Цехового, я мог им только посочувствовать, потому что заниматься этим бесперспективным занятием можно ровнехонько до второго пришествия. Но вот что-то не сочувствовалось. Наверное, потому, что в мозгу копошилась упорная мысль – уйти отсюда подобру-поздорову они мне не дадут.

Впрочем, на что я рассчитывал, вступая в контакт? Честно говоря, не знаю. Имелась слабенькая надежда, что Цеховой окажется парнем с головой и напрасных потасовок затевать не станет. Тогда бы я просто оглушил его и постарался уйти, пользуясь пленником, как прикрытием. Но теперь, когда Цеховой мертв, такой возможности не оставалось. Стоило охраннику заглянуть в заляпанную кровью (которая, кстати, уже залила весь пол и тонким ручейком пробивалась к двери) кабинку, как он сыграет тревогу и за мной тут же будет снаряжена погоня. Уйти от нее я не смогу – им достаточно одного звонка своим единоверцам, сообщить мои координаты и причину, по которой я подлежу уничтожению, и город сразу станет для меня одним большим минным полем. Причем, неисследованным. Я взорвусь. Я вымру, как мамонт. Но попытаться все равно надо. Не зимовать же здесь, в самом деле.

Я обчистил карманы Цехового – не с целью наживы, упаси бог! Мертвечиной не питаюсь, хоть и понимаю, что поедание падали тоже необходимая санитария, – а с тем, чтобы по возможности направить интересующихся по ложному следу, хоть как-то скрыть истинную цель нашего с Ружиным приезда в этот незнакомый и малоприятный город, где люди при первой же встрече, вместо того, чтобы продолжать знакомство, норовят долбануться головой о сливной бачок, да посильнее – так, чтобы мозги в унитаз вытекли. Суицидально неблагополучный город, одним словом.

Деньги я у него отмел сразу же. Хотя мне они, по сути, были не нужны. К тому же, сумма оказалась не то, чтобы умопомрачительная – девять тысяч в крупных купюрах и еще около тысячи мелочью. Монеты я великодушно оставил. Зато к коллекции трофеев добавил пару золотых колец, крест с цепью – тоже из чистого золота – и часы. С виду простенькие, но по сути – танком не переедешь.

Получилось, что кроме изъятого ранее пистолета, ничего путевого Цеховой при себе не имел. Впрочем, чего я ожидал от бедной церковной крысы?

Оставив тело лежать в той позе, которую ему вздумалось принять после удара о бачок, я вышел из кабинки, осторожно прикрыл дверь и прислушался. Тихо. Если мне фартануло родиться под счастливой звездой, то кожаные цеховики в данный момент мнут яйца у машины. В таком случае еще не все потеряно. Можно попытаться прорваться. И, сплюнув три раза через левое плечо, я направился к выходу.

Уйти безнаказанным все-таки не удалось. Закон подлости или результат жестокой муштры – они даже не в фойе отирались, но торчали подле туалета, ждали. Двое сидели на корточках справа от двери, мусоля в руках что-то вроде четок, третий стоял напротив, скрестив руки на груди.

Я этого не то, чтобы не учел. Я этого просто не ожидал. Я так по-свойски, по домашнему вел себя там, внутри, что и предположить не мог, что кто-то стоит под самой дверью и слушает, что я говорю и что делаю. Поэтому-то и распахнул дверь так широко.

Открывшаяся картина стоявшему напротив не понравилась. Возможно, его насторожило, что туалет пустой – кто знает, может быть Цеховому при рождении забыли просверлить в заднице дырочку? Или он из принципа не ходил на унитаз даже по большому, предпочитая делать это в писсуар? В общем, кожаный даже мысли не допускал, что шеф может засесть в кабинке по собственной воле. А потому схватил меня за правое плечо и втолкнул обратно. Он был сильным парнем, и мне, хочешь – не хочешь, пришлось подчиниться.

Как по сигналу, в туалетную комнату втиснулись и двое других. Они, не трогая, оттерли меня в угол, где я оказался зажат, пожалуй, похуже, чем мышка в мышеловке. А первый, тот, что стоял напротив туалета, быстро скользнул в основной отсек, открывая и закрывая кабинки на предмет их проверки.

– Мма-ма… – раздался его кастрированный голос, когда он добрался до той самой, заветной.

– Что там? – спросил один из тех, что держали меня.

– А он того, – промямлил проверяющий. – Мертвый…

На сей раз оба прикрывающих вцепились в меня, попытавшись прижать к стене. Мне, правда, повезло: во-первых, они тоже были ошарашены услышанным, а потому среагировали недостаточно быстро, а во-вторых, я был готов к действию и в крови у меня гулял гольный адреналин. Полуразвернувшись, я рванулся между ними, одновременно высвобождаясь от цепких пальцев и погружая кулак в живот того, что стоял справа. Я очень надеялся, что попал в район солнечного сплетения.

Оказалось, промазал. Но особенно сокрушаться по этому поводу не приходилось – атака все равно получилась результативной. Кулак врезался в ребра, но удивительно плотно – так, что те хрустнули. Телохранитель охнул и, облокотившись рукой о стену, медленно опустился на колени.

Но выскочить вон и скрыться сразу все равно не удалось. Второй кожаный быстро вытянул ногу, о которую я благополучно споткнулся. В падении удалось сгруппироваться – фигли, зря, что ли, нас в детстве три месяца на уроках самбо обучали? – мягко лег на согнутую руку и, перекувыркнувшись через голову, оказался на корточках. С одной стороны, позиция не самая выигрышная, но с другой – сектанты-секьюрити словно забыли, что им нужно поторапливаться. Они смотрели на меня, как кони на кузнеца: «За что же ты, падла, нас все-таки подковал?». Это было написано в их глазах каллиграфическим почерком на грамотном русском языке.

Ситуация сложилась – грех не воспользоваться. Но, оказалось, я тоже медленно соображал – пока придумал вытащить трофейный пистолет, делать это было уже поздно: точно такой же находился в руке проверяльщика кабинок. То ли он оказался проворнее меня, то ли вынул его еще до начала осмотра. Одно из двух, но какое именно – разницы уже не имело.

Я так и остался сидеть – сам на корточках, рука под рубашкой. В принципе, можно было попытаться выхватить ствол – я не знал, как скоро среагирует на это телодвижение вооруженный фанатик. Он с одинаковым успехом мог выстрелить (и еще альтернатива: попадет или промахнется?), но мог и не успеть. За себя я знал определенно – доли секунды мне хватит. Но все же решил не рисковать. Тем более что «Вестники», затянутые в черную кожу, особой агрессивности не выказывали. Во всяком случае, активной агрессивности. Видимо, опасались, что я способен выкинуть что-нибудь ненормальное, не соответствующее обстановке.

Их осторожность была мне на руку. Тот, что с оружием, медленно приближался, не сводя с меня трех темных зрачков – двух своих и одного пистолетного. И нескончаемо бубнил в такт шагам. Получалось очень ритмично. Звук шагов и слова сливались в один общий гул, мешая нормальному восприятию как первого, так и второго, так что приходилось держать мозг в постоянном напряжении, чтобы понимать, о чем он бормочет.

– Ты совершил большой грех, неверный. Мы тебя мучить не будем. Хотя стоило бы. Ты это заслужил. Прямо рядом с шефом тебя надо бы пристроить. Проломить голову об унитаз – и оставить. Вот как надо с тобой поступить. Ты хоть знаешь, чью душу ты к Господу отправил? Ты душу одного из величайших праведников на небеса отправил. Мы, его собратья по вере, не сможем тебе этого простить. Наше возмездие настигнет тебя – это так же верно, как то, что Христос существовал. Но пока можешь расслабиться: при условии, что не будешь выкидывать никаких фокусов, часов шесть жизни мы тебе подарим. Отвезем на суд старейшин, и пусть они решат твою участь. Скорее всего, тебя приговорят к четвертованию. Но, если сумеешь найти обстоятельства, смягчающие твою вину, то возможна поблажка – простой расстрел. Так что готовься. И не вздумай сопротивляться. Согласись, что ты в безвыходном положении – тебе отсюда не выйти. К тому же на улице еще двое наших.

Продолжая долбить в ту же точку, он подошел совсем близко – буквально на метр… и остановился. Очевидно, не выговорился до конца. А я подумал: черт возьми, какое заманчивое предложение – выбрать между расстрелом и расчленением заживо. И не дергайся, дружок, тебе ведь добра желают. Трудно отказать при такой настойчивости.

Все бы ничего, да рожа у него в этот момент была препротивная. Смотрел на меня так, что ясно было – чувствует себя куда более в своей тарелке, чем я. Видимо, не в первый раз подобную речугу долдонил. Слова назубок выучил. А двое таких же, как он, затянутых в кожу придурков, – уже пришедший в себя пострадавший ребрами и его напарник, – маячившие за спиной оратора, только придавали омерзительности его виду. Причем, не зная, и не скажешь, что эти ребята все, как один, фанаты во Христе. Скорее уж – во дьяволе. Откуда только взялась такая бездна подобных типов? Кошмар! Я тихо закипел от бешенства, и в кровь вырвалось целое море адреналина, чуть вены не полопались.

– Ну что, договорились? – бубнил он, продолжая наносить мне моральные травмы черным зрачком пистолета. – Ты не…

Но в этот момент я оказался «да». Неожиданно для него и даже для самого себя. Сработал инстинкт хищника. Он подошел слишком близко и подставился под удар. Ну, просто грех не воспользоваться. Тем более что это было гораздо легче сделать, чем кажется, поскольку я стоял в положении спринтера, застывшего в ожидании старта. И когда выстрел стартового пистолета прозвучал (в моей голове, где подсознание решило, что пора; или в животе, где печень продолжала вырабатывать слоновьи дозы адреналина; или еще где, неважно), я ожил. Ноги пружинисто распрямились, отправляя тело в полет, и голова весело, по-футбольному, врезалась в его живот.

Фанатик так и не успел ничего сделать. Он даже на курок нажать не успел. Просто сложился вдвое и отлетел назад, сметя по пути обоих своих партнеров. Тому, у которого были помяты ребра, опять не повезло: от боли в боку у него, скорее всего, нарушилась координация, и вместо того, чтобы скользнуть мимо распахнутой двери в основной отсек туалетной комнаты, он врезался в нее головой и парочкой других частей тела. После чего, не в силах пережить позора, распластался на полу, не подавая признаков жизни.

А на меня вдруг нашло. Эффект берсеркера. Именно то, за что меня не любили в школе каратэ – бой, так бой. Не до десятка набранных очков, не до первой крови, ни даже до нокаута. Бой – до тех пор, пока ты можешь встать с татами и ответить ударом. Или, на худой конец, умереть достойно, приняв еще один. Азарт и ярость, возникающие только тогда, когда противник находится в пределах прямого контакта. В свое время этот инстинкт стоил мне, думаю, неплохой спортивной карьеры – сначала в самбо, после – в боксе, а потом и в каратэ.

Здесь, в туалете ресторана «Москва», не было рефери, не было тренера, не было команды поддержки – которые могли бы меня остановить. Их не было у меня, а у кожаных фанатиков, как следствие, не было надежды уцелеть. Смутно понимая, что делаю, я сначала озверело пинал пытающиеся подняться тела, а потом, реагируя уже единственно на малейшие признаки жизни, подаваемые боевиками Цехового, вновь и вновь поднимал их на ноги и сбивал короткими, проникающими ударами. И так до тех пор, пока они не перестали шевелиться. Вообще. Даже дышать.

И только тогда я – да и то не сразу – начал успокаиваться. Слегка остыв, открыл холодную воду и сунул голову под кран. Это еще сильнее охладило рассудок. Постепенно начало возвращаться нормальное мироощущение, обычные чувства. Первыми из которых стали чувства стыда и страха. Времена берсеркеров прошли – давно, почти тысячу лет назад. Тотальный, безумный бой уступил место не менее тотальному футболу. И правильно сделал – последний действительно сильно выигрывает в красоте. Вынув голову из-под крана и оглядевшись, я лишний раз убедился в этом. То, что я натворил в туалете, выглядело, мягко говоря, неэстетично. Кровь и прочее. Всюду. Сломанная сантехника и сломанные тела людей – каких бы ни было, но людей. Черт! Винтовка куда гуманнее!

Эти тела обыскивать не стал. Сунув руки под кран, зачерпнул еще пригоршню воды и плеснул себе на лицо. Пора убираться. Чем скорее, тем лучше. Чудо еще, что в туалет пока никто не заглянул. Возможно и пытались но, услышав доносившийся из-за двери шум, спешно ретировались. Лелея мечту вызвать милицию. Впрочем, это мог сделать и гардеробщик – он тоже наверняка слышал, что здесь происходит.

Покинув туалет я, однако, никаких признаков тревоги не обнаружил. Причину отсутствия реакции на свое буйство выяснять не стал, решив, что неплохо обойдусь без этого. Скорей бы ноги унести. Тем более что снаружи, как поведал один из кожаных охранников, дожидались еще двое сектантов.

Тенью проскользнув по вестибюлю, – очи долу, руки в карманах, – я выскочил на улицу и огляделся. Если тут и были ожидающие, то я их не заметил. Или спрятались от жары в своем транспорте, – хотя какое в нем спасение? – или тоже зашли в ресторан перехватить чего-нибудь. Понять можно, чай, люди, с желудком и другими причиндалами. Путь к машине был свободен.

Крутя баранку (подальше от места моего безумия, подальше!), я вдруг нервно хохотнул, вспомнив, что бубнил мне вооруженный, подбираясь поближе и даже не думая, что каждый его шаг есть шаг к порогу вечности. «Наше возмездие настигнет тебя – это так же верно, как то, что Христос существовал!». Я мертво вцепился в руль и оскалил зубы:

– Ваше возмездие пока не настигло меня, ублюдок. Так что вопрос о существовании Христа остается открытым. Хотя еще не вечер. Далеко не вечер!

Я смог выйти живым оттуда, откуда в какой-то момент уже и не чаял выйти – после того, как, открыв дверь туалета, увидел свиту Цехового. Но вышел – и даже невредимым. Если, конечно, не считать сбитых в кровь костяшек кулаков. Только все это было внешне, физически. Морально же я был в нокдауне. В хорошем, добротном нокдауне. Рефери уже упал надо мной на колено и вскинул вверх руку, готовясь начать отсчет. И если я на счет «десять» не окажусь на ногах в полной – или хотя бы частичной – готовности продолжать бой, то я автоматически буду объявлен побежденным. Гонг!

Но пока я живу – я надеюсь. С другой стороны, пока я надеюсь – я живу. Ведь надежда умирает последней. И, если ее не стало, значит, остальное ушло еще раньше, правда? А у меня еще была жизнь. Во всяком случае, мои руки продолжали сжимать руль и даже крутить его, когда этого требовал мозг. Значит, я надеялся. На что? Хотя бы на то, что через час мне станет легче. В том смысле, что перестанут дрожать коленки и утихнут угрызения совести, которые в данный момент недвусмысленно намекали, что я, неразумный, поставил под угрозу срыва нашу с Ружиным – гэбэшников я принципиально за своих не держал – операцию.

Хотя, если разобраться, – спокойно, беспристрастно, – моей вины в случившемся было мало. Не то, чтобы она совсем отсутствовала, но оставалась действительно минимальной. Откуда, скажем, я мог знать, что этот идиот Цеховой, трижды сумевший выжить в Чечне, – что, по хорошему, не каждому удавалось, – приложит все усилия, чтобы отдать концы в обыкновенном туалете? Глупая смерть. Он хотел показать себя героем, – неважно, для кого игрался этот последний спектакль, – но вышло немножко не по сценарию. Не по его сценарию. Однако и его вины тоже было мало. Туалетные драки редко заканчиваются смертью, даже если в руке одного из дерущихся случается нож. Потому что ножом еще надо уметь пользоваться. А когда оба драчуна безоружны, да еще после первого же удара… Сливной бачок оказался джокером. Смешно? Немного. Скорее – неприятно. Досадная случайность. Которая, как и положено любой уважающей себя досадной случайности, вполне может смешать все карты.

Возможно, кто-нибудь другой на моем месте высморкался бы кровавой соплей в рукав и грустно сказал себе: «Все, любимый, сливай воду и суши весла. Это уже не свет в конце тоннеля – это сам конец». Но не я. Я так говорить не собирался. Даже самому себе. Потому что стыдно. Быть реалистом хорошо, но оптимистом – спокойнее. Положение заметно осложнилось, оно, мягко говоря, стало хреновым, но не безвыходным. И это не для красного словца, не оттого, что я считаю, будто безвыходных положений не бывает. Бывают, еще и какие. Например, когда тебе, парализованному, насильным образом ставят клизму. Нет, в данной ситуации выход определенно был. До тех пор, пока неиспользованными оставались Засульский и Сотников. Не забыть бы про Ружина, который тоже имел возможность поработать в нескольких – если точнее, в трех – направлениях.

И потом, все в мире относительно. В данный момент я мог пучками выдергивать волосы у себя на заднице, причитая о том, как мне худо. Но через день-неделю-месяц положение изменится таким образом, что не останется ни сил, ни волос для вырывания и причитаний. Только мысли. Тогда я пойму, что плохо вовсе не значит, что хуже не бывает. Все познается в сравнении – банальность, но верная банальность. Как там в школе на уроках про дедушку Ленина травили? Он был глубоко несчастен в тюрьме, потому что ему приходилось делать чернильницу из хлебного мякиша, заливать ее молоком вместо чернил и пожирать, едва появлялся тюремщик. А в чем, собственно, заключалась печаль? В том, что он сидел в тюрьме, или в том, что ему приходилось писать молоком? Если в первом, то после него и его стараниями пришли тысячи тысяч тех, кому в тех же камерах не то что писАть – пИсать не давали, используя отбивание почек, как превентивную меру. Или глаза выбивали – чтобы букв не видел. Если дедушка Ленин не верит – пусть спросит при встрече у красного маршала Блюхера, который все это на себе испытал. Если же неизбывная ленинская тоска корнями уходит в молоко, то, опять же, были тысячи и тысячи парней, у которых не то что молока под рукой не было, но даже бумаги. И писать им приходилось кровью на стенах. Обычно о том, что «No pasaran!» или «Помните нас! 28.06.1941. Брест». И в тот момент, когда они дописывали последнюю букву, они были относительно – опять относительно! – счастливы, потому что успели завершить последний, самый важный труд своей жизни. Вот и сравнивайте.

Я стиснул зубы и изо всех сил вдавил в пол педаль тормоза. Колодки отчаянно заскрипели, но было уже поздно – передний бампер «Волги» с противным скрежетом, похожим на скрежет зубов пьяного зэка, врезался в пассажирскую дверцу «Мазды Фамилии».

13

Козодой действительно отдал приказ быть настороже.

– Тут, конечно, налицо ограбление, – говорил он. – Явно не органы действовали. Слишком топорная работа, на них непохоже. Да и не мог такой человек, как Цеховой, проворонить их агентов. Тем более итог – два трупа и двое в реанимации…

Ружин в буквальном смысле наслаждался, слушая речь организатора и вдохновителя всех побед секты. На Чубчика, конечно, можно – и даже нужно – сердиться, но результаты его трудов все равно впечатляли. С размахом работал парнишка. Вот только для того, чтобы дождаться этой речи Козодоя, пришлось изрядно настрадаться. Ничего путного за первые два часа декан вообще не выдал, звучали лишь молитвы да пение псалмов – странных, больше похожих на завывания акына, свалившегося в пропасть. Сочинял их, видно, кто-то из «Вестников», кто удосужился в свое время получить соответствующее образование. Музыка была заунывной, тексты – невнятно-изумленными. В общем, ничего хорошего. Эстетики – ноль.

Лишь стойко выдержав этот бред, Ружин дождался прощальной речи Козодоя. Правда, и тут ничего полезного для себя не извлек. О том, что главный призовет единоверцев к осторожности, осторожности и еще раз осторожности, можно было догадаться по его первой реакции на известие о смерти Цехового. Но лишний раз убедиться все равно не мешало. Удивляло другое – для чего сектантам собираться каждый божий день, как на работу? Неужели только для того, чтобы проорать хриплыми биндюжьими голосами хвалу своему Всевышнему? Глупее нельзя было ничего придумать. Сектанты, по сути, сделали невозможное – достигли вершин идиотизма. Первопроходцы! Каждый сбор мог завершиться провалом, они знали об этом – не могли не знать, что за ними ведется слежка. Иначе откуда бы появились трупы агентов ФСБ? Не от сырости – точно. И, тем не менее, каждый день продолжали собираться в своем укромном местечке – сориентировавшись по экрану, Ружин поставил в центре заштрихованного прямоугольника маленький кружочек, из которого вещал Козодой, и собирался провести от него стрелочку – путь, которым декан будет возвращаться. Этот вопрос его тоже очень занимал.

Вообще, Ружина сильно интриговало, отчего ему с такой легкостью удалось с первого же раза вычислить местонахождение штаб-квартиры «Вестников», а гэбэшники на этом все мозги измусолили, но ни до чего не додумались. Однако, поразмыслив, он нашел, что удивительного в этом куда меньше, чем могло показаться с первого взгляда. Просто сыграло свою роль то обстоятельство, что «Вестники судного дня» в первую очередь постарались оградить себя от неприятностей, собрав досье на сотрудников органов – едва ли не лучшее, чем имелось в самих органах. Это был первый и, наверное, самый умный ход с их стороны. Вторым достижением было сидение в тайге в момент окукливания секты – так, что даже дикие лоси не могли отличить их от примитивных староверов. Это уже потом, когда организация разрослась и стала способна на большие подвиги, она выбралась на простор, как выбирается зверь, зализавший свои раны или, вернее, почувствовавший, что скопил достаточно сил для того, чтобы побороться за место под солнцем.

ФСБ заинтересовалась новым явлением на религиозно-фанатическом небосклоне, но было уже поздно. Зверь на зубок выучил имена и фамилии своих врагов и мог различать их даже по запаху. И он был достаточно силен для того, чтобы нападать первым – пусть еще не в лоб, но со спины, из-за кустов. Он не объявлял войны, он просто принимал разумные меры предосторожности, по-прежнему предпочитая находиться в укрытии. При таком подходе охотники были обречены. Ружин представил себе, как при каждой тропинке на входе в лес, в самом ее начале, засело по медведю, и усмехнулся. Получилось весьма образно. Именно то, о чем он думал. Никто не войдет в такой лес, а если войдет, то никогда не выйдет оттуда. Люди даже знать не будут, какая недобрая сила охраняет странный лес, потому что некому будет рассказать об этом. Так что осведомленность ФСБ относительно существования секты и тем более ее планов на будущее уже можно было расценивать, как подвиг.

Но, если продолжать развивать медвежью тему, то однажды в строго охраняемый лес приперлись два старых развеселых секача. Желудей похавать, другой падалицы, то, се. Медведи пропустили их без проблем – кабаны не люди, так ведь? Лес охраняется только от двуногих, а если за каждой зверушкой гоняться, то медвежьих сил надолго не хватит. Знали бы медведи, что эта свинская парочка – Ружин с Чубчиком, то есть – были наняты охотниками в соседнем лесу…

Вот, собственно, и весь секрет его успеха. Ружин даже слегка разочаровался в нем, да и в самом себе за компанию. Легко вершить подвиги, когда неприятель спит. Но считается ли это подвигом? Впрочем, если разобраться, то эти «Вестники сучьего – ах, простите, Судного – дня», тоже творили свой подвиг, когда никто об этом не подозревал. Так что, рассуждая здраво – а Ружин верил, что именно так и рассуждает, будучи в известной степени прав – то он всего лишь занимался тем, что бил врага на его территории его же оружием. Завет незабвенного Виссарионыча.

После заклятия осторожностью Козодой еще раз благословил свою паству, хотя, насколько Ружин соображал в церковных делах, делать это должен был Иванов. Но в секте, видимо, соблюдались законы теократической монархии – глава господствует над всем. Неважно, что он ничего не понимает, например, в настройке пианино – глава должен диктовать моду: «Значится, сегодня настраиваем не на «ля», а на другую октаву!». Глупо до невозможности, но приходится подчиняться. Потому что это сказал глава, а все, что им сказано – свято. Впрочем, в жизни секты было слишком много глупого, так что удивляться нечему. Вместе с тем она успешно функционировала. Настолько успешно, что даже всемогущая некогда госбезопасность, которая, к слову, и сейчас еще может кое-что интересное показать (и не только своим, доморощенным, зрителям), бралась за голову. И не просто бралась – хваталась.

Иванов, конечно, был первосвященником, но «перво-» – только номинально. В мире «Вестников» никто и ничто не могло оспаривать приоритета декана факультета философии. Он был всем. Разве что не Богом. Но он был Гласом Божьим, и это давило на остальных сильнее, чем если бы он был самим Богом. Впрочем, давило не на всех. Ружин сильно сомневался, что особо приближенные трепещут перед главой в той же мере, что и остальные сектанты. Более того – Ружин подозревал, что они и в бога, как такового, не очень-то верят. Бог нужен им только как средство зарабатывания денег и власти. Не более, но и не менее. Они чтут его, как нефтяной магнат чтит свои нефтяные вышки. В остальном они свободны.

Ружин искренне думал, что это так, и вряд ли ошибался. Прожив на свете три с половиной десятка лет, он в значительной степени познал глубину человеческой подлости и с определенной долей уверенности мог биться об заклад – далеко не во все, что говорится с трибун, верят сами говорящие. Будь то теисты, сионисты или мазохисты. Названий может быть много, суть от этого не изменится. Большинство из них просто зарабатывает деньги, имидж или политические очки. «Кто из нас без греха? Только за этот грех вполне можно закидать камнями», – подумал Ружин.

Козодой, как истинный капитан корабля, покидал его последним. Ну, или почти последним. Шаги расходившихся давно стихли, а приемник по-прежнему хранил молчание. Ружин начал нервничать. Проследить за остальными участниками религиозных песнопений он не мог, поскольку жучком успел осчастливить только главного, а выяснить, какой тропой уходят сектанты, было необходимо. Потому что тропа, судя по всему, жутко засекречена – иначе как удалось так долго и удачно скрывать ее от Конторы?

А главный, сволочь, никуда не торопился. Торчал в своем штабе и, что самое противное, молча. Ружин почувствовал, как покрывается липкой испариной. Его снедало нетерпение. Нетерпение – и желание что-нибудь услышать. По возможности, полезное. Но Козодой, понятное дело, об этом знать не знал, сидел и молчал, как рыба.

А между тем на улице запахло вечером. Именно запахло, причем тонко, как пахла бы, к примеру, щепотка мяты, завернутая в толстый слой табачных листьев. Ее вроде нет, – такой малой толики на фоне полутонны табаку, – но она все же присутствует, исподволь меняя вкус дыма. Так и вечер; его еще не было, но им уже пахло. Люди потеряли где-то во времени деловой вид, которым щеголяли еще час-другой назад, да и солнце слегка расслабилось, придумав, что светилу тоже нужно иногда отдыхать. Не все ж тем, кто внизу, по земле ползает, мозги вкрутую запекать. Оно, возможно, весело и забавно, но тоже весьма утомительно. Как, впрочем, все веселое и забавное. В голове у Ружина тоже постепенно зрело состояние расслабленности. Его рабочий день был ненормирован – глупо нормировать рабочий день полушпика-полукиллера, подсадной утки, темной лошадки. Но общее настроение улиц было более заразным, чем холера или, скажем, чума. Расслабленность захватывала все сильнее, усугубленная общей нервозностью первых суток операции.

Поэтому, когда наконец раздался голос Козодоя, борцу с религиозным экстремизмом пришлось в спешном порядке мобилизовать нервную систему, чтобы снова сконцентрироваться на факте незавершенности рабочего дня. Полной незавершенности, если уж на то пошло, потому что он вряд ли закончится даже глубокой ночью.

С горем пополам вернувшись в нормальное – читай, рабочее – состояние, Ружин с удивлением услышал, как Козодой говорит, неясно к чему (в этой неясности, возможно, было повинно состояние расконцентрированности, в котором Ружин позволил себе некоторое время находиться; впрочем, речь декана в любом случае оставалась для него загадкой, заданной не к месту):

– Жизнь человека действительно бесценна, – задумчиво вещал Козодой, обращаясь к какому-то неведомому собеседнику. – Просто потому что в смысле ценности – полный ноль: задаром дается, задаром и отбирается. Цеховой в этом на собственной шкуре убедился.

– Так его же, вроде, ограбили?! – изумился чей-то ничейный, по крайней мере, для Ружина, голос. – Деньги взяли, часы, пистолет. Так что, может, не так уж и задаром, Отец?

«Ого! – подумал Ружин. – Отец – это круто. Даже, наверное, солидно. Уж для такого типа, как Козодой – точно. Только-только отметил сорок четыре года с тех пор, как начал загаживать землю, и вот, поди ж ты – Отец! Назвали бы боссом или шефом или, скажем, по-православному – батюшкой. Ну, на худой конец – святым отцом. Можно понять – просто собралась очередная кучка свихнувшихся и начала изобретать давно изобретенное – фюрер, дуче… Все это уже было, все это уже неинтересно, нужно придумать что-нибудь пооригинальнее, чтобы потом в глазах (интересно, в чьих?) не выглядеть плагиаторами. Так ведь нет, Козодой – «Отец», и собеседник это с явным уважением сказал. Значит ли это, что в верхушке секты – или, скажем, среди приближенных к верхушке – есть люди, действительно верящие в то, что делают?».

Решение этого бессмысленного, в общем-то, вопроса (верят или нет, а остановить их все равно надо), Ружин решил отложить на потом. Потому что Козодой тем временем принялся пояснять свою предыдущую фразу.

– О чем ты говоришь?! Деньги, часы, пистолет… Жизнь-то у него все равно забрали даром! Понимаешь? У поганых капиталистов есть привычка платить за то, чтобы ребенок родился. Но ведь платит не ребенок. То же самое со смертью. У Цехового забрали жизнь из-за денег или часов, или из-за упаковки презервативов – не это важно. Деньги, часы, гондоны – это все приходящее. Когда люди расплачивались друг с другом ракушками или звериными шкурками, их убивали из-за ракушек или шкурок. Это не суть; так было и так, наверное, всегда будет, потому что это заложено в человеческой природе. Убийца может отнять у жертвы деньги, но ведь это не будет платой за отнятую жизнь. В таком аспекте самым справедливым оказывается принцип «Око за око», когда общество убивает убийцу. Но и это приносит лишь небольшое моральное облегчение, тогда как в сути не верно. Убийцу лишают жизни вслед за жертвой, а не вместо нее. В этом-то и закавыка. Поэтому за жизнь человек не платит, когда она ему дается, и не получает компенсации, когда она отнимается. По большому счету, жизнь – это большая, но безвозмездная ссуда. Хотя, собственно, иногда она может быть маленькой, но это уже не жизнь… А вот как ты распорядишься ею – это уже зависит от тебя самого, от твоих способностей. На бога надейся, а сам не плошай – очень верное выражение. Во всяком случае, куда вернее причитаний о том, что человеческая жизнь не должна покупаться и продаваться ни за какие деньги. Жизнь, скажу я тебе, от денег вообще зависеть не должна. Покупать или продавать ее – все равно, что покупать или продавать Бога: и то, и другое настолько выше понятий «товар-деньги-товар» или «договор о купле-продаже», что даже спорить на эту тему не хочется – глупо и бессмысленно.

«Елы-палы! – подумал Ружин. – А ведь он умный мужик, этот Козодой! Циничен, конечно, но умен! Имеет мысли в голове и не жмется при случае поделиться ими. Эка у него ловко получился – ни одного раза, в сущности, по религии не прошелся, а все представления о ней с ног на голову перевернул!».

Его восхищенную думу прервала реплика Козодоя, которой тот завершил свое выступление.

– Так что жизнь просто-напросто должна быть мерилом всего, – подумал и утвердительно произнес: – Да, всего. – И добавил: – Но не смерти. Потому что смерть сама является мерилом жизни.

«Во загнул, – не преминул усмехнуться Ружин. – Красиво! И, главное, одной фразой под свою концепцию веры базис подвел. Прямо как мину под синагогу или там еще куда».

Именно в этот момент Козодой решил, что ему тоже пришло время уходить. Попрощался со своим собеседником, которого Ружин так и не поимел счастья идентифицировать, и заторопился прочь. Припав к экрану приемника, новоявленный следопыт дугой выгнул бровь и закивал головой, словно говоря: «Да-да, вот видите! А ведь я предупреждал». Никого он, конечно, не предупреждал, но и без того догадаться было несложно – да, собственно, и догадываться не стоило, в пояснительных документах, переданных госбезопасностью, об этом говорилось недвусмысленно – из центра декан уходил совсем не той дорогой, какой пришел. Ружин мог утверждать это наверняка: сигнал, приплыв с юго-запада, теперь уплывал на север. Ничего страшного в этом не было, не считая того, что придется объезжать заштрихованный участок, чтобы не упустить объект. Зато теперь все сомнения отпадали: к месту собраний сектантов ведет много тропинок, и те с большой охотой пользуются всеми.

– Конспирация, конспирация и еще раз конспирация, – вздохнул Ружин, заводя машину. – Так нас учил великий Ленин. Он, правда, слегка отстал от жизни. Что бы он, к примеру, сделал, если бы ему жучок подсунули? Да, времена меняются и прогресс не стоит на месте.

С этой потрясающей по своей глубине и правдивости мыслью, Ружин вырулил на трассу и принялся быстро вносить коррективы в свое местоположение, поскольку оно его в данный момент не устраивало – выбравшийся из подвалов (подвалов? черт, конечно подвалов!) – Козодой окажется вне зоны видимости. И если ему в этот момент приспичит сесть в поджидающую машину – а таковая, без сомнения, будет – и махнуть шоферу, мол, изобрази-ка, родной, «Формулу-1», то Ружин окажется не при делах, поскольку не сможет проследить дальнейший путь клиента. Ведь радиус действия маячка, как ни крути, поменьше радиуса передающего центра радиостанции «Маяк».

Проехав полтора квартала, Ружин свернул за угол и принялся ждать. Судя по всему, именно с этой стороны заштрихованного прямоугольника и должен был появиться Козодой. Определить, опять же, было несложно: четкость границ Бермудского прямоугольника, в котором исчезали религиозные вожди – пожалуй, единственное упущение в конспиративной политике «Вестников Судного дня». Впрочем, это выглядело так, словно некто, поселившись на девятом этаже, поставил на свою железную дверь кучу замков с секретами, забрал плотной металлической решеткой все окна и вроде бы начисто обезопасил себя от нашествия воров, да вот беда – забыл, что у него печное отопление и в дом можно проникнуть через дымоход. С одной стороны, слабое звено, но, с другой – кто полезет в узкую и пыльную трубу? А вот Ружин полез.

Козодой вполне оправдал ожидания Ружина, явившись именно с этой стороны. Все такой же импозантный, как и несколько часов назад. Тонны религиозной чуши, что он выдал на-гора за прошедшее время, на его самочувствии никак не отразились. Он, правда, выглядел слегка пришибленным, но Ружин мог понять и даже оправдать такое состояние. Все-таки, известие о гибели Цехового при всем желании к разряду приятных не отнесешь. Во всяком случае, с точки зрения Козодоя.

Он вышел из подъезда жилого дома – факт, слегка озадачивший Ружина. Если его догадка верна, и хлюпающие звуки шагов – результат передвижения Пресвятого Декана по подвальным помещениям, то теперешнее его появление внесло разлад в аккуратный строй прежних ружинских мыслей. Насколько он знал, типовые пятиэтажки не имели привычки соединяться с другими строениями подземными переходами. Как-то упустили архитекторы этот момент в своих планах.

Но Ружин видел то, что видел, и сомневаться в своем зрении оснований имел не больше, чем в здоровье своего желудка – ни то, ни другое сбоев пока не давало.

Щурясь на вечернее солнце, декан и по совместительству пастырь постоял несколько секунд, дожидаясь, пока битый жизнью «Жигуленок» с Еремеичем на капитанском мостике подкатит поближе, после чего уселся на заднее сиденье и голосом пустым, как осеннее солнце, приказал:

– Домой, Еремеич.

Ружин позволил «Жигулю» слегка оторваться, понимая, что ничего при этом не теряет. Пока среди одежек Козодоя остается его сюрприз, можно со спокойной совестью отпускать преследуемых на пару кварталов, не опасаясь их потерять. Тем более что в информационном плане в этот вечер ждать от них уже нечего. Вряд ли Еремеич входил в число посвященных. Скорее всего, он был тем, кем был – обычным престарелым водилой, который за пределы рабочего места выбирается только для отправления естественных нужд – еды, сна, облегчения кишечника и мочевого пузыря. Хозяин поверяет ему свои секреты, но не все, а лишь те, делиться которыми считает разумным. Обычная практика – поддерживать у водителя иллюзию особо доверительных отношений, в действительности постоянно соблюдая определенную дистанцию.

Судя по тому, что выдавал приемник, Ружин в своих предположениях не ошибся. Первые три минуты эфир вообще был пуст, лишь однажды Козодой разорвал тишину, удивленно воскликнув:

– Ну надо же!

И непонятно, чем это восклицание было вызвано: то ли он все еще не мог успокоиться по поводу безвременной кончины раба божия Леонида Цехового, то ли кто-то попытался подрезать старенькую «шестерку», то ли гипотетический порыв ветра задрал юбку у не менее гипотетической представительницы слабого пола, обнажив срам. Все это было равновероятно, и Ружин даже не стал ломать голову относительно причины. Тем более что после короткой реплики Козодоя эфир снова наполнился бессодержательной пустотой. Правда, пустотой шуршащей, но Ружин благополучно списал шуршание на радиопомехи.

Проследив на экране приемника пару зигзагов, выписанных маячком, он двинулся следом. Запас порядочный, теперь-то его точно не обнаружат, как серьезно ни будут настроены на обрубание хвостов.

– Ну ты посмотри, а? – снова нарушил тишину Козодой. – До чего додумался!

– Научно-технический прогресс, – хмыкнул в ответ Еремеич.

И опять для Ружина остался загадкой предмет их восхищения. И опять он даже не стал пытаться вникнуть в смысл, понимая бесполезность этого занятия.

Пять минут спустя маячок на экране замер. Ружин заметил это с некоторым опозданием, но все же достаточно скоро для того, чтобы не выскочить из-за поворота пред светлые очи Козодоя и его водителя. Приняв вправо, он остановился у обочины и стал ждать.

Ожидание внезапно затянулось. Прошло пятнадцать минут, потом полчаса, час, другой. Ружин начал заметно нервничать. Все это время из динамика не доносилось ничего, кроме звуков проезжающих автомобилей. Очень явственных звуков.

В вечернем воздухе все отчетливей стали проявляться намеки на сумерки. И Ружин понял, что проиграл этот раунд оглушительным нокаутом. Каким-то образом Козодою удалось обнаружить жучок и избавиться от него. Иначе чем объяснить бушующую в эфире тишину – не считать же звуками рев моторов! – и более, чем двухчасовую неподвижность маячка? Вывод напрашивался сам собой. Его провели, переиграли – там, где он всегда привык быть в выигрыше.

Плюнув на осторожность, Ружин завел машину и выехал на соседнюю улицу. Его подозрения полностью подтвердились. Никаких «Жигулей», ни потрепанных, ни самых что ни на есть новейших, здесь не было. Маячок вел себя все так же пассивно, сдвигаясь только сообразно движению самого Ружина.

– Черт! – Олег долбанул обеими ладонями по баранке и попытался вычислить местонахождение жучка. Это было нетрудно.

Козодой, оказалось, обладал незаурядным чувством юмора. Во всяком случае, своеобразным. Жучок он посредством катыша пережеванной жвачки прилепил на фонарный столб, обвешанный объявлениями. И послание Ружину тоже оставил – в виде объявления, так что оно мало выделялось из общей массы исписанных лоскутков бумаги, облепивших столб.

Ружин вылез из машины, подошел поближе и прочитал текст.

«Это ты шлюх за двести баксов снимай. Я не шлюха. Ты сильно ошибся». И подпись. Лаконично донельзя. «То есть, его сумма не устроила? – угрюмо подумал Ружин. – Он не шлюха, он элитная проститутка и стоит не меньше десяти килобаксов за ночь? Блин, почему я в гостиницу не вернулся? Ведь понятно было, что узнать больше, чем узнал, не получится. Жадность, жадность…». Он колупнул ногтем жвачку, освобождая жучок, и услышал за спиной гнусавый голос, который сообщил:

– А мы уж заждались.

Это прозвучало так неожиданно, что Ружин чуть не выронил добычу. Резко обернувшись, он увидел перед собой – вы только не смейтесь, потому что ему самому вдруг стало совсем не до смеха – увидел перед собой давешнего пердуна, лже-хиппаря, надзиравшего за обстановкой на улице во время послеобеденного ружинского бдения. Того самого, которому Олег исхитрился воткнуть жучок едва не промеж ягодиц.

«Какие уж тут совпадения», – непонятно к чему подумал Ружин, машинально отмечая, что за спиной джинсового сектанта маячат еще две фигуры довольно мрачного вида. Обстановка явственно запахла грозой. Олегу Ружину вдруг стало жутко тоскливо.

14

Мент нудно и настойчиво пытался мне что-то объяснить, но половину слов я не расслышал, а вторую – просто не понял. У меня наступила реакция: башка отказывалась соображать, руки тряслись, в глазах мелькали пьяные мошки.

Столкновение было не из самых серьезных, хотя, как и любое другое, неприятным. «Волга», впрочем, не особо пострадала, лишь бампер съехал слегка насторону. Запас прочности у русских автомобилей, надо отдать им должное, впечатляет. Зато боковина махонькой «Мазды» была похожа на консервную банку после того, как на ней сплясал чечетку отбойный молоток.

Водила – молодой парнишка – был очень огорчен, хотя все еще не потерял способности бегать кругами, размахивать руками и материться. Через несколько минут он сядет на свое водительское место, сожмет ладонями голову и желудок у него скукожится до размеров наперстка. Это будет означать, что у него тоже наступила реакция и смысл происшедшего до парнишки наконец дошел. Хотя сомневаюсь, что осознание принесет какую-то радость.

Ему повезло, что он ехал один – будь с ним пассажир, тому бы не удалось отделаться легким испугом. Впрочем, в этом смысле повезло и мне – за травмированного пассажира наказывают куда строже, чем за искореженный бок какой-то «Фамилии».

– Я на эту тачку два года бабки копил! – митинговал тем временем парнишка, нависнув над дверцей ментовской машины. – А теперь что? Три стекла – вдрызг, две дверцы – тоже, стойку уже не вытянешь. Весь кузов менять придется! Где я такие бабки возьму?

– Да этот твой говнодав оптом на три штуки баксов не потянет, – флегматично заметил гаишник, склонившийся над бумажкой. Он заполнял протокол дорожно-транспортного происшествия, и роль отца-исповедника, которую желал навязать ему потерпевший, была менту не по нраву.

Я начал приходить в себя и постепенно осознал, что шоковое состояние к данной аварии вряд ли имеет отношение. Скорее, меня, хоть и с некоторым опозданием, настигла реакция на бойню в туалете ресторана «Москва». Впрочем, чем бы это ни оказалось, а я уже более или менее оклемался. И даже смог сообразить, что мои документы каким-то образом оказались у мента, и тот начал с увлечением заносить паспортные данные в свой кондуит. Настоящие данные – совсем не те, какими наделили меня работодатели, вселяя в гостиницу.

– Гость города? – с некоторым оттенком презрения поинтересовался он.

– Да, – я кивнул, чувствуя, что все еще не до конца избавился от шока.

– Хорош гость, – усмехнулся он. – Не успел приехать, уже местный автомобиль на абордаж взял. Как думаешь, нужны нам такие гости?

Он явно относился ко мне без симпатии. Я вдруг подумал, что в салоне «Волги» лежат два пистолета и дипломат с «оленебоем». Причем «оленебой» уже сто лет находится в розыске, как орудие многочисленных преступлений. Да и пистолет Цехового вряд ли чист. А если даже чист, то достаточно будет обнаружить на нем пару отпечатков пальцев прежнего владельца, чтобы начались ненужные вопросы. Ведь труп с расколотой башкой наверняка скоро найдут – если уже не нашли. Мне светила малоприятная перспектива оказаться за решеткой. Даже если обратиться за разъяснениями в местное отделение ФСБ, все равно пройдет немало времени – день, два, а то и больше – прежде чем меня снова выпустят на волю. А на это время я окажусь вне игры, что есть нехорошо – бросать Ружина один на один со всей этой фанатичной сворой было несерьезно. Вряд ли он выдержит такое испытание. Оставалось молить бога, – не того, которого молили «Вестники Судного дня», а другого, нормального, – чтобы гаишнику не пришло в голову провести досмотр машины.

К счастью, он к этому не особо стремился. Был слишком занят – корпел над бумажкой.

– Машину в прокате взял? – поинтересовался между делом.

– Да, – кивнул я. – В нем самом.

– На три дня? – он сверился с квитанцией. – Значит, в наш город мимоходом, мимолетом? Ненадолго?

– Да, – снова согласился я.

– А с какой целью? На гастроли?

– Я не артист, – я сыграл в идиота. – У меня здесь особое поручение.

– Чего? – удивился он.

Я и сам понял, что сморозил глупость, но исправлять ошибку было уже поздно. Да и подозрительность его, начни я придумывать что-нибудь новое, только усилилась бы. Этакая профессиональная черта: если проверяемый заикается, значит, имеет на душе какое-то черное пятно. Которое лежит и ждет, когда его раскопает какой-нибудь особо дотошный блюститель порядка. Поэтому я поведал ему кусочек правды, ввергнув гаишника в легкий шок:

– От нашего ФСБ – вашему ФСБ. Что-то вроде курьера.

– Ага, – закивал он, собирая документы в кучу и складывая их в планшетку. – ФСБ, значит. А покажи мне, будь добр, что у тебя в багажнике.

Вот и приплыли. Вряд ли он остановится на багажнике. Доберется и до пистолетов с винтовкой, и тогда мне небо с овчинку покажется. А придумывать что-либо для предотвращения этой неизбежности было уже поздно. Зря я про ФСБ ляпнул. Чертов шок! Теперь точно влип.

И понимал это прекрасно. А потому, не тратя времени на пререкания (старая хохма «раньше сядешь – раньше выйдешь» вдруг приобрела для меня буквальное значение) спокойно прошел к «Волге» и заглянул в кабину.

Ключ зажигания торчал в замке, и я понял, что для меня еще не все потеряно. Отнюдь. Дернув рычаг, открывающий багажник, я высунулся наружу и сказал гаишнику, нырнувшему туда буквально с головой:

– Я, по-честному, и сам не знаю, что там. Как взял машину в прокате, так и не открывал его.

– Сиди, – отмахнулся тот.

Я последовал его совету и целиком забрался в салон. Внимания на это никто не обратил. Мною занимался только один, но он сейчас торчал задницей из багажника. Второй гаишник выпытывал что-то у хозяина «Мазды», и оба были так поглощены беседой, что я для них перестал существовать. Других представителей власти на обозримом пространстве не было видно. Бригада, прибывшая первой, поработала рулеткой, сделала необходимые замеры на асфальте и убралась восвояси с четверть часа назад. Страховые комиссары привычно изображали свистящих раков на горе и к месту происшествия не торопились.

Так что передо мной открывалось необозримое поле деятельности. Правда, при этом оно было на редкость узким. Но оно было. И я повернул ключ зажигания.

– Эй! – заорал гаишник, выскользнув из-под крышки багажника. – Заглуши двигатель!

– Пошел ты! – сказал я, правда, одними губами. Двигатель завелся сразу, и это внушало надежду на общий успех. Впрочем, я сразу был уверен, что до умопомрачения щелкать ключом в замке не придется: промасленный парень в «Ангаре» показался достаточно подкованным. По крайней мере, для того, чтобы находящиеся под его началом техсредства не подводили своих многочисленных временных владельцев. И я не ошибся.

«Волга» рванула с места с таким треском, что «Мазда Фамилия» сдохла бы от зависти, кабы могла. Но она не могла, а потому осталась в живых. Ну и фиг с ней.

Резко вписавшись в поворот, я взял курс на какие-то закоулки, с невыразимым злорадством наблюдая в зеркальце заднего обзора за растерянными ментами. Да и хозяин «Мазды» выглядел не лучше. Только спустя секунд десять гаишник, ковырявшийся в багажнике «Волги», стал лапать себя за ляжку, на которой болталась кобура (надо думать, с пистолетом), а его рот при этом как-то странно и даже страшно кривился. Наверное, изрыгал проклятия в адрес меня и вообще всех гостей этого прекрасного города.

Но десять секунд – это много. К тому же кобура никак не хотела открываться, пистолет – выниматься, а жизнь – улыбаться. Так что я уже свернул за угол, а он все дергал непокорную кобуру, пытаясь достать оружие. Я уходил, и уходил безвозвратно. Они, конечно, могли похвастаться тем, что знали номер сбежавшей машины, но больше им похвастаться было нечем. Места проживания не знали, и не знали имени, под которым я остановился в «Сибири». Это уже был огромный плюс в мою пользу. Хотя бы в смысле выигрыша во времени.

Сколько часов потребуется, чтобы найти Ружина и поведать ему историю, в которую умудрился вляпаться, сколько потребуется ему, чтобы связаться с шишками из Конторы, сколько раз минутная стрелка покроет циферблат, пока ФСБ убедит гаишников, что меня отлавливать вовсе не следует – все это были составляющие одного большого вопроса времени. Но я, тем не менее, создал себе хороший задел.

Главное – знать меру. Как бы я не серчал на давешнего полкана из Конторы или Ружина образца ночного перелета, когда он разоткровенничался и высказал все, что думает обо мне и моей профессии, но именно она выручила на сей раз. Если бы в последние десять лет я не бегал, как перепуганный, от любой опасности – мнимой или реальной – вряд ли во мне развилось бы это шестое чувство, инстинкт зверя, как охарактеризовал его обладатель больших звезд. Сомневаюсь, что у меня хватило бы наглости удрать из-под носа ментов, пока они занимались тем, что определяли степень моей виновности в данном дорожно-транспортном происшествии, останься я рядовым совковым ассенизатором. И сильно сомневаюсь, что сообразил бы бросить «Волгу» в шести кварталах от места старта – пока гаишники прочухаются, пока отыщут ее, я буду далеко-далеко, даже оставив свои колеса на улице Дубовой, 73. Адрес я записал – пригодится, когда автоинспекции докажут, что я есть личность неприкосновенная. Если, конечно, к этому времени машина уже не будет оттянута на арестплощадку, что вполне возможно. Но все-таки пстолеты и дипломат я забрал. Нечего им валяться, где попало.

Пройдя пару кварталов, я прыгнул в первый попавшийся автобус и поехал, куда глаза глядят – главное, подальше от места происшествия. Вероятность того, что меня остановят на предмет проверки документов в другом конце города, была ничтожно мала, я даже не стал рассматривать ее. Едва ли за час-полтора обжуленные менты успеют составить словесный портрет (который, впрочем, все равно ничего не стоит), а то и фоторобот, и разослать ориентировки. К тому же не стоит забывать, что им придется разыскивать меня в «Волге», и только когда обнаружится брошенная машина, искать будут меня пешего.

Но это все случится еще нескоро, я к тому времени сто раз успею добраться до гостиницы, переодеться, нацепить черные очки и, при желании, побриться налысо. И тогда у них останется только один аргумент в споре со мной – тотальная облава. Но я надеялся, что к тому времени, когда они доберутся до «Сибири», ФСБ уже вправит им мозги.

Автобус завез меня в невероятную глушь. Пара девятиэтажек, несколько домов рангом пониже и небольшой частный сектор – все это на фоне чадящего неподалеку завода. А сам завод, соответственно, на фоне девственного леса, в котором, однако, я никогда не рискнул бы собирать грибы и прочие ягоды. Девственности в этом лесу было не больше, чем в умирающей от сифилиса потаскухе. Но маскировался он неплохо.

Прежде, чем вылезти из автобуса, я поинтересовался у водителя:

– Слушай, а отсюда до гостиницы «Сибирь» далеко?

Тот изумленно поднял бровь, не прекратив, однако, отсчитывать мне сдачу с тысячной купюры, в чем я всеми силами, пускай и только морально, поддержал его.

– А тебе что, в «Сибирь» надо? – наконец спросил он.

– Точно, – кивнул я.

– Ну, тогда тебе в другую сторону, – усмехнулся шофер.

– Далеко? – я решил-таки добиться ответа.

– Порядочно, – сказал он и протянул сдачу.

– Сколько частник запросит?

– Пятихатка. Говорю же, далековато отсюда, – водила пожал плечами, а я, присвистнув, спустился на платформу. Действительно неблизко, судя по озвученной цифре. Но – какая разница? Как сказал один истинный ценитель антиквариата, приобретая испанские сапоги: «Мы за ценой не постоим».

Встав тут же, у остановки, я принялся голосовать. Водила с интересом рассматривал меня, словно рыбу-кит, неведомо каким ветром заброшенную в пустыню Сахара. Понять его чувства было несложно – с его, водительской, точки зрения, такой тип, как я, должен вызывать почти клинический интерес. А как иначе – приехал на автобусе на край света, узнал, сколько стоит такси на обратную дорогу, и тут же принялся это такси ловить. Притом, что автобус – вот он; стоит себе и дожидается пассажиров. Странный, словом, тип.

Ну и фиг с ним, с извозчиком. Я не собирался объяснять ему побудительные мотивы своих действий. Перебьется – он не психоаналитик, а я не пациент.

Рядом остановилась иномарка непонятной раскраски. Впрочем, в ее случае об окраске вообще можно было говорить лишь условно – явственно преобладал рыжий цвет. Который ржавчина. Что за модель, и даже какой фирмы, сказать было невозможно. Но восемнадцатилетний паренек, правивший колымагой, от комплексов по этому поводу не страдал. Он, правда, добровольно согласился довезти меня до «Сибири» всего за три сотни, очевидно, учтя при этом непрезентабельный вид своего транспортного средства. Меня тоже не особо волновало, на чем добираться, так что мы с ним неплохо поладили. Он даже рассказал мне историю своего ископаемого чудовища и, судя по его словам, выходило, что либо он сам – мастер на все руки, либо у него на примете есть один такой гений в области железа.

Пораскинув мозгами, я решил, что такой человек вполне может пригодиться и нам с Ружиным. Исходя из того, что мне удалось узнать за сегодняшний день. А узнать я успел немало – не меньше, чем знала вся местная контора государственной безопасности. И вместе с тем узнал я немного – меньше, чем знал любой член секты. Ну, может, и не любой, но все равно мало. Хотелось бы побольше.

Машина, вякнув тормозами, остановилась у гостиницы, и я решился.

– Послушай, ты бы не отказался поработать в ближайшие дни, ежели что?

Сказано было коряво, зато по существу.

– Ну, ежели что, тогда, конечно, да, – согласился он. Даже не спросил, в чем будет заключаться работа. Непривередливый хлопчик. Это хорошо.

– Тогда оставь свои координаты, чтобы я мог на тебя выйти, когда понадобишься.

Он вынул из солнцезащитного козырька замусоленный блокнот с ручкой и, старательно загнав язык в уголок рта, принялся выводить на листочке печатные буквы. Других он, видимо, не знал.

Пока парень вспоминал родной алфавит, я исподволь оглядывал прилегающую местность на предмет присутствия – или, если повезет, отсутствия – ментов.

Повезло. Ментов не было. Если, конечно, не считать запыленного и измученного постового, который маялся на ближайшем перекрестке, вовсю стараясь помещать нормальному дорожному движению. И это, надо сказать, у него нехило получалось. Но мне до постового было мало дела – меня больше интересовали его двоюродные сородичи. Впрочем, возьму на себя смелость утверждать, что я их интересовал еще больше.

Владелец колымаги тем временем завершил свой титанический труд и протянул мне бумажку. Я принял ее и прочитал.

– Ежи Лозецки?!…

– Это меня так зовут, – самодовольно ответил он. – Я, понимаете ли, поляк. И папа у меня поляк. И мама тоже полька.

– Я так и думал, – кивнул я. – Глупо было бы, если бы папа у тебя был арабом, а мама – китаянкой. Ни фига бы из тебя тогда поляк не получился.

– Точно, – согласился он. – Ты звони в любое время. Это телефон гаража. Я там с утра до ночи. Вторую такую же собираю, – Лозецки хлопнул по баранке и разразился довольным смехом. Ну, прямо именинник. Я бросил на щиток приборов три сотни и выбрался из машины, которая тут же умчалась, обдав меня сизыми струями вонючего выхлопа.

Я не посмотрел вслед и не помахал ручкой. Обойдется. Он и без этого неплохо себя чувствует. Судя по всему, ему даже секса не надо – машины хватает. Кончает, не отрываясь от баранки. Если честно, завидую. Хотя понять можно – возраст.

Мои восемнадцать лет остались в таком далеком прошлом, что заглядывать туда было откровенно страшно. А я и не стал. Поднялся по невысокой лестнице, пересек вестибюль, потом вернулся. Ключ от номера был у администратора. Плохая примета, но я решил не заострять на этом внимания. Хуже, чем было сегодня, быть уже не может. Потому что хуже некуда.

Оказавшись, наконец, в номере, я первым делом, чтобы не забыть, переоделся. Менты прежде всего будут искать меня по одежде, это ежику понятно. Потом заказал себе легкий полдник и посмотрел на часы. Пять. До свидания с Анжелой из «Ангары» осталось три часа.

15

Ружин отчаянно пытался сообразить, как это произошло. Буквально только что он держал все нити игры в своих руках, и вдруг оказалось, что его подставили, что эти нити ни к чему не привязаны. Хуже того, он вдруг почувствовал, что сам весь обвязан невидимыми ниточками, как марионетка. И кто за эти ниточки собирается дергать – непонятно. Во всяком случае, одно можно сказать определенно – трое фанатиков, стоящих сейчас перед ним в угрожающих позах, на кукловодов не тянут. Эти о существовании ниток вообще не подозревают, сами будучи марионетками, и единственное, на что они сейчас способны – избить его, Ружина, до полусмерти. Или даже убить. В том, что они на это решаться, Ружин не сомневался: чужак проник на их территорию, и чужак должен умереть. Такая уж его, чужака, доля.

Но оставался открытым вопрос – каким образом это могло произойти? Мысли лихорадочно метались в голове, вот только ни одной стоящей среди них не попадалось. Как Козодою удалось обнаружить жучок – и, главное, каким образом он умудрился не дать понять Ружину, что жучок обнаружен? Ни возгласов удивления по поводу неожиданной находки – хотя чему-то он все-таки удивлялся, разве нет? – ни одного намека на дальнейшие действия. И что навело декана на мысль о слежке? Ведь, если верить гэбэшникам, свои хвосты Контора сняла еще две недели назад.

Ружин никогда не считал себя глупцом, но сейчас был вынужден признать, что угодил в западню. И семь пядей в его лбу никак не могли помочь в рукопашной схватке с тремя молодыми и вовсе не изнуренными беспрестанными постами последователями козодоевского учения. И по отдельности-то каждый из них мог представлять угрозу целости и сохранности Олега Ружина, а уж сообща они и вовсе смотрелись, как дата смерти на его могильном камне.

– Молитвы знаешь? – нарушил затянувшееся молчание джинсовый.

– Ее и читаю, – буркнул Ружин, отчаянно надеясь потянуть время – неизвестно для чего, но все же. Как-то не хотелось помирать в центре города в конце рабочего дня. Что-то в этом было неправильное, даже противоестественное.

– Ну, тогда дочитывай, – милостиво кивнул лжехиппарь и вытащил из кармана нож. Двое его подручных сделали то же самое.

Ружин покрылся холодным потом. Они сделают это, даже не поморщатся. Не посмотрят, что вокруг люди, что рядом может оказаться полиция. Они же фанатики. Бог приказал им бороться с неверными – они и борются. Чего уж проще.

И еще Ружин вспомнил, что «Вестники Судного дня» предпочитают убивать своих жертв во время молитвы – для того, чтобы обращенные к богу души могли побыстрее предстать перед Всевышним. И если этот джинсовый пердун действительно верит, что Ружин молится, он в любой момент может нанести свой coup de grace. Почем ему знать, что более закоренелого атеиста, чем Ружин, трудно сыскать?

От таких мыслей холодный пот, и без того обильный, потек в три ручья. Вряд ли уже соображавший, что делает, Ружин заверещал невесть из каких глубин памяти всплывшие слова:

– Отче наш, иже еси на небеси, да святится име твое, да пребудет царствие твое!..

Вряд ли слова молитвы прозвучали так, как они звучат с клироса, из уст священника. Но своего он добился. Какими бы отъявленными фанатиками эти трое не были, что-то человеческое в них оставалось. Едва раздались первые визгливые звуки ружинского SOS, полные отчаянья и бессильной ярости, они отпрянули, пораженные внезапной вспышкой акустической агрессии.

Ружин воспользовался этим. Хотя по прежнему плохо понимал, что делает. В нем проснулся древний предок – Roujine prehistorik. Некто в побитой молью повязке из шкуры пещерного медведя и с тяжелым дубьем в руках. Некто, очертя голову бросавшийся в психическую атаку на саблезубых тигров и прочих мамонтов, а если этот номер на «ура» не проходил, с визгом удиравший в ближайшее укрытие. Некто, кому вести себя, как обычный представитель животного мира было не только не зазорно, но и похвально, потому что от этого зависела его способность выживать.

И теперь этот дикий предок, проснувшийся в Ружине спустя десятки тысяч лет, быстро и незаметно прибрал к рукам его, Ружина, тело, стал думать за него и стал действовать за него. Все это вышло настолько естественно, что тому и в голову не пришло противиться. Потому что, при прочих равных, Roujine sapiens`у в данной ситуации ничего не светило, тогда как его доисторический двойник шансы на жизнь сохранял.

Это не было что-то сродни личине берсеркера у Чубчика. Берсеркеры не прячутся в расщелинах скал и на высоких деревьях, даже когда им уже ничего не светит. Они просто умирают. Они безумны, как свихнувшиеся во время драки звери, их гений – бой. Но Roujine prehistorik – намного древнее. И намного опаснее, потому что он умел вовремя отступить, но никогда не сдавался, и, как раненный медведь, находил время, место и возможность отомстить.

Приметив, что сектанты слегка отпрянули, древний Ружин сделал хитрый ход, щатнувшись влево. Правил чести он, за незнанием (ибо в те далекие доисторические времена их попросту не существовало), соблюдать не собирался, и, когда троица чисто инстинктивно подалась преграждать ему путь к бегству, отработал назад, лягнул ближайшего по голени и рванулся к машине.

Ковбойские ботинки, которые недавний журналист обул поутру в дополнение к остальному своему ковбойскому наряду, сослужили хорошую службу. Окованный в железную скобу носок, с силой отчаянья врезавшийся в угловатую голенную кость джинсового, хоть и не без труда, сломал ее. Фанатик, сраженный внезапной болью, охнул и свалился на тротуар. Нож выпал из его руки и отлетел в сторону.

Если не считать цоканья ружинских подков, над местом несостоявшегося боя повисла тишина. Джинсовый пытался осознать случившееся с ним несчастье, его спутники молча и в полной растерянности сопереживали. Наконец, прочувствовав до конца всю степень выпавшего на его долю горя, джинсовый завопил. В этом голосе скопом прозвучали ярость, разочарование, ненависть и боль. Букет получился настолько термоядерным, что оба подручных тоже завопили и бросились догонять беглеца.

Но Ружин уже сидел в машине, лихорадочно щелкая ключом зажигания. Престарелый «Блюберд» завелся только с третьей попытки, но запаса времени все же хватило – преследователи так и не успели добраться до автомобиля. Побег удался. Roujine prehistorik оказался на высоте положения даже в начале XXI столетия.

Трясущимися руками вцепившись в баранку, Ружин современный размышлял сразу о нескольких вещах. Во-первых, о том, что удача ему все-таки сопутствует, раз удалось избежать смерти. Во-вторых, о том, в чем все-таки заключалась его ошибка с установкой жучка на клиенте, да и была ли она вообще. И, наконец, в-третьих, что ему, Ружину, делать дальше после того, как безупречный, казалось бы, план с оглушительным треском провалился.

Такая мешанина в голове умотворчеству не способствовала. Да и какое может быть умотворчество у человека, который только-только вернулся в нормальное состояние из состояния, в котором пребывал семьдесят тысяч лет назад? Во всяком случае, у Ружина это не получилось. Единственное, на что он был сейчас способен, так это, истерично вцепившись в баранку руками, катить к гостинице. Как и Чубчик тремя часами ранее, он испытывал непреодолимую потребность пообщаться с напарником. Ему тоже было, что порассказать, он тоже нуждался в совете, который, возможно, поможет сообразить, что делать дальше. Ну, или хотя бы намекнуть.

Найдя возле гостиницы автостоянку, Ружин поставил автомобиль, оплатив ночь – пользоваться им сегодня он больше все равно не собирался. И, не забыв захватить с заднего сиденья газету, пошел в свой номер. Говорить администратору про отломанное боковое зеркало он пока не собирался. Время терпит. Возмещение ущерба – по истечении срока аренды. Так, во всяком случае, решил для себя Ружин.

Поднявшись в номер, Олег первым делом прошел в душ. Что ни говори, он здорово струхнул там, у фонарного столба, обвешенного объявлениями. Прежде ему не доводилось обливаться холодным потом, хотя побывал в разных переделках. То ли стареть стал, то ли другая какая причина у этого, почти животного, страха – неважно. Важно, что Ружиным полностью владело чувство дискомфорта, неразрывно связанное с прилипшей к телу одеждой. От нее, кстати, тоже ощутимо разило пережитым страхом – а раньше Ружин даже не подозревал, что у страха есть свой запах. Но теперь убедился в этом на собственном опыте. Не самый приятный способ, честно.

Не имея возможности избавить от неприятного амбрэ одежду, – по крайней мере, в обозримом будущем, – он решил смыть его хотя бы с тела.

Стянув джинсы и рубаху, Олег бросил их на пол и залез в ванну. Ступня правой ноги вдруг выстрелила мощным электрическим разрядом и он, охнув, опустился голой задницей на не менее голый край эмалированной емкости. Та была холодной, но Ружин даже не заметил холода – настолько его поглотила неожиданная боль.

Уставившись на ступню, он с удивлением обнаружил посиневшие и распухшие, свернутые сильно влево, три пальца. Поразмыслив немного, сообразил, что сломал их, лягнув джинсового сектанта. Странно, но в горячке бегства боль прошла мимо сознания, которое в тот момент было слишком занято другими проблемами. Изобразив на лице скорбь, Ружин внутренне усмехнулся. Лет десять назад он видел по телевизору эпизод, в котором Чарли Чаплин срывался с водонапорного рукава и падал на рельсы. Диктор на полном серьезе утверждал при этом, что Чарли тогда сломал себе шею. И даже не заметил перелома – так увлекся съемками. Перелом, уже сросшийся, обнаружили лишь несколько лет спустя. Ружин сравнил себя с Чаплином, и это пролилось бальзамом на его душу. Хотя, конечно, шея и три пальца на ноге – вещи несопоставимые, но все равно приятно, что ты чем-то похож на гения. Пусть и гения комедии.

Хотя, собственно, ничего удивительного в том, что он не заметил боли, не было. Все-таки, его телом в тот момент распоряжался Roujine prehistorik, которому было наплевать, что делалось с чужими пальцами. Это было не его тело, и не ему предстояло испытывать неудобства, связанные с неправильной эксплуатацией оного.

Ружин все-таки включил душ и медленно и осторожно сполз под струи воды. Нога, если особенно не налегать на пальцы, беспокоила не сказать, чтобы сильно. По правде говоря, она вообще не беспокоила – до того момента, пока Ружин не заметил травмы. Но и после электрического разряда, насквозь прострелившего ступню, боль не ощущалась – только онемение между большим пальцем и мизинцем. Но ничего серьезного. Совсем ничего.

Выбравшись из-под душа, он прошел в комнату и переоделся. Ощущение свежести слегка взбодрило, а от начавшего было зарождаться комплекса неудачника удалось избавиться еще в ванной – он уплыл в сток с мыльной водой, смывшей с ружинского тела накипь сегодняшнего дня.

Привел себя в порядок – вопреки мнению, сложившемуся у Чубчика, Ружин вовсе не был чокнутым педантом в смысле внешнего вида; но, проявляя силу воли, каждый раз насиловал себя, наводя такой лоск и блеск, что самому порой становилось противно. И, тем не менее, продолжал заниматься этим, превратив действо в своего рода ритуал, символ того, что он, Олег Ружин, все еще остается хозяином самому себе и при необходимости может заставить свое тело сделать все необходимое. И этот ритуал еще ни разу не подвел – он действительно оставался хозяином собственного тела. Чем гордился и, надо полагать, небезосновательно.

Бросив взгляд на часы – те показывали без четверти восемь – он вышел из своего номера и предпринял небольшое путешествие к соседнему. Стукнув пару раз в дверь, приблизил к ней ухо и прислушался. Внутри царила тишина. Более того, открывать никто не собирался. Ружин постучал еще раз, но с тем же результатом. Из этого он заключил, что Чубчика на месте нет. Все в порядке, Чубчик работает. Возможно, день у него выдался более удачный, чем у напарника. Если судить по тому, как лихо он разобрался с Цеховым и командой, так оно и было. Повеселился, наверное, всласть.

Кисловато порадовавшись успехам коллеги, Ружин решил, что зайдет к нему часов в девять. Потом – в десять. И так до тех пор, пока того не окажется на месте.

Подойдя к своей двери, он увидел сложенный вчетверо листок бумаги, валявшийся на ковре. Очевидно, тот был воткнут в дверную щель, но, выходя, Олег его просто не заметил. Подняв послание, экс-журналист вошел к себе и развернул листок.

Как и следовало ожидать, это была записка Чубчика. Но ее содержание не совсем соответствовало ружинскому представлению о сегодняшней деятельности напарника.

«Иван Иванович! В деле наметились некоторые несуразицы. Один клиент категорически отказался вести переговоры. Серьезно это или нет, обсудим позже. У налоговой появились неожиданные претензии. Николаев».

– Конспиратор хренов, – хмыкнул Ружин. – Даже имена вспомнил. С клиентом – понятно. Цеховой, земля ему пухом. А что за налоговая? Сектанты, что ли?

Искать ответ на ощупь было ни к чему. Все равно часа через полтора беседа состоится. Тогда станет ясно, что там у Чубчика за налоговая завелась.

Набрав номер дежурного, Ружин заказал еду в номер. Как обычно, заказ получился более чем обильным.

16

В половине восьмого я вышел из номера и, подойдя к двери Ружина, сунул в щель записку. Стучаться на предмет проверить, пришел или нет, даже не подумал. Если и пришел, то, скорее всего, занят своими делами. Может, бабу привел, может, подбивает сальдо первого рабочего дня. Но, скорее всего, его еще не было, поэтому я ограничился запиской.

Она была написана по всем правилам конспиративного искусства, с тщательным подбором слов и выражений. Чтобы было понятно ему и непонятно какому-нибудь любопытному, приди тому в голову посмотреть, что написано на бумажке, засунутой в чужую дверь. Я даже употребил имена, под которыми мы значились в журнале посетителей гостиницы. Правда, при этом долго не мог вспомнить, кто из нас Иванов, а кто – Николаев, но, в конце концов, решил, что это не суть важно, а искать фальшивый паспорт времени не оставалось. Коль не удосужился подумать об этом прежде, попросту обозвал Ружина Ивановым, а себя – Николаевым и, не ломая больше голову, отправился на свидание.

Бриться наголо, чтобы сбить с толку милицию, я все-таки не стал. Посчитал, что хватит и перемены одежды. Правда, на носу красовались черные очки, скрывающие глазки, суетливо бегающие по сторонам в поисках опасности. Это еще более усиливало маскировку. Возможно, великий конспиратор дедушка Ленин высмеял бы меня с ног до головы, но я на него, по хорошему, не обиделся. Мы с Ильичом I разминулись эпохами, и радикальные меры, к которым он прибегал в начале века, в конце оного были не востребованы. Мною, по крайней мере.

Выйдя на улицу, я поймал тачку и назвал шоферу адрес. На этот раз водитель оказался не такой общительный, как Ежи Лозецки, поэтому у меня появилась небольшая кучка свободного времени – ровно столько, сколько длилась поездка от «Сибири» до «Ангары».

Все это время я, само собой, посвятил думкам об Анжеле. Дамочке, к которой ехал и с которой намеревался провести вечер, а если повезет, то и ночь. В конце концов, она обещала сказать мужу, что останется подменить именно ночную дежурную, и он окажется очень удивлен, если супруга вместо восьми утра заявится домой в полночь, к тому же выпивши. Объяснить подобное будет трудно. Разве додумается сказать благоверному, что сменщица скоропостижно выздоровела. Но я сильно сомневался, что тот поведется на такую байку. Подобных дураков не бывает.

С другой стороны, он проявил недюжинную умственную неспособность отличать розы от шипов, когда связывал себя узами брака со своей дражайшей половиной. В жены ему досталась первостатейная шлюха – уж в этом-то я ни капли не сомневался. Да и глупо было сомневаться, когда на первой же встрече она почти открытым текстом дала понять, что согласна переспать со мной. При этом лично остановив, когда я, было дело, совсем смазал лыжи, смирившись с поражением.

Нет, шлюха – так шлюха, тут никаких споров быть не может. Я, конечно, слышал о том, что встречаются мужики, которым бабы если и могут сказать «Нет», то лишь переступив через что-то для себя очень важное. Этакая аура секс-гиганта. Я, однако, всегда считал такие разговоры – глупостью, ауру – вымыслом, и себя, соответственно, таковой не наделял даже в самых ярких эротических фантазиях. Были, конечно, любители поковыряться в женских юбках, – Казанова, Дон Жуан, другие бабники, – но все россказни о них, на мой взгляд, оставались не больше, чем легендой. Ну, флиртовали – и с успехом флиртовали. Более успешно, чем другие, но это – все. И мне жаль тех наивных, кто, вытаращив глаза, болтает о секс-гигантизме, при этом отчаянно веря в свою болтовню.

Чушь все это! – говорю я. Конкретно в моем случае – Анжела просто увидела мужика, который ей приглянулся, то есть меня. Иными словами, она не обнаружила в отдельно взятом самце черт, которые отталкивали бы лично ее, вот и все. Обладай я парой-тройкой таких, которые ей неприятны, например, брюхом или лысиной, или будь у нее немного больше порядочности в отношении своего мужа, я бы ушел не солоно хлебавши. Но, как сказал Ржевский, когда его спросили, любит ли он фаршированных поросят: «Чего не было, того не было». Я оказался ей вполне симпатичен, и она не смогла противостоять искушению. И ведь о деньгах даже речи не было – все произошло полюбовно. Хотя раскошелиться, конечно, все равно придется, чтобы худо-бедно пустить даме пыль в глаза.

Кто-то скажет: «А чего это, собственно, мужика понесло поливать грязью женщину, согласившуюся удовлетворить его низменные потребности?! По большому счету, он ей должен быть благодарен!».

А я и благодарен, правда. У меня в жизни была куча женщин, которых я хотел, но которые мне не дали. Анжела в какой-то степени стала компенсацией за все прошлые поражения. Но ведь все равно мои рассуждения о ней – правда. А правда не может быть грязной. Она может быть приятной и неприятной, не более. И это уже тема для другой оперы.

Шофер все-таки попробовал завязать беседу. Правда, на какую-то странную тему. Уж не знаю, что его натолкнуло на такой разговор – или то, что я, полностью уйдя в свои мысли, заимел вид только что свалившегося с Луны, или атмосферные явления, которых мне, по причине задумчивости, приметить не удалось, но он задал такой вопрос:

– А как ты к НЛО относишься?

– Чего?! – я в изумлении вытаращил глаза, медленно выходя из транса.

Он повторил. И я ответил. Не подумав, зато предельно честно:

– А я к ним не отношусь. Я даже летать не умею. Я к человекам разумным отношусь.

Наверное, шофер обиделся. А может, и нет. Не знаю. Гадать не буду. Факт тот, что он за всю поездку больше не проронил ни слова. Зато я на него здорово рассердился. Чувак сбил стройное течение моих мыслей, и я не мог больше настроиться на прежний лад. Мне нужно было как-то убить время – не тупо же таращиться в окно, да? – но я не мог этого сделать даже за разговором, потому что весь дальнейший путь водитель промолчал, как, простите, рыба об лед.

Слава богу, страдать пришлось недолго – мы уже подъезжали к «Ангаре», так что молчание не затянулось.

Расплатившись, я выбрался на тротуар и стал раскидывать мозгами на предмет: входить внутрь или не входить. Если войду, то могу скомпрометировать любвеобильную справочницу. Но если постесняюсь – мой приезд рискует остаться незамеченным. Я посмотрел на часы. Те показывали восемь. Я решил, что подожду еще пять минут до условленного времени, а потом сориентируюсь по обстановке.

Пока я рассуждал таким образом, стеклянная дверь отеля распахнулась и выпустила Анжелу. Та была веселая и вообще очень весенняя. Я даже позавидовал.

Однако с завистью в душе проснулось нечто, напоминающее гордость. Скорее всего, она так быстро оказалась на крыльце, потому что увидела меня сквозь стеклянные двери-окна фасада. Значит, ждала. Значит, и меня можно ждать с нетерпением. Солидно, правда? Хотя, убей бог, не пойму, как она умудрилась узнать меня в этих дурацких черных окулярах, к тому же полностью переодетого. Еще одно очко в пользу версии о нетерпеливом ожидании?

Анжела подбежала ко мне, взяла под руку и сразу перешла на «ты»:

– А ты раньше, чем говорил.

– Ты тоже, – я многообещающе сжал ее ладошку. В красном жакете, на который девушка сменила строгую униформу, она выглядела просто изумительно. Я почувствовал, что у меня вот-вот встанет и одернул себя – не время и не место. А в сердце что-то защемило. Пожалуй, впервые в жизни пожалел, что у меня нет постоянной женщины, которая, как Анжела, в любой момент могла бы вот так подбежать и, доверчиво прижавшись бочком, прощебетать какую-нибудь глупость. Именно глупость, потому что начни она рожать мне в ухо решение теоремы Ферма, я почувствовал бы себя не очень уютно.

– А почему ты не на машине? – весело осведомилась Анжела. – Или тебе наша машина не понравилась?

– Блюдешь честь фирмы, а? – я подмигнул ей. Возможно, несколько более развязно, чем требовалось, но это осталось незамеченным.

– Блюду, – кивнула она. – Фирма мне деньги платит.

– А я – фирме. Я твой кормилец, получается, – заявил я. – Просто дело в том, что я пропустил пару стаканчиков за обедом. Деловая встреча, отказываться было неудобно. Но это не страшно. Можно частника поймать. Как там муж поживает?

– А что муж? – она как-то очень уж безразлично пожала плечами. – Муж – не стенка, подвинется.

– Да уж, – кивнул я, слегка озадаченный таким ее отношением к собственному браку. Возможно, все совсем не так, как виделось мне в машине по пути сюда. – Ну, куда пойдем?

– Знаю я тут неподалеку одно чудесное место, – промурлыкала она, еще теснее прижавшись ко мне. – Ты же не местный? Вот я тебя и проведу, с городом познакомлю. Начнем с ресторана «Москва».

Неподалеку, как же! Черта с два. Десять минут на машине добираться, если без пробок. Да будь он даже и за углом, я бы туда ни за какие бабки не сунулся. Ни в этот вечер, ни в любой из последующих. Вообще никогда. К тому же у меня были серьезные сомнения относительно работоспособности ресторана «Москва» нынешним вечером. Но объяснять это Анжелике было долго, нудно и небезопасно. Проще выдумать что-нибудь правдоподобное или похожее на правду. Это, конечно, не одно и то же, но моим интересам оба варианта отвечали вполне.

– Ну да, – важно кивнул я. – Я не местный. Но «Москву» уже видел. Вокруг нее такая куча людей в полицейской форме крутилась, что случайностью это не назовешь. Подозреваю, там что-то случилось и вряд ли они будут открыты сегодня вечером.

– Да? – с печалью в голосе спросила она. – Жалко. – И вдруг махнула рукой и рассмеялась. – Ну и ладно. Вообще-то я тебя обманула. Он находится довольно далеко. Но раз ты знаешь, то объяснять не стоит. Просто хотелось прогуляться. Вечер-то какой чудесный.

– А если знакомые увидят? – спросил я.

– Ну и что? Пускай завидуют.

Я усмехнулся. Хорошая философия. С далеко ведущими последствиями.

– Тогда у меня встречное предложение. Прогуляемся к моей гостинице. Расстояние почти такое же, зато там можно закатить пир на весь мир, не боясь заблудиться пьяными по дороге из ресторана в кровать.

Она привычно покраснела, но согласно кивнула головой. И мы тронулись в путь.

Вечер действительно выдался славный. Я вдыхал теплый воздух, постепенно забывая о неприятностях дня. Даже черные очки снял, за что удостоился похвальных слов от спутницы. Оказывается, моя физиономия, украшенная солнцезащитной оптикой, ей не вполне нравилась. Она, видите ли, напоминала девушке морду наемного убийцы. Я усмехнулся, но возражать не стал.

Полиции я не боялся. Вряд ли они узнают меня в теперешнем положении даже без очков. Помимо прочего, я променял автомобиль на даму, которая вцепилась в мою руку так, словно наше знакомство продолжается уже, как минимум, лет двести. От заезжего фраера, каким я выглядел днем, они вряд ли могли ожидать такой прыти.

Мы шли по вечернему городу, иногда делились какими-то ни к чему не обязывающими фразами, но больше молчали. Нам, как ни странно, и без разговоров было хорошо. Мне, во всяком случае. Судя по тому, что в минуты тишины Анжела все теснее, едва не до интимного, прижималась ко мне, ей тоже было неплохо.

Я был даже разочарован, когда мы наконец добрались до «Сибири». Я вдруг начал понимать, как чувствуют себя влюбленные, часами болтающиеся по улицам в полном молчании. Мне этого не довелось испытать даже в школьные годы чудесные, а сейчас вроде поздновато было наверстывать. И, тем не менее, кое-какое представление об этом я получил. Хотя, конечно, смешно говорить, что киллер с десятилетним стажем, на счету которого около восьмидесяти трупов, в том числе штуки три, если не четыре – сегодня, человек с черствым, как недельной давности хлеб, сердцем, с первого, почитай, взгляда, влюбился в первую, почитай, встречную служащую гостиницы. Ну, пусть не гостиницы, пусть отеля. Суть не в этом. Конечно, никакой влюбленности пока в помине не было. Но я чувствовал, что после совместно проведенной ночи все может измениться. Откровенно говоря, это пугало. Влюбляться в такой момент – глупее не придумаешь, правда? Но меня каким-то магнитом тянуло к Анжеле, заставляя довести начатое до конца.

В холле я, на минутку даму оставив в одиночестве, нырнул к окошку администратора и протянул сидевшему там человеку пару сотен. Можно было обойтись и одной, но я решил перестраховаться.

– Ты эту девушку не видел, хорошо?

– Путана? – его тон был безразличным, но жест, которым он выхватил деньги – хищным, так что я его спокойствию ни на грош не поверил. – Мог бы намекнуть. Мы б тебе своих послали.

– Ваши мне нахрен не нужны. А эту ты не видел.

Он кивнул и протянул ключ.

– Быстрее.

– Ясно, – кивнул я, и мы с Анжелой буквально растворились в воздухе. Дурацкий анахронизм, не дающий провести человеку ночь в гостинице с кем хочется. При этом сосульки, повязанные с администрацией, могут названивать ночь напролет. Прогресс, конечно, но не очень радующий. Не знаю, как Ружин, а я на время сна решил отключать телефон в своем номере.

В комнате Анжела огляделась и удивленно заметила:

– А здесь неплохо.

– Ага, – усмехнулся я. – Можешь располагаться, как дома. Мне тоже «Сибирь» сначала ночлежкой показалась, но напарник настоял. Сказал, что я сужу по одежке, а надо в душу заглянуть.

– У тебя напарник есть? – удивилась она.

– Есть, – подтвердил я, набирая номер дежурного. – Умный, как прыщ на заднице, извини за выражение. При нем даже сидеть неудобно, – она улыбнулась, но мое внимание переключилось, потому что в трубке раздался нужный голос. – Алло? Это из четыреста двенадцатого беспокоят. Заказ примите.

Продиктовав все, что хотел заказать, – причем список вышел весьма внушительным, – я повернулся к гостье.

– Ты действительно пир на весь мир устроить хочешь? – полюбопытствовала она.

– Почему нет? – я пожал плечами. – В кои-то веки встречаю девушку, к которой меня что-то притягивает, что ж теперь – это событие и отпраздновать нельзя? Фиг вы, пардон за мой французский, угадали.

Она засмеялась, покраснела и потупилась одновременно. Охренительная смесь! У меня пониже живота что-то зашевелилось, и мне не нужно было бежать в туалет и сдергивать штаны, чтобы понять, что там такое. Просто я хотел ее – прямо сейчас, до того, как мальчик (или коридорный? или служка?) доставит заказ. Но опять-таки взял себя в руки, не желая, чтобы нам во время этого действа помешали. Иначе окажется нарушен не просто акт физиологического удовлетворения двух человек, но нечто большее. Что именно – не могу сказать, только факт остается фактом – я уже ждал от этой ночи многого.

Заказ доставили через десять минут. И был это не служка, не коридорный и уж тем более не мальчик, но тетка необъятных габаритов. Совковый стиль. «Сибирь» придерживалась его даже в этом. Вы соскучились по застойному антуражу? «Сибирь» приютит вас! У нас вы почувствуете себя, как дома. В «Сибири» вам самое место.

Крупногабаритная тетка хотела вкатить сервировочный столик прямо в номер, но я преградил ей дорогу. Мазнув по мне неодобрительным взглядом, она передернула борцовскими плечами и, оставив дальнейшие заботы о заказе на заказчика, отправилась в обратный путь, до ужаса напоминая при этом выброшенный на берег шальным цунами живой айсберг. Такая же большая и такая же неуклюжая.

Только когда я вкатил столик внутрь, Анжела действительно решилась почувствовать себя как дома. Сняла жакет и, засучив рукава, принялась сноровисто хлопотать над сервировкой. Надо сказать, у нее это получалось превосходно. Дайте мне сто лет тренировки – все равно так не смогу. Врожденное чувство композиции, присущее настоящим дизайнерам, архитекторам и художникам, у меня начисто отсутствовало.

Через десять минут мы уже сидели за столом и я разливал по бокалам вино. Разливать, как, впрочем, и открывать бутылку, Анжела поручила мне, туманно пояснив при этом: «Мужская работа». Пришлось подчиниться.

А, впрочем, я был не в обиде. В роли разливающего мог контролировать процесс поглощения спиртного, поэтому для начала с небольшим промежутком дважды наполнил бокалы. Анжела слегка опьянела, зато я своего добился: язык у девушки развязался и почувствовала она себя более свободно. Это было здорово, потому что мы сделали решающий шаг к постели. Оставалось только не переборщить, чтобы в самый ответственный момент дама не оказалась пьянее, чем нужно.

Такой вариант был вполне возможен – я вдруг заметил, что она несколько увлеклась разговорным процессом, совершенно забыв о необходимости закусывать.

– Ты кушай, кушай, – я указал подбородком на блюда с вкуснятиной, прерывая ее излияния. Потом подумал и добавил: – А то исхудаешь, никто любить не будет.

– Любовь от толщины не зависит! – авторитетно заявила она.

– Да?! – поразился я. – Ты полагаешь, все дело в длине?

Она состроила забавную гримаску задумчивости, потом расхохоталась и привычно залилась краской. И стала закусывать.

Вот так мило мы с ней и сидели. А у стены в полной боевой готовности раскорячилась кровать.

17

Анжела сопротивлялась недолго. После полутора бутылок мы уже сидели более чем рядом (я – в кресле, она – у меня на коленях) и целовались взасос. Моя рука самым нахальным образом шарила под ее коротенькой юбкой. Правда, добраться до трусиков с целью снять их Анжела пока не позволяла – каждый раз, хихикая и краснея, отбрасывала наглую конечность. Дескать, щупать – щупай, а дальше – не смей.

Но я был настроен весьма решительно. Мои брюки уже рвались по швам в определенном месте, так что отступать было поздно. Да и некуда.

Решив, что поцелуев хватит, – губы тоже не казенные, в самом деле, а они натурально болели, в порыве страсти продавленные зубами, – я споил нам еще бутылку вина и, подняв Анжелу на руки, отнес на кровать.

На этот раз она даже не думала сопротивляться. Все ее речи, произнесенные днем в фойе «Ангары», как я и ожидал, оказались просто болтовней. Она знала, на что шла. И я тоже знал. Поэтому, поудобнее устроив девушку на кровати, я принялся за самое увлекательное занятие на свете – для настоящего мужика, разумеется, – а именно: стал раздевать женщину.

Захватывающий процесс – сперва помочь снять водолазку, белую, как снег, и открыть плоский живот и высокие груди, прикрытые белым лифчиком. Потом – юбку. Потом… Ну, в общем, и так далее, до полного неглиже. Я откровенно наслаждался, как почитатель импрессионизма, обнаруживший в сундуке своей бабушки запыленный подлинник Гогена. Думаю, Анжела тоже получала удовольствие от процесса, потому как тяжело и возбужденно дышала, прикрыв глаза.

Потом она раздела меня, и мы оказались в постели, переплетенные, как клубок змей. Как это все происходило, я почти не понимал – страсть и вино стерли черты реального, мы словно потонули в каком-то дурмане. Наверное, нечто подобное испытывают наркоманы, наширявшиеся своего зелья. Я не знаю, я не пробовал. Но подозреваю, что наши ощущения были сходными – экстаз, эйфория, назовите, как хотите, суть от этого не изменится.

Я облизывал ее упругие груди, прикусывал соски, она в ответ стонала и с силой сжимала меня ногами. Когда же пальцы добрались до ее затвердевшего клитора, стоны перешли в поскуливание, а моя спина познала радость общения с ее острыми ногтями. Я решил, что хватит ласк, пора переходить к более близкому – или глубокому – знакомству, и вошел в нее, подбадриваемый голосом и волнообразными движениями таза. Я хотел ее, она хотела меня, настал момент, когда оба добились желаемого. Что может быть лучше?

Да ничего. А вот хуже – может. Это когда в дверь раздается стук и голос Ружина неуверенно спрашивает:

– Чубчик, ты уже здесь?

В лучших традициях многосерийных фильмов. На самом интересном месте следует заставка «Конец очередной серии».

Я застонал в бессильной злобе. Понятное дело, ни о каком сексе теперь речи быть не могло. По крайней мере, на ближайшие пару часов. Говорят, что заниматься сексом, ежесекундно рискуя засветиться за этим занятием – невероятно возбуждающе. А вот я почувствовал себя бревно бревном, лежа на Анжеле, которая тоже прекратила работать тазом и теперь вытянулась подо мной, закрыв глаза и вцепившись руками в простыню. Верхние зубки впились в нижнюю губу, и я вдруг подумал, что этак ее, пожалуй, недолго и прокусить. Поэтому наклонился и легко поцеловал девушку в уголок рта. Она слегка расслабилась.

Но хуже всего было то, что от неожиданности мышцы влагалища сжались, и я не мог скатиться с Анжелы, подойти к двери и набить табло суперорлу Олегу Ружину, который не смог найти для визита более подходящего момента и теперь бормотал из коридора:

– Эй, Чубчик, ты там?

– Да, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. Кажется, из этой затеи ничего не получилось, но Ружин, услышав ответ, невероятно возбудился. Почти как я получасом раньше.

– Ну, наконец-то! А я думал – куда ты делся? Мне нужно с тобой поговорить.

– Мне тоже нужно с тобой поговорить, – я заскрипел зубами. – Только попозже, хорошо? Я сам к тебе зайду. Нужно еще кое-какие дела уладить.

– Хорошо, – легко согласился он. – Я у себя подожду.

Мы услышали, как удаляются его шаги по коридору. Мы бы услышали и их приближение, не будь сверх меры заняты в тот момент.

Анжела вдруг весело засмеялась, приглушив смех ладошкой. Я с тревогой посмотрел на нее, но истерикой, кажется, не пахло, и я осведомился:

– Ты чего?

– О, господи! – простонала она, захлебываясь. – Так напугать бедную девушку! А ты молодец – «Кое-какие дела уладить»!

Я тоже несмело хохотнул. Но она меня все-таки заразила, и через секунду мы уже хохотали вовсю.

– Ох! Хорошо, что дверь была закрыта! – причитала она. – Представляю его физиономию, когда бы он вошел и увидел, что мы…

Я тоже представил себе это и мне стало еще веселее. Человек может застать себе подобного сидящим на унитазе и будет смущен куда меньше, чем став свидетелем чужого полового акта. При том, что и то, и другое – лишь отправление естественных природных потребностей, в последнем случае его лицо сразу делается глупым и он принимает вид, что ничего особенного не происходит – просто двое делают гимнастику. Тогда как в первом случае лишь с легким сарказмом осведомится: «Обосрался? Ну-ну!». И инцидент будет исчерпан. Почему такая разница – непонятно, но что есть, то есть. Это закон природы, а законы не обсуждают, их исполняют.

Секс у нас все-таки получился. Не такой страстный, каким обещал стать до появления Ружина, но это, наверное, правильно. Трудно ожидать, чтобы мы снова накалились до той же степени. Нет, все произошло медленно и без лишней суеты, и, надо сказать, ни она, ни я результатом разочарованы не были. Когда я покидал Анжелу, та расслабленно вытянулась под одеялом, прикрывшись им до пояса, и смотрела на меня спокойным взглядом удовлетворенной во всех отношениях женщины.

– Ты надолго? – спросила она, когда я, натянув брюки и футболку, суматошно пытался всунуть ногу в тапочек. Это у меня, по какой-то причине, получалось плохо, но ответить не помешало.

– Да, наверное. Полчаса, как минимум. Дела.

– Понимаю, – сказала она и хихикнула. – Я тебя дождусь. И когда ты придешь, мы повторим все заново. Тогда я из тебя все соки выжму.

– Ужас какой, – сказал я. Тапочки мне, наконец, покорились, и я тоже был удовлетворен во всех отношениях. – Хотя я не против. Ты, главное, не засни.

– Не переживай, – успокоила она, и я вышел из номера, захлопнув за собой дверь.

Ружин восседал в кресле и читал газету. Увидев меня, отложил ее в сторону и как-то по особенному суетливо стал оправдываться, хотя от меня не успел услышать ни слова:

– А я вот сижу, читаю. Время как-то убить надо. Купил сегодня днем газету какую-то местную, думаю – зря, что ли? Хоть буквы знакомые поискать, – он явно чувствовал за собой вину, но в чем она заключалась, я пока даже предположить не мог. – Зашел к тебе в восемь – никого. Тогда я решил заходить каждый час. Я бы позвонил – так мы, вроде, пока договорились обходиться без этого.

Я взглянул на куранты. Они показывали половину одиннадцатого. Значит, неудачный визит Ружина пришелся на десять часов. Но ведь в записке я указал, что вернусь в половине десятого. Зайди он в это время, небольшого недоразумения удалось бы избежать.

– Ты что, не нашел мою записку?

– Нашел, – сказал он. – Но через час – это вернее. Кстати, что за налоговая? Я так и не догадался.

– Менты, – объяснил я. – Все расскажу, не переживай. Только лучше бы ты все-таки в половине десятого зашел.

– У тебя там баба, да? – усмехнулся Ружин. Усмешка вышла кривоватой, и я понял, откуда растет его чувство вины.

– Так ты знал? И все равно начал ломиться в дверь?

– Когда ломился, то еще не знал, – возразил он. – Но когда уходил, услышал смех. И я прекрасно знаю, как смеются женщины.

– Вон оно что, – сказал я. Готовность разозлиться рассосалась, и это было к лучшему. – Тогда понятно.

– Извини, если помешал, – добавил Ружин, стараясь окончательно загладить промах. – Только, по-моему, вы все равно свои дела доделали.

– Ну, – я кивнул. – Сам понимаешь, тут как на войне – либо все, либо ничего.

– Это верно, – согласился он. – Ну, перейдем к нашим баранам. Рассказывай, что у тебя там с полицией приключилось.

Мне жутко не хотелось травить душу, вороша дневные переживания, – ничего приятного в них не было, – но уходить от разговора показалось глупым. Я нуждался в его помощи, возможно, даже в совете. И, каким бы нашкодившим школяром при этом себя не чувствовал, рассказать все было необходимо.

Ружин внимательно выслушал рассказ, ни разу не перебив. При этом был до смешного похож на помешанного психиатра, но мне как-то не улыбалось. Я страшно переживал, что приходится рассказывать кому-то, как облажался.

– Ясно, – сказал он, дослушав исповедь. – А я, признаться, думал, что в тебе просто инстинкт убийцы взыграл. А это, оказывается, несчастный случай. Досадно, но не смертельно. А с гаишниками можно договориться. Я сегодня же позвоню в ФСБ, пусть связываются, улаживают, умасливают – в общем, что хотят, то и делают. Нам сейчас еще с автоинспекцией забот не хватало.

– И я о том же, – кивнул я. – Кстати, о птичках, ты заглядывал под матрац своей кровати?

– Ты о тайнике с оружием? – безразлично уточнил он. Я-то хотел его удивить, а он, оказывается, был в курсе.

– О нем. Ты знал?

– Конечно.

– Почему тогда мне ничего не сказал? – раздражение все-таки начало разбирать меня. Недостоин доверия Ружина, надо же!

– Говорю же – мне почему-то все время кажется, что ты не справишься со своим инстинктом убийцы.

– У меня нет никакого инстинкта убийцы!

– Но ведь ты сам сказал, что в «Москве» он у тебя был, – мягко возразил он. Ну, ни дать – ни взять, настоящий психиатр, пытающийся успокоить буйного пациента. Стало противно, и я раскипятился еще больше:

– Ты ничего не понимаешь! И не поймешь. То, что было в «Москве» – это совсем другое. Меня загнали в угол, и во мне проснулся берсеркер. А когда я держу в руках оружие, моя крыша остается на месте. Так было всегда.

– Ну, все когда-нибудь случается в первый раз, – заметил Ружин, причем довольно резонно. Однако мне на эти резоны было плевать.

– Знаешь, что я тебе скажу, пижон? Я скажу, что это очень отдает недоверием. Ты мне не доверяешь. Возможно, даже думаешь, что я способен на двойную игру, так что лишний контроль за мной не помешает. Может быть, я и не прав, но у меня сложилось именно такое впечатление.

– Если оно у тебя такое сложилось, то я – пас, – Ружин развел руками. – Но ты действительно неправ. Так что давай успокоимся. У тебя был сегодня тяжелый день, понимаю. Но я тебе говорю, что тоже был не на курорте. И ссориться по этому поводу смысла не вижу.

– Да? – хмыкнул я, недоверчиво глядя на него. Весь такой чистенький и гладенький, что аж блевать тянет. Неужели и он умудрился где-то напортачить? Грех, конечно, но это было бы бальзамом на мою израненную душу. – Ну, рассказывай.

Он рассказал. И я, откровенно говоря, был им очарован. Ружин, конечно, пару раз поступил по-свински по отношению ко мне, но он же едва не завершил нашу операцию одним махом. Просто не повезло. Собственно, я не считал, что в этом была его вина – просто случай встал на сторону Козодоя и тот смог избавиться от слежки. Впрочем, зачем на удачу грешить – от Ружина она тоже не вполне отвернулась, раз он убежал от смерти.

– Ну, в общем, счет пока равный? – уточнил я, когда его повесть тоже закончилась.

– Черта с два, – буркнул Ружин. – Они теперь знают, что за ними ведется слежка. Так что мы в проигрыше. Сейчас к ним и близко не подойдешь. Поэтому я хотел тебя спросить – может, какие-то мысли по этому поводу появились?

– Зачем? – удивился я. – Твой план – лучшее, что можно придумать. И это не в качестве подхалимажа. Пусть они о нас знают. Только им вряд ли известно, что ты пометил путь, которым выбирался Козодой. У нас есть координаты штаба. У нас есть карта. Козодой ушел – и фиг с ним. Ты хотел прямо сегодня ночью наведаться туда – вот и наведаемся. Нечего время терять. Кстати, нам потребуется специалист-медвежатник?

– Наверное, – рассеянно сказал Ружин. У него был такой вид, словно он прикидывал, насколько я прав. Возможно, так оно и было. – А у тебя что, в этом городе есть связи с уголовниками?

– Зачем с уголовниками? – оскорбился я. – Я, к твоему сведению, к уголовному миру вообще только по касательной отношусь.

– Знаю-знаю, – усмехнулся он. – Наемные убийцы – обособленная каста, так?

– Вот именно, – кивнул я. – Просто сегодня паренька одного встретил…

Я рассказал ему о Ежи Лозецки, чьи мама и папа были поляками и который собственными руками собрал тачку, больше смахивающую на «Челленджер» сразу после катастрофы, чем собственно на тачку. И мы сошлись во мнении, что такой парень нам будет просто необходим. В документах ФСБ все больше упоминалось о компьютерах и компьютерной памяти, но это была непроверенная информация. Где гарантия, что сектанты не записывали свои сведения от руки и не хранили их в несгораемых шкафах? Да и, даже в случае полной их компьютеризованности, использование сейфов отнюдь не исключалось. Допустим, прятать съемные носители. Мало ли для чего вообще эти ящики могут понадобиться?

Поэтому я сразу сел на телефон и позвонил Лозецки. Но трубку взяла какая-то девица с писклявым голосом, которая лишь после долгих пререканий согласилась позвать парня. Мотивировка ее была проста и безмятежна: рабочий день закончился и Ежи занимается своими делами. Я посоветовал ей тоже заняться своими, а именно: сменить прокладки, чтобы улучшилось настроение, и не лезть в мужские. Девица презрительно хмыкнула, но Лозецки к телефону все-таки позвала. Я, честно говоря, совсем забыл, что он дал мне номер гаража.

– Ты на Люську не обижайся, – добродушно сказал мне польский паренек. – Она думала, что это мой папашка. Они друг друга на дух не переносят. Полный антагонизм.

– А что, мы с твоим папашкой похожи? – поинтересовался я.

– Ничего общего. Но по телефону спутать можно.

– Ежи, помнишь, я говорил, что, возможно, предложу тебе подработать?

– Такое не забывается.

– Двести баксов. Работы всего час или два. Нужен человек, который разбирается в железе. И может работать с сейфами. Короче, ты в самый раз подходишь.

– Да ты меня не так понял! – расхохотался он. – Я в железе не очень секу. У меня есть возможность доставать детали, а ковыряюсь со всем этим добром не я. Но, если нужно, могу доставить тебе этого парня.

– А он надежный? – осторожно осведомился я.

– Как железная дорога.

– Тогда подвози его к «Сибири» к трем часам ночи.

– Сегодня? О`кей.

Он положил трубку. Я тоже положил трубку. И заметил, что Ружин удивленно смотрит на меня.

– Ты чего? – спросил я.

– Двести баксов, – сказал он. – Из каких это, интересно, фондов ты собрался доставать деньги? Уж не из собственного ли кармана платить будешь? Это же весь аванс уйдет.

– Ага, – кивнул я. – Весь аванс. Только ты не ругай меня сильно. Очень уж хочется «Вестникам» насолить.

– Ну, ты даешь! – усмехнулся он. – А почему его сюда именно к трем часам подвозить надо?

– А потому что мы в центр к четырем часам пойдем.

– Именно к четырем?

– Именно к четырем. Видишь ли, если там есть охрана, – а ведь наверняка есть, – то в четыре часа она будет в самом неохраноспособном состоянии.

– Логично. Значит, до четырех?

– До трех, – поправил я. – В четыре мы уже должны быть на месте. И не забудь позвонить в ФСБ.

– Само собой, – кивнул он.

Я вернулся в свой номер. Анжела сдержала слово и не заснула в ожидании меня. А потом уже я не давал ей заснуть до двух часов ночи.

18

Без десяти три в дверь тихо постучались. Анжела спала уже почти час, доверчиво прижавшись ко мне и даже возложив ногу – красивую, но нелегкую. Стук в дверь ее нисколько не потревожил. Это было неудивительно: свои яростные любовные этюды мы перемежали с винными посиделками, так что ко времени отхода ко сну девушка была ну оч-чень навеселе. Меня данное обстоятельство вполне устраивало: не хотелось, чтобы она оказалась в курсе моего ночного отсутствия. Чем меньше будет знать, тем лучше. Для нее же самой.

Осторожно сняв с себя сначала ее руку, потом ногу, – при этом она даже не проснулась, только как-то уж совсем по-детски причмокнула губами, опухшими от страстных поцелуев, – я встал, подошел к двери и открыл ее.

На пороге стоял Ружин. Увидев меня в одних трусах, он недовольно поморщился.

– Ты что, еще не собран?

– Долго собраться, что ли? – огрызнулся я. – Сейчас оденусь. Нам в штаб только к четырем.

– К тебе в три твой медвежатник приехать должен, – напомнил он.

– В курсе, мать писала, – успокоил я. – Если ты не будешь сейчас приставать с разговорами, то я вполне успею и одеться, и встретить его.

Ружин недовольно поджал губы и скрылся в своем номере. Я, конечно, большую часть вечера разговаривал с ним грубо и у него были основания вот так поджимать губы, но это была моя маленькая месть за его откровения в самолете. Там он безо всякого зазрения совести смешивал меня с дерьмом, причем делал это, не ограничивая себя ни временными, ни пространственными рамками. Так почему бы ему самому не испытать, каково это – когда тебе прямо в глаза дают понять, что ты дерьмо, и цена тебе – меньше, чем ничего?

Я, к слову, не обманул – через пять минут нанес ответный визит, будучи уже в полной боевой готовности. Ружин вышел, и мы, тихие, как тараканы, спустились вниз.

Дежурный спал, а дверь была заперта. И здесь сработал старинный советский обычай: жить полнокровной жизнью разрешается только до одиннадцати часов ночи. Но мы этот обычай безжалостно нарушили. Ружин дважды громко стукнул по пластиковой заслонке, которой было прикрыто окошко администратора и, когда в проеме нарисовалась заспанная физиономия, бесцветным голосом попросил:

– Открой дверь, любезнейший.

– После одиннадцати часов в нашей гостинице… – начал было тот.

– Я в курсе, – перебил его Ружин. – Это в вашей гостинице. А я хочу покинуть вашу гостиницу. И я это сделаю. За деньги или бесплатно. Для тебя будет лучше, если я сделаю это за деньги.

Дежурный посмотрел на Ружина и решил, что тот прав. Тем более что в руках у напарника уже шуршала – призывно и очень развратно – купюра достоинством в пятьсот рублей. Разбогатеть не разбогатеешь, но за столь небольшую услугу, как открывание двери, вполне солидно.

Недовольно сопя, администратор выпустил нас наружу. Мы вышли, даже не удостоив его прощальными взглядами. Это был какой-то новый тип, я видел его впервые. Ружин, думаю, тоже. И нас с ним ничего, кроме только что потраченной пятихатки, не связывало, поэтому мы не стали размениваться даже на такую мелочь, как стрельба глазами с целью поставить слегка зарвавшегося парня на место.

Кошмарное творение Лозецки уже поджидало у края тротуара. Стоило нам выйти на крыльцо, и дверцы гроба на колесах распахнулись, выпуская в ночь две фигуры. При довольно тусклом свете неона в одной из фигур я узнал самого Лозецки. Вторая была незнакомой.

Я спустился к ним.

– Вот, – сказал Лозецки, – то, что ты просил.

– А он сможет? – я подозрительно посмотрел на дебильную физиономию кандидата в медвежатники.

– Конечно! Это мой внучатый племянник. Глуп, как пробковое дерево, но руки золотые. Домой двести баксов принесешь, понял? – властно сказал Лозецки, обращаясь уже к недоразвитому представителю своего рода.

Тот пролопотал что-то невразумительное и, засунув в рот три пальца одновременно, принялся с увлечением обсасывать их. Все. Сразу.

– Хорошо, – устало согласился я. – На безбабье и кулак – блондинка. – Впрочем, тут я немного покривил душой. Все складывалось, как нельзя удачнее. Во всяком случае, дебил с гениальными пальцами устраивал меня куда больше, чем гений с пальцами дебила. Я не имею в виду Ружина. Хотя и его тоже.

– Ну, давай! – Лозецки взмахнул рукой, сел в свою погремушку и умчался в ночь. Мы остались втроем на пустынной улице. Внучатый племянник по-прежнему обсасывал пальцы.

– Что-то он странный какой-то, – с сомнением сказал Ружин, имея в виду нашего нового помощника. Я согласно кивнул. С ним было трудно не согласиться. – Эй! – мой напарник решил напрямую обратиться к малохольному гению. – Ты хоть знаешь, сколько будет дважды два?

Тот выплюнул пальцы, задумчиво посмотрел на Ружина и сказал:

– Ме-е-е-а!

Это было вообще черт знает что. Я сопнул носом и сказал:

– Вот что значит несоблюдение техники безопасности! Если бы его родители воспользовались презервативом, в мире было бы одним идиотом меньше.

– Ладно, – Ружин вдруг смягчился. – Главное, чтобы нам помог. А там пусть остается идиотом. Пошли, – и он направился к автостоянке. Я – за ним, а идиот – за мной, дыша прямо в затылок. Я не стал возражать, хотя приятных ощущений от столь интимного контакта не испытывал.

Ружин выгнал машину, и мы с внучатым племянником устроились на заднем сиденье. От нечего делать я еще раз решил протестировать его умственные способности. Хотя бы на предмет того, соображает ли он, что ему говорят. Лозецки вроде сумел добиться взаимопонимания, когда приказал доставить домой двести баксов. Наступила моя очередь отыскивать общий язык. Иначе по прибытии на место окажется, что мы перли с собой ненужный балласт.

– Так ты его внучатый племянник? – спросил я.

Дебил вытаращил глаза, что-то соображая, и от его умственного напряжения мне самому сделалось плохо.

– Дя-а-дя-а! – наконец проблеял он.

Я вздохнул.

– Парню всего восемнадцать лет, а его уже успели таким внучатым племянником наградить.

– Игра природы, – заметил Ружин. – Всякое бывает. Хотя, конечно, иметь таких племянников – приятного мало.

Всю остальную дорогу мы молчали. Я и Ружин боролись со сном, дебил сосал пальцы. У него через это дело, готов спорить на штуку баксов, наверняка была куча глистов. Но парня это мало печалило. Он и его глисты вполне мирно сосуществовали. Никаких взаимный претензий. Лепота!

У границы четырех заштрихованных кварталов Ружин остановил машину, достал из бардачка карту и принялся сверяться по ней.

– Нам нужно пройти метров пятьдесят вправо. Там жилой дом стоит. Обыкновенный, типовой. Но Козодой вышел именно оттуда, из второго подъезда. Значит, не совсем обыкновенный. Я почти на сто процентов уверен, что они подземные ходы прорыли. Другого объяснения не имею.

– Значит, будем искать подземный ход, – подытожил я, выбираясь из машины. – Полагаю, это в подвале. Я пойду первым, вы – за мной через десять минут. Возражения есть? Возражений нет, принимается единогласно.

Может быть, у Ружина и были возражения (у идиота их точно не имелось – вряд ли тот вообще понял, о чем речь идет), но он не успел их высказать. Я просто не дал ему такой возможности, захлопнув дверь и зашагав в указанном направлении.

В самом деле, так лучше. Если там есть охрана, то пусть она сперва повстречается со мной и с моим инстинктом убийцы, как это обозвал Ружин. Я захватил с собой пистолет с глушителем, и чувствовал себя вполне в состоянии без раздумий нажать на курок. Сомневаюсь, чтобы Ружин мог сказать о себе то же самое.

Толкнув дверь, я вошел в подъезд. Изнутри пахнуло запахом сухой известки и мочи – не самая приятная смесь. Но мне было не до эстетства. Света не было. Вообще, для центральной части города этот дом явно не годился – такие дома весь архитектурный ансамбль портят. Типовые пятиэтажки привычнее смотрятся в спальных районах. Возможно, поэтому здесь до сих пор не установили металлическую дверь и сквозь пальцы смотрели на то, что внутри все зассано. Один черт сносить. Только меня подобные соображения не грели. Я не сова, в темноте почти ничего не вижу. А потому, вынув из кармана фонарик, включил его, и яркий луч отвоевал у тьмы довольно большой кусок. Дверь в подвал располагалась рядом с лестницей. Стандарт.

Я подошел к ней и осмотрел. Незаперта. Прокол со стороны сектантов. Могли бы запереть, чтобы еще более обезопасить себя. Скажем, от случайности. А то какой-нибудь подросток с пакетом «момента» на голове заползет вниз и обнаружит подземный ход. Но «Вестники» этого, кажется, не боялись. Отсюда можно было сделать только один вывод: вход в подземелье хорошо замаскирован. Что ж, будем искать. Тем более что я успел краем глаза заглянуть в ружинскую карту и мог навскидку предположить, что делать это следует где-то в западной части подвала.

Выключив фонарик, я толкнул дверь, надеясь, что петли смазаны и она не заскрипит. Надежды мои, однако, не оправдались. Та заскрипела, да еще как! Если кто-то из охранников секты был внизу, то теперь он осведомлен о прибытии незваного гостя не хуже, чем если бы я самолично позвонил ему на сотовый и сказал: «Во столько-то и во столько-то буду там-то и там-то. Ожидай, дорогой. И не забудь прихватить с собой что-нибудь убийственное. Например, молоток».

Такие мысли оптимизма не добавляли. Чтобы слегка развеять тоску, я встряхнулся и шагнул внутрь. Почти физическое ощущение замкнутого пространства, усиленное непроглядной тьмой – думаю, при таком освещении даже у кошки от усердия глаза лопнут – навалились на меня, как наваливается утреннее похмелье на только что проснувшегося пропойцу. В ответ на неприятные ощущения организм на полную катушку врубил защитные системы.

Вынув из-за пояса пистолет, я стал осторожно спускаться. Раз ступенька, два ступенька… В темноте их было не так уж сложно нащупывать – все-таки обыкновенный лестничный пролет, то же самое, что и в большинстве домов на большей части страны. Ничего нового. Сложность заключалась в том, чтобы вдруг не зашуметь. Но мягкие подошвы кроссовок позволяли двигаться тихо – едва не тише, чем это получилось бы у какой-нибудь мышки-диверсанта. Единственное, чего я опасался – своей левой руки. В ней был зажат фонарь и одновременно ею же я ощупывал стену. При этом запросто мог задеть что-нибудь, со стены свисающее. В наших российских подвалах этого добра хоть пруд пруди. В том числе необесточенных и неизолированных проводов.

Но мне везло. Я спустился до самого низа, так и не издав ни единого звука. Нащупав край стены, остановился и осторожно выглянул из-за него. Перестраховка, как оказалось, совершенно лишняя. Тьма была все такой же кромешной. Можно было тысячу лет ждать, пока глаза привыкнут к такой темноте, но за это время на Земле вымрут белые медведи, а увидеть все равно ничего не удастся. Мне это было на руку – и в то же время не совсем на руку. С одной стороны, отсутствие света не позволяло противнику – если он, конечно, тут был – увидеть меня (со всеми вытекающими последствиями), а с другой – темнота мешала мне самому, потому что многократно увеличивала риск вляпаться во что-нибудь звонкое и наделать-таки шума. Кроме того, при таком освещении нечего было и думать отыскать подземный ход. Проще на ощупь поснимать всех блох с паршивой собаки.

Я призадумался. На моем месте любой бы призадумался. Потому что ситуация требовала этого. А если ситуация требует, отказывать ей никак нельзя. Как любой женщине.

Облокотившись о стену, я прислушивался – не шевельнется ли что-нибудь во тьме. Это, пожалуй, был самый верный способ выяснить, есть тут кто, не подвергаясь при этом риску себя. Все равно рано или поздно нервы у противника сдадут, и он зашевелится, коль скоро предупрежден о прибытии гостей предательским скрипом двери. В этом отношении за себя я был спокоен – в случае надобности смогу простоять в подобной позе хоть целый час. Проблема в том, что такого запаса времени не было. Я сказал Ружину, чтобы через десять минут он шел за мной, значит, на все, про все отводилось именно десять минут. Либо возможный противник будет ликвидирован, либо он серьезно попортит нам кровь.

Поэтому я решил перейти к радикальным мерам. А именно – включить фонарь и быстренько прошмыгнуть в западное крыло подвала. Если в темноте меня кто-нибудь подкарауливает, то он постарается воспользоваться моментом. Но я надеялся, что обладаю лучшей реакцией, чем этот кто-то. План, конечно, рискованный, зато он расставит все точки над ё буквально за пару минут. Я решил, что в данном случае овчинка стоит выделки. И рискнул.

Но в подвале никого не оказалось. Только пара влюбленных крыс, которые при моем приближении исчезли в ближайшей дыре. В остальном – тишина. Чтобы удостовериться в этом, я пробежал по всему подвалу, светя фонариком в каждую коморку, но по-прежнему никого не обнаружил, кроме все той же парочки крыс, которые на сей раз обругали меня, надоедливого, матом, но убегать уже не стали. Чувства, испытанные по окончании забега, оказались неоднозначными. С одной стороны, разумеется, облегчение. А с другой – нечто, до странности похожее на разочарование. То ли внутренне я уже бесповоротно настроился на схватку, то ли… Скажем, просто рассчитывал, что карауливший в подвале противник сильно облегчит поиски входа в подземелье.

Однако – тишина и пустота. Такой безалаберности от «Вестников Судного дня» я, если честно, не ожидал. Сдавать первую позицию под честное слово с их стороны было даже как-то несолидно.

Вернувшись в западный сектор, я принялся за поиски замаскированного входа. Или выхода – это уж на вкус. Переходя из коморки в коморку, обшаривал фонариком каждую стенку, наблюдая, не мелькнет ли что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее замаскированную дверь, и спешил дальше. Потому что не мелькало.

Я даже растерялся. Ежу понятно, что Козодой попал в этот дом через подвал. Другого варианта быть просто не могло. Как еще можно устроить потайной ход? Я таких способов не знал. Но подвал подозрений не вызывал. И это еще более усиливало мою растерянность.

Остановившись посреди угловой комнатушки, я принялся думать. Лучше бы, конечно, поручить это дело Ружину, – у него голова для раздумий больше приспособлена, – но Ружина под рукой не было, он торчал сейчас в машине, отслеживая, как секундная стрелка отмеряет свой предпоследний круг из условленных десяти. Так что предстояло выкручиваться самому.

Впрочем, рассуждения оказались достаточно простенькими. Это мозг, разомлев под винными парами и впечатлениями от любовных утех, долго настраивался на рабочий лад. Но все же настроился. Для начала: ежели потайной ход может начинаться только в подвале, значит, он здесь и начинается. Значит, просто хреново смотрел. Но ведь я смотрел не хреново, обшарил фонариком все стены, но так ничего и не обнаружил. Значит, надо было смотреть не на стены. А на что в таком случае смотреть? А смотреть надо на пол.

Логично? Более чем. И еще одно: если люк расположен в полу, значит, запачкаться, спускаясь в него или выбираясь наружу, проще, чем скушать кусочек пареной репы, которая, между нами говоря, и вовсе на любителя. Но у меня имелись большие сомнения относительно того, что сектанты состояли в родстве со свиньями и любили на досуге поваляться в грязи. Нет уж; их интересы лежали в совершенно иной плоскости. Они были чистюлями, а для того, чтобы оставаться чистюлей, нужно убрать всю грязь вокруг люка. А еще лучше – во всей каморке, чтобы кусочек чистоты не особенно бросался в глаза.

Это было уже что-то. На примете как раз имелась одна такая комнатушка. Находилась она на два отсека левее той, где я насиловал мозг. Меня еще при первом посещении поразила чистота, царившая там. На фоне окружающей грязи она выглядела почти нереальной. Но я тогда не придал этому значения. В коморке имелся продавленный диван и с пяток пустых бутылок водки, намекавшие на то, что это место облюбовала для своих посиделок местная шпана, по каким-то причинам сохранившая нездоровую тягу к порядку. Может, мутация, может, еще какая хренотень – кто знает?

А оно, оказывается, вон в чем дело. Теперь я был на все сто уверен, что и диван, и бутылки – не больше, чем декорация. Причем, очень натуральная. От набегов подростков сектантам, при их-то безжалостности, избавиться нетрудно. Зато прикрытие они себе обеспечили – лучше не придумаешь.

Промаршировав в подозрительную коморку, я остановился на пороге и принялся придирчиво высвечивать на полу каждую пылинку. Под диван заглядывать не стал, потому что даже у таких чокнутых фанатиков, как «Вестники», наверняка хватило бы ума обойтись без лишних сложностей: передвигать диван каждый раз, когда возникнет необходимость воспользоваться подземным ходом – весьма утомительная процедура.

Люк я все-таки обнаружил. И не так уж здорово он оказался замаскирован.

Хотя, конечно, если не знать о его существовании, случайно вряд ли наткнешься. Но я-то знал.

На полу валялось нечто вроде циновки. Старый, истертый миллиардами ног половик квадратной формы со сторонами полтора на полтора. Он был весь запыленный, но на одной половине пыли было значительно меньше. Хотя, опять же, если специально не приглядываться, то и внимания на этот непримечательный факт не обратишь.

Откинув более чистую половину циновки, я обнаружил то, что искал. Обыкновенный четырехугольник, сколоченный из неструганных досок. Никаких тебе мин-ловушек, никаких бронебойных люков, что сильно портило торжественность момента. Хотя, поразмыслив немного, я решил, что разочаровываться тут глупо. Трудно, в самом деле, ожидать, что сектанты выставят у этого лаза лакеев в белых ливреях, которые будут выкрикивать имена посетителей. Это бы свело на нет всю секретность предприятия.

Впрочем, назвать тайный лаз обычным пережитком детства тоже было нельзя. Главным образом потому, что он был все-таки технически куда более совершенен. Основное усовершенствование – крышка, которая не просто откидывалась вверх, но сдвигалась в сторону на полозьях. Те, по всей видимости, были прекрасно смазаны, потому что стоило мне легкомысленно толкнуть крышку ногой, как она отъехала назад безо всякого с моей стороны усилия.

И сразу началось светопреставление. Мне не понравилось, что сектанты не выставили охрану и оставили меня без противника? Теперь в этом не было недостатка. Правда, поначалу я даже примерно не представлял, сколько их на самом деле. Луч фонаря выхватил в колодце лаза нечто, весьма напоминающее человеческую голову, причем не саму по себе, а совместно с туловищем и прочими деталями организма. И, не сообразив еще, чем это открытие грозит, мой мозг послал тело на пол. В следующее мгновение я обнаружил себя лежащим на полу и с напряжением вслушивающимся в недалекое будущее.

Которое оказалось на редкость громким. В отличие от меня, «Вестники» не обременяли себя поисками глушителей, а потому их приветственные залпы показались просто неприличными, учитывая, что на дворе стояла глубокая ночь, а грохот был усилен эхом замкнутого пространства.

Две пули ударились в потолок, срикошетили и унеслись в неизвестность. Я поблагодарил мозг, что он даже не дал себе труда подумать и поддался первому побуждению. Получилось как нельзя лучше. Мое падение и выстрелы разделяли считанные доли секунды, так что тому – или тем? – кто стоял внизу, трудно было понять, остался ли я в живых. Узнать это можно было, лишь решившись на проверку. Поэтому я даже не стал выключать фонарь, и уж тем более старался не шевелиться, изображая из себя безнадежно мертвого.

Секунд пятнадцать спустя над люком показалась голова. Не целиком – ровно настолько, чтобы глаза могли обозреть помещение на уровне пола. Я оказался прав. Они решили удостовериться в моей смерти и хотели сделать это как можно осторожнее. Хотя со стороны проверяющего умнее было бы сразу выскочить из люка и откатиться в сторону. При таком раскладе у него, по крайней мере, оставался шанс. А то, что делал он, превращало все предприятие в абсолютно безнадежную затею. Я пошевелил только одним пальцем – указательным – и ТТ разнес в осколки голову любопытного.

После чего на меня навалилась куча дел. Во-первых, я выключил фонарик, во-вторых, нырнул в люк, и, в-третьих, постарался упасть одновременно с только что подстреленным мною телом, причем так, чтобы оно загораживало меня от возможного обстрела. Получилось не все, но темнота позволила внести коррективы, и пару секунд спустя я устроился так, как планировал с самого начала.

Дальнейшее оказалось не таким сложным, как могло показаться. Все-таки, охранники секты не были такими уж крутыми профессионалами. Стоило мне затаиться за трупом, как из темноты раздался громкий встревоженный полушепот:

– Сема, ты жив?

Сразу вслед за этим вспыхнул фонарь, в направлении которого я и всадил три пули из расчета, что человек с фонарем – правша, но в правой руке держит пистолет, а потому фонарь сжимает в левой, подняв его на уровень пояса.

Расчет оказался верным, поэтому, когда ТТ в моей руке успокоился, на пол упал фонарь, погасший при ударе, а потом и тело. Секунду спустя прогремело с десяток выстрелов подряд, такие же громкие, как и первые два. Стреляли явно не из одного ствола, потому что порой звуки накладывались друг на друга, так что дуэль мне предстояло выдержать еще ту.

И я вышел из нее победителем. Потому что, если и не был умнее стрелков, то уж, во всяком случае, опытнее. Пока они соображали, с какого боку ко мне подобраться, я сделал то, что как-то – уж не помню, где, кажется, при проведении Берлинской операции – изящно проделал с немцами маршал Жуков, а именно: включил полную иллюминацию и пошел в атаку.

Вся моя иллюминация, правда, состояла из одного фонарика, но фонарика довольно мощного. Презент неутомимому борцу с религиозным экстремизмом от местного отделения госбезопасности – работающий от аккумулятора и имеющий галогенную лампу. В общем, по глазам лупит куда сильнее своего собрата, которым только что пытался воспользоваться один из стражей. Благодаря этому атака имела полный успех. Ослепленные «Вестники» вжались в стену, автоматически прикрывая глаза рукой – сделать в стене ниши при рытье подземного хода они не додумались, поскольку не ожидали такого поворота событий. Собственно, его и в самом деле трудно было предвидеть. Сам Нострадамус спасовал бы, а уж он-то знал толк в предсказаниях.

Я выстрелил дважды. Расстояние было небольшое – метра четыре, полтора из которых я проскочил, светя фонарем, так что особого мастерства от меня не потребовалось. После чего опустил руку с пистолетом, наблюдая, как оба сектанта, сильно мертвые, сползают на пол по стене.

На душе была полнейшая опустошенность. Что бы там про меня ни думал Ружин или его знакомый полковник госбеза, а стрелять в людей, все время сохраняя на губах холодную циничную усмешку, я не мог. Даже десятилетний опыт работы в должности киллера не научил этому. Конечно, попадались типы, ликвидацию которых я почитал за честь для себя и после ее осуществления довольно потирал руки. Возможно, это довольно серьезный изъян в моей психике, не спорю, но он, если хотите, отнюдь не глобальный – такие типы попадались через девять заказов на десятый. Остальных я убирал, не испытывая при этом ничего, кроме ощущения необходимости выполнить свою работу. Это притом, что все мои крестники вполне заслуживали смерти, и в любой нормальной цивилизованной стране их давно поставили бы к стенке, о чем я откровенно заявлял приснопамятному полковнику. Так что я не считал себя совершенно испорченным типом.

Но эти четверо… Я ничего не знал об их прошлом и не был уверен в том, что они заслуживали смерти. Возможно, они вовсе были праведниками во плоти, и будь у меня возможность, в данной ситуации я бы предпочел обойтись без смертоубийств. Но вопрос стоял так: либо они меня, либо наоборот. Я предпочел второе, и мое мнение пересилило.

Откуда-то послышался звук шагов, и я клацнул зубами. То ли от страха, то ли от неожиданности – сам толком разобраться не успел. Сверху раздался голос Ружина:

– Чубчик, это ты стрелял? У тебя все в порядке?

– Нормально, – ответил я, стахановскими темпами и ежовскими методами совладав с дрожью в голосе.

По лестнице спустились две фигуры. На всякий случай мазнув по ним фонариком и убедившись, что это действительно Ружин и недоразвитый племянник Лозецки, я направил луч фонаря в землю.

– Ого! – сказал Ружин, с удивлением оглядываясь. – Ну, ты, брат, даешь! Хорошая работа!

– Спасибо, – буркнул я.

– Сложно было? – вопрос был задан – глупее не придумаешь, но я ответил, правда, внеся поправку:

– Страшно было. Ладно, кончай базарить. Пошли дело делать.

– Пошли, – кивнул Ружин. – Только не расслабляемся. Там могут быть еще охранники. Кто-то ведь сегодня встречал Козодоя.

– За мной держитесь, – проворчал я и двинулся вперед. Ружин крякнул и пошел следом. Сзади, привычно держа во рту пальцы, поплелся гениальный идиот.

Тоннель был длинным. Пара сотен метров, не меньше. В самом его конце я увидел еще ходы – очевидно, норы, ведущие в другие здания, что и позволяло сектантам собираться и расходиться относительно незаметно. Меня восхитил размах, с которым они действовали. Чтобы незаметно соорудить подземную сеть такого масштаба, нужно было задействовать целую прорву народа и потратить столько времени, что любо-дорого. Но за этим дело, как видно, не стало. Собственно, рабочих рук им ведь действительно не занимать. Вот только как они избавлялись от грунта?

Подземный ход вывел в кочегарку. Небольшое закопченное помещение с густыми паутинными шторами по углам. Кочегаркой, по всей видимости, не пользовались лет десять. Но кто-то за ней все равно надзирал: вдоль правой стены стояли вполне жилого вида топчан и стол с разбросанными по нему незапыленными доминошными костями. Однако самого смотрителя не было. Может быть, он лежал сейчас у входа в тоннель, убитый мною? Кто знает.

Ружин развернул карту и удовлетворенно кивнул:

– Здесь школа. И кочегарка принадлежит ей. Значит, жучок свое дело сделал.

– Это прекрасно, – согласился я. – Школа – это просто здорово. Только где они здесь собирались? В актовом зале? Или в кабинете пения?

– Давай-ка теперь я пойду первым, – сказал Ружин, – а то ты что-то уж больно нервный. Спать хочется? Потерпи немного.

Я ничего на это не сказал. Просто сделал шаг в сторону – пусть тропит, если такой умный.

И Ружин потопал вперед, время от времени сверяясь с картой, а потом трогая пистолет на поясе – он его, оказывается, тоже взял. Но главным достоинством напарника была все-таки карта. Похоже, путь Козодоя он отследил безошибочно, потому что ни разу не сбился с шагу, ни разу не остановился, раздумывая, куда свернуть. И привел караван к кабинету директора. Где остановился, смущенно крякнул и сказал, зачем-то отведя взгляд:

– М-да. Вот так.

Директор – так директор. Я, в отличие от Ружина, не ностальгировал при слове «школа». Шагнул вперед и толкнул дверь. Та, понятное дело, оказалась заперта. Тогда я подтащил к ней идиота и сказал:

– Поколдуй.

Тот недоуменно посмотрел сначала на меня, потом на дверь. Потом с силой двинул ногой по замку. Дверь распахнулась. Сильное заклинание, особенно при его габаритах. Оставалось надеяться, что против сейфов в его арсенале имеется что-нибудь более существенное.

Первым делом, как полагается, мы попали в приемную. Никаких сейфов здесь не оказалось, но на столе стоял компьютер.

– Ага, – сказал Ружин и, вынув из кармана флэш-карту, направился к нему. – Я пока с этой техников повоюю, а вы, парни, загляните к директору. Может, там что интересное найдется.

Я не стал возражать, ибо в компьютерах не специалист. Родственник Лозецки, судя по всему – тоже не очень.

Открывая директорскую дверь, я уже не стал прибегать к его услугам – такой магией сам владел в совершенстве. Мы вошли в кабинет. Здесь было аж четыре сейфа, зато ни одного компьютера. Я подергал дверцы всех бронированных ящиков, но они оказались заперты. Поманив идиота пальцем и указав на сейфы, я сказал уже привычное:

– Поколдуй.

Как ни странно, идиот радостно заулыбался и, лопоча себе под нос что-то бессвязное, почти любовно – а может, и без «почти» – приник к ближайшему сейфу. Я с удивлением наблюдал за его действиями – безупречными, как яйца Фаберже. Ну надо же! Никогда бы не подумал.

Пока он возился с любимыми железяками, я прошвырнулся по ящикам письменного стола, но, как и ожидал, ничего интересного не нашел. Один из них, правда, был заперт, однако я, следуя заведенному сценарию, просто взломал его. Впрочем, мог и воздержаться: кроме двух дохлых тараканов внутри вообще ничего не было. Наверное, ящик запер еще прежний хозяин кабинета. А может, и нет. Трудно судить о том, чего не знаешь и что тебе до лампочки.

Из-за стены донесся радостный возглас Ружина:

– Есть! Чубчик, я нашел! Тут около ста мегабайт информации!

– Забирай их все, – сказал я, и Ружин довольно и немножко глумливо рассмеялся. Наверное, я ляпнул что-то не то, но обижаться на напарника не стал. Просто времени не было – за спиной гнусавый голос идиота произнес:

– Откыий!

Он действительно оказался неплохим специалистом по сейфам, хоть и был по жизни богом обижен. За пятнадцать минут разобрался со всеми четырьмя шкафами, и я, сначала в одиночку, а потом вместе с Ружиным, по уши закопался в бумаги. Разобрались мы с этой кучей только к шести, набили четыре пакета разной макулатурой, которая показалась моему напарнику интересной, и отправились в обратный путь – правда, уже почти нормальной дорогой, выбравшись на улицу через окно, а дальше, к машине, как все приличные пешеходы – по тротуару.

Я к этому времени уже почти ничего не соображал, зверски желая спать – сказался нервно проведенный день, выпитое вино и бумажная пыль, которой вдоволь наглотался в кабинете директора. Но все-таки нашел силы отсчитать двести баксов и отдать их идиоту – он честно заработал деньги.

Но, стоило сесть в машину, как сон буквально задавил меня. Ружин казался бодреньким и веселеньким, и я ему несказанно завидовал. Он каким-то образом сумел выжать из идиота адрес, по которому того надо было отвезти, и, высадив временного помощника, направился к гостинице.

– Здорово! – сказал он. – Мы почти закончили.

– Почти? – сонно удивился я. Мне-то казалось, что мы сделали все, что было предусмотрено договором. Ан нет.

– Сейчас рассортируем трофеи, сообщим в ФСБ. А там уж им решать, оставаться нам в деле или нет. Я, кстати, звонил им вчера ночью насчет твоих проблем. Перезвонить должны были в шесть, но если меня не окажется на месте, будут перезванивать каждые два часа. Все нормально, Чубчик! Я боялся худшего.

– Слышь, Ружин, – пробормотал я. – Не пойми меня неправильно. Сортировка бумаг, мои проблемы с гаишниками – все это потом, хорошо? Я дрыхнуть хочу, как бобик.

– Да? – удивился он. – Ну, ты даешь! Тогда спи.

И я провалился в глубокий сон.

Часть II

Карт-бланш

19

Умаялся я, видно, здорово. Более чем. Совсем не помнил, как переместился с заднего сиденья автомобиля в свой номер, в кровать, под теплый мягкий бок Анжелы.

Но когда проснулся часов в десять, то оказался именно в постели, вполне раздетый и обнимающий податливое женское тело. Тело не спало, с каким-то непередаваемо-задумчивым интересом разглядывая мою физиономию. Поначалу стало не по себе – не люблю, когда на меня, спящего, глазеют. Известно ведь, что самое беззащитное состояние человека – во время сна. Даже с горшка он может моментально сорваться, а вот мгновенно проснуться – это еще ни у кого не получалось. Но, здраво рассудив, что со стороны Анжелы нападения ждать не приходится (разве что в интимном плане, и тут я даже обороняться не буду), а потому нет ничего страшного в том, что она черт знает сколько времени пялилась на мою безмозглую спящую морду. Однако несколько смутило выражение ее глаз. Почему-то сразу пришел на ум старый японский самурай, сидящий в весеннем саду перед сакурой и наслаждающийся видом цветущего дерева. И хотя сравнивать себя с цветущей сакурой глупо, но Анжелин взгляд был точь-в-точь взгляд самурая. Черт ее знает, может, действительно любовалась.

– Привет, – сказала она, заметив, что я проснулся.

– Привет, – согласился я, против воли расплываясь в улыбке. – Который час?

– Десять.

Я удивился. Спал я, получается, недолго – чуть больше трех часов, но этого времени вполне хватило, чтобы восстановить силы. Чувствовал себя не то, чтобы молодым воробушком, готовым летать с места на место не ради поисков пищи, а ради собственно порханья, но все равно был способен на многое.

– Как ты? – спросил я.

– Замечательно! – Анжела вложила в это слово столько смысла, что я даже зажмурился. Но что именно она имела в виду, так и не понял. Вернее, понял не до конца.

– Ты на работу не опоздала?

– Нет, – она помотала головой. – Я сегодня в ночь, так что до вечера свободна. Могу располагать собой, как хочу.

– Да? – удивился я. – А муж не обидится?

Анжела хитро прищурилась и попыталась огорошить меня, заявив:

– А никакого мужа нет. Просто бедная девушка решила позаигрывать, пробудить к себе повышенный интерес.

– Зачем?

– Догадайся, – сказала она.

Но я не мог. Я не женщина, и даже не женский психолог. Поэтому провести сравнительный анализ женской логики, в которой логика отсутствует, как составляющая, для меня сложно. И я не стал делать этого, честно сказав:

– Не знаю.

– Дурак ты, Вадька! – внезапно оскорбилась она и даже попыталась сбросить с себя мою руку, но я удержал ее:

– Тихр-тихо-тихо-тихо! – Именно так, четыре раза, чтобы лучше дошло. – Я не понимаю, но хочу понять. Потому что ты буквально бальзам мне на душу пролила.

– Да неужели? – Анжела все еще сердилась, поэтому в ее голосе явственно проступало ехидство.

– Вот крест на пузо, – заверил я. То ли оттого, что чувствовал себя таким неожиданно посвежевшим, а за спиной при этом была удачно проведенная ночная операция, а впереди маячила беззаботная жизнь, в которой никто и ничто не будет напоминать мне о прошлом, а рядом лежала обнаженная женщина, которая мне активно нравилась и у которой, как оказалось, не было мужа, а может, и по другой причине, осознать которую еще не мог, мною вдруг овладело желание пооткровенничать. Это был серьезный признак влюбленности, но об этом, чтобы не расстраиваться, я не стал думать. – Я, честно, рад, что у тебя нет никакого мужа. Потому что ты мне нравишься. А после того, как ты вчера сказала, что готова обмануть своего благоверного, у меня в отношении тебя не самые хорошие мысли появились. Но если мужа нет, то и вопросов больше нет – они снимаются.

– Что ты этим хочешь сказать? – удивленно спросила она.

– Что готов побороться за твое сердце, раз оно не занято.

Довольно избитая и глупая фраза, которая довольно глупо сорвалась с губ прежде, чем я успел подумать, о чем буду говорить. Мозг снова сыграл со мной ту же шутку, что и в подвале, когда в открывшемся потайном ходу мелькнула человеческая фигура. Ночью мозг был прав на все сто. Но, поразмыслив слегка, я решил, что он и сейчас не ошибся, выдав на-гора именно то, что было нужно.

Глаза Анжелы округлились. Возможно, она просто не ожидала от меня столь высокого штиля. Но, скорее, ее поразил сам смысл сказанного. Она вдруг потянулась ко мне и почти целомудренно – что, после горячки постельных баталий, завершившихся не далее, как восемь часов назад, выглядело почти издевательством – поцеловала в губы. Потом подумала и сказала, явно тщательно подбирая слова:

– Вадим, честное слово, мне понравилось, что ты сказал. И я хочу тебе признаться кое в чем. Мое сердце не свободно, оно занято, – и, прежде чем я успел возмущенно хрюкнуть, что совсем собрался было сделать, добавила: – Но бороться за него тебе не придется. Потому что оно занято тобой.

Посреди горла у меня встала какая-то хренотень и, когда я попытался заговорить, ничего хорошего из этого не вышло.

– Й-э-э-э… – проблеял я и, перехватив ее эстафету, мучительно покраснел.

– Что?

Я чувствовал себя осел ослом. Возможно, милые дамы и тушуются, когда им предлагают руку и сердце, но знали бы они, как тушуются мужики, когда их предложение принимают. Наверное, потому, что в душе каждого из них живет глубоко закопавшаяся надежда – в которой они сами себе отчета не дают – получить отказ. А значит, сохранить свободу действий, возможность возвращаться домой в любое время, в любом состоянии и с любым понравившимся компаньоном… компаньоншей. Может быть, все гораздо сложнее, но что-то заставляет меня думать, что я прав.

Постаравшись не ударить в грязь лицом, я собрал оставшиеся моральные силы, которые не успел растратить в бурных житейских схватках, и сказал:

– Это правда? Ну, то, что твое сердце… И так далее?

– Ну конечно, правда, – ответила она. – Поэтому я тебе вчера и сказала, что у меня есть муж и что он будет встречать меня после работы. Я хотела заинтриговать тебя и чуть не упустила. – Она вдруг смущенно хихикнула: – Это было не очень назойливо, когда я тебя окликнула? Ведь девушки обычно сами не назначают свидания, да?

– Нормально, – успокоил я. – Вчера я, правда, удивился, но сейчас говорю тебе: нормально.

– Ну, вот и хорошо, – она умиротворенно прижалась ко мне и, доверчиво поглаживая мелкую поросль на груди, сказала: – Когда ты вчера вошел в отель, я сразу решила – ты будешь моим. Мне на мужиков никогда не везло, да у меня их и было-то всего трое, но я всегда ждала такого, как ты. Знаешь, наверное, каждая девчонка ждет своего Прекрасного Принца на Белом Коне, представляет его по ночам. Так вот, мне вчера ужасно повезло: мой Прекрасный Принц оказался очень похож на тебя.

Я с удивлением выслушал эту маленькую исповедь. Конечно, подобную чушь о мечтаниях многочисленных Золушек и раньше приходилось слышать, но я никогда не держал ее за правду. Возможно, это лишний раз доказывает, что я полный профан в области женской психологии, но от этого никуда не денешься. К тому же я вполне готов признать свою неправоту, раз уж Анжела подтвердила – да, такие мечты вполне имеют место.

– Я так рада, что у нас с тобой все получилось, – Анжела начала нести ахинею, от которой, наверное, никуда не денешься и которую рано или поздно начинают нести все счастливые новоиспеченные обладательницы чьих-нибудь руки и сердца, и мне стало скучно ее слушать. Снова захотелось спать и я добросовестно продремал с открытыми глазами минут десять, потом одна-единственная фраза быстро и бесповоротно развеяла остатки сна, более того – она чуть не выбросила меня из постели, как пружиной. А сказала Анжела буквально следующее: – И я так испугалась, когда проснулась ночью, а тебя не было рядом. Куда ты уходил?

Я растерялся. Правду не скажешь – даже если б можно было, все равно не поверит. Потому что нет ничего менее правдоподобного в этом мире, чем правда. И в этом ее прелесть. Но придумать с ходу правдоподобную ложь было еще труднее, чем ей – поверить в мою правду. Поэтому я начал плести совершенную околесицу, рассчитывая, что она поймет, что я вру, как сивый мерин. А, поняв, сообразит, что мне не хочется говорить о своем ночном походе.

Околесица была такой дикой, что я сам похрюкивал от удовольствия, рассказывая ее. В ней было намешано всего понемногу – и наша с Ружиным конспирация, и злость на него, и секс-ураган, обрушившийся на мои берега вчерашним вечером. В общем, то еще ассорти.

– Помнишь того парня, что нам вчера помешал, моего делового партнера? Так вот, он мне не только деловой партнер. Сексуальный тоже. В том смысле, что я его потрахиваю. Потому что он – гей, а я – нет. Но я мужик, и у меня стоит даже на ослика, если ослик шевелится. Только ты не подумай чего такого, я действительно не голубой. Просто его должник. Вот мы с ним и заключили джентльменское соглашение, что я трахаю его три года, когда он пожелает. После этого мой должок считается уплаченным. Осталось еще три месяца – и мы в расчете. Так что вчера я уходил к нему.

Кошмар, люди. Облейте меня мазутом, вываляйте в пуху и выпустите нагишом на Красную Площадь в момент большого праздника. Анжела мне поверила. Она поверила каждому слову, вылетевшему из моей лживой глотки. Ее это ни капли не возмутило и не расстроило – напротив, даже определенный интерес пробудился. Я был настолько обескуражен этим фактом, что даже не стал раскрывать карты.

– А он чистый? – она приподнялась на локте и пристально посмотрела в глаза. – Я имею в виду СПИД или сифилис?

– Мы завсегда с презервативом работаем, – тяжело вздохнул я, гадая, отчего она так легко проглотила всю эту чушь. То ли от того, что такая наивная дурочка уродилась, то ли неожиданная любовь ее ослепила? Я бы, конечно, предпочел второе, потому что провести остаток жизни с дурочкой – приятного мало. А Анжела поставила меня совсем уж в неловкое положение, восхищенно заметив:

– А ты гигант! Сколько раз мы вчера перепихнулись? Пять? И после этого у тебя еще и на него встал!

– Я же мужик, – скромно заметил я.

– Знаю-знаю, – весело перебила она. – Только осликов, пожалуйста, не трогай, а то мне не очень приятно будет.

– Да я, собственно, про осликов пошутил, – успокоил я. – Зачем мне ослики, когда рядом такое богатство? – я осторожно помассировал пальцами бордовый сосок и, когда он стал тверже, провел рукой вниз по животу, к ногам, которые послушно раздвинулись передо мной, открывая доступ к самому сокровенному, и я принялся ласкать это самое сокровенное, которое быстро набухло и потекло под моими пальцами. До тех пор, пока Анжела не стала возбужденно извиваться, стараясь захватить пальцами головку уже моего сокровенного, и глаза ее не закрылись в сладкой истоме. Тогда я спросил: – И ты думаешь, что после этого у меня встанет на какого-то бедного усталого ослика?

– Маньяк! – прошипела Анжела, опрокидывая меня на спину и осторожно нанизываясь на возбужденный член. – У тебя – встанет!

И мы снова любили друг друга, долго и неистово, пока через два часа не выбились из сил и не почувствовали зверский голод. Перепробовали чертову уйму позиций, но закончили в той же, в какой начинали. Она устало скатилась с меня и, взглянув на часы, обессилено сказала:

– Ого! Уже час дня!

Я закрыл глаза и слабо вздохнул, только сейчас вспомнив, что у меня с Ружиным есть куча совместных тем для разговоров. Но с этим теперь придется повременить неизвестно до скольки: из-за стены уже как минимум час доносился заливистый ружинский храп.

20

Напарник перестал храпеть только к трем. За полчаса до этого я проводил Анжелу, поскольку она тоже была, как бы это поточнее выразиться, живой человек и ей тоже надо было заглянуть домой перед тем, как пойти на работу – успокоить родителей, переодеться, отдохнуть, в конце концов. Я ее вполне понимал, потому что сам был изрядно вымотан затянувшимся секс-марафоном. И, когда партнерша ушла, – грешно сказать, – даже испытал облегчение. Правда, при этом вполне отдавал себе отчет, что вечером захочу ее снова, голую и истекающую желанием, в свою постель. Но это будет только вечером, а вечером она будет на работе, к тому же пока у меня других забот было по горло.

Первая из которых – разговор с Ружиным. Имелась и еще одна веская причина радоваться своевременному уходу Анжелы – то, что я наплел ей о наших с Ружиным отношениях и, главное, во что она с такой готовностью поверила. Если их встреча каким-либо образом состоится (только не при моем содействии, это точно), то греха потом не оберешься. Я буду виноват со всех сторон. Ружин оскорбится на меня за то, что я заочно сделал его педерастом, Анжела – за то, что обманул.

Я решил спустить ситуацию на тормозах, надеясь, что с окончанием дела – которое фактически состоялось нынешней ночью, – Ружин уедет из города, навсегда оставив меня с Анжелой, и ни тот, ни другая так никогда и не узнают об этой маленькой и, по большому счету, невинной тайне. Ведь вреда я никому не причинил – при указанном выше раскладе их встреча в будущем практически исключалась. Поддерживать приятельские отношения с напарником по окончании операции я не собирался, поскольку уже сейчас не числил его в приятелях, сразу отметая упреки моей высокоморальной совести в том, что фактически предал друга, очернил до африканской расцветки в глазах невинной девушки. Друга я не очернял, поскольку давно понял, что даже при самых благоприятных обстоятельствах друзьями мы стать не сможем: он считал себя стоящим неизмеримо выше в общем развитии, я же, на его взгляд, едва-едва приподнялся над уровнем неандертальцев. Так что, получается, я просто выставил в дурацком свете своего коллегу. Который тоже имел на своем счету подобного рода подвиги. Вот и вся наша с Ружиным взаимная любовь.

Но никого, кроме нас, эти взаимоотношения не касались. Даже, как ни смешно прозвучит, нас самих. Ровно до тех пор, пока от ФСБ не придет официальное послание, заключающееся примерно в следующем: все, ребята, отвоевались, берите шинели – и по домам. Вот тогда мы сможем, если еще будет желание, выяснить отношения.

А пока я оделся и, ноги враскорячку, отправился в его номер поговорить на деловые темы.

Ружин открыл буквально через секунду после того, как я постучал, словно, простите за избитость выражения, стоял у двери и ждал моего прихода. Хотя, наверное, у двери он и в самом деле стоял, собираясь в душ. Иначе зачем ему полотенце и сменные трусы? Выглядел небритым и очень помятым, как я прошлым утром, и это дало мне повод слегка позлорадствовать: все-таки, и его может пробрать усталость. К тому же было еще кое-что, в чем лично я никогда не был замечен – по крайней мере, самим собою. У него, знаете ли, потухли глаза. Таких тухлых глаз я не имел даже с самого великого бодуна.

– Ты? – буркнул он, разглядев, кто пожаловал. – Наконец-то.

– Сам ты наконец-то, – возразил я. – Я заколебался ждать, когда ты храпеть перестанешь. А будить – великий грех. Кто способен разбудить спящего – тот способен на любую подлость. Это не про меня.

– Угу, – зевнул Ружин. – Заходи.

Я вошел. Он тоже временно раздумал идти в ванную и вернулся в номер. Там плюхнулся в кресло и устало сказал:

– Черт, Чубчик, я вымотался, как презерватив после третьей прогонки.

– А выглядишь – как после четвертой, – с самым серьезным видом заметил я.

– Издевайся-издевайся, – фыркнул он, он. – Могу тебя обрадовать: я рассортировал все. Сидел до двенадцати дня, пока ты дрых за стенкой. Но сделал. Осталось только передать все это добро в госбезопасность и дождаться от них ответа. И на этом, думаю, закончим. Аминь.

– И с дисками разобрался? – удивился я.

– Не-е, – он помотал головой. – Компа-то у меня нет, а бежать, покупать ноутбук – некогда. Но это фигня, я им флэшку отдам – сами разберутся. К тому же там файлы могут под паролями стоять, а я, видишь ли, не хакер. Зато в Конторе специалистов хоть отбавляй. Любую хрень расшифруют. Так что флэшку им в руки, а я в этом деле не помощник. Главное, что мог, я уже сделал. Бумаги в порядке. Спасибо твоему идиоту.

– Он не мой, – возразил я. – Он – Лозецки. Я, кстати, до последнего сомневался, что он с сейфом справится.

– А я не сомневался, – с чувством превосходства заявил Ружин, снова пробудив во мне раздражение. – Я слышал, что у некоторых дебилов очень сильно развита способность к подражательству. Какой-то негр в Штатах, говорят, способен был на слух воспроизвести целые концерты Моцарта, и публика при этом плакала, как будто это какой-то великий пианист играл. А сам негр, между прочим, в музыке был ни ухом, ни рылом. Ни нотной грамоты не знал, ни самих нот. Он вообще ложкой в рот не всегда попадал, потому что дебил был. Наш паренек, видать, из таких же. То ли по телевизору увидал, как с сейфами работают, то ли вживую где сподобился – и смог повторить. Их, дебилов, кстати, поэтому поводу частенько с гениями путают.

– Ну да, – кивнул я. – Буквально не отличишь. Одно лицо. Эйнштейн пальцы вот точно так же обсасывал, как счас помню. Ты лучше скажи, было в тех бумагах что интересное или нет?

– Было. Там целый банк потрясающих сведений. Но мы с тобой о них позже поговорим. А пока я тебе советую взять ноги в руки и дуть в полицию. В ГАИ, то есть. Утром позвонили из ФСБ, сказали, чтобы ты явился туда за документами. Дело, в принципе, улажено, с пострадавшим расплатились. Гаишники к тебе претензий не имеют.

– Черт! – сказал я. – Совсем забыл.

– Давай, – подбодрил он. – А я пока душ приму.

И я покинул его, помятого и небритого, отправившись по своим делам – в ГАИ, где мне должны были вернуть мои кровные, без папы, без мамы нажитые, документы. Мне они были нужны, как воздух, потому что, хоть ФСБ и гарантировала полное отпущение грехов, смену фамилии-имени-отчества и пластическую операцию, но, как всякая бюрократическая машина, вряд ли станет это делать, пока не получит мои прежние бумаги. При том, что выбора у меня, строго говоря, не было – либо я отдаю им старые ксивы, либо остаюсь вообще без оных, а они умывают руки, делают честную физиономию и заявляют, что, дескать, сам виноват.

Оно, конечно, местами верно, не спорю. Спасибо еще, что помогли вернуть документы. Хотя я сразу был уверен, что помогут – партнеры, так партнеры. Хоть и в разных весовых категориях.

Они свое дело сделали, теперь пришел мой черед, и я поспешил в городскую ГАИ, даже не зная, где она находится. Но это было неважно – важно было как можно быстрее покончить с этим делом. Найти городскую автоинспекцию для меня равнялось вбиванию очередного (одного из последних) гвоздя в крышку гроба секты, а лучше сказать – еще одному шагу в новую жизнь. Поскольку затягивать существование в прежнем статусе никакого резона не было.

Я выскочил на улицу, решительный, как спелое яблоко, которому пришла пора упасть с ветки. Остановив первую попавшуюся машину, засунул морду в салон по самое «не могу», оказавшись нос к носу с водителем, и поинтересовался:

– Где городская ГАИ – знаешь?

– Ну, ясно, – важно кивнул он – толстый дядька в мышиного цвета футболке, даже не прикрывавшей его пупка. – Я там техосмотр постоянно прохожу. Интересное совпадение, а?

Я не обратил на его шутку внимания. Может быть, и остроумно, конечно, да вот меня в последнее время дефицит чувства юмора замучил. Никак мне не смеется.

– Довезешь? – спросил я вместо того, чтобы упасть на землю и кататься, держась за живот.

– Ну, ежели за отдельную плату… – раздумчиво протянул он.

– С этим и ежик не спорит. Ну, так как?

– Садись, – бросил он. – Пока ты тут треплешься, мы бы уже там были.

Тут он, конечно, слегка загнул. ГАИ располагалась слегка подальше. Но ненамного. Так что преувеличение бомбилы было не сказать, чтоб ужасным. А главное – я успел. Когда приехали, часы показывали половину четвертого.

Ворвавшись в фойе, я подбежал к окошку дежурного и поинтересовался:

– Где у вас тут главный заседает?

Дежурный даже головы не поднял, вовсю изображая, будто что-то пишет на чистом листке бумаги – быть может, даже заявление об увольнении, – и отрывать его от этого дела никак нельзя, а то решимость иссякнет. Но в действительности – я-то видел – он рисовал зайцев. Причем отвратительных: они, все, как один, получались похожими на ослов. И таких ослов на многострадальном листке набрался уже целый табун.

Я собрался повторить вопрос. Я весь изнывал от нетерпения, моя нога, как у боевого мустанга, рвущегося в бой, стучала в пол, ноздри раздувались, а в голове громоздились многочисленные нелестные эпитеты, которыми можно было наградить этого ослятника. Я уже выбрал пару-тройку покультурнее, когда он все же соизволил избавить меня от необходимости переходить к оскорблениям.

– По какому вопросу вы хотите его видеть?

Голос был холодным и до жути официальным. Словно и не он сидел сейчас передо мной и награждал зайцев ослиными ногами. Мичуринец сраный. Впрочем, ему что; перед ним ежедневно косяками проносятся автолюбители, и все чего-то требуют. Кто-то – главного начальника, кто-то не очень главного, но все равно начальника. Кроме них тут шарахались многочисленные представители госавтоинспекционного племени, и каждый норовил отмочить какую-нибудь глупость. Все это я прекрасно понимал, потому что и сейчас фойе городского управления больше напоминало пчелиные соты, по которым туда-сюда снуют рабочие пчелы и трутни. Но мне нужна была матка; а вот ее-то, потряхивающую задницей с целью отложить десяток-другой тысяч яиц разумного-доброго-вечного, здесь как раз и не наблюдалось.

– Товарищ из автоинспекции, – мягко и очень вежливо проговорил я. – Даже дорогой товарищ. Я – некто Караваев. Если вам это ни о чем не говорит то наберите номер…

– А-а! – с радостью узнавания протянул он. – Караваев! Что же вы сразу не сказали? Скромность человека, конечно, украшает, но я сомневаюсь, чтобы это правило действовало в данном случае.

– Нет правил без исключений, – согласился я. – Так что вы имеете мне сказать?

– Сказать – ничего, – он отчего-то решил вернуться к своему монотонно-официальному голосу. – А вот передать – имею. Полагаю, вы за этим явились? – передо мной на тумбе появился пакет с ксивами, которые сутками ранее прибрал его коллега.

– Верно, – согласился я.

– Тогда всего хорошего.

Он, падла, так и не оторвал взгляда от своих мутантов, так и не подарил мне возможности полюбоваться его честным лицом законченного служаки. Наглый тип – и очень скользкий. Я таких на уровне подсознания раскалываю.

Постояв возле его тумбы еще с пяток секунд и налюбовавшись напоследок жиденькой шевелюркой, я направился к выходу, на ходу рассовывая документы по карманам.

Смешно – боссы городской ГАИ очень не хотели унижаться. А передача мне документов их главным начальником в глазах его окружения безусловно выглядела бы унижением. Потому что требовала, помимо простых обменов любезностями, еще каких-то речей, то ли обличительных, то ли извинительных, а каждому известно, что у больших боссов с таким добром напряженка. Хотя, на мой взгляд, можно было найти и вполне нейтральные слова для такой ситуации. Но они решили не рисковать. Даже больше – решили унизить меня, что и выразилось в передаче мне документов простым дежурным, местным ВРИО дворецкого. Возможно, при этом имелось в виду, что входить в этот замок я был недостоин. Но меня это не унизило. Я попросту сэкономил время.

Теперь нужно было забрать «Волгу» оттуда, где оставил. Если, конечно, ее еще не перетянули на арестплощадку. Но, клянусь богом, платить за нее я в любом случае ничего не буду – ни за постановку, ни за те часы, что они продержали там машину. Однако сперва надо было сгонять на – я вынул из бумажника клочок квитанции, на котором вчера записал адрес – Дубовую, 73. Может быть, «Волга» еще там и я напрасно трачу время и нервы, готовясь к бою с обитателями арестплощадки.

В дверях я обернулся и еще раз посмотрел на негостеприимного мента-дежурного. Словно что-то заставило меня поступить так. Может быть, настоятельная потребность увидеть то, что он так тщательно от меня скрывал, а именно – лицо.

И увидел. Оказалось – ничего особенного. Невыразительное и бледное, как задница у осьминога. Я берусь подтвердить это даже под присягой, потому что хорошо рассмотрел его – когда обернулся, мент пялился прямо на меня, что-то торопливо говоря в рацию. Очевидно, докладывал по инстанциям, что клиент свое получил и теперь сваливает. Но – странное дело – стоило мне обернуться, как он стушевался, почти отбросил рацию и снова уткнулся в свой стол. Производитель ослозайцев, иначе не назовешь.

Я усмехнулся и вышел на улицу. И застыл, подняв лицо к небу. Меня посетило странное чувство – словно на какое-то мгновение выбившись из потока времени, вновь вернулся в него, но уже совсем в другой точке, причем сразу не разберешь – будущее или минувшее. Чувство, в какой-то мере оправданное – не спал всю ночь, сон сместился на утренние часы, когда я привык бодрствовать. А после того, как проснулся, черт знает сколько проторчал в номере гостиницы, света белого не видя. При таком раскладе запросто можно перепутать вчерашний день с сегодняшним, а сегодняшний – с одним из последующих. При почти одинаковой-то погоде. Будь я пьян, точно бы все перепутал.

Но я был трезв, а потому, постояв немного на крыльце с запрокинутой головой и поудивляв своим видом прохожих, решил, что пора проявить некоторые признаки активности. Тем более что все шло просто отлично.

Но, как всегда – только до определенного момента. Стоило сойти с крыльца, как это время с визгом закончилось. Визжали протекторы. Машина, стоявшая у дома напротив, сорвалась с места, пересекла дорогу и, выскочив на тротуар, понеслась прямо на меня.

Понятно, я застыл с вытаращенными глазами и неприлично отвалившейся челюстью – все происходило слишком быстро даже для моего (правда, изрядно перегруженного напряжением последних суток), мозга, который вчера дважды продемонстрировал просто отменную реакцию. Теперь он отдыхал. И я тоже готовился к отдыху. По его милости, к вечному.

Но черт подери эти последние мгновения жизни: как все в них становится ярко, почти нереально. Запахи; цвета; звуки; все – словно на ощупь пробовать можно.

Самое смешное – я узнал того, кто сидел за рулем. И был бы идиотом вроде давешнего внучатого племянника Лозецки, не узнав. Потому что не далее, как вчера утром самым тщательным образом пытался запомнить физиономию. В то время как он своей увековеченной струей обссыкал шасси готовящегося к вылету самолета.

Это был Засульский, собственной персоной. Действительно, рыжий, как черт, и реальный аж до нереальности. И я вынужден был смотреть, – потому что мои ноги приросли к асфальту, а в голове не было ни одной, даже самой дрянной, мыслишки, – как он приближается ко мне, такой маленький в таком большом, пахнущем железом и смертью, автомобиле.

Жуткое зрелище, но мне даже обмочиться времени не хватало.

Автомобиль надвигался, словно с экрана кинотеатра. Не было ни страха, ни даже любопытства. Только оторопь да оцепенение. Своим ставшим вдруг гипертрофированным зрением я рассматривал серые поры на розовом, словно у поросенка, носу Засульского, и каким-то сверхслухом слышал скрежет его зубов. Кажется, все же сумел сделать шаг в сторону. Потом еще, еще. Но этого было мало. Все равно жить оставалось доли секунды. И тут сильнейший тычок в спину сбил меня с ног и бросил на проезжую часть.

И словно выключатель повернули. Мир снова вошел в привычные границы измерений. Все стало прежним – способность двигаться и скорость движений, резкость изображения и громкость звуков. Вот только цвета куда-то ушли, став тусклыми – более тусклыми даже, чем до включения предсмертного восприятия.

С жестоким, неприятным визгом мимо меня, даже не задев, промчалась машина с Генрихом Засульским за баранкой. Через долю секунды завизжали тормоза с другой стороны. Я повернул голову и поднялся. В полуметре справа все еще покачивался «Лэнд Круизер» в восьмидесятом кузове – неплохо, однако, сохранившийся. Водитель высунулся из окна, – локоть и голова, ничего лишнего, как и положено человеку, сидящему за рулем такой машины, – удивленно лупая глазами.

– Чего тут, к чертям собачьим, творится? – спросил он. – Кидаетесь прямо под колеса…

Мимо шмыгнула серая тень в полицейской форме и, поднеся какую-то фиговину к самому носу водителя, быстро проговорила:

– Здесь совершена попытка наезда на человека с целью его убийства. Прошу уступить транспортное средство для поимки преступника. Ущерб, если таковой будет, возместит государство.

Я не удержался и крякнул от удовольствия. Речь – полный абзац! Можно упасть и долго валяться, услышав такой шедевр. Владелец «Круизера» тоже оказался полностью пленен ею. Вытаращил в припадке энтузиазма глаза и сказал:

– Тогда я сам поведу!

– Хорошо водите? – деловито осведомилась полицейская тень.

– Не жаловались, – осклабился водила, получивший возможность официально полихачить.

– Хорошо, – тень распахнула заднюю дверцу и исчезла в салоне. Но тут же явилась снова – уже в виде единственно головы, которая обратилась ко мне с нетерпеливым призывом: – Ну? Вы с нами?

– Я с вами, – кивнул я и, поднявшись с асфальта, присоединился к экипажу. Кажется, серая тень в горячке приняла меня за своего. Грех разочаровывать – и я важно добавил: – Как же я могу быть не с вами, когда я – ФСБ, отдел по борьбе с терроризмом? Этого парня я сейчас разрабатываю. А он, выходит, меня.

– Я что-то такое предполагал, – согласилась серая тень. – На простого человека под самыми стенами Управления наезжать не будут. Вы не сильно пострадали?

– Похоже, вообще не пострадал, – сказал я, слегка призадумавшись – а благодаря кому, собственно? Не этот ли паренек выбил меня из-под колес повозки смерти? Ладно – позже разберемся. Сейчас нужно было думать о другом.

21

Ружин не сразу пошел в душ. После ухода Чубчика он еще целых полчаса сидел в кресле, со скрипом ворочая мозгами, хотя первоначальное желание попасть под успокаивающие струи воды по-прежнему настойчиво напоминало о себе. Но вставать было не то, чтобы лень, а просто в лом – тело требовало покоя и отдохновения. Состояние напоминало жуткое похмелье, но было гораздо хуже по двум причинам. Во-первых, обидным казалось, что страдать приходится ни за что, поскольку не пил, а болеет (лучше бы пил в таком случае), а во-вторых, голова не была настолько пустой, как это случается при классическом похмелье. Мыслей в ней кружилось множество, и неприятных ощущений они доставляли массу, хотя сами при этом неприятными не были. Но Ружин чувствовал, как они плугами вгрызаются в поверхность мозга и натужно кладут борозды – медленно, но безостановочно. Малоприятное ощущение.

Олег действительно устал. Утренний приступ энергии прошел безвозвратно, напрочь опустошив резервуары души и тела. Он чувствовал себя, как выжатый лимон и с некоторой долей удивления осознавал, что впервые испытывает такие ощущения в связи с работой. Раньше до такой степени его могла утомить бурная ночь в постели или в баре, но никогда – работа. Теперь это случилось, и Ружин гадал, что бы сие значило. То ли дело пришлось не по вкусу, то ли нагрузка оказалась больше, чем он мог взвалить на себя без ущерба для здоровья?

Но все, слава богу, подошло к концу. Оставалось только передать в местное отделение добытую в ночном рейде информацию и дождаться заключения. Правда, с передачей придется подождать. Ружин еще утром, когда гэбэшники вышли на него в связи с документами Чубчика, поведал им о ночном набеге. С той стороны телефонной трубки пару минут царила бурная радость, потом голос невидимого собеседника назначил время рандеву – шесть вечера, а Ружин – место, ресторан «Розовый фламинго», который, находился в паре кварталов от «Сибири» и, по его соображениям, как нельзя лучше подходил для таких встреч. Поскольку до шести оставалось еще изрядное время, Олег не торопился. Если тело не желает двигаться, не стоит его насиловать.

Тем не менее, через полчаса он поднялся, так ничего и не придумав – ни хорошего, ни плохого. Мысли-плуги избороздили всю поверхность мозга, и по этой причине начинала побаливать голова. Самое обидное, что бороздование пошло псу под хвост. Никаких всходов – ни злаков, ни сорняков. Мозг вообще отказался что-нибудь выдавать, считая, что с ним поступают несправедливо – двадцатипятичасовая нагрузка, потом четыре часа отдыха, потом – все по новой?! Дудки!

Ружин не стал с ним спорить. Нет – так нет. Понятное дело, мозгу тоже надо отдохнуть. Тем более что думать вдруг стало не о чем. В смысле, активно думать. Предстояло ожидание, а ждать можно и бездумно. Сойдясь с самим собой на таком полюбовном решении, Ружин прошел в ванную.

Там он побрился, помылся, почистил зубы – в общем, привел себя в порядок. Делал это крайне медленно, заторможено, словно человек, впервые после долгой болезни поднявшийся с постели.

Проведя полчаса в ванной, выбрался в комнату и с видом лунатика побрел одеваться. Чтобы хоть как-то встряхнуться, заказал в номер поздний обед в обычном для себя объеме. Процесс поглощения пищи его всегда возбуждал – не в сексуальном, конечно, плане, потому что это не имело с сексом ничего общего. Просто, жуя, Ружин представлял себя неким подобием космического корабля, заправляющегося горючим. В случае необходимости горючее преобразуется в чистую энергию и, преодолевая притяжение, световые годы и прочие трудности, унесет корабль хоть к черту на кулички. Мысли были в значительной мере детскими, но Ружин никакими комплексами по этому поводу не страдал. Будучи реалистом до мозга костей, он где-то в глубине души все же оставался отчаянным романтиком, верящим в светлую любовь, силу разума и высшую миссию человека. Поэтому к заправке себя топливом относился чрезвычайно серьезно. Чтобы исполнить предназначение, ему понадобится чертова уйма энергии, и никак нельзя допустить, чтобы та иссякла в открытом космосе. Пусть лучше останутся излишки в виде жировых прослоек. От них нетрудно избавиться, отмотав лишний десяток кругов вокруг планеты назначения. Ну, или сделав десяток лишних выжиманий штанги в спортивном зале. Это даже пойдет на пользу.

Однако и этот своеобразный ритуал нынче не взбодрил. Он действительно выдохся. Возможно, на несколько лет вперед. Это произошло так неожиданно, что застало его врасплох, отчего лицо Олега надолго застыло в маске недоумения. До этого момента он склонен был считать себя двужильной личностью, которая сможет все, а потом еще немножко, поэтому утром и поднапрягся. Как показало время, напрасно. Чубчик, сволочь, был разумнее – расходовал себя прагматичнее, сразу после набега отправившись спать. Причем, Ружину пришлось проводить его до самых дверей номера, иначе тот растянулся бы, где стоял, и задал храпака. Приведись – даже на пороге гостиницы. Нужно было последовать его примеру, но Ружин, у которого в этот момент открылось второе дыхание, махнул на отдых рукой и принялся за сортировку изъятых бумаг. Три толстенных папки с фотографиями возможных врагов секты, списки членов, списки гэбэшников, списки храмов – православных, мусульманских, буддийских. Списки, списки, списки… И во всем этом добре – ни намека на систематизацию. Сектантов она, кажется, совсем не заботила. Возможно, потому, что все было продублировано в электронном виде. Внесли свою лепту в бумажную неразбериху и сами налетчики, когда ночью беспорядочно, на скорую руку, сбрасывали бумаги в пакеты. Поэтому Олегу пришлось поутру провозиться с сортировкой без малого пять часов, глотая бумажную пыль и ни на секунду не расслабляясь. А Чубчик в это время сперва дрых без задних ног, а потом трахал свою шлюху, как добрый бык-производитель. И Ружину, ко всему прочему, приходилось выслушивать яростные стоны страсти, доносящиеся из-за стены. Не удивительно, что в итоге он оказался так отчаянно измотан.

Олег долго сидел над обедом, без всякого аппетита ковыряясь в разных вкусностях, в которых не мог себе отказать, когда позволяли финансы. В любой другой день ему хватило бы четверти часа, чтобы сложить содержимое восьми заказанных блюд в желудок. В любой день – но не в этот. Нынче трапеза закончилась, когда часы показывали аж половину шестого и пришла пора идти на встречу.

Собрав в папку то, что показалось ему наиболее важным, включая объемистый перечень всевозможных храмов, Ружин положил в карман флэшку и вышел из номера. Остальные документы, в которых ФСБ нуждалась не так остро – к тому же, скорее всего, еще и продублированные в электронном виде – он рассчитывал передать тем же путем, как ему и Чубчику было передано оружие, то есть – засунув под ложное дно кровати. О чем и собирался сообщить на встрече.

Если брать по крупному, рассуждал Олег, спускаясь по лестнице, то наибольшую выгоду от всего этого предприятия поимел Чубчик. Приглашая его в партнеры, Ружин исходил из того, что дело получится на редкость сложным, что казалось вполне естественным, если даже госбезопасность о него все свои зубы обломала и решила воспользоваться чужими. Но ничего подобного не произошло; опасения не оправдались. Чубчик получил свое отпущение грехов, не прикладывая особых усилий. Грохнул Цехового, когда вполне можно было обойтись без убийства; слегка поиграл в тир в подвале, нашел медвежатника – но даже вкупе все эти достижения едва ли тянули на последнее пике Николая Гастелло. Задницу явно не надрывал, хотя, надо признать, идиоту-гению заплатил из своего кармана.

Все-таки процесс пищеварения и на сей раз сослужил добрую службу. Мозговые процессы в ружинском черепе стали возвращаться к привычному активному режиму, и, если еще не кипели, то были уже вполне горяченькими на ощупь.

Спустившись в холл, Олег кивнул администратору, у которого накануне взял машину, поднял вверх правую руку, демонстрируя ему большой палец, и покинул гостиницу.

Вместе с треском захлопнувшейся двери к Ружину окончательно вернулась бодрость. Внезапно он осознал, что для него тоже все складывается как нельзя лучше, что они с Чубчиком оказались на высоте и, даже если это было достигнуто легкой ценой, в том большей частью их заслуга, ну и, чуть-чуть, игра случая. Но везет достойнейшим. Получается, Ружин с Чубчиками были теми самыми достойнейшими. И, улыбнувшись этой мысли, он шагнул с крыльца.

И сразу уши его отказались что-либо слышать, заложенные мощным взрывом. Где-то сбоку полыхнуло пламя, слегка затушеванное мельчайшей пылью и большими кусками мрамора, в которые превратилось заурядное секунду назад крыльцо гостиницы.

Одна из мраморных ступеней спасла Ружину жизнь, плашмя ударив в плечо и сбросив в ближайшие кусты. Удар был силен, его последствием стало то, что правая рука временно отказалась нормально функционировать – к примеру, подниматься выше пояса. Бицепс так раздуло от прилившей крови, что рубашки ружинского гардероба грозили на какой-то период выйти из моды, уступив место эластичным футболкам.

Но обошлось без перелома. Больше того – ударившая в плечо каменная плита на пару мгновений стала щитом, прикрывающим голову от попаданий мелких осколков, а потом и вовсе избавил от необходимости изображать мишень.

Когда затих то стук, то шелест падающих осколков, – смотря куда они попадали, возвращаясь из своего кратковременного полета, – когда отзвенело осыпающееся стекло прозрачного фасада гостиницы, Ружин поднялся и, скособочившись, по-прежнему прижимая к себе папку левой рукой, заспешил в сторону.

Черт бы подрал этих «Вестников»! Каким-то образом они добрались до него, и очень не вовремя. Хотя каким образом – более или менее понятно. Наверняка вчера кто-нибудь из трех ублюдошных сектантов, пытавшихся с ним расправиться, запомнил номер улепетывающего со всех колес – если так можно выразиться – автомобиля и выяснил, чей он, где находится в данный момент, и прочая, и прочая. Но до чего же не ко времени прозвучал этот взрыв! Встреча назначена на шесть часов, и она должна состояться во что бы то ни стало – слишком мало времени осталось до начала операции «Пирл Харбор». Если Ружин надолго задержится у крыльца с целью объяснить интересующимся, – среди которых, понятное дело, уже очень скоро окажется полиция, – что с ним ничего плохого не случилось, но это вовсе не значит, что сам он имеет какое-то отношение к взрыву, то эта бодяга растянется очень надолго.

Ружин не мог допустить такого. Пока информация не передана, миссия завершенной не считалась, и его целеустремленную натуру это коробило. Поэтому он решил, что сейчас не самое удобное время подавать пример законопослушания, подобрал ноги в руки и поспешил в «Розовый фламинго». Если полиции будет угодно искать его, то пусть поиски закончатся не раньше, чем он передаст документы пришедшему на встречу человеку.

Ему удалось благополучно скрыться за углом, но от этого путь к ресторану сделался вдвое длиннее, потому что теперь требовалось обойти гостиницу по кругу. Быстро двигаться Ружину было трудно, – правая сторона тела налилась неподъемной тяжестью, – но он стиснул зубы и пошел-таки быстрее, потому что часы на запястье не пострадали и показывали уже без четверти шесть.

К означенному времени он успел. Даже с запасом в две минуты. Подковылял к стойке бара и хрипло бросил:

– Стакан пива!

Бармен выполнил заказ, не сводя удивленного взгляда с ружинского лица. Оно, изрытое мелкими кровавыми точками, – следами мраморной шрапнели, причем только с одной стороны, – и впрямь выглядело весьма занимательно. Но самому Ружину не было никакого дела ни до своего побитого каменным градом лица, ни до удивленного взгляда. Взяв полулитровый заказ, он прохромал к окну и уселся за столик.

Почти сразу же рядом примостился плюгавенький старичок, осведомившийся:

– Это, случайно, не вы вчера ночью в одно известное место наведались? По просьбе известного вам друга?

Ружин решил, что такая размазня ему сейчас совершенно ни к чему, а потому конкретизировал свой вопрос-ответ донельзя:

– Вы из госбезопасности?

– Молодой человек! – плюгавый старец помотал своей лысой головой, отчего стал неприлично похож на еврея, отвергающего невыгодную сделку. – Если уж быть до конца точным, то я полковник Федеральной службы безопасности. Но зачем же сообщать об этом во весь голос?

– Вы меня извините, – Ружин не принял укоризненного тона престарелого полковника и продолжал держаться довольно агрессивно, – просто меня заколебала эта конспирация. Во всяком случае, на сегодня. Когда я выходил из гостиницы, какой-то придурок подорвал крыльцо. Не знаю, почему я остался жив. Меня звездануло камнем, который весит раза в три больше, чем вы во всей вашей зимней амуниции; меня сильно пришибло и лицо посекло осколками. Так что поймите меня правильно – мне сегодня не до конспирации.

– Да? – удивился полковник. – Это сектанты отметились?

– У вас есть другие предположения? – Ружин сообразил, что вопрос вышел довольно грубым, и добавил, уже мягче. – Я вчера каким-то образом прокололся в слежке и они, кажется, взяли меня на заметку. Может быть, хотели одним махом уничтожить и свеженького врага, и похищенные документы. Ну, им не повезло. Повезло мне.

– Да уж, – пробормотал полковник. – Повезло. Значит, говорите, документы целы?

Ружин уставился на него пристально, словно пиявка. Его вдруг охватило подозрение. Легче легкого, увидев, что взрыв пришелся мимо цели (смешно, правда? Анна Каренина промахнулась и паровоз прошел мимо), увязаться за оставшейся в живых жертвой и вешать ей лапшу на уши до тех пор, пока, вся увешанная лапшой, жертва окончательно не перестанет соображать и не отдаст добровольно то, что сперла полсуток назад. Потом встать и удалиться. Оперативник, пришедший на встречу, в это время к столику не подойдет, опасаясь засветиться. А потом, может статься, ситуацию исправлять будет уже поздно.

Полковник понял, какие мысли бродят в ружинской голове. Склонившись над столиком, он прошептал:

– Вам привет от Геннадия Васильевича. Интересуется, как прошел полет?

Сектанты могли узнать за сутки многое. В какой гостинице остановились подозреваемые, под какими именами. Но узнать, что они прибыли в город на самолете и что их провожал некто Геннадий Васильевич, полковник госбезопасности, они явно не могли – при всей своей расторопности. Ружин сразу успокоился и словно оплыл по краям изображения.

– Полет прошел нормально, – он выложил на стол папку и полез в карман за флэшкой. – Вот документы. А здесь, думаю, продублировано все, что находится в папке, но на всякий случай я подстраховался. В бумагах – список всех мечетей, церквей, синагог и пагод, которые попали им на заметку. Так что можете не тратить время на распечатку, а сразу садиться на телефон.

– Понятно, – кивнул старик. – Хорошая работа.

– Когда ждать ответа?

– Завтра к обеду. Ночью наши ребята поработают с носителем, так что ответ получите завтра к обеду. Вы больше ничего не нашли?

– Мы взяли все, что представляло какой-то интерес, – сказал Ружин. – Небольшая часть осталась в номере. Я положил эти бумаги в тайник с оружием.

– Хорошо, – кивнул гэбэшник. – Кстати, как оно – пригодилось?

– Мне – нет, – усмехнулся Ружин. – А вот моему напарнику – очень. Хотя, по совести, я тоже туда залез – взял жучки.

– Еще раз спасибо за работу. И будьте осторожны. Мы, со своей стороны, примем меры.

Старый полковник встал и направился к выходу. Ружин остался сидеть, глядя в его сутулую спину и прикидывая, что, встретив на улице, даже он, сам из бывших, никогда бы не рискнул назвать этого человека сотрудником ФСБ.

22

Мужик за баранкой «Круизера» ловил кайф и даже не пытался этого скрыть. Ему дали порулить, причем, порулить без соблюдения правил, и он этим весело пользовался. Может, это была голубая мечта юности, которая прямо сейчас воплощалась в жизнь; может, он каждую ночь видел подобное во сне и теперь, когда грезы стали явью, его чувства поддавались расшифровке даже без участия психоаналитика. Лицо пылало, словно капот пожарной машины, когда она с воем несется по городу, пальцы с такой силой вцепились в рулевое колесо, что костяшки побелели. Глаза горели диким восторгом, а из горла вырывалось нечто, напоминающее предоргазмическую арию изнывающего от страсти носорога. Было немножко страшно.

Но машину дядька вел, надо признать, классно, так что страх я поборол. Полицейская тень, в самом начале указавшая ему на объект преследования, теперь затихла и только цеплялась руками за все подряд, когда автомобиль кидало на слишком уж крутых ухабах и виражах.

Я исподволь разглядывал эту тень. Молодой парнишка – чуть больше двадцати – с большими серыми глазами и серьезным лицом. Впрочем, глаза могли быть и не серыми – в темноте легко ошибиться относительно их цвета, но вот то, что лицо было серьезным – факт.

Недавно работать начал, решил я. Может, сразу после армии, может, из института. Романтизм профессии из него так и пер. Он еще не успел запачкаться в грязи, с которой ментам ежедневно приходится соприкасаться и которая очень скоро многих из них превращает в мусоров. Возможно, он даже верил в справедливость и конечную победу добра над злом, хотя это, конечно, вряд ли – современная молодежь перестает верить в такие глупости классе в третьем, когда начинает изучать природоведение. Но этот парень с одержимым лицом явно во что-то верил.

– Это ты меня с ног сбил? – спросил я.

Он молча кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Очень хотел контролировать ситуацию «от» и «до», но владелец «Круизера» не пожелал поступиться своим местом за штурвалом, и юному ментику оставалось компенсировать неудачу, внимательно отслеживая развитие событий.

– Спасибо, – сказал я. – Ты мне, кроме шуток, жизнь спас. Сам бы я от этой тачки фиг ушел. Что за херомантия приключилась – ума не приложу. Ноги как чугунные стали.

Он снова кивнул, но на этот раз решился заговорить:

– Это бывает довольно часто, так что вы не расстраивайтесь.

Сказано было таким тоном, словно на молодого гаишника трижды в день – утром, в обед и вечером – пытаются совершить наезды, и он досконально изучил ощущения, которые человек при этом испытывает.

– Вы не слишком ушиблись? – спросил он после минутного молчания.

– Не очень, – сказал я. – На ляжке с неделю, наверное, синяк будет, а в остальном – нормально.

– Что это за тип?

– Тот, за кем мы гонимся? Ортодокс, фанатик и потенциальный террорист. Майор Генрих Засульский, член секты «Вестники Судного дня».

– А что он против вас лично имеет?

– А что против тебя имеют пьяные водилы, которым из-за тебя приходится по полтора года пешком ходить? – вопросом ответил я, и юный мент замолчал. Может быть, обиделся, а может, просто исчерпал темы для разговоров. Но я решил задать еще один вопрос:

– Тебя как зовут?

– Зачем это? – он скосил на меня глаз и сразу стал похож на коня, которому вместо вкусного овса предлагают мышиное дерьмо.

– Должен же я знать имя человека, который спас мне жизнь, – пояснил я. – Чтобы знать, кого благодарить и кому шампанское на Новый год посылать.

– Это необязательно, – отрезал он. Слова прозвучали настолько холодно и грубо, что я удивленно посмотрел на него. Странная реакция для человека, только что спасшего жизнь другому. Будто я ему вместо слов благодарности перепихнуться предложил.

Он заметил мой взгляд и, чтобы не встречаться глазами, отвернулся, даже прекратил отслеживать ситуацию. Это выглядело еще более странным. Понимаю, конечно, что существует такое понятие, как скромность, но когда это чувство заставляет человека вести себя так, словно у него совесть нечиста – вот этого я уже, откровенно говоря, не понимаю.

Но всяк по своему с ума сходит, и я решил оставить молодого мента в покое. Может, он готовится к первому в жизни подвигу и хочет совершить его под именем неизвестного солдата. Человеку, решившемуся на такое, мешать неразумно – можно и по зубам заработать. Поэтому я откинулся на сиденье и принялся вовсю переживать за успех погони.

Была, правда, одна закавыка, исправить которую я, переживай, не переживай, не мог. Я забыл прихватить с собой пистолет – да и как, скажите на милость, мог подумать, что мне понадобится оружие в цитадели правопорядка, пусть и специализирующейся на дорогах?

Между тем «Круизер» медленно, но верно подбирался к «Субару» Засульского. Наш водитель пояснил сквозь зубы, стиснутые от напряжения:

– За город держит, сволочь! Ну, ничего! Там мы его достанем!

Я был весьма благодарен ему за эти сведения. Если мент, скорее всего, не хуже водителя понимал, куда намылился Засульский, то у меня в этом вопросе ясности и близко не было – я и так-то не знал города, а быстрая гонка по его улицам многократно умножала путаницу, лишая малейшей способности ориентироваться.

– Почему не сообщишь? – я кивнул на рацию, висевшую у ментика на поясе. – Пусть на каком-нибудь КПП его перехватить попытаются. Думаю, у вас тут имеются такие штуки, как КПП?

– Имеются, – процедил он. – Я его сам взять хочу, так что никуда сообщать не буду.

Я снова удивился, но настаивать не стал. И правда – героический юный полиционер, который вообразил себя бульдозером. Ну что ж. Вот когда ему пару раз отвал пообламают, тогда с ним можно будет вести более конструктивный разговор.

– Ты стрелять-то умеешь? – на всякий случай поинтересовался я.

Тень смерила меня таким взглядом, что и без слов стало понятно – да, умеет. Во всяком случае, на курок нажимать. Но в этот вопрос стоило внести ясность, и я задал еще один наводящий вопрос:

– А попадаешь часто?

– Восемьдесят восемь очков.

– Ну! – удивился я. – Солидно. Тогда позволь дать тебе совет: как только окажемся за городом, высовывайся из окна и бей по скатам. Как в кино. Главное, дождись, когда рядом других машин не будет. Иначе ты его не остановишь. Он фанатик, и если ему перегородить дорогу, он пойдет на таран и предпочтет отдать концы в дыму и пламени. А зачем гробить машину этого доброго человека, который согласился нам помочь? Ни к чему это. Выгоднее сделать так, как я сказал.

Не думаю, чтобы его убедили мои слова. Скорее, это сделал мой непроверенный, но нерушимый, как пирамида Хеопса, авторитет сотрудника органов государственной безопасности. Как бы там ни было, а ментик согласно кивнул и сказал:

– Так я и сделаю.

За город мы вырвались, однако, не так скоро, как я ожидал. Произошло сие знаменательное событие только минут через десять. Все это время «Круизер» медленно, но верно настигал «Субару», которая на своих шести цилиндрах тоже умела ездить.

Когда же за окном окончательно утвердился пригородный пейзаж – лесопарковые зоны и частный сектор, – я пихнул неизвестного юного героя в бок и сказал ему в самое ухо, чтобы он, с волосами ушедший в погоню, услышал каждое слово:

– Ну, парень, давай. Вынимай ствол и лови момент.

Он вынул ствол и я потер руки в предвкушении удачного исхода, который просто не мог быть другим. Все благоприятствовало – и место, и время. Дорога, выбранная Засульским, особой популярностью у местных автолюбителей, похоже, не пользовалась, и машин на ней было мало. Попадались они примерно раз в минуту, что, при средней скорости сто двадцать-сто тридцать километров в час, составляло одну на два километра. Чего еще желать? Тем более, что к этому времени расстояние, отделявшее нас от машины Засульского, сократилось метров до пятнадцати-двадцати. Он пытался оторваться, о чем свидетельствовал густой клуб синего дыма, вырывавшийся из-под багажника «Субару», из ее сдвоенной выхлопной трубы, но усилия были тщетны: «Круизер», стрелка спидометра которого уже качалась в районе отметки ста пятидесяти километров, неумолимо настигал беглеца.

В общем, стреляй – не хочу. И мент не захотел. Вместо того, чтобы открыть канонаду в направлении удирающей «Субару», он сунул пушку мне в бок.

– Это ты зачем, а? – растерянно спросил я, почкой ощупывая пистолетный ствол. Вопрос был чисто риторический. Я, похожий на рвущегося к финишу спринтера, быстро стал приближаться к разгадке смысла происходящего. И мент, скорее всего, понимал это.

Но прежде, чем он успел предпринять что-то действительно ненужное и для моего здоровья небезопасное; прежде, чем догадка о побудительных мотивах его действий успела окончательно окуклиться в моей голове, я, неожиданно даже для самого себя, взбунтовался. Возможно, причина была в почке, которой не понравилось соседство с пистолетным дулом. Может быть, за все следует благодарить мозг, решивший реабилитироваться за нерасторопность у городского управления ГАИ. Гадать можно сколько угодно, но факт остается фактом: моя рука, до того мирно покоившаяся на колене, упала поверх руки ментика и сбила ему прицел. Он успел выстрелить, но только один раз, и пуля ушла в сиденье, никому не причинив вреда.

Ментик повернулся ко мне всем телом, лелея на языке вопрос, отчего спасенный им человек вдруг стал таким неблагодарным, но я, вместо ответа, обрушил свой лоб на его зубы, и он откинулся назад, ощерив окровавленный рот. В глазах больше не было вопроса – один всепоглощающий страх, готовый перерасти в панический ужас. Наверное, я показался ему воплощением дьявола – человек, не испугавшийся пистолета! Ай-яй-яй. Он даже думать забыл о стволе, который так и остался лежать между нами. Вместо рукоятки оружия его пальцы ощупывали теперь окровавленный подбородок.

Чтобы избавить парня от этого бесперспективного занятия, я коротким рубленым ударом перекрыл ему воздуховод. Ментик впечатался спиной и затылком в дверь, но та выдержала, и он, потеряв сознание, сполз на сиденье.

Водитель наблюдал за происходящим в зеркало заднего вида. Выглядел при этом довольно испуганно. Глядя на него, я даже затруднялся определить, на чей он стороне. Но то, что вырвалось из его глотки в момент моего маленького триумфа, убедило, что этому парню можно доверять.

– О, черт! – сказал он. Фраза явно не из лексикона религиозного фанатика.

– Рули, – сказал я. – Небольшая накладка. Сеанс продолжается.

– Ага, – кивнул тот и снова нажал педаль газа.

Я подобрал пистолет, открыл окно и, высунувшись, попытался прицелиться. Водитель «Крузака», увлеченный захватывающим фильмом, что демонстрировало зеркало заднего вида, автоматически сбавил скорость и дал Засульскому возможность оторваться еще метров на тридцать, так что стрелять из такой плевательницы, как «Пистолет Макарова», было бессмысленно. Во-первых, вряд ли с такого расстояния можно пробить мощную покрышку, да и, собственно говоря, проблемой было самое попадание в нее.

– Поднажми! – на секунду втянувшись внутрь, бросил я.

Водила стиснул зубы и еще больше притопил газ. Я снова вынырнул. Воздух, разрываемый моей головой на чудовищной скорости, мечтал вытащить меня из салона и отшвырнуть назад – чем дальше, тем лучше. Но для этого я высунулся все-таки недостаточно далеко, поэтому ветру пришлось довольствоваться тем, чтобы изрядно затруднить дыхание, мощным потоком забивая нос, рот, а потом и легкие. Но я терпел, сощурив глаза, чтобы из них не так сильно выжимало слезы, и только молил бога, чтобы какому-нибудь слепню не пришло в голову прошвырнуться по маршруту, который пересекся бы с моей головой. На такой скорости столкновение с оводом покажется не намного приятнее столкновения с паровозом.

По рывкам «Круизера», который сперва сбавил скорость, а потом набрал прежние обороты, Засульский сообразил, что в машине-преследователе произошло нечто незапланированное. А когда моя голова и рука с пистолетом высунулась из окна, его догадка переросла в уверенность и он стал бросать «Субару» из стороны в сторону по всей дороге, изрядно при этом рискуя – скорость для таких маневров была неподходящая.

Но каков сам план, а?! Я прихожу в управление за своими документами, не ожидая при этом никакого подвоха. Кто-то из компании сектантов (меня вдруг осенило: а не тот ли это создатель зайцев, которые больше смахивали на ишаков?!) сообщает о моем прибытии. И, когда я появляюсь на выходе, Засульский делает вид, что пытается сбить меня. Но ментик спасает. Он же останавливает первую проезжающую мимо машину и пускается в погоню, приглашая, словно невзначай, меня. Естественно, я увязываюсь с ним – как я могу отказаться? Не подозревать же своего спасителя, в самом деле? И я еду – по собственной воле, заметьте. Меня вывозят за город, откуда я уже не возвращаюсь по причине того, что очень мертвый. Безупречный план. Или почти безупречный. Пожалуй, в нем есть лишь одно слабое место. Где я сажусь в машину вслед за ментиком. А ведь мог и не сесть. Не потому, что они плохо просчитали характер – от меня это могло просто не зависеть. К примеру, если бы после толчка ментика упал не так удачно, как это произошло на самом деле. Но заткнуть сию брешь было легче легкого. Достаточно поставить неподалеку одного из сектантов, скажем, того же Сотникова, который за двести метров белку в глаз бьет, чтобы исправить досадную оплошность. Довольно рискованно, конечно, но Сотников – снайпер, он мог пристрелить меня с очень приличного расстояния и убраться оттуда прежде, чем будет обнаружен.

На мой взгляд, очень недурственная схема. Практически все варианты отработаны, практически все щели заткнуты. Это их стиль, стиль «Вестников Судного дня». А родил сей план, думаю, Засульский. Если это действительно так, то майор авиации достоин звания Макиавелли в кубе и салюта из всех бортовых орудий. Который я и произвел, не особенно печалясь о том, что орудие было лишь одно. Зато зарядов хватало.

Стрелял метров с пятнадцати. Уж не знаю, сколько раз попал. На всякий случай, один патрон оставил – надеялся на это, исходя из того, что ментик выстрелил из пистолета лишь единожды. Что до попаданий, то разобраться в этом очень скоро оказалось невозможным. «Субару» пошла для начала юзом, потом ее стекла – и лобовое, и заднее – покрылись трещинами и посыпались, потому что на триплекс Засульский в свое время денег пожалел, а затем его машину с дороги словно невидимый великан смел. Ее резко бросило влево, через полосу встречного движения – и прямо в кювет, на росшие там деревья.

Капот «Субару» смялся в гармошку при первом же ударе о толстый дуб, но это было далеко не все. Не прекращая движения, машина Засульского развернулась боком и, несколько раз перевернувшись в воздухе, распяла себя на двух осинах. Одна из них, как дерево хрупкое, не выдержала и надломилась в месте удара. Толстенькое такое дерево, в мою талию толщиной.

А потом машина пустила дым и взорвалась. Нас это, правда, никоим боком не задело, потому что «Круизер» пролетел уже на добрых двести метров дальше. Там водитель сумел совладать со своим внедорожным скакуном и остановил его. Перегнулся через весь салон, открыл дверцу и, высунув голову наружу, присвистнул:

– Фи-у! Вот это фейерверк! Небу тошно станет!

– На счет неба не знаю, – апатично отозвался я. – А вот гражданину Засульскому тошно уже не станет.

Я сидел, откинувшись на заднем сиденье, рука, свисавшая с ляжки, по-прежнему сжимала пистолет. Водитель же полулежал на сиденьях с головой на свежем воздухе, и ни он, ни я не испытывали потребности изменить позицию с целью улучшить обмен информацией.

– А кто такой Засульский? – поинтересовался он.

– Тот тип, что сидел за баранкой «Субару».

– Н-да, – протянул водила. – Этому точно уже никогда тошно не станет. Если наскребут что-нибудь, чтобы в гроб положить – и то хорошо.

И он застыл в своей позе Александра Матросова, приготовившегося к последнему в своей жизни броску. Залюбовался пожаром. Зрелище, должно быть, и в самом деле презанятное, но сам я не испытывал никакого желания любоваться им. Почему-то недостаточно кровожадное настроение было. Ружин бы меня точно не понял.

Владельцу «Круизера» наконец надоело таращиться на роскошное пламя, он втянулся обратно и поинтересовался:

– Ну и что? Какие будут указания.

Я посмотрел на него, не отрывая затылка от подголовника и коротко бросил:

– В город.

– Все, да? – хмыкнул он, послушно разворачивая машину. – Охота закончена? Зверь уничтожен? А ментов ты дожидаться не будешь?

– Зачем? – удивился я.

– Ты же из ФСБ, да? – водила широко ухмыльнулся. – Я слышал. Понятно. Вашу контору дела ментовские не очень интересуют, а?

– Не совсем так, – уклончиво ответил я. – Вот этот товарищ меня очень заинтересовал. – И я потрогал сонную артерию ментика. Пульсирует. Значит, порядок.

– А что с ним такое? – водитель посмотрел на меня в зеркало заднего обзора. – А то я самое начало пропустил. – Для него это было, понимаешь, кино. Интересное такое. Боевик со всеми наворотами – погонями, стрельбой, смертоубийствами. Странно – тот факт, что он сам был действующим лицом, мужика абсолютно не волновал. Наверное, еще не до конца прочувствовал ситуацию. Ничего – приедет домой, нальет себе рюмочку коньяка «Белый аист», и когда коньячок расплескается в его руке – значит, прочувствовал. А пока пусть веселится.

– Он, оказывается, тоже из их компании. Сунул мне в бок пистолет и попросил, чтобы я не рыпался.

– А ты рыпнулся, – водила был весьма доволен своей догадливостью.

– Получается, так.

– И что ты с ним дальше делать собираешься?

– Заберу с собой, поговорю по душам. У меня к нему имеется несколько вопросов, на которые хочется получить ответы.

– А мне – молчать?

– Зачем? – удивился я. – Можешь говорить. Думаешь, тебе кто-нибудь поверит? А если и поверят – никаких секретов ты все равно не выдашь.

Он удовлетворенно осклабился и замолчал. Очевидно, сочинял рассказ, который пихнет своим собутыльникам при распитии ближайшей бутылки. Наверняка при этом мысленно спорил со мной – «Не поверят?! А вот посмотрим!». Я не возражал. Спорит – и пусть его. Главное, чтобы про себя. Тишина – это именно то, что мне сейчас было нужно. Тишина и неподвижность. Я пошевелился лишь однажды – когда ментик пришел в себя. Очень лаконично стукнул его по ушам, чтобы он снова отрубился, я принял прежнюю позу. Голос подал тоже один раз – когда попросил остановить машину в квартале от «Сибири». Почему-то не хотелось, чтобы водила знал, где я проживаю – и куда забираю пленника.

23

Сказать, что внешний вид «Сибири» меня удивил – ничего не сказать. Когда я покидал гостиницу, она выглядела много лучше – имела целое крыльцо и застекленный фасад. Теперь у нее не было ни того, ни другого, зато вокруг шлялась целая куча ментов. Четыре «УАЗика» припарковались на площадке – по два с каждой стороны от входа. И человек шестнадцать в форме и в штатском наводили суету. Трое из них окружили Ружина и внимательно смотрели, как он размахивает руками – вернее, одной рукой. Наверное, что-то рассказывал. Может быть, даже что-то ценное. Насколько я успел его узнать, он в любой ситуации мог рассказать что-нибудь ценное.

Однако присутствие легавых меня не вдохновляло. Потому что пронести мимо них бесчувственное тело в ментовской робе просто нереально. Если начнут задавать вопросы – греха не оберешься.

Я огляделся в поисках приемлемого решения. Таковое должно быть в любой ситуации. На сей раз оно приняло форму скамьи в небольшом скверике. Дружеским жестом приобняв ментика за талию, я протащил его меж деревьев и усадил на лавочку. Проделать это было довольно сложно, потому что приходилось изображать беззаботно прогуливающихся, а с восьмидесятикилограммовым телом под мышкой… В общем, сами понимаете. Слишком неестественно смотрелось.

Но мне повезло. В том смысле, что все, кого судьба в этот час забросила к «Сибири», таращились в сторону гостиницы. Происходившее там было куда интереснее, чем два типа на прогулке. Даже притом, что один из них имел полицейскую форму и не двигал при ходьбе ногами. Ну, то есть совсем не пытался этого делать. Они волочились за ним, как раздвоенный хвост в стельку пьяной русалки.

Смекнув, что опасаться нечего, я, уже не таясь, придал менту такое положение, какое хотел, и уселся рядом, время от времени короткими и почти незаметными тычками подправляя ему то руку, то ногу, то голову. В общем и целом созданная мной композиция напоминала роденовского мыслителя, но была гораздо живее на ощупь.

Мы просидели с ментом таким образом минут пять. Я осторожно выглядывал из-за его задумчивой, но не имеющей в голове ни единой мысли, фигуры и внимательно наблюдал, что происходит у гостиницы.

Ничего особенного там не происходило. Новое произошло у нас. По истечении пяти минут мент вдруг подался всем телом вперед и чуть не упал. Он и упал бы, не поддержи я его вовремя. Сделав это почти ласково – сам себе удивляюсь, каким нежным бываю порой! – я прошептал ему в ухо:

– Дернешься – убью!

Ментик посмотрел на меня, медленно расставаясь с мутью в глазах, и отчего-то удивился:

– Это ты?

– Ну, – кивнул я. – Это я. А это, – я двинул пальцем чуть не в самый его глаз, – ты. И я тебе говорю, что если ты сделаешь хоть одно лишнее движение, то я тебя пристрелю. Твой пистолет у меня, помнишь?

Нет, не помнил. Но после моих слов что-то мелькнуло в ментовских глазах, что-то, соответствовавшее, скорее всего, щелчку в голове. Он начал вспоминать. И, по мере того, как дело спорилось, на его лице, как изображение на проявляемой фотографии, постепенно проступало выражение ужаса.

– А Засульский? – наконец визгливо спросил он. – Что с Засульским?!

– Тихо! – сказал я. – Не повышай голоса, а то я тебе повышалку оторву. Твоему Засульскому ничего не грозит. Ему уже вообще ничего не грозит, так что успокойся.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего особенного, – я вынул из кармана пистолет и на всякий случай продемонстрировал ему. – Кроме того, что он врезался в небольшую рощицу. На скорости сто шестьдесят километров в час. Может, и больше. Сам понимаешь – после такого веселья ему уже глупо чего-то бояться.

– Гад! – сообщил мне ментик. – Знаешь, кто ты такой? Ты – гад!

– Фигушку, – спокойно возразил я. – Это ты гад. И твой Засульский – гад. Я по сравнению с вами – ягненок.

– Ягненок! – взвизгнул он и получил по уху. Но, поскольку это его не успокоило, пришлось добавить еще порцию по почке. И только после такой настойчивой просьбы ментик, наконец, согласился снизить уровень шума. – Никакой ты не ягненок! Ты – волк! Ты – демон! Ты…

– Ну, – согласно кивнул я. – Я просто дьявол.

– Дьявол! – со вкусом просипел он. Слово явно пришлось парнишке по вкусу, и я был несказанно рад, что сумел доставить ему хоть эту небольшую радость. В серой, беспросветной жизни фанатика она стала, наверное, целым событием. – Дьявол! – повторил он. – Вот именно. И все твои друзья – дьявольское отродье. Ты убил Цехового, а теперь Засульского. Вы расстреляли наших братьев и ограбили наш храм!

Вот как. Значит, он и об этом осведомлен. Хотя, конечно, догадаться нетрудно. Засульского наверняка первым поставили в известность, что на штаб-квартиру совершен налет. А он, скорее всего, сообщил об этом прискорбном факте всем участникам операции по ликвидации меня, любимого. Так что я решил не удивляться – пусть ментик думает, что мною это угадано давным-давно. Пусть по прежнему считает меня дьяволом. И ему, и мне это пойдет на пользу. А передо мной к тому же откроет путь наименьшего сопротивления. Но пока я все-таки решил продолжить дискуссию – потянуть время, чтобы он не додумался позвать на помощь коллег, все еще шатающихся неподалеку. Хотя, причисляя меня к сотрудникам госбезопасности, сектант вряд ли это сделает, сочтя бесперспективным. Но рисковать все равно ни к чему. Лучше занять его беседой, втянуть в спор, по возможности, более жаркий – чтобы он ни о чем, кроме своих аргументов, не думал.

– Ладно, родной, – кивнул я. – Пусть так. Пусть мы все – дьявольское отродье. Тогда как обозвать вас – всех? Ведь вы, если не ошибаюсь, на днях собрались подорвать добрую сотню храмов и отправить прямым рейсом на небо около четырех тысяч душ. Если это не есть дьявольский план, то вылижи мне мою волосатую задницу.

– Не буду я ее вылизывать! – горячо заверил он. – Мы выполняем богоугодную миссию! Мы отправляем к Господу его заблудших детей, чтобы он мог наставить их в вере истинной!

– Они, по-моему, и без вас будут в это время общаться с богом, – возразил я.

– Это не тот бог! – взвизгнул он, и мне снова пришлось призвать его к порядку, стукнув в почку. – Их бог – неправильный бог!

– Чушь собачья, – фыркнул я. – Бог не может быть неправильным, если он есть. Назови его Яхве, Аллах или Великий Дух, а на выходе получится все равно тот же самый Бог, так что зря очко напрягаешь. Это всегда тот самый бог, которому молишься ты, а еще китайцы, арабы и индейцы. И заметь: под твой храм бомбу еще не подкладывали ни арабы, ни китайцы, не индейцы. А вы на свет вылупиться не успели, уже почем зря бомбы подкладываете. Насколько я помню, бог к миру призывал. Типа, любите друг друга, плодитесь, размножайтесь, кровь не проливайте, и еще что-то в этом роде. А вы мечтаете залить ей землю. Во какая куча аргументов – и все они появились, когда я попытался поставить себя на твое место. А со своего могу сказать одно: боги приходят и уходят, а людям – жить.

– Как?! – его глаза округлились. – Ты говоришь так, словно промысел божий – явление временное!

– Угу, – кивнул я. – Именно так я и думаю. Промысел божий существует только до того момента, пока в этого конкретного бога верят. Пещерный человек верил в Святое колесо, и для него существовал только промысел Святого Колеса. Египтяне поклонялись змею-Ра, и для них был важен промысел змея-Ра, как для древних римлян – промысел Юпитера-громовержца. А теперь над этой чушью все смеются, да? Ты сегодня сам глумишься над тем, во что твой пра- в двадцать третьей степени свято, до исступления, поклонялся. Ты вот глумишься, а сам-то чем лучше? Да ничем. И плевать, что ты веришь не в то, во что твой предок. Твоя вера – в тот же временный промысел, потому что перед временем пасуют даже боги.

– Ух! – задохнулся ментик. – Ты богохульствуешь – и гордишься этим! – Тут он хитро прищурился и попытался заняться риторикой. – Но ты противоречишь сам себе. Если верить твоему утверждению, бог один и только имена у него разные. Выходит, забыты не боги, забыты их имена – вот что получается согласно твоей логике!

– Демагог из тебя, мальчик, никакой, – вздохнул я. – Возьми свою любимую Библию, и ты поймешь, что такое настоящие противоречия. А то, что ты сейчас наговорил – галиматья в чистом виде. Ни один религиовед с тобой даже связываться не станет. – Я скромно умолчал о том, что ни один религиовед со мной тоже связываться не станет. Не дурак, сам догадается. А если дурак, то ему же хуже. – Древние боги и нынешний – разные вещи. Современный – он един в трех лицах, а древние – они едиными не были, и лиц у них было куда больше, чем три. – И, видя, что ментик в полном отупении уставился на меня, развил свою мысль: – Вспомни, что ты в школе учил. В Египте был Ра, был Атон, были, если не ошибаюсь, Осирис, Тот, Сотис и еще с пару десятков богов. А греки? У них были Аид, Посейдон, Зевс, Марс и еще куча других, в том числе бабы. Поэтому говорить, что современный бог и прежние одно и то же – глупо. Здесь мы имеем одного бога, а там – целый пантеон. Ф-фу! Вот это речь! Как по-твоему?

Увы, по-евоному было никак. Выпучив глаза, словно таракан, накурившийся марихуаны, ментик наставительно произнес:

– Бог – един, хоть и в трех лицах. И имя его – едино. И вера в него – едина. И нам, истинно верующим, должно наставлять неверных любыми путями. В этом наша миссия. И когда мы направляем их к Богу, то поступаем милосердно, ибо Он, в своей милости, примет их и наставит в истинной вере лучше, чем это сделали бы мы, грешные!

Голос сектанта звучал внушительно, но глаза были пусты. Фанатик в натуральную величину. Он пропустил мимо ушей все, что я только что сказал. Впрочем, я и не надеялся переубедить его. Все эти так называемые истинно верующие примечательны тем, что у них напрочь отсутствует способность мыслить – самостоятельно мыслить. Потому они так редко выигрывают в споре. Но по той же причине никогда не проигрывают – стоит им увидеть, что словесная баталия, которую они обычно сами же развязывают, оборачивается против них, то становятся невосприимчивы к внешнему воздействию, их уши покрываются мхом, а слова отскакивают от них, как горох от стенки. И нет никакого способа пробить эту стену. В этом убедились еще древние римляне, когда даже львы на арене расписывались в своем бессилии перед фанатиками.

– Аминь, – сказал я. – Останемся каждый при своем. Будем считать, что искушение святого Антония не состоялось.

– Антихрист! – пробормотал ментик. – Божья кара постигнет тебя – рано или поздно.

– Послушай, – я устало передернул плечами. – Мне, признаться, надоели эти бесполезные богословские споры. Один твой брат во Христе сказал мне, что за убийство Цехового я отправлюсь на небеса, и это так же верно, как то, что Христос существовал. Так вот, докладаю: я все еще тут, на земле, а этот предсказатель сам отправился к богу – сообщать, что напредсказывал неверно.

– Иды марта еще не прошли! Еще не вечер! – величаво изрек ментик. Сибилла-пророчица, мать его! Захотелось треснуть парня по носу, но я сдержался – еще успеется. Поэтому вдохнул-выдохнул, успокаиваясь, и напомнил:

– Ага. Иды марта хотели пройти около вашего Управления. Ты меня сам из-под машины вытащил. Блин, как в твоей башке все запущено! Тебе бы трепанацию провести…

– Я тебя не вытаскивал! Ты к дереву отошел, Засульский бы разбился, если б таранил тебя! Я тебя ему под колеса толкнул! А ты дальше улетел. Надо было потише толкать. Какой же я дурак! – и он, потупившись, даже всхлипнул.

– Это ты да. Это ты маху дал, – я сочувственно похлопал его по плечу, но ментик на мой почти дружеский жест никак не отреагировал. Он вообще, кажется, больше ни на что реагировать не собирался, погрузившись в ступор. Возможно, до него дошло, что он оказался невольной причиной гибели шефа. Ну, да я разбираться не стал, потому что сам не жаждал продолжения беседы. Каждую секунду, что она длилась, не мог расстаться с ощущением, что не говорю, а пережевываю тухлые носки – таким бессмысленным все казалось. И я был рад, когда это «все» закончилось.

Поэтому, в качестве достойного завершения богословского диспута, я ткнул оппонента пистолетом в бок и сказал:

– Поднимайся. Пойдем, философ, пофилософствуем на другие темы.

Повторять пришлось несколько раз, потому что ментик выходить из ступора никак не желал. В конце концов я не выдержал и уже попросту засветил ему кулаком. И, наконец, услышал в ответ сварливое:

– Куда это я должен идти?

– А ты держи курс на гостиницу – не ошибешься, – подсказал я.

– Вот оно что! – сказал он тоном, который явно спер у Архимеда. Если бы заорал «Эврика!», вышло бы вообще один к одному. – Так вас несколько! Ну, я тебя огорчу: это твоего дружка здесь подорвали.

Теперь и в моей голове родилась запоздалая догадка:

– Так это ваших рук дело! А неплохо вы фасад обработали. Крыльцо-то не жалко было гробить? Красный мрамор нынче дорог. Что ж – из-за одного человека три тонны красного мрамора в порошок?

– Для таких, как вы, – он, поднявшись, сплюнул, – ничего не жалко.

– Да, – кивнул я. – Щедрость из тебя так и прет. Только я тебя тоже огорчу: мой дружок, как дедушка Ленин, живее всех живых. Я его десять минут назад имел удовольствие собственными глазами наблюдать. Слегка возбужден, но совсем не мертвый.

Ментик стиснул зубы и сделал еще одну героическую попытку заткнуться. На определенное время это ему даже удалось – пока занимал себя изучением картины, открывающейся перед глазами двух идущих плечом к плечу путников, один из которых держал пистолет у почки другого.

В картине, с того момента, как я уволок бесчувственную ментовскую тушу на скамью в скверике, произошли некоторые изменения. А именно: людей, облаченных в серое, стало заметно меньше и ни одного «УАЗика» на площадке перед гостиницей больше не стояло. Они рассосались, как рассасываются пчелы после того, как все сладенькое подъедено. Остались только двое в штатском, которые стояли чуть в стороне от развороченного входа и возбужденно жестикулировали, но относительно их принадлежности к системе МВД у меня были определенные сомнения. Во всяком случае, на нас с ментиком они никакого внимания не обратили.

Ружина здесь тоже не было. Как и толпы возбужденного народа. Потому что первая волна любопытства схлынула, а на то, чтобы создать вторую, у редких прохожих запала не хватало.

В общем, обстановка вокруг была мирной, и нашему входу в «Сибирь» ничто не препятствовало. Мы шли туда дружно, в ногу, как солдаты на плацу. Но у моего спутника, в отличие от марширующего солдата, долго молчать не получалось. Он был к этому не приспособлен. Где-то даже жаль, что вывел его из ступора. Но тащить паренька в гостиницу на руках показалось несерьезным, так что пришлось рискнуть. Чтобы теперь услышать вопрос, ввергший меня в легкий транс:

– Ты к какой службе принадлежишь?

– К службе быта, – не без труда справившись с собой, спокойно соврал я.

– Я имею в виду вашу работу в ФСБ, – с досадой поправился парнишка.

Я впихнул его в фойе, раздумывая над вопросом. От дум, кстати ничего не отвлекало – дверь даже открывать не пришлось, поскольку ее вышибло взрывом. Завершив процесс мыслетворчества, я сказал:

– Я тебе наврал. В ФСБ я не работаю. Я из Интерпола. Отдел борьбы с религиозным экстремизмом.

– Прямо-таки с религиозным? – удивился он.

– Ну, буквально, – подтвердил я. – Есть отдел по борьбе с политическим экстремизмом, а есть – с религиозным. Вас же, фанатиков, по сотне на каждого политпридурка. И вы в десять раз дурнее, чем они. За вами глаз да глаз нужен. К стене! – заорал я, потому что мы уже поднялись к моему номеру, а я не очень хотел, чтобы этот юный безумец воспользовался моментом и напал на меня. – Руки на стену! Ноги на ширине плеч!

Он выполнил приказ, и я достал было ключ, собираясь отпереть дверь, когда из открытого соседнего номера выглянул Ружин. Вид у него был просто шикарный. Я издалека, в первый раз, не рассмотрел. Зато теперь – вполне. Лицо напарника выглядело так, словно по нему дали залп из дробовика, заряженного мелкой солью. Когда я оставлял его в номере, он смотрелся плохо – небритый, помятый и измотанный. Но сейчас вид все было еще хуже, хотя кровь с лица, без которой явно не обошлось, он уже смыл.

– Ты? – спросил Ружин, увидев, чем я занимаюсь. – А с тобой кто?

– Салют! – радостно откликнулся я. – Поздравляю!

– С чем? – он насупился, думая, что я имею в виду его морду. Но я ее, если и имел, то совсем не в виду.

– С началом сезона охоты на нас, сердешных. За лицензиями можно обращаться ежедневно с ноля часов по ноль часов. Просим! Повеселитесь от души.

– Ты чего? – подозрительный Ружин не понял шутки. Я сообразил, что на мне, в отличие от него, не осталось следов нападения.

– Я того, что теперь мы у «Вестников» тоже на заметке. Только на нас, в отличие от гэбэшников, они начали активно охотиться. Кстати, если желаешь, можешь познакомиться с одним из охотников. Пытался вывезти меня за город и там ликвидировать. Первое у него получилось, со вторым вышла осечка. Поэтому я привез его сюда, чтобы побеседовать в более непринужденной обстановке. Могу, кстати, обрадовать – Засульский теперь такой же мертвый, как Цеховой. Даже больше: он сначала разбился на машине, а потом еще и сгорел. Чертовски невезучий оказался человек. Как он до таких лет дожить умудрился – ума не приложу. Ну, теперь, слава богу, отмучился.

Ментик оттолкнулся от стены и попытался набить мне морду. Но слегка не подрассчитал. Его коллеги-тюремщики не зря придумали эту позу. Чтобы нанести из нее удар, нужно полностью перегруппироваться, на что уходит уйма времени. Уж он-то, будучи ментом, не мог этого не знать. Но, видать, мои слова относительно Засульского проникли ему под кожу на изрядную глубину. И, издав нечто среднее между рыком и бульканьем, парнишка взмахнул рукой. Я тут же напихал ему полную запазуху наркоза, и он, все так же держа руку перед собой, упал на пол.

– Три прямых в корпус, а сверху – удар «перевернутый молот», – пояснил я Ружину. – Синтез бокса и карате. Коктейль Молотова рукопашного боя. Можешь взять на вооружение.

– Я подумаю, – обалдело проговорил он. – Что ты там про Засульского говорил?

– Долгая история. Как-нибудь потом расскажу. Ты лучше признавайся: хочешь с моим трофеем пообщаться? – и я поддел носком кроссовка копошащееся у меня в ногах тело. То вскинуло руки и припечаталось спиной к стене, брызнув фонтаном боли из своих больших томных (потому что бессмысленных) глаз.

– А что, – кивнул Ружин. – Давай. С толстым удовольствием задам ему пару вопросов. Его портить можно?

– Даже нужно.

– Тогда заводи.

Не знаю, что в него вселилось. Может, недавнее покушение разбудило дремавшего доселе зверя, а может, постоянные думы о «Вестниках» ожесточили душу, но он подошел к ментику, взял его за волосы и пошел обратно, совершенно не заботясь о том, успевает ли пленник ползти за ним на своих четырех конечностях или волочится по полу. Жуткое зрелище – злой Ружин и его вечерняя трапеза.

Я усмехнулся – пусть только попробует теперь назвать мои инстинкты животными или как он еще может. Сразу припомню ему этот вечер и ментика, сучащего ногами по полу. Ментика, который никак не может поймать момент равновесия, потому что Ружин безжалостно тянет его за собой.

Толкнув дверь, я вошел к себе и остановился перед зеркалом. Лицо идиота, если исходить из того, что смех без причины – признак дурачины. По моему лицу блуждала широченная ухмылка. И она была окружена синеватой щетиной, отчего в памяти сразу всплыл образ бравого солдата Швейка. Он, конечно, личность весьма симпатичная, но в памяти большинства – именно идиот.

А мне отнюдь не хотелось выглядеть идиотом. Но утром забыл побриться – собственно, даже не забыл, а было не до того – поэтому сейчас прошел в ванную, достал бритву и бритвенные принадлежности, намочил лицо, намылил его помазком и принялся бриться.

Уж не знаю, почему, но вторично мне хотелось появиться перед ментиком во всем блеске. Чем было вызвано такое желание – вопрос, до ответа на который я не собирался доискиваться. Вместо этого перехватил бритву поудобнее и снял первый слой щетины.

На сей раз порезался сразу – не пришлось делать никаких резких движений. Причем безо всякой видимой причины – просто лезвие вместе со щетиной сняло со скулы кусок кожи размером с десятикопеечную монету. Кровь с готовностью растеклась по влажной морде во все стороны, смешиваясь с мыльной пеной, и быстро окрасила в молочно-розовый цвет всю левую половину, отчего я стал похож на пригоревшую с одной стороны картофелину.

– Черт, – сказал я. – Второй раз подряд. А ведь до этого не резало. Ни разу. – Но сказал это без всякой задней мысли.

24

Пока я наводил лоск на свою физиономию, из ружинского номера раздались два вопля, явно вырвавшиеся из глотки пленного ментика. И это было только то, что я расслышал. Напарничек не зря интересовался, можно ли портить пленника. Конечно, Международная гаагская конференция обязала воюющие стороны проявлять гуманизм и прочие составляющие человеческой слабости. Я уважал решения этой конференции, хотя ей исполняется сто лет в обед, но бежать к Ружину в номер чтобы прочесть пару лекций на заданную тему не собирался – в конце концов, мы войну не объявляли, войну объявили нам. Исходя из этого получалось, что воюющая сторона – сектанты, а мы вроде и не очень воюющая. Следовательно, гаагские требования выполнять можем, только если уж очень сильное желание возникнет, правда? У Ружина оно, чувствую, отсутствовало напрочь.

Добрившись и вытерев лицо полотенцем, я придирчиво осмотрел отражение. В принципе, неплохо – если учесть, что за последние два дня пришлось столкнуться с огромным количеством неприятностей. Тип, уставившийся на меня из зазеркалья, выглядел крайне напряженно. Но он был гладко выбрит, порез на скуле уже не кровоточил – такие ранки довольно быстро перестают сочиться, – и, в принципе, опять был готов на многое.

– Салют! – я подмигнул субъекту, пялившемуся на меня с той стороны зеркала, и он подмигнул в ответ. Дружелюбный субъект попался.

Набросив полотенце на крюк, я отправился к Ружину. Тоже хотел присоединиться к веселью – не в одиночку же ему сливки хавать, да? Пусть поделится с напарником, даже если недолюбливает его. Мне-то что за дело до его сердечных предпочтений? Тем более что это я поймал дичь, которая в данный момент развлекала Ружина – и очень скоро будет развлекать меня. Так что желание было вполне законным.

Я пару раз стукнул в дверь согнутым указательным пальцем и толкнул ее. Та оказалась заперта. Ну, это понятно – вряд ли Ружин изнывал от желания, чтобы какой-нибудь коридорный или горничная застали его за столь неблаговидным занятием, как попытка вытрясти из человека сведения, с которыми тот не хочет расставаться. Занятие это напрочь лишено внешней привлекательности, и напарник благоразумно берег слабые сердца служащих гостиницы.

Как не сильно был увлечен Ружин, но на мой стук откликнулся удивительно быстро. Меньше, чем через минуту я услышал хлопок двери, шаги и его полный подозрительности голос, спросивший:

– Кто?

– Свои. В доску свои.

Дверь гостеприимно распахнулась, и я вошел. Напарник выглянул в коридор, повел туда-сюда носом и, убедившись, что хвоста нет, закрылся. Потом уставился на меня и строго спросил:

– Ты почему так долго?

– Ты че, Ружин, головой ударился? – удивился я. – Ты чего такой заполошенный?

– Головой ударился, да, – согласился он. – О взрывную волну. Черт знает, как живой остался. Они под лестницу бомбу подложили. Пластик, наверное. Прилепили к плашке, закидали мусором – ни одна зараза не догадается, что там взрывчатка спрятана. Если, конечно, специально искать не будут. Взорвалось в каком-то метре от меня. Аж с крыльца смело. Во-от таким камнем, – он развел в стороны руки, показывая, каких размеров был камень, при этом правая рука поднялась только до пояса. Главную роль в демонстрации играла левая. – Видишь, до сих пор рукой пошевелить не могу – прямо по плечу шандарахнуло, – пояснил он. – Думаю, долго ей пользоваться не смогу. В общем, полный абзац. Кажется, еще и сотрясение мозга на халяву заработал. Башка трещит и подташнивает. А ты, говоришь, Засульского убил? Ну, ты, Чубчик, в своем репертуаре. Что – теперь очередь Сотникова? – и, видя, что я пожал плечами, хмыкнул: – Может, еще и моего Катаева прихватишь?

– Что это значит? – не понял я. – Тоже объявляем войну? А мне казалось, что мавр сделал свое дело и мавр может отваливать. Ты с ГБ связывался?

– Связывался. И документы передал. Я как раз туда шел, когда эти псы, – он кивнул в сторону ванной, – попытались меня подорвать. В общем и целом – порядок, но нам пока только большое спасибо и просьба подождать до полудня завтрашнего дня. Тогда они дадут окончательный ответ, потребуемся мы еще, или они дальше своими силами обойдутся.

– Ясно. А пока они нас в уме держать будут. Ты мне тогда вот какую вещь поясни, а то я, глупый, не совсем ее понимаю: завтра уже воскресенье, в полночь «Вестники» собрались давать салют, так какого черта? ФСБ самой нужно брать жопу в горсть и устранять подложенные заряды. Между нами, совсем не факт, что они успеют это сделать. Тогда зачем до сих пор держат нас на привязи?

– Ты за них не переживай, – отмахнулся Ружин. – Разминировать успеют. Еще до завтрашнего полудня. Ты даже не представляешь себе их возможностей. А вот зачем держат… Может, как раз для того и держат, чтобы мы шестерку лидеров по рукам и ногам вязали. Тем более что благодаря тебе шестерка резко стала четверкой.

– Значит, все-таки война, – задумчиво протянул я. Это было уже не совсем то, для чего меня приглашали. Я-то рассчитывал, что выполню миссию диверсанта, нанесу с пяток точечных ударов и удалюсь по-английски – во всяком случае, именно таким уяснил для себя положение вещей после первого разговора с Ружиным. Ни слова о полномасштабных военных действиях тогда сказано не было. Будь подобное озвучено – я бы еще подумал, соглашаться или нет. Выходить в чисто поле лицом к лицу с тремя тысячами чокнутых фанатиков? Нет уж, увольте. Нашли осла. Только загвоздка состояла в том, что я, незаметно для самого себя, уже стоял в чистом поле, в руках у меня торчал невесть откуда взявшийся меч, а на голову чья-то заботливая рука нахлобучила шишак. Дерись, родной! Противник ожидается с минуты на минуту. Еще, конечно, можно было бросить и меч, и шишак, да слинять куда подальше, пока битва не началась. Но, во-первых, смойся я сейчас – и те, от кого убежал, все равно будут преследовать меня и рано или поздно бой придется принять. Не уверен, что в тот момент буду готов к нему так же хорошо, как сейчас. А во-вторых, ретироваться мешала гипертрофированная гордость. И, честно говоря, возможность получить прощение за все, совершенное ранее. Последнее, наверное, давило сильнее всего – погибну или выживу, прошлое все равно будет предано забвению.

Да, ФСБ умела делать дела. Я и сам не заметил, как оказался втянут в их игру по самую макушку. Досадно, но я сумел подавить раздражение. Что ж, раз надо заплатить эту цену – заплачу. Никто и никогда не сможет сказать, что Чубчик не платил по счетам. И, вместо того, чтобы возмущаться, я спросил у Ружина, кивнув в сторону ванной комнаты:

– А с этим как успехи? Сильно успел попортить?

– Да нет, не очень, – он покачал головой. – Молчит, как Зоя Космодемьянская.

– Я слышал, – я саркастически усмехнулся.

– А что, снаружи сильно слышно? – встревожился напарник.

– Нет. Я тоже в ванной комнате был – брился. Там стены тоньше.

– Да? Не знал. Спасибо за информацию. Хорошо, что у нас ванные смежные. Ну что – пойдем, продолжим?

– Пойдем, – согласился я. – Допрос с пристрастием. Третьей степени. Проводит святая инквизиция. Слушай, а почему он молчит?

– Фанатик, – Ружин пожал плечами.

– Да не вообще, – отмахнулся я. – Именно сейчас – почему?

– А я ему рот заткнул, – он открыл дверь в ванную и приглашающе мотнул головой: – Вот он, красавчик.

Я вошел первым. Раз хозяин приглашает, зачем отказываться?

Ментик сидел на полу. Его руки были вывернуты за спину и привязаны к батарее. Глаза дико вытаращены. При виде побритого меня он вытаращился еще сильнее. Я бы ни за что не поверил, что такое возможно, кабы сам не видел. Но я видел, и поверить пришлось. Серая ментовская форма, делавшая его похожим на тень у городского управления автоинспекции, в результате многочисленных пертурбаций измялась и местами испачкалась, отчего парень стал больше смахивать на бомжа, ночевавшего в угольной куче. Изо рта у него торчала буйная ружинская фантазия. Понимаю, что кляпа у напарника под рукой не было и готов оправдать что попало, даже грязные носки. Но не кусок мыла, который Ружин загнал ментику в рот целиком. Даже на мой, неискушенный в вопросах человеколюбия, взгляд, это было верхом садизма.

Я засунул ментику в рот два пальца, вырвал начавший активно растворяться обмылок и едва успел отскочить в сторону, чтобы не испачкаться. Хорошо, что струю он направил не прицельно, а то мои единственные приличные брюки выглядели бы не так прилично. В мыльной пене и остатках ментовского завтрака-то.

– Вкусно? – грозно поинтересовался Ружин, надвинувшись на пленника. Тот что-то булькнул неразборчиво, и я удивился, почему из его рта не вылетело десятка два разноцветных мыльных пузырей. – Молчишь? Вот что я тебе скажу, говносос: каждый раз, как ты будешь кусать меня за ногу, я буду скармливать тебе по доброму куску мыла. Если у меня мыло закончится – а оно не закончится, потому что в сумке еще два куска лежит, и хозяйственное тоже, – мы сходим к нему, – ружинский палец ткнулся мне в ширинку, но владелец пальца смотрел в другую сторону и не заметил своей маленькой оплошности, – и возьмем его кусок. Так что обещаю: твой желудок простирается лучше, чем белье в прачечной. Сечешь?

– Секу, – пробормотал обалдевший вконец ментик.

– Вот и хорошо. А говорить будешь?

Ментик отрицательно покачал головой, и Ружин пнул его в голень. Серая штанина дернулась в сторону, и нога напарника, воспользовавшись этим, проворно пробралась к паху пленника и придавила все его мужское достоинство к полу. Ментик широко распахнул рот и заорал хриплым голосом. На сей раз мыльная пена все-таки полетела из его рта.

– Я тебе, сволочь, к концу дня омлет сделаю! – зловеще пообещал Ружин.

– Погоди, – я оттащил его в сторону. – Ты почто животину зря мучаешь? С ним надо не так. Теплом, ласкою – он и оттает. Что ты хочешь узнать?

– Какая тварь под крыльцо бомбу подложила?

– Если точнее – хочешь узнать, кто тебя подорвать хотел? – для верности переспросил я. Ружин согласно кивнул, и я довольно ухмыльнулся. – Так на это и я ответить могу. Тебя хотели подорвать Катаев, Иванов, Засульский, Сотников, Козодой и еще примерно три тысячи человек, в чей штаб ты без спроса проник давеча ночью. Такой ответ удовлетворяет?

– Ни разу, – возразил Ружин. – Мне нужно конкретное имя.

– Э-э! – я покачал головой. – Это попахивает самосудом и использованием служебного положения в личных целях. К тому же против правил нашей гуманной социалистической законности.

– Плевал я на законность! – зло сказал Ружин и ментик вздрогнул, потому что это уже была серьезная заявка на его инвалидность. – Я не бронепоезд, чтобы под меня бомбы подкладывать. Вот! – и он сунул под нос ментику аккуратно скрученный кукиш.

– Не глупи, – мягко сказал я, стараясь придерживаться старинного сценария о двух следователях – добром и злом. – Он же обыкновенная шестерка, просто участвовал в операции вместе с Засульским. Ему что – доложили, кто проводил параллельную операцию? Лучше спроси что-нибудь еще, и он ответит. Правда, бобик? – и я ласково посмотрел на ментика. Тот тоже посмотрел на меня круглыми от страха глазами, но ничем не выдал своего согласия. Упертый тип. Готов быть разрезанным на части, но рта при этом не раскроет. Правда, малообразованный в плане медицины. Иначе знал бы, что быть разрезанным на части – это далеко не самое страшное. Бывает, куда большую боль причиняет простое выдирание зуба.

– Да что ты с ним рассусоливаешь?! – взорвался Ружин. – Ты его хоть в жопу поцелуй – он тебе ни на один вопрос не ответит. Думаешь, я у него на другие вопросы ответов не спрашивал? Молчит, стервец, как тюлень!

– Да? – это была информация к размышлению. Из которого вытекало, что, раз парнишка все равно молчит, можно и мне переходить к более радикальным мерам. Потому что в противном случае он так и промолчит вплоть до второго пришествия. А этот вариант ни меня, ни Ружина не устраивал. И все-таки я решил, что еще одна попытка напугать ментика словесно не повредит, а потому повернулся к Ружину и спросил: – А если мы его тут до смерти замучаем, куда труп денем?

– Делов куча, – напарник легко принял игру. – В окно выкинем. В ванной пол помоем, никто ничего не заподозрит.

На мой взгляд, последняя фраза была лишней, но сообщать об этом ментику я не стал. Вместо этого, приняв задумчивый вид, проговорил:

– Ну, хорошо. От трупа легко избавиться. А если изувечим сильно? Слушай, есть нехилая идея – в таком случае просто вызовем ФСБ и сдадим тело с рук на руки. Спросят, что с ним случилось – скажу, что я его таким из машины Засульского достал. Ну, сам понимаешь – скорость была офигенная, автомобиль в дерево врезался, потом загорелся… Хорошо, что вообще жив остался. А я, спасая его, чудеса героизма проявил. Может, и медаль дадут. Что-нибудь вроде «За отвагу на пожаре». А? Как считаешь?

– Не, – Ружин отрицательно покачал головой. – Медаль не дадут. У нас за такое говно медалей не дают. Но поверить – поверят.

– Вот и хорошо, – умиротворенно согласился я. – Мне, собственно, больше ничего и не надо. Теперь за работу.

Я повернулся к ментику. Тот выглядел очень запуганным. Ну, то есть совсем. Между ног расплывалось темное пятно мокроты. И от него несло, как из выгребной ямы. Но никакой готовности говорить по-прежнему не наблюдалось.

– Э-э, да он обделался, – сообщил я Ружину. – Причем с обеих сторон. С таким вонючим даже работать противно.

Тот вдруг хлопнул меня по спине и плотоядно оскалился:

– А может, заставить его вылизать собственные подштанники?

– А если не захочет?

– А он и мыло в рот брать не хотел, – сообщил Ружин. – А когда я ему на яйца наступил – взял. И подштанники вылижет. Знаешь, как можно заставить кошку сожрать сырую картофелину? Наступить ей на кончик хвоста. Будет орать, но все равно сожрет.

– Да ты изверг! – я нервно хохотнул.

– Не замечал. Просто в пацанятах разной гадостью занимался. В том числе этой. Пацаны – жестокий народ.

– Знаю, – кивнул я. – Мы тоже, бывало, коту яйца веревкой обвяжем, веревку – к перилам, кота – в лифт, и на кнопку первого этажа. Кастрация по-американски называлась.

– А что? – встрепенулся Ружин. – Тоже неплохо. Надо взять на вооружение.

– Не стоит, – возразил я. – Ты ему уже и так все оттоптал, не почувствует он, если мы с его мудью еще какой-нибудь фокус сделаем. Хотя… Почувствует, конечно, но эффект будет совсем не тот.

– Ты прав, – согласился Ружин. – Нужно еще подумать.

Эта фраза стала последней каплей, переполнившей чашу терпения ментика. Он вдруг принялся колотиться башкой о батарею и дергаться из стороны в сторону. Примерно после третьего удара из головы потекла кровь, а после четвертого он заголосил дурным голосом.

Ружин отпихнул меня в сторону, схватил с пола обмылок и ловким движением запихнул его в широко распахнутый рот впавшего в истерику пленника. Тот заткнулся, но башкой колотиться не перестал, и напарнику пришлось схватить его пятерней за горло и прижать к батарее. Глаза ментика медленно полезли из орбит, и Ружин, заведя руку за спину, коротко бросил:

– Полотенце!

Я протянул требуемое, с увлечением и не без зависти наблюдая за ловкими движениями его рук, которые с неожиданной сноровкой приторочили дергающуюся голову к батарее, пропустив полотенце под подбородком.

Совершив этот маленький подвиг, Ружин поднялся, сполоснул руки под краном и, за неимением полотенца вытерев их о собственный наряд, сказал:

– Порядок. Так он себе башку не расшибет, дергаться тоже не сможет. Задавиться не получится – амплитуды не хватит. Пойдем пока поужинаем. Все равно ничего от него не добьемся, пока истерика не закончится, – и ушел в комнату.

Я еще немного посидел на корточках, рассматривая ментика. Сумеем разговорить или нет? Было похоже, что сумеем. Сломался. Жрать собственное дерьмо – это его добило.

Поднявшись, я тоже сполоснул руки – мало приятного ощущать на них присутствие чужой мыльной слюны. Но ванную покинул с мокрыми руками – следовать примеру Ружина и вытирать их о себя не стал. Ментик все еще что-то стонал, поблескивая мылом во рту, но о его форму я теперь даже ноги вытереть побрезговал бы – обоссанная, обосранная и облеванная. Полный букет.

Ружин в комнате как раз клал телефонную трубку на рычаги.

– Пожрать заказал, – пояснил он. – Что-то проголодался. Нудного ты какого-то типа загарпунил, Чубчик. У меня от таких всегда чувство голода возникает.

– Ты что-то жрешь, жрешь, а толку не видать, – проворчал я. – Не в коня корм, что ли?

– Ну, так я же не овес жру, – оскорбился он.

– Так ты и не конь, – возразил я.

– А-а! Иди застрелись! Из шестиствольного пулемета, что в кровати валяется.

– Сам из такого стреляйся, – начал было я, но меня прервал затрещавший вдруг – он всегда трещит вдруг – телефон. Ружин поднял трубку, прижал ее к уху и отрывисто бросил:

– Да! – Потом послушал немного и выдал на-гора еще один перл: – Фью-ить! – При этом глаза у него вылезли из орбит не хуже, чем у ментика в ванной. Я с интересом наблюдал за процессом, но в это время в дверь постучали. Ужин прибыл. Ружин замахал на меня рукой и я, поднявшись с дивана, подошел к двери и отпер ее. И только в этот момент понял, что он орет мне благим матом: – Не открывай!!!

25

Наверное, это и есть то, что полковник госбезопасности, провожая нас в аэропорту, назвал звериным чутьем. Благоприобретенное, сказал он. Наблюдается у представителей моей профессии.

Я даже не успел разглядеть, что там – за дверью. Оборачивался, мечтая встретиться глазами с Ружиным и покрутить пальцем у виска – мол, ты что, с головой поссорился? Зачем орать-то? Но несколько слагаемых (испуг и ярость в его голосе, встревоженный и удивленный вид во время телефонного разговора, а главное – то, что дверь, не дожидаясь приглашающего движения моей руки, вдруг распахнулась), быстро просуммированные мозгом, заставили тело броситься на пол.

Очень вовремя, как оказалось. Маячившая за порогом смутная тень, чьи очертания в дверном проеме я едва успел уловить боковым зрением, подняла автомат – судя по виду, «Узи» – и принялась с бедра поливать комнату. Прежде я такие кошмары только в кино видел. Теперь вот и наяву сподобился.

Тень, которая оказалась длинным кожаным парнем вроде тех, с кем мне пришлось пересечься в туалете ресторана «Москва», несколько раз провела дулом по комнате крест на крест. Вид у нее при этом был тот самый, что в американских боевиках, и я даже не знаю, чем сие вызвано – то ли парень неосознанно подражал им, то ли, наоборот, мое сознание постаралось взять за основу по возможности более знакомый образ.

В попавшем под обстрел номере царил настоящий ад. Все разлеталось мелкими осколками – оконное стекло, сверкнувшее в лучах заходящего солнца тысячей маленьких алмазов, телефонная трубка в ружинской руке и сам корпус телефона, причем заключенные в нем детальки жалобно звякнули – звук, чудом зафиксированный сознанием в треске стрельбы. Разлетелась агатово-черными осколками поверхность телефонного столика, брызнули щепой многочисленные деревянные детали обстановки. Даже люстре – и той досталось на орехи, дескать, нечего под потолком болтаться.

Но самой яркой картиной, врезавшейся в мозг, стал Ружин, который так и застыл с перекошенным в крике («Не открывай!») ртом. А потом это изображение разлетелось клочьями красного, белого, серого и всех этих цветов вперемешку. Синяя рубашка вдруг пошла волдырями, словно тело взрывалось изнутри, и стала быстро менять цвет на темно-бордовый, почти черный. Потом в воздухе мелькнули ноги, и то, что минуту назад было Ружиным, – его окровавленные останки, – рухнуло взад вместе со стулом.

Если хотите, назовите это Армагеддоном – вы не очень ошибетесь. Во всяком случае, я, лежавший на полу и имевший сомнительное удовольствие наблюдать за развитием событий снизу, воспринял все именно так. А как иначе прикажете воспринимать, если в один миг все вокруг из нежно-розового превратилось в темно-бордовый, цвет крови на сердце, цвет ужаса?

Зато парень воспринимал происходящее в совершенно ином цвете. Он был носителем божьей воли, вверг эту комнату в хаос возмездия, и я уверен, что в этот момент он почти физически ощущал божественную длань, поощрительно-снисходительно поглаживающую его по загривку.

Но магазин опустел быстро. «Узи» выплевывает пули, не успевая их распробовать, за что его не любят многие, предпочитая укороченный АК, хоть тот и более тяжел. Сперва посланец смерти застыл с недоуменным выражением лица, затем кивнул, сообразив, чем вызвана задержка процесса, и полез в карман куртки. Меня он не замечал – или же думал, что скосил сразу, как только распахнул дверь.

Это было не так. Я был жив и даже без единой царапины. И доказал это, хотя для начала пришлось совладать с ужасом – чувством, которое посетило меня, пожалуй, впервые, и которое не хотел бы пережить снова. То, что я испытал у городского Управления ГАИ, показалось цветочками по сравнению с нынешними ощущениями. Здесь и сейчас меня ничто не связывало по рукам и ногам – вставай и беги. И моим первым побуждением было именно это – бежать от стрелка как можно быстрее, забиться под кресло, под кровать, под плинтус, наконец! В любую мало-мальски заметную щель. И второе, и третье, четвертое побужденья от первого не отличались. Я с огромным трудом пытался сдержать себя, и в итоге мне это удалось. Паника не прошла, она выпала осадком, позволив мозгу принимать более-менее осознанные решения. А телу, соответственно, совершать осознанные действия. И тело начало.

Первым в дело пошел сервировочный столик, который стоял перед автоматчиком – о маскировке, пусть даже такой кондовой, он все же позаботился, значит, господь не до конца разума лишил. Но декорация сыграла сейчас в мою пользу, ударив сектанта по ногам. Тот от неожиданности прытко сиганул назад, впечатавшись спиной в стену, и взглядом, полным яростной ненависти, уставился на меня. Автоматный магазин, который он не успел вставить, вывалился из руки и глухо упал на ковровое покрытие. Однако «Узи» остался у него, хотя вполне мог бы тоже выпасть – не будь ремень предусмотрительно обмотан вокруг запястья.

Для него моя запоздалая активность явилась полнейшей неожиданностью. Он привык к тому, что я лежу на полу, и думал, что так будет продолжаться вечно, но я его разочаровал, ввергнув в легкий шок. И, хотя он быстро прошел и парень в черной кожанке присел, чтобы подобрать с пола магазин, это было уже неважно – я вынул из кармана пистолет ментика и навел на автоматчика, молясь про себя, чтобы тот единственный патрон, который, как я считал, оставался в стволе, не пущенный в Засульского, действительно был там. Ведь убедиться в этом наверняка так и не удосужился – просто нужды не видел.

Глаза посланца смерти расширились, когда он сообразил, что ему угрожает. Теперь в его взгляде не было ни ярости, ни ненависти – он горел одним только фанатичным огнем, верой в собственную миссию и, как следствие этого, в невозможность смерти. По крайней мере, до тех пор пока миссия не будет завершена. Оскалившись, он рванулся вперед, по ходу движения пытаясь вставить магазин, и я, не дожидаясь, когда у него это в самом деле получится, выстрелил.

Патрон там был. Тот самый, единственный. И он спас мне жизнь, оборвав при этом жизнь чокнутого сектанта, который едва не поставил жирную кроваво-красную точку на нашем с Ружиным предприятии. Впрочем, Ружина можно было вычеркивать. Как из списков нашей маленькой диверсионной группы, так и из моей памяти. Поскольку о мертвых – либо хорошо, либо ничего, а говорить о Ружине хорошо в настоящее время было некогда, то я выбрал второе.

Вскочив, по привычке наскоро обтер пистолет о свою одежду, бросил его тут же на пол и выбежал из ружинского номера, по пути обогнув сервировочный столик, на котором теперь царил полный разгром, и переступив через теперь уже очень мертвое, но совсем недавно даже слишком живое тело фанатика, на чьем лбу чернела единственная ранка. Круглая, как жизненный цикл.

Толкнув свою дверь и обнаружив, что она заперта, я полез в карман за ключом, попутно осмотревшись. Странно, что в коридоре еще никого не было. Хотя чего уж тут странного… Люди тянутся туда, где в данный момент других людей делают или, по крайней мере, происходит тот же процесс, но совсем не туда, где лишают жизни. Тяга к лицезрению и первого, и второго считается извращением, но так уж устроена человеческая психика. Туда, где стреляют, никто не спешит. Бесплатная раздача пуль людей не прельщает. Вот и мои соседи по этажу – запрятались подальше в ожидании приезда полиции, когда можно будет высунуть нос не опасаясь, что его отстрелят.

Впрочем, один человек, кроме меня и мертвого фанатика, здесь все же был. Коридорный, доставлявший заказ в ружинский номер. Но он присутствовал при сцене налета не потому, что был очень смелый или его заставили это сделать (хотя последнее в какой-то мере все же имело место); просто он был мертвее автоматчика, а в таком состоянии ни смелость, ни подневольное положение смысла не имеют. Мертвее автоматчика он был сразу по двум причинам. Во-первых, достиг этого состояния раньше него, а во-вторых, лежал около лифта, имея на плечах одну лишь нижнюю челюсть. Остальное было снесено – уж не знаю, чем, но, подозреваю – предметом вроде мачете. Где находилась вторая половина головы, я не стал любопытствовать. Зрелище было не из самых приятных, и я решил, что на сегодня с меня подобных натюрмортов хватит.

Открыв, наконец, дверь, я прошмыгнул в номер, прикрыл ее за собой и, подперев спиной, тяжело вздохнул. Господи, спаси и сохрани душу раба грешного твоего Вадима, который жизнью жил неправедною, который отправил на тот свет не один десяток человек, который считал, что нет на свете крови, способной его удивить, и нет на свете смерти, способной ввергнуть его в ужас. За эти два дня ты, в горней милости своей, напихал рабу своему Вадиму полную запазуху кровавых пейзажей, поразивших его до глубины души, и смертей, ввергших его в пучину кошмара. Хорошо хоть – не безумия.

С Богом так не говорят, да? Я злой стал? Ну что ж, это не удивительно – при том раскладе, который имелся у меня на руках. Удивительно, что я при этом еще не кусаюсь. В общем, спасибо тебе, Господи, что раб твой Вадим пока не свихнулся. Значит, это впереди. Каким весельем взгреешь ты меня на пути в мир умалишенных?

Переведя дух, я вдруг сообразил, что телефон звонит, не умолкая. Это был не такой звук, как у Ружина – резкий, заставляющий вскакивать и прятаться в туалете. Это было весьма мелодичное, хоть и малоприятное по случаю механического происхождения, переливание звуков из динамика в микрофон и обратно. Как переливание из пустого в порожнее.

Я подошел к аппарату и снял трубку:

– Открыто, войдите.

– Куда я попал? – спросил дребезжащий голос.

– А куда вы целились? – в свою очередь спросил я.

– Мне нужен номер некоего Николаева.

Я чуть было не брякнул, что никакие Николаевы здесь не водятся, вымерли, как динозавры, еще до вторжения Наполеона, но вовремя вспомнил, что, собственно, согласно последней могучей воле родного комитета госбезопасности, или как там его сейчас обзывают, Николаев – это мое родное на данный момент рекло. Под которым меня и знают работники «Сибири».

– Николаев на проводе, – сказал я.

– Что у вас там происходит?

– Глубокий пардон, – я даже опешил. – А с кем это я общаюсь, если, конечно, не секрет?

– А-а, черт! – угрюмо сказал голос. – Все равно не до церемоний. Полковник Федеральной службы безопасности Ацидис. Так что у вас, в конце концов, происходит? Я позвонил Ружину, чтобы предупредить его – никому дверь не открывать! А потом какой-то грохот, шумовые помехи и – тишина. Вы в курсе событий? Вы же его напарник?

– Ну да, – сказал я. – Только теперь, получается, бывший напарник. Вы слегка опоздали со своим звонком. Я как раз открывал дверь. Ружин мертв.

– Ч-черт!.. – скрежетнул зубами невидимый полковник. – Досада какая… Я обещал Ружину при встрече, что мы со своей стороны сделаем все возможное для вашей безопасности, раз уж дело так обернулось. Но сектанты оказались расторопнее. Когда наши люди прибыли к объекту, «Вестники» уже замыкали вокруг него кольцо. Мы взяли всех, но оставалась вероятность, что кто-то проник в гостиницу. Ма-аленький такой шанс. Они им воспользовались, да? Ну, а с вами-то все в порядке?

– Шиза косит наши ряды, – грустно сообщил я. – Но я пока держусь. Хотя с каждым часом шизею все больше.

– Что с нападавшими?

– Он был один, – сказал я. – Хотя, если вас послушать, их тут еще целое стадо может пастись. Но этого я убил. Застрелил. Пуля в лоб – и на боковую.

– Хорошо, – сказал полковник. – Сидите в своем номере и ни в коем случае не покидайте его. Если в номере Ружина остались ваши следы, не беспокойтесь о них. Мы к этому делу полицию даже на пушечный выстрел не подпустим. Все расследование будем вести сами. Уже ведем. Так что сидите и ждите. Условный сигнал – два спаренных стука в дверь. Я скоро подъеду.

– Вы сами? – удивился я.

– Ну да, – подтвердил он. – А что тут такого? Или я по голосу – дряхлый дедушка, из которого песок сыплется?

– Да нет, – соврал я. – По голосу – не сыплется. Но, мой генерал, а как же конспирация?

– Мне говорили, что вы даже близко не наш, Николаев, – холодно сказал дребезжащий полковник. – Вам, вольному стрелку, такое понятие, как субординация, наверное, незнакомо. Но все-таки постарайтесь держать себя в руках.

– Да, мой генерал, – я усмехнулся. – Так как на счет конспирации?

– Ну, хорошо, – устало вздохнул он. – К черту конспирацию, говорю, раз игра пошла в открытую. На вас, если не ошибаюсь, сегодня тоже было совершено покушение. Так вот, скрываться больше не считаю нужным. Как говорится, карты на стол. Пусть они знают, что вы связаны с нами. Тем более что они все равно уже знают.

– Круто вы загнули, – уважительно протянул я. – Сами не запутаетесь?

– Не должон, – полковник нервно хохотнул. – У меня там еще одно дело есть. Ружин, в отличие от вас, машину взял не в агентстве, а у администратора. Он сам сообщил об этом. Вот я и хочу ее вернуть, чтобы накладок не было. Ну ладно, Николаев, давайте обоюдно заткнемся. Чем раньше мы это сделаем, тем раньше я буду у вас…

– Жду, – сказал я и повесил трубку. А чего? Он сам сказал, что нужно заткнуться.

Я подошел к окну и навалился лбом на холодное стекло. Как это он сказал? «Держать себя в руках»? Не понравилось ему, что его «мой генерал» называют. Хорошо сказал, старый пердун. Только неужели он и вправду думал, что я испугаюсь его тона или начну проявлять уважение в тот момент, когда Контора – а вместе с ней и он сам – крупно облажались, и жертвой этого лажания стал Ружин, а по гостинице, вполне возможно, носятся толпы фанатиков, таких же диких и буйных, как тот, что на моих глазах превратил в руины соседний номер? Да пошел он на хрен, этот пень с дребезжащим голосом! Мне сейчас совсем не его бояться надо.

За окном, как ни странно, царили тишь, гладь да божья благодать. Если гэбэшники и вправду взяли «Вестников», пытавшихся замкнуть кольцо вокруг «Сибири», то сделали это тихо, аккуратно, без шума. Чисто. Не то, что фанатик-сектант, открывший огонь по номеру Ружина. Там ни о какой чистоте речи не шло.

Вспомнив это, я метнулся к дипломату, открыл его и вынул ТТ. Береженого бог бережет. С пистолетом за поясом я буду чувствовать себя не в пример увереннее. И пусть какой-нибудь свихнувшийся попробует сунуться. Я из него решето сделаю. Хотя, учитывая силу удара пули, выпущенной из ТТ, это скорее будет похоже на порванное в клочья решето.

Мной вдруг овладело состояние беспокойства. Я ни за что не смог бы сейчас усидеть на одном месте. Ибо тогда точно паду жертвой шизы. Я бегал по номеру из угла в угол, как стайер, которому нужно сделать десять тысяч и которому под это дело выделили квадрат размером четыре на четыре.

А в соседнем номере в ванной комнате томился в это время пленный ментик. Ох, с каким удовольствием я задал бы ему сейчас несколько вопросов! И он бы ответил на них, никуда не делся. Иначе я применил бы к нему такие нетрадиционные методы лечения немоты, от которых даже Эйфелева башня станет болтливее телевизора.

Но возвращаться в ружинский номер я не стал. Во-первых, с минуты на минуту мог нагрянуть полковник – черт его знает, откуда был звонок, может, из машины по дороге сюда. Он просил, чтобы я ни в коем случае не покидал пределов своего номера и не беспокоился о следах, которые остались в ружинском. И я, как ни странно, склонен был прислушаться к его советам в этих двух пунктах. А во-вторых, ментика скоро освободят – если уже не освободили – гэбэшники. Со слов полковника, они сами будут вести – уже ведут – это дело. Ну, не драться же с ними из-за одного обосранного гада, в самом деле! Тем более что мы, вроде как, в одной упряжке.

В дверь постучали. Именно так, как и говорил полковник. Два раза – пауза – еще два раза. Я подошел и открыл. На пороге стоял пожеванного вида старикашка, который вполне мог говорить дребезжащим голосом. И когда он открыл рот, я убедился, что голос у него действительно дребезжит:

– Администратор мертв, – сказал он. – Машина ему больше не понадобится.

– А с этим-то что случилось? – слабо удивился я. Сильно удивляться сил уже не было. Трупы приелись.

– Зарезали. Воткнули отвертку в горло. Кстати, мои ребята взяли здесь еще троих сектантов. Так что можете считать, что вы сегодня именинник.

– Так и буду считать. Проходите. Вы по поводу моих именин, случайно, подарочка в виде бутылочки чего покрепче не принесли?

На сей раз пришлось удивиться сильно. Потому что вместо ответа старикан вынул из кармана коричневого плаща бутылку бормотухи, гордо именовавшейся, судя по этикетке, ромом, и протянул мне. В ответ на удивленный взгляд усмехнулся:

– Берите, товарищ Николаев. Я не в первый раз замужем и представляю, что требуется человеку, оказавшемуся в вашем положении. Ну, и сам глотну разок-другой. Мне, правда, много нельзя, положение не позволяет, а вы пейте – я пойму. И, если можете, напейтесь в дымину.

Я принял бутылку из его руки, отвинтил пробку и понюхал. Пахло неплохо. Я припомнил, что ром, даже если он разлит в ближайшем подвале, можно – и предпочтительнее – пить именно из горла. И приложился к бутылке прямо не отходя от кассы, то есть – от полковника. Сделал глотка четыре и передал эстафету ему, прислушиваясь, как напиток Веселого Роджера скатывается по пищеводу, обжигая его, в желудок, и уже оттуда теплыми, успокаивающими волнами разливается по всему телу.

Полковник тоже пару-тройку раз глотнул и вернул мне бутылку, сообщив:

– Я – пас. Остальное ваше. Пойдемте пока побеседуем относительно будущего. Полагаю, эта тема вас сейчас очень интересует. – И, словно это он был хозяином номера, а не я, прошел в комнату и уселся в кресло.

Я сомнамбулически проследовал за ним, на ходу делая опустошительные набеги на содержимое бутылки. И к тому моменту, когда устроился на кровати напротив полковника, уровень пойла уменьшился раза в два.

– Начинайте, – сказал я, усаживаясь поудобнее.

– Первым делом, Чубчик, я вам вот что скажу, – полковник впервые назвал мое прозвище, и я удивился: значит, и ему оно известно. – Будь моя воля, я выдал бы вам премиальные, удвоенную сумму и отправил в санаторий – поскольку Ружину деньги теперь без надобности. Его государство похоронит, потому что он был холост и сирота. Вы со своей задачей справились даже лучше, чем на «отлично». Вам, кажется, сам сектантский бог помогал, так что все, полагающееся по контракту, вы заслужили.

– Прекрасная мысль, мой генерал! – я поднял бутылку, демонстрируя, что пью именно за это, и сделал могучий глоток. – Где же деньги?

– Не перебивайте меня, – его серые глаза стали гораздо холоднее голоса. Пришлось заткнуться. – Я говорю, что это я бы так сделал. Потому что, хоть вы и считаетесь очень хорошим специалистом в одной известной сфере, в том, что здесь скоро начнется, – а, пожалуй, уже началось – вы дилетант. В этой войне у вас нет шансов остаться в живых, кроме одного – продержаться подольше. До того времени, пока вам не будет разрешено отправиться восвояси. Повторяю – это ваш единственный шанс. Но, к сожалению, не я дирижирую нашим славным оркестром, так что вы этого последнего шанса уже почти лишены. Слишком мало у вас возможностей дожить до полудня завтрашнего дня, когда придет официальное извещение, что ваша часть соглашения выполнена. Поэтому я позволю себе роскошь дать один совет: вцепитесь в жизнь зубами и ни за что не отпускайте ее до двенадцати часов пополудни. Если сумеете это сделать – считайте, что заимеете еще один день рождения. А мы потихоньку начнем отлавливать сектантов. Список у нас, слава богу, имеется.

– Нелегкую вы передо мной задачу поставили, мой генерал, – я снова отхлебнул из бутылки. – В этом городе, насколько я успел заметить, слишком много фанатиков. Так и путаются под ногами.

– Ну, – усмехнулся полковник. – Задача не так трудна, как кажется. Активно охотиться за вами они теперь все равно поостерегутся, потому что знают, что вы у нас под наблюдением. Но все равно лучше быть начеку. А вот на счет того, что их слишком много… Полагаете, будто чаще, чем следует по теории вероятности, сталкивались с сектантами? Ничего подобного. Вот цифры. У среднестатистического обывателя, прожившего в городе не меньше десяти лет, примерно две сотни знакомых, которых можно остановить при встрече просто для того, чтобы поболтать. Ежедневно, по принципу случайности, он может встретить трех из них. При этом он не ищет встречи. Вот такой расклад. А сектантов – три тысячи. Тем более, вы их активно искали. Тем более добрая половина из них теперь сама жаждет общения с вами. К тому же вы провели на улице гораздо больше времени, чем среднестатистический обыватель, а это значительно повышает вероятность контакта.

– Та-та-та, полковник, – сказал я, приканчивая бутылку. – Какие же выводы мне делать из сказанного?

– Решайте сами. Можете оставаться здесь, можете поменять место жительства – и то, и другое в равной степени безопасно… Или небезопасно. С одной стороны, сюда они уже вряд ли сунутся, а с другой, если приспичит, вас и на новом месте найдут. Но одно скажу твердо. Возьму на себя смелость сказать. На свой страх и риск, потому что вы спасли не одну тысячу жизней и заслужили это. На время до двенадцати часов завтрашнего дня даю вам карт-бланш, Николаев. При встрече с сектантами поступайте так, как сочтете нужным. До двенадцати часов завтрашнего дня.

И это было последнее, что я помню. Потому что ром и нервное напряжение взяли верх. Я не провалился в пьяное забытье, потому что до самого последнего момента разум оставался ясным. Скорее, это было похоже на потерю сознания. Вот сидит полковник Ацидис, а потом его – хлоп! – и выключили.

26

Вот так оно и ведется от основания мира – одни умирают, другие рождаются. Но вся соль в том, что сам процесс ни на минуту не прекращается. Кто-то уходит, оставляя начатое, кто-то приходит продолжать его дело, и этот процесс бесконечен. Так строился Кельнский собор, так писался «Гаргантюа и Пантагрюэль». Так делалось и наше с Ружиным дело. Его убили, но остался я, и мне предстояло довести начатое до конца. Если, конечно, сумею.

Я проснулся, когда на часах было двенадцать. Судя по темноте за окном, ночи. До часа «Ч», объявленного «Вестниками Судного дня», оставались сутки. Но я надеялся, что ввиду чрезвычайных обстоятельств этот час вообще отменят к чертовой матери.

Голова не болела. Бутылка рома и нервное перевозбуждение взаимоликвидировали друг друга. Я сел на диване и обвел комнату мутным взглядом. Мутным не с перепою – со сна.

Что я ожидал увидеть – не знаю, но увидел все равно совсем не то, что ожидал. В кресле, там, где прежде сидел полковник, сейчас устроился огромный детина с румяным лицом. Встретившись со мной взглядом, он улыбнулся и участливо спросил:

– Вы проснулись?

– Ну… – неопределенно протянул я. – Похоже на то.

– Полковник попросил, чтобы я приглядел за вами, пока спите.

– И вы согласились? – я недоуменно вздернул бровь. – Я бы ни за что не согласился. У вас что, семьи нет, которая вас дожидается?

– Меня полковник попросил, – со значением напомнил толстомордый, сразу сделавшись похожим на кожаных спутников Цехового. – Он сказал, что сектанты могут повторить попытку убрать вас.

– Ну, наверное, могут, – согласился я. – А вы что – суперспециалист по сектантам?

– Глупо хвастаться, – резонно заметил детина, – только это я вчера обезвредил троих, пробравшихся в гостиницу, – и простодушно добавил: – Я сильный.

– Я вижу, – кивнул я. – И что вы теперь собираетесь делать?

– Домой пойду. У меня там жена и маленький ребенок.

Поздновато, на мой взгляд, он вспомнил о них. Но лучше поздно, чем никогда – так давным-давно решил великий и могучий русский народ, а народ, как учили меня в школе, есть явное большинство. Большинство же не может ошибаться. С чем я его, большинство то есть, и поздравляю – оставаясь, однако, при своем мнении: данный случай был исключением из правил. Румяному здоровяку следовало вспомнить о жене и маленьком ребенке много раньше – в тот момент, когда верноподданнически соглашался выполнить просьбу полковника Ацидиса.

Но он опоздал и, в принципе, это была его проблема. Я мотнул головой в сторону ружинского номера и спросил:

– А там есть кто-нибудь?

– Да, – подтвердил он, поднимаясь. – Двое наших парней дежурят. Если желаете, можете заглянуть, поболтать – они предупреждены.

– Ага, – сказал я. – Я рад. С такими успехами меня скоро в штат зачислят. Что вы с ментиком сделали?

– С кем? – он округлил глаза, но, сообразив, о ком речь, вернул им нормальную форму и ответил: – Отвезли в контору. А вот что вы, интересно, с ним сделали? Ему в штаны словно мамонт насрал.

– А ничего мы с ним не делали, – усмехнулся я. – Не успели ничего сделать. Просто обсуждали при нем, какие могут быть пытки. Потом Ружина убили. Жалко. Все веселье испортили.

– Ну, зато нам повезло, – заметил здоровяк. – У мента, по-моему, крыша уехала – фиг догонишь. Вы его довели-таки до кондиции – колоться будет, даже не заикаясь.

– С конторы бутылка. Ну, ты уходишь? – я как-то ненавязчиво перешел на «ты». Он не обиделся – видимо, обсуждение момента, так или иначе касавшегося нас обоих, поспособствовало сближению.

– Да, – кивнул он. – Ты уже проснулся, сам о себе позаботишься. Человек, похоже, взрослый, без противогаза тебя не возьмешь. Там Ацидис записку оставил, – он махнул рукой в сторону телефонного столика и, не говоря больше ни слова, покинул номер. Наверное, подумал, что, если останется, то я его заговорю до смерти. Возможно, так оно и вышло бы – вопросы у меня возникали с периодичностью в минуту, хотя далеко не на каждый из них он был в состоянии ответить.

Я проследил взглядом за выходящим амбалом, потом встал и подошел к столику, где, согласно его прощальному жесту, лежала записка Ацидиса. И действительно обнаружил листок бумаги, на котором убористым почерком было написано то, что полковник уже говорил мне: «Помните, Николаев, я даю вам карт-бланш!». Это хорошо, что он освежил мою память, а то я, грешным делом, успел забыть о его словах. Славным все-таки человеком оказался этот старикан. Не чета своему коллеге, отправлявшему нас сюда.

Прочитав послание, я, повинуясь какому-то позыву, вышел в коридор и осмотрелся. Здоровяк, похоже, спускался в лифте, потому что механизм негромко гудел. Из соседнего номера слышались приглушенные голоса – скорее всего, оставленные там гэбэшники вели беседу. Стараясь ступать неслышно, я добрался до лестницы и прыжками помчался вниз.

Лифт остановился. Потом послышались шаги. На несколько секунд они затихли и здоровяк перекинулся с кем-то – думаю, с администратором – парой фраз. Это дало мне возможность сократить расстояние – когда скрипнула дверь, я выскочил на последний пролет. И застыл. Потому что имел возможность видеть оттуда все, что было в холле и все, что происходило снаружи, сам при этом оставаясь в тени, абсолютно незаметный.

Здоровяк постоял немного на крыльце – дурацкая привычка, которой повинуется девяносто человек из ста, я в том числе – и пошел дальше. Спустившись вниз, взял круто вправо, чтобы хоть немного слиться с кустами, которые с этой стороны были почти не повреждены взрывом и по-прежнему возвышались китайской стеной.

Но его все равно было хорошо видно – здорового парня на фоне зеленых насаждений. Потому что затемненные стекла, которые раньше создавали почти интимную полутень у нетронутого еще входа, были теперь выбиты, а вставить новые, понятное дело, не успели. И я прекрасно разглядел все, что произошло дальше, тем более что в какой-то мере это для меня неожиданностью не стало. Собственно, я и покинул свой номер именно для того, чтобы увидеть нечто подобное. И угадал.

Здоровяк дошел до подъездной дорожки, свернул на тротуар и направился к одиноко стоящей машине, все так же держась поближе к густому кустарнику. А потом взмахнул руками и свалился в него. Некоторое время плотно переплетенные ветви выдерживали тяжесть большого тела, потом уступили напору и, уже мертвый, он скрылся в зарослях. Наружу остались торчать, полагаю, одни подошвы. До утра – под этим смело можно было подписаться – его никто не обнаружит и не хватится. Чистая работа.

Чистая еще и тем, что никаких посторонних звуков я не услышал. Ни малейшего хлопка. Кто бы там ни был, а работал явно из винтовки. Для пистолета открытое пространство – совершенно безлюдное – было слишком велико. А стрелять одиночными из автомата в такую неверную – в смысле ночного времени – мишень было неудобно. Даже если пользоваться при этом инфракрасным прицелом. Я склонялся к мысли, что прицел все же был задействован, но не на автомате, а на винтовке. А она, в свою очередь – согласно моим предположениям – находилась в руках Гаврилы Сотникова. Потому что слишком ювелирно все было проделано – грохнуть человека с одного выстрела, безо всякого шума, когда на дворе стоит тьма – хоть глаз выколи. Можно, конечно, послать кого угодно, ежели оружие с оптикой, но зачем рисковать, когда под рукой имеется охотник-промысловик, чья профессия в том и состоит, чтобы всаживать в цель пулю за пулей, невзирая на то, какое на дворе время суток?

Я развернулся и пошел обратно. Уж не знаю, что задумали сектанты – снимать всякого, кто попытается выйти ночью из гостиницы, или только сотрудников ФСБ, включая, по неведению, меня – но одно понял наверняка: полковник Ацидис все-таки допустил ошибку, решив, что «Вестники Судного дня» не будут активно охотиться за мной, когда поймут, что я под опекой ФСБ. Не принял во внимание, что имеет дело с фанатиками, которые станут охотиться на самого Сатану, окажись он на их пути.

Мне не нравилась такая фанатичная решимость. Главным образом потому, что самым непосредственным образом угрожала моему драгоценному здоровью. И я собирался прекратить это безобразие, пока оно не зашло слишком далеко.

Поднявшись в номер, я разметал постель, взломал тайник и выгреб из него с десяток пистолетных обойм. Черт его знает, с чем придется столкнуться нынешней ночью. Но мины брать не стал. Шестиствольный пулемет – тоже, решив, что такие радикальные меры даже в отношении сектантов слишком радикальны.

По давней, хотя и непонятной традиции, я присел на стул перед дорогой. Почему-то подумалось, что она будет дальней, эта дорога. Может даже, слишком дальней – длиннее, чем мне хотелось. Ну, будущее покажет, так это или нет.

Я прислушался. Гостиница на удивление быстро оправилась от шока и вернулась к привычному образу жизни. Постояльцы, как обычно, пьянствовали в ресторане, что располагался на первом этаже. Оттуда долетали гул голосов и приглушенная музыка. Первый час ночи – разве это время для тех, кому хочется хорошо посидеть? Словно не остывало сейчас в кустах тело только что убитого здоровяка-гэбэшника. Словно и не было сегодня кровавой бани, устроенной в ружинском номере свихнувшимся сектантом. Какая-то противоестественность была в том, что после всего случившегося «Сибирь» продолжала жить в прежнем режиме. Будто находилась в ином измерении и происходящее в этом мире ее не касалось.

Мне вдруг захотелось остаться с ней, в ее изолированной Вселенной. Мысль не такая глупая, какой могла бы показаться с первого взгляда, несмотря на то, что эти самые стены не далее, как сегодня вечером стали свидетелями перехода в мир иной как минимум четырех человек. Все-таки, надо полагать, после случившегося ФСБ не оставила «Сибирь» без внимания, и в ней можно было неплохо отсидеться. Или хотя бы попытаться это сделать. Но где гарантия, что Сотников вдруг не решит выбрать себе позицию, с которой будут прекрасно просматриваться мое окно и не попытается прикончить меня через него. И ведь сумеет это сделать, не промахнется. Ему не то, что просвета между штор – ему для выстрела тени хватит, намека на движение.

Поэтому я решил, что дальше рассиживаться бессмысленно. Поднялся, засунул оба пистолета – трофейный Цехового, и взятый из устроенного госбезопасностью тайника – за пояс, и вышел в коридор.

Из ружинского номера все еще доносилось бормотание. Сидевших там гэбэшников мало волновало, что я с завидной регулярностью крейсировал по коридору. Они были заняты более важным делом – разговаривали.

Я не стал мешать. Осторожно, как и в первый раз, пройдя до начала лестничного марша, неторопливо пошел вниз. Спешить не собирался. У меня была другая задача – настроиться на нужный лад. Потому что в ожидании чего-то, весьма похожего на развязку, что уж скрывать, слегка тряслись поджилки. А выходить на охоту с трясущимися поджилками – последнее дело, это вам любой охотник скажет. Пусть они трясутся дома, а в момент убийства стрелок должен быть собран и как никогда подчинен одной цели, которая заключается в том, чтобы не дать жертве уйти. Вот этого состояния я и пытался добиться.

До идеала так и не дотянул. Но кое-какими результатами мог похвастать – волнение в крови улеглось и я даже смог подумать о предстоящем деле, как о данности, которую невозможно изменить (мне, во всяком случае), поэтому остается лишь одно: идти ей навстречу, чтобы все побыстрее закончилось.

Остановившись на том же месте, откуда наблюдал за убийством здоровяка-гэбэшника, я призадумался. Потому что возникла небольшая проблема – выбраться наружу и, по возможности, живым. Судя по тому, с какой легкостью закончил свои бренные дни присматривавший за мной парень, сделать это будет очень непросто. Но другого пути не существовало – покинуть «Сибирь» через окно номера я тоже не мог, потому что и с той стороны наверняка караулил кто-то нехороший, чья принадлежность к секте «Вестников Судного дня» даже обсуждению не подлежало. А снять меня, выбирающегося из окна четвертого этажа, будет куда как легко. Для этого Гаврила Сотников не нужен. Так что прорываться следовало через центральный вход, хоть он и был изрядно искорежен, а потому открыт всем нескромным взорам. Здесь у меня хотя бы шанс имеется.

Но план не вырабатывался. Вырабатывался адреналин. Не совсем то, что нужно в сложившейся ситуации, но, в конечном счете, именно он сыграл решающую роль – я решил положиться на случай и сломя голову бросился через холл. Пусть администратор, если еще не спит, смотрит на меня, как на сумасшедшего – плевать. Как там, на девизе ордена Подвязки, написано? «Пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает»? Вот именно – если администратору придет в голову что-то непотребное при виде человека, галопом несущегося через холл, пущай ему будет стыдно. Просто человек пытается остаться живым в ситуации, которая уже покончила с рядом ему подобных. Что в этом плохого? Даже если при этом человек имеет безумный вид. Но я так скажу: очень мало на свете людей, способных сохранить пристойный вид, ведя борьбу за существование. Их портрет – напряженное лицо, вытаращенные глаза, вздувшиеся вены и натянутые жилы на шее. Если это есть описание героя, то я – испанский летчик.

Задача облегчалась тем, что возиться с открыванием двери не было необходимости. И она сама, и целый ряд пролетов по обе стороны от нее были расстеклены взрывом, и я мог выбирать любой. Я выбрал крайний правый. Нырнул в него, прокатился по траве и затих в паре метров от неподвижного тела моего незадачливого стража. Обыкновенная мера профилактики, хотя я сомневался в ее реальной необходимости. Решись Сотников грохнуть меня в холле гостиницы, (а я, убейте, не пойму, почему этого не произошло – разве что в момент моего стремительного спурта отлучился в туалет), то сделал бы это, и высокая подвижность цели ему, с его-то опытом, помешать не могла. Но – не случилось. И я, нырнув в кусты, наверняка выпал из поля его зрения, так что все эти катания по траве уже ни на что не влияли.

Охота началась. Охота на охотника. Густые заросли кустарника тянулись далеко во тьму, и под их прикрытием можно было добраться черт знает куда, хоть до самого городу Парижу. Главное, чтобы моя жертва, Гаврила Сотников, не снялся раньше времени с насиженных мест и дождался моего прибытия. А уж я не подведу – приду обязательно, пусть даже для этого придется целую ночь обшаривать окрестности в поисках драгоценной добычи.

27

По мере того, как я двигался вдоль зарослей кустарника, свет, падающий из расстекленного гостиничного холла, становился все жиже, и меня постепенно поглощала тьма. Доползши до конца декоративных насаждений, я вынул из-за пояса ТТ и, прислонившись спиной к росшему тут одинокому дереву, принялся размышлять. По смерти Ружина и эта обязанность автоматически свалилась на меня. Я, как мог, старался не ударить в грязь лицом, но получалось, признаться, неважно. Потому что те вещи, которые прежде выполнял не задумываясь, причем довольно удачно, теперь требовали осознанной активности мозга. А это нервировало. Ведь, казалось бы, и вопросы были простыми – чего над ними голову ломать. Но словно комплекс какой сложился. Я будто чувствовал себя – в память о Ружине – обязанным хоть чуть-чуть задумываться над каждым шагом. И ничего не мог с собой поделать. Задумывался, даже ощущая при этом дискомфорт в области головного мозга.

Деревце, к которому я привалился, было тонкое, – то ли сирень, то ли другая какая вишня, – поэтому ни о каких удобствах речи быть не могло. Но, как Ньютон под своей яблоней, я, сидючи под деревцем, тоже разжился неплохой идейкой.

Мне вдруг стало ясно, с чего начать поиски вольного стрелка Гаврилы Сотникова, – ежели, конечно, тот еще сидит в своем логове и караулит новую жертву. Он был профессиональным охотником, да? Возможно, даже профессиональнее меня. Я допускал подобное предположение, как ни больно оно било по самолюбию. Но, во-первых, я был один, к тому же в полной темноте, так что свидетелей сего позора не имелось, а во-вторых, присутствовал неодолимый позыв хоть в чем-то унизить, наказать себя за общий с Ружиным конфуз. Это не был неампутированный вовремя пережиток мазохистских наклонностей, это было верным средством вызвать в себе то самое состояние злости, которое является непременным спутником настоящей охоты. Разные мудаки еще называют это чувство азартом – кто спортивным, кто охотничьим. В общем, если более пространно, я, охваченный этим чувством, во что бы то ни стало должен был отыскать Гаврилу и скормить ему его собственные зубы, чтобы вернуть себе самоуважение. Даже если никто, кроме меня, не увидит этого триумфа.

Итак, есть два профессионала – Сотников и я. Мы оба на охоте собаку съели. Может быть, даже не одну, оставим этот вопрос открытым. Поэтому, я думаю, естественно предположить, что в сходных условиях мы и мыслить должны одинаково. Ну, или почти одинаково. С Цеховым и, тем более, Засульским ни о каком сходстве мышления речи быть не могло – они, даже будучи хищниками, специализировались несколько в иной области. Другое дело Сотников.

Получается, для того, чтобы локализовать его местонахождение, его лежку, следовало просто прикинуть, где бы залег я сам, поставленный перед задачей иметь прекрасный обзор парадного входа гостиницы «Сибирь». Чтобы была возможность вести планомерный отстрел выходящих из нее гомо сапиенсов, при этом не подвергаясь риску обнаружения. Впрочем, последнюю деталь можно опустить, как несущественную: Сотникову достаточно иметь при себе пару сектантов для затыкания ртов случайным свидетелям, так что проблема отпадала. Хотя при таком раскладе количество мест его возможного залегания увеличивалось в два раза, что, понятно, оптимизма не добавляло.

Тем не менее, я вполз в кусты, высунув голову по ту сторону и почти касаясь тротуара подбородком. Не самая удобная позиция, зато при таком положении относительная невидимость оставалась при мне.

Я внимательно осмотрел прилегающую местность. Ну, копия шпиона из мультика. Но меня такое сходство не смущало. Пусть хоть с дохлым носорогом путают – главное, чтобы не мешали.

«Сибирь» находилась на Т-образном перекрестке. По одну сторону дороги, упиравшейся в гостиничный паркинг, густо лепились жилые дома, по другую был скверик, в котором не далее, как накануне вечером – всего около шести часов назад, подумать только! – я отдыхал с ментиком, дожидаясь, пока его более стойкие в религиозном плане коллеги, впитывающие всеми порами и фибрами обстоятельства взрыва, рассосутся. Что находилось за сквериком, я не помнил, но решил, что вряд ли Сотников засядет там – деревья представляли собой серьезную преграду для ведения прицельного огня. Даже окажись за сквериком высотное здание, не стоит ждать, что с него откроется хороший обзор – деревья тоже были довольно высокие. Годы подняли и распушили их кроны, так что теперь они неплохо скрывали центральный вход.

Исключив таким образом из своего списка левый сектор, я автоматически проделал то же самое и с той стороной, где находился сам – острый угол, плохая видимость. Нет, вряд ли Сотников выберет для засады этот участок.

Оставался правый сектор, сектор жилых домов. Вроде бы, неплохой результат, но меня он изрядно смутил. Гаврила мог выбрать любой из подъездов – и даже крышу – каждого из домов, возвышавшихся напротив. И с тем же успехом он мог расположится на десятке зданий, уходящих вдаль по основанию этого Т-образного перекрестка, потому что они, дом за домом, уступом поднимались в гору. Небольшую, но достаточную для того, чтобы с них открывался выигрышный сектор обстрела. Если учесть, что Сотников пользовался винтовкой – и даже с оптическим прицелом, – то понятно, почему я впал в легкую панику. Богатый позиционный выбор для него – шикарная возможность заработать инсульт для меня. Просто мозг не выдержит напряженной работы и в конце концов откроет все шлюзы, приглашая кровь широкой волной затопить оба полушария.

Я с досадой сплюнул. Черт бы подрал Гаврилу Сотникова, который задает такие задачки. Черт бы подрал Олега Ружина, в честь которого я пытаюсь решить их математическим методом. И черт бы подрал меня самого, раз у меня не хватает сил взяться за дело по-своему. То есть, по старому.

И, убедив себя в том, что иначе, как по старому, нельзя, я выиграл эту маленькую дуэль с самим собой. Что оказалось не так сложно, как виделось сначала. Наверное, я хотел этого. И я это получил.

Довольный победой, ухмыляясь во весь рот, я вылез из кустов и, перемахнув через дорогу как только мог быстро, заскочил в первый попавшийся подъезд. Не получилось работать головой – буду работать ногами.

Осторожно, сокрушаясь о том, что не прихватил фонарик (правда, все равно оставил его ночью в ружинской машине), я поднялся до пятого этажа, выглянул из окна и прикинул обстановку. Пожалуй, следовало взять на пару домов правее. Угол, под которым располагался вход в «Сибирь», вполне позволял это сделать. Но прежде, чем спуститься вниз и приступить к планомерному обходу подъездов, я дошел-таки до последнего, девятого этажа. Раз уж оказался здесь, то не следовало упускать возможность. Однако на крышу подниматься не стал – успеется.

Спустившись вниз, я огляделся в поисках того, чем можно пометить обследованный подъезд. Чтобы по ошибке не зарулить в него на обратном пути. На глаза попалась урна, и я, ничтоже сумняшеся, опрокинул ее. Понимаю, что поступил дурно и гринпис, на пару с дворниками, в буквальном смысле слова съели бы меня вместе с говном, но все равно не стал казниться по этому поводу. Карт-бланш – так карт-бланш. Даже по мелочам.

Следующую пару зданий я сразу отмел – окна в подъездах располагались довольно высоко, что затрудняло прицельное ведение стрельбы. Можно было, конечно, подтащить к окну стул или что-нибудь в этом роде, и стрелять с такого постамента, но я сомневался, что Сотников согласится терпеть ненужные неудобства, когда вокруг уйма более приспособленных мест и до наступления утра помех ждать не приходится. На последнее он должен был рассчитывать твердо, иначе вся затея теряла смысл – отстреливать каждого выходящего, укладывать их штабелями в кусты, когда под рукой суетятся случайные прохожие, сложно. Хотя чего он добивался своими действиями, для меня оставалось загадкой. Возможно, это было действие ради действия – черт их знает, с фанатиков станется.

Исключив подъезды, я, тем не менее, пробежался по крышам, соблюдая необходимые меры предосторожности – ступая тихо, до звона в ушах вслушиваясь в темноту и держа наготове пистолет. Ах, мой милый Августин, – то бишь, пардон, Гаврила, – все пройдет. Дай только добраться до тебя.

Но Сотникова там не оказалось. Только с десяток кошек растворились в темноте, не желая, чтобы их видели – и все. Правда, на второй крыше меня вдруг остановило пыхтенье и звуки, весьма напоминающие звуки борьбы. Я тихонько прокрался в подозрительном направлении, поплотнее сжимая рукоятку пистолета, и выглянул из-за батареи воздушных колодцев.

Однако то, что я увидел, борьбой мог назвать лишь человек, согласный с тем, что гриб, мать его – это животное.

У люка, упершись в него руками, стоял мужик со спущенными штанами. То, что это был мужик, я понял сразу – он был такой большой, мускулистый и на редкость лысый, что на бабу не походил ни под каким соусом. С тылу к нему пристроился другой мужик, тоже со спущенными штанами. Половую принадлежность этого в темноте определить было не так просто, но я никогда не видел, чтобы баба пристраивалась к мужчине сзади. Во-первых, это неудобно и, мягко говоря, неосуществимо в физиологическом плане, а во-вторых, этого не бывает, потому что во-первых. Вот так.

Исходя из увиденного, я сообразил, что передо мной случка двух гомосексуалистов. Какого хрена они в такой поздний час забрались на крышу одиннадцатиэтажного дома, когда вполне можно было потрахаться внизу, – все равно ночь стояла темная и прохожих было мало, – не знаю. Да и не мое это, собственно, дело. Пусть сношаются, где хотят. Мне бы, по-хорошему, развернуться и уйти при виде такого непотребства, но искушение было слишком велико. Я не испытываю никаких симпатий к педерестам – даже при том, что сутки назад наврал Анжеле про собственное ай-яй-яй с Ружиным. Может, именно поэтому сделал то, что сделал, а именно – вышел из-за своего бастиона, кашлянул в кулак и скромно поинтересовался:

– Э-э, извините, вы не подскажете, как пройти в библиотеку?

Здоровяк, находившийся в позиции трахаемого, дернулся в сторону. Возможно, дома его возвращения с затянувшегося заседания ждали жена и дети, и он испугался, что я – не случайный прохожий, томимый жаждой познания, а какой-нибудь не в меру любопытный сосед по лестничной площадке, который сразу пойдет и выложит все его доверчивой супруге.

На рывок партнера трахающий ответил ревом боли – его член оставался в заднице любовника и рванулся в сторону вместе с ней. Однако, будучи куда менее самостоятельной единицей, причинил этим движением кучу неприятных ощущений хозяину.

Я стоял и с интересом наблюдал, как они разбираются, где какая запчасть и кому она принадлежит, потом синхронно подтягивают штаны и тихо переругиваются при этом. Занятное зрелище, конечно, но до полноценной комедии все равно не дотягивало. Первый, которого трахали, поспешно сбежал в люк, а второй двинулся ко мне, угрожающе – насколько я мог видеть в темноте – стиснув кулаки.

– Ну, ты! – хрипло сказал он, и я подтвердил:

– Ну, я.

– Ты чего? Чего ты лезешь? Чего тебе надо? Не спится? Какого черта по ночам шатаешься? Зачем людям мешаешь? – он засыпал меня вопросами, и я протестующе взмахнул руками:

– Не все сразу! Я же ни хрена не запомнил! Если вас не затруднит, пожалуйста, повторите, пожалуйста, все свои вопросы снова и по слогам, пожалуйста, для особо тупых. Если вас, конечно, не затруднит.

– Издеваешься, да? – запоздало догадался он.

– В яблочко. Просто не смог удержаться. Уж ты извини бедного прохожего. Просто не люблю трахающихся котов и гомиков. Первые орут, вторые импотенцию навевают. Борюсь, как могу.

Педик довольно ловко прыгнул вперед, оказавшись рядом со мной, взмахнул рукой и уткнулся глазом в дуло пистолета. Охота подраться куда-то резко исчезла, он быстро отступил на пару шагов и поинтересовался дрогнувшим голосом:

– Ты чего это? Ты – кто?

– А я это, – сказал я, – до ветру выскочил. Старшина Пинкертон из полиции нравов. Вали отсюда, пока я тебе головку не отстрелил. А то ты не только сегодня – вообще никогда кончить не сможешь.

– Придурок, – поставил он диагноз, скрываясь вслед за своим дружком в люке. Я хохотнул. Ну, подумаешь – удивил. Ну, подумаешь – придурок. Да за неполных двое суток, проведенных в этом городе, я столько настоящих сумасшедших повидал!.. По сравнению с ними моя придурковатость – просто невинная несмышленость шаловливого младенца. Так что, собственно, он меня не особенно огорчил. Зато я немного расслабиться и слегка встряхнуться.

Снова оказавшись на улице, я осмотрелся. Эти два рейда не прошли безрезультатно, подарив догадку: если Сотников и засел где-нибудь в подъезде, то окно перед ним наверняка будет открыто. Во-первых, обычно они чистотой не блещут и рассмотреть сквозь них что-нибудь весьма затруднительно. Во-вторых, если даже предположить, что Сотникову до звездочек в глазах повезло наткнуться на незагаженный иллюминатор, он все равно должен был сразу открыть его, чтобы не совершать эту процедуру каждый раз, когда на пороге «Сибири» появится очередная жертва.

Это открытие значительно сужало круг поисков, хотя все крыши по-прежнему оставались за мной. Зато теперь можно было забираться на них не таясь и не переживая, что в каком-нибудь подъезде из темноты вынырнет бородатая физиономия промысловика Гаврилы и гнилыми зубами перекусит мне шейные позвонки.

Однако крыша следовала за крышей, подъезд с открытым окном – за подъездом, а никаких признаков дичи я обнаружить не мог. Впрочем, Сотникова лишь условно можно было назвать дичью, но легче от этого не становилось.

Пробежавшись по крыше последнего из намеченных под инспекцию домов, я спустился, имея на руках те же карты, что и до начала пробега – то есть пару пистолетов, желание встретиться лицом к лицу с Сотниковым и отсутствие последнего. Результат меня расстроил. Он был не то, чтобы нехорошим – он был бесстыдно дрянным. Охота затягивалась. Более того – я, кажется, потерял след. Открытие, куда менее забавное, чем открытие Колумбом Нового Света.

К тому же меня вдруг поразила страшная догадка. Со слов полковника выходило, что теория вероятности вполне могла подсунуть свинью в виде сектанта, проживающего в одном из только что подвергнутых досмотру домов. И этот гипотетический последователь учения Козодоя-Иванова легко мог предоставить квартиру в распоряжение своего старшего брата по вере, то бишь Сотникову. Конечно, домашние слегка огорчатся, но эта проблема, если учесть методы сектантов, вполне разрешимая. И Гаврила сейчас, не исключено, торчит у любого из открытых квартирных окон, время от времени постреливая из форточки.

Это соображение не вдохновляло ни на труд, ни на подвиг. Выходит, я остался кругом в дураках, и педик, который только что позорно бежал с крыши, был прав на все сто. Я оскорбился. На кого – не знаю, но оскорбился. Открытых окон в многочисленных квартирах было более чем достаточно – по случаю теплой погоды люди любят распахиваться настежь, забывая о смоге и называя этот процесс «проветриванием». Но то были их проблемы, а мои выглядели совершенно иначе.

Пытаясь разобраться с ними, я, горем убитый и неудачей придавленный, побрел в направлении гостиницы. Возвращаться туда несолоно хлебавши не собирался – так и не обнаруженный Сотников без труда поставил бы точку в неудачном походе. Но идти все равно куда-то надо было, не куковать же остаток ночи, который был еще очень долгим, под окнами очередной дурацкой многоэтажки, куда занесли меня беспокойные ноги.

Несмотря на такое вот подавленное состояние, я, тем не менее, держался в тени – береженого бог бережет. Дошел таким образом до скверика и вдруг подумал, что лучшего места для размышлений, пожалуй, трудно придумать. Даже ночью. Поэтому свернул туда и принялся блуждать между деревьев в поисках лавки.

Черт их знает, этих специалистов по разбивке скверов, но для удобства отдыхающих они явно предусмотрели слишком мало скамеек. Можно и больше – люди будут только благодарны. Я в их числе. Потому что прошел почти по всем аллеям, беззвучный и печальный, как призрак в каком-нибудь английском замке, но ничего не обнаружил. Тихо выругавшись про себя, я решил, что самым лучшим решением этой проблемы – если бы все они решались так просто, жизнь была бы не жизнь, а одна большая банка сгущенки – будет отправиться к той лавочке, на которой вечером отдыхал с ментиком.

Завершив таким образом свои поиски, я уверенным шагом двинулся вперед, бесшумно ступая мягкими подошвами кроссовок по старинной кладке дорожек. И эта бесшумность поступи оказалась весьма на руку – метрах в десяти от цели я остановился, потому что по ушам резанул звук, к скверу, по большому счету, никакого отношения не имеющий. Это было сопение, изо всех сил сдерживаемое, но все же достаточно отчетливое для того, чтобы его можно было различить в невнятном и негромком ночном шуме.

Уж не знаю, отчего Гаврила сопел так громко. Может быть, он волновался – что, учитывая его опыт, вряд ли. Может, обе его дырочки были до отказа забиты соплями – сенная лихорадка, аллергия или что-то в этом роде. А возможно, он только что плотно отобедал и теперь с шумом пускал ветры. Причин может быть сколько угодно, и все они в равной степени вероятны. Во всяком случае, я был ему очень благодарен за сопение. Оставалось только поточнее вычислить, откуда оно доносится – но это уже дело техники.

Я юркнул к ближайшему дереву и прижался к стволу, пытаясь слиться с ним. Думаю, получилось неплохо. Думаю также, что, взгляни сейчас Гаврила прямо на меня, он не сумел бы ничего разглядеть. Если, конечно, природа или бог – или оба сообща – не наделили его глазами кошки.

Довольный неожиданной удачей, я растянул губы в плотоядной ухмылке. Мне бы, конечно, прежде краской от стыда покрыться – не сумел разгадать такую простую шараду. Ведь действительно – что может быть лучше этой позиции? Я и сам днем избрал почти такую – правда, более приземленную. Меня могла извинить только общая психофизическая истощенность, плюс бутылка рома сверху. Гаврила этими двумя недугами нынче, видимо, не страдал и сообразил, что высокие, раскидистые деревья, расположенные аккурат напротив входа в гостиницу – лучшее место для снайпера. Да и как ему не сообразить, когда в своей тайге, небось, сотни раз зверя на дереве поджидал? Привычная среда обитания, бляха!

Буквально через полминуты обнаружилось и местонахождение ворошиловского стрелка. Он сидел в паре метров от меня, забравшись в развилку престарелого тополя на высоте примерно в два человеческих роста, и пыхтел, как паровоз, во все глаза всматриваясь в залитый ярким светом выстекленный гостиничный фасад. Наверное, ждал кого-то. Возможно, даже меня. И – уверен – пройди я сейчас прямо под ним, остался бы незамеченным, настолько был увлечен гражданин Сотников. А когда он обратил бы, наконец, на меня внимание, то грохнулся вниз от удивления. Ведь, судя по его поведению, он даже не подозревал, что враг выбрался на волю и теперь бродит здесь, представляя собой реальную угрозу его здоровью.

Но почему Сотников прозевал момент, когда я галопом несся через холл и он мог подстрелить меня, как зайца? Это был вопрос, на который у меня до поры-до времени ответа не находилось.

И сначала пришла пора, а потом и время. И, кстати же, объяснилось и загадочное, на манер паровоза, гаврилино пыхтенье. Пока я наблюдал за его повадками в условиях живой природы, бородатый друг Козодоя вдруг завошкался, словно в трусы ему угодил непогашенный окурок, потом расстегнул штаны и, повернувшись ко мне задницей, опростал кишечник. Свою винтовку он в это время пристроил между веток и обеими руками уцепился за ствол. Срать с дерева для него, видимо, было непривычно, и он боялся свалиться вниз в процессе облегчения.

Судя по тому, с какой скоростью Гаврила опростался и как зашелестели его фекалии по траве, гадил он жидко. Понос – не самая приятная болезнь для того, кто сидит в засаде. Можно пропустить массу интересных вещей. Например, как я покидаю гостиницу. Или как я поднимаю пистолет.

Сотников лихорадочными движениями застегивал ремень на поясе, когда раздался выстрел. У меня не было намерения убить его – просто напугать, чтобы не думал, будто мир так прост, каким кажется с высоты его насеста. И я своего добился. Пуля угодила в ветку над головой Гаврилы, и знатный промысловик, для которого, когда он целится белке в глаз, и двести метров – не предел, гробанулся вниз всего-то метров с четырех. Этого, однако, оказалось достаточно.

Свой полет Сотников озвучил низким протяжным воем, который при соприкосновении вопящего с землей прервался звуком, какой издает жаба, слишком резко произносящая свое «Брекс!». Затем вой возобновился, но уже на гораздо более высокой ноте.

Я оказался у основания тополя почти одновременно с новоявленным летчиком. И сразу понял причину жалостных стенаний. При падении он сломал руку. Возможно даже, перелом был открытый. Меня бы это не удивило. Использовать вытянутую длань в качестве амортизатора – самое глупое, что можно выдумать в такой ситуации. Но он именно так и поступил. За что и поплатился.

– Привет, Гаврила, – сказал я, наводя на него пистолет. В последнем, правда, необходимости не было, потому что добыча ни о сопротивлении, ни о бегстве даже не помышляла. Охотник-промысловик катался по земле, перехватив правую руку в районе локтя.

Но, услышав мои слова, он все же нашел в себе силы ненадолго остановиться и выкрикнуть несколько упреков:

– Ты сука! Я из-за тебя обосрался! И я из-за тебя руку сломал!

– Пастушью сумку кушать надо, – сказал я. – Ты же таежник, Гаврила! Должен знать такие вещи. Стыдно. И приписывать мне чужие подвиги – тоже стыдно. Обосрался ты совсем не из-за меня. Руки перед едой мыть надо, Минздрав же предупреждал…

– Да пошел ты, гад! Сволочь…

– Минздрав еще раз предупреждает, – сказал я. – Лучше не ругайся на меня. Ты не в той форме, чтобы позволять себе ругаться. Обосрался, говоришь? И по собственному говну катаешься. Вонючий, небось, как общественный туалет. Вот что я тебе, Гаврила Сотников, раб божий, – хоть ты для раба божия и ругаешься слишком непотребно, – скажу: скидавай-ка ты, Гаврила, свои обосранные одежды, раздевайся донага.

Напрочь удивленный этим требованием, он прекратил трамбовать грунт и осторожно поинтересовался:

– А зачем это?

– Да ты не бойся, – я усмехнулся, припомнив двух педиков, которых совсем недавно спугнул на крыше. – Трахать я тебя, засранца, не буду. Даже если подмоешься. Я свое добро не на помойке нашел. Но в гости такого вонючего ублюдка тоже не поведу.

– В гости? – все также осторожно удивился он.

– Ну да, в гости. Или ты предпочитаешь остаться здесь? Если да, то я тебя как брата по разуму предупреждаю: холодно на сырой земле, замерзнешь. До смерти. Я постараюсь.

Он не захотел замерзать до смерти моими стараниями. Стеная и охая, поднялся и с трудом разделся. Как я и просил, донага. Вытер задницу собственной рубашкой, чистюля эдакий, отбросил ее в сторону и глухо спросил:

– Куда?

– В «Сибирь», родной, куда же еще? – хмыкнул я. Похоже, до этого момента он не понимал, что за птица сняла его с ветки. Но я намекнул.

28

Администратор гостиницы не спал. Да и не стоило ожидать от него такой беспечности. Напуганный событиями, имевшими место нынешним днем, он лишился даже намеков на сон, как только раздался мой выстрел. Так что Сотников оказался не единственным, кого недавняя стрельба из пистолета ввергла в панику. Администратор составил ему компанию.

Но для него, бедолаги, потрясения еще не кончились. При виде голого и до неприличия бородатого Гаврилы он окончательно переместился в прострацию. Настолько полно, что, когда я, проводя пленника мимо его окошка, коротко бросил: «ФСБ, все в порядке», лишь тупо моргнул в ответ.

У лифта я обернулся и послал дежурному воздушный поцелуй, компенсируя моральные издержки. Он остался безучастен к этому проявлению нежности. Ну и фиг с ним, подумаешь!

Лифт в «Сибири» работал круглосуточно. Ночью – потому, что при гостинице действовал ресторан, и постояльцы обычно сновали туда-сюда либо вдрызг пьяные, либо в состоянии, весьма близком к этому. Но нынешним вечером кривых клиентов по понятным причинам, было меньше обычного, и ждать, пока лифт освободится, не пришлось. Как, собственно, не пришлось и травмировать пьяную психику возможных попутчиков видом голого и вонючего пленника.

Я впихнул начавшего дрожать то ли от холода, то ли от пережитого потрясения Гаврилу в спустившуюся кабинку и, войдя следом, нажал кнопку своего этажа. Несмотря на принятые меры, от него все равно отчаянно разило, я даже нос зажал. А выпроваживать из лифта – добротным пинком, потому что марать об это чучело руки как-то не хотелось. Ноги тоже, но тут уж просто выбора не оставалось.

– К пятой двери, – приказал я, и Гаврила, прижимая сломанную руку к груди, послушно потрюхал в указанном направлении.

Конечно, у меня был выбор – разбираться с ним самому или сразу передать гэбэшникам, которые до сих пор о чем-то бубнили в соседнем номере. Но я решил, что это дело чести – Сотников, скорее всего, охотился именно на меня, так зачем уступать его тем, кто палец о палец не ударил для поимки охотника? Фигушку. Сам вырастил, сам и съем. И я очередным пинком направил дорогого гостя в свои апартаменты.

Честно говоря, реакция Сотникова, которого в чем-чем, а в избытке пацифизма подозревать не приходилось, меня удивила. Просто как-то вылетело из головы, что, покидая три часа назад номер, я забыл закидать обратно в тайник одолженное гэбэшниками барахло. И теперь неприлично вывернутая наизнанку кровать с разбросанными вокруг подушками, одеялами и кусками оргалита, что прежде составляли фальшивое дно, производила весьма зловещее впечатление. Даже не будь она до такой степени напичкана оружием. Находись внутри один только шестиствольный пулемет с парой лент к нему – Сотникову хватило бы и этого.

Он в ужасе забился в угол, подолгу задерживая взгляд то на мне, то на куче смертоносных устройств, и глаза его были глазами затравленного зверя.

– ПЗРК «Игла» у меня в шкафу, – уточнил я, удобно располагаясь в кресле и беря его на мушку. – Я ее пока даже не распаковывал. Может, заняться этим сейчас?

– Ты кто? – прохрипел он в ужасе.

– Дед Пихто, – хмыкнул я. – Агния Барто. Конь в пальто. У меня много имен. Какое именно тебя интересует? Да ты спрашивай, не стесняйся. Потом я начну задавать вопросы. Обменяемся информацией и расстанемся друзьями.

– Кто ты такой? – повторил он, причем его голос превратился в лепет. – Зачем тебе все это?..

– Ты имеешь в виду оружие? – понимающе кивнул я. – Хорошая коллекция, а? Без нее я – как без рук. Уж ты-то должен понимать. Мир вокруг такой жестокий, каждый день кого-нибудь убивают – не здесь, так в Африке. Стемнеет – и уже нос на улицу боишься высунуть. Вдруг какой-нибудь мудак, у которого в голове одни опилки и который не тучка, не медведь, засядет на дереве и попытается тебя подстрелить. Или пойдешь Богу помолиться, а тебя вместе со стихарем и святым причастием прямиком к Господу отправят. Или вот еще: залезешь на дерево, чтобы посрать без свидетелей, а в тебя какой-нибудь долбоеб выстрелит. Знакомая картинка, правда? И ты еще спрашиваешь, зачем нужно все это добро? – и я, заканчивая свою речь, величественно повел рукой в направлении распечатанного тайника.

– Я не имею отношения к «Пирл Харбору»! – он с такой силой затряс головой, что мне стало страшно – ведь отвалится нафиг. Но голова была не моя, а потому я скромно промолчал. – Я всегда был против. Бог – он для всех один. И рано или поздно все к нему, одному, придут. А взрывы сейчас только оттолкнут наших последователей. Силу надо применять в ограниченных дозах, а Козодой этого не понимает. Но он – голос Бога на земле, и мы должны подчиняться.

Я с удивлением посмотрел на него. Если это говорил тот самый Гаврила Сотников, бывший старовер и охотник-промысловик, а сейчас – жалкая обнаженная тварь, провонявшая собственным дерьмом, то я готов был признать за ним некоторую толику ума и самостоятельности. Хотя, по совести, ничего удивительного в этом не было – он столько лет шарахался в тайге один на один с богом и мыслями, что, даже не будучи достаточно образованным, все равно должен был додуматься до многого. Из таких, как он, обычно получаются прекрасные доморощенные философы, которые могут дать сто очков форы самому Канту, но у которых для этого не достает веры в себя.

Вот давешний ментик – совсем другое дело. Фанатик в чистом, незамутненном виде. Хоть сейчас в Парижскую палату мери и весов – как эталонный образец. Он и вел себя, как полагается настоящему фанатику. Боролся с другим богом в каждом встречном-поперечном. Хотя, по идее, должен был бороться с чертом. Частенько – со своим собственным. Только до ментика эта мелочь не дошла вовсе, а до Сотникова – дошла, пусть и частично. Выходит, Гаврила был потенциально более умный человек, чем ментик.

Дотумкал же он своим умом, что бог у всех верующих один, нужно только время, чтобы он начал на одно общее имя отзываться. И сообразил, что такая тотальная война, какую замыслил Козодой, авторитета «Вестникам» не прибавит. Лично я, если честно, вовсе не понимал, зачем Козодою понадобился «Пирл-Харбор». Разве лишь для того, чтобы сразу и как можно громче заявить о себе. Ну, так для этого, вероятно, и менее кровожадные способы существовали. Не знаю. Но это ни о чем не говорило – кроме того, что логика фанатизма и терроризма для меня всегда была и навсегда останется загадкой. Для Гаврилы Сотникова, судя по всему, тоже.

Вообще, он вдруг показался мне человеком, которому всего чуть-чуть не хватило, чтобы стать самим собой, а не безликим последователем Гласа Божия (даже вот так) Козодоя. Впрочем, назвать Сотникова безликим даже сейчас язык не поворачивался. Он был величиной, пусть и в масштабах своей секты. Но большинству даже этого не дано. Тем жальче выглядела величина, сообщая, что должна повиноваться Гласу Бога на Земле.

Такие вот соображения промелькнули у меня относительно Сотникова Гаврилы Селивановича, который сидел сейчас, забившись в кресло в голом виде, воняя хуже протухшего яйца и испуганно блестя глазами – единственной частью лица, не считая носа, которая не была покрыта бородой.

– Ну что ж, Гаврюха, – вздохнув, сказал я. – Рассуждаешь ты почти правильно. Да вот беда – твои действия твоим словам являют полную противоположность. Говоришь, что против терактов, а сам в это время шлепаешь тех, кто не угоден Козодою и равнодушно считаешь минуты, оставшиеся до начала «Пирл Харбора». Но ты можешь отключить внутренний будильник – я отменил судный день. Уж не знаю, радоваться тебе по этому поводу или огорчаться. Решай сам. А пока дуй в ванную да смой с себя свои непристойности. И смотри, не вздумай ничего выкинуть – я с пистолетом расставаться в ближайшее время не собираюсь. – Видя, что он поднялся на ноги и, все так же придерживая переломанную руку здоровой, направился к ванной, бросил в его удаляющуюся спину: – И подумай на досуге, пока думалка в порядке, вот о чем. Глас Божий – Гласом Божьим, а Гаврила Сотников – это Гаврила Сотников. Дальше сам соображай.

Он выслушал фразу, застыв, но на меня так и не посмотрел. А когда я договорил, безмолвно скрылся в ванной.

Был ли Гаврила трусоват? Возможно. Но положение, занимаемое им в секте, отнюдь не требовало от него ежесекундного проявления героизма. Главное – дисциплина и надежность при исполнении приказов. Он этим требованиям соответствовал вполне. А, столкнувшись с угрозой для жизни, возможно, и струхнул. Но, не смотря на то, что страх в его глазах читался так же ясно, как надпись на плакате «А ты сдал нормы ГТО?!», я бы не торопился с утверждением, что стал причиной этого испуга. Приговоренный к смерти тоже боится, но не палача, а исполнения приговора и неизвестности – что последует за этим? Вот и Сотников испугался не меня, а возмездия, которое его все-таки постигло. Я был в его глазах десницей Божьей, – а может, дьявольской, – что схватила за горло и теперь контролирует каждый вдох. Мне бы, дураку, гордиться, что так вознесся, но никакой гордости не было. Скорее – усталость и разочарование. Если бы, скажем, пленник кусался и царапался, добиваясь свободы, равенства и братства, а я одолел его в честной борьбе, после чего запер в ванной и сказал: «А на-кося, выкуси!», тогда бы у меня было основание гордиться собой, героическим, как прошлое родной страны.

Я поднялся с кресла, вздохнул, открыл шкаф и вынул палку, что служила для вешания плечиков. Я не собирался лупцевать охотника-промысловика, который к этому времени уже включил воду и плескался под струей – просто запер его там, использовав шест, как распорку: одним концом уперев в плинтус, другой в замок на двери ванной. Мне нужно было отлучиться на время, и я не хотел, чтобы Гаврила, закончив свои дела и не обнаружив меня в комнате, поимел возможность встретить мое возвращение из всех шести стволов того дурацкого пулемета, что одолжила Федеральная Служба Безопасности. Если же он затоскует в ванной и решит покончить жизнь самоубийством – плакать не стану. Хотя, конечно, расстроюсь, потому что слишком много вопросов останутся без ответов.

Решив таким образом вопрос с изоляцией Сотникова, я вышел из номера и, как благовоспитанный человек, постучал в дверь соседнего.

– Кто? – быстро откликнулся тревожный голос.

– Конь в пальто, – усмехнулся я, вспомнив, что буквально этот же вопрос задавал Сотников. – Из соседнего номера прискакал. Тыгыдым-тыгыдым.

– Не заперто, – сказал голос таким тоном, словно сам сомневался в правильности сказанного.

Но я толкнул дверь, и она действительно распахнулась. Однако входить я не торопился. Мне начинала нравиться эта игра.

Номер, как это виделось с порога, был пуст. Обладатель тревожного голоса растворился, предоставив мне возможность еще раз, на более или менее свежую голову, оценить масштабы разрушений.

Тело многократно торпедированного корабля «Олег Ружин», уже увезли, ментика из ванной, по словам ныне покойного здоровяка, моей бесплатной сиделки – тоже, но в остальном обстановка изменений не претерпела. Стул, опрокинутый Ружиным при падении, все так же валялся посреди комнаты, поваленный им же телефонный столик скособочился у окна. Ну и, понятное дело, все это было покрыто пятнами мозга и крови. Если эксперты из госбезопасности оставили их в надежде найти еще чью-то кровь или мозг, то я мог им только посочувствовать – более бесполезной траты сил и времени лично мне было сложно представить.

В общем, скуки я не испытывал. Неплохо развлекался, рассматривая открывшуюся картину, хоть и старался при этом не шибко ворошить память – вспоминать ощущения, испытанные несколько часов назад, отчего-то не хотелось. Теперь я дополнял их новыми – ощущениями постороннего человека, который, не будучи очевидцем трагедии, утоляет свое любопытство, ужасаясь ее последствиям.

Гэбэшник этого развлечения был лишен. Поэтому не выдержал первым. Минуты через три он вышел из-за двери, сжимая в руке пистолет. Лицо имел красное от ярости и смущения.

– Вы что сюда, в прятки пришли играть? – возмущенно прошипел он.

– С чего бы это? – удивился я. – Просто не имею привычки врываться в чужие номера без разрешения хозяев. Пусть даже временных.

– Я же пригласил войти, – возразил он.

– Ничего подобного. Вы только крикнули, что не заперто, и я толкнул дверь. Действительно, не заперто.

– Ладно, давайте сюда, – гэбэшник был хмур, моя находчивость пришлась ему не по нраву. – Незачем в коридоре стоять – не дай бог, мимо кто-нибудь проходить будет, да в номер заглянет… Перепугается до смерти. – Я вошел и он, указав на мою правую руку, осведомился: – Зачем вам это?

– И правда, – я с интересом посмотрел на пистолет, который забыл спрятать. Засунул его за пояс и пояснил: – Это по привычке. Борьба за жизнь. Постоянная борьба за жизнь – вы даже не представляете, как это выматывает. Шизеешь буквально на глазах. И чем обильней шиза, тем сильнее удивляешься – куда этот мир катится?

Кислая мина, которую я скорчил во время этой тирады, пришлась гэбэшнику не по вкусу. Он смутился и, чтобы скрыть смущение, повернулся ко мне спиной и направился к креслу, бросив на ходу: «Да, вы правы».

Там его дожидалась книга. Обложкой вверх – «История Ближнего Востока с какого-то по какой-то век». Выходит, парень всю дорогу – кроме, может быть, самого раннего отрезка времени – был здесь один. А бубнеж, доносившийся из комнаты, свидетельствовал не о затянувшемся споре двух коллег, а об усиленном самообразовании только одного. Что ж, приветствую. Даже готов понять, почему он читал вслух – где-то слышал, что отдельные индивиды именно так наиболее полно усваивают прочитанную информацию. Возможно, передо мной один из них. Что ж, всяк по своему с ума сходит.

– Мой юный друг, – сказал я, хотя он был моложе меня всего лет на пять, – я к вам вот по какому вопросу явился. В этом номере проживал до сегодняшнего вечера некий Олег Ружин. Этого самого Олега Ружина несколько часов назад замочили прямо в номере. Возможно, вас даже поставили в известность о столь прискорбном факте.

– Ну, – кивнул он. Все такой же недовольный, и абсолютно непонятно, чем именно – то ли тем, что я обозвал его «юным другом», то ли излишней пышностью моей речи.

– У Ружина в шкафу остались вещи, которые ему, как трупу во всех отношениях, уже не нужны. А у меня в номере имеется человек, которому они бы сейчас очень пригодились. Вот я и решил разжиться у вас комплектом одежонки.

– А ваш человек к вам пришел голым? – саркастически осведомился гэбэшник.

– В самую точку, – кивнул я. – Именно голым. Пресекая ненужные расспросы, поясню: это Гаврила Сотников, о котором вы, может быть, слышали. Я взял его меньше получаса назад, и он с перепугу наделал в штаны и несколько раз вокруг себя. Поэтому ему пришлось раздеться. Теперь он принимает душ в моем номере. Не переживайте, надежно запертый.

– Гаврила Сотников? Это сектант-ликвидатор?

– Именно. Так как на счет одежды?

– Ну, не знаю, – неуверенно промямлил мент. – Во-первых, у убитого могут быть наследники, а во-вторых как-то неудобно – человека только что убили, а мы его вещи…

– От того, что человек сгниет в земле, вещи, висящие в шкафу, не станут ему не нужны более чем сейчас, – несколько туманно возразил я, в отличие от гэбэшника, никакого предубеждения к покойникам и их вещам не испытывая. Все там будем, что – из-за этого шмоткам пропадать? Не мне ж их носить, в самом деле. – А наследников у убитого точно нет. Мне об этом Ацидис сказал. Кстати, если вас мучают черти по этому поводу, то спешу вас успокоить: полковник на свой страх и риск выдал мне карт-бланш до двенадцати часов пополудни. Если что, можете соврать в отчете, что я ворвался в ваш номер, напинал вам почку и, угрожая нецензурной бранью, спер из шкафа носки, трусы и рубашку, принадлежащие трупу покойного Олега Ружина.

Он посмотрел на меня долгим взглядом прищуренных глаз и спросил:

– А вас не коробит – так говорить о мертвом человеке, который к тому же был вашим товарищем по оружию?

– Жалко его, слов нет, – кивнул я. – Но уверяю вас, что, если бы этот чокнутый фанатик пристрелил меня, Ружин отзывался бы обо мне не лучше. Такие уж мы с ним странные товарищи были. А насчет вещей – поверьте моему опыту, вряд ли они ему еще когда пригодятся.

– Ну что ж, раз так, – гэбэшник скривился, – берите. А Сотникова вы бы лучше мне сдали. Я вызову машину, его доставят в управление и проведут беседу.

– Нет уж, – возразил я. – Сперва с ним проведут беседу, причем сделаю это я сам, а потом, может быть, отвезут в управление. Если я не заговорю его до смерти.

– Вы этого не сделаете, – недоверчиво нахмурился гэбэшник.

– Может быть, – согласился я. – Но у меня карт-бланш.

Выбрав в шкафу то, что считал нужным, – причем, клянусь, вещи, висевшие там, уже отдавали ощутимо затхлым запахом, словно каким-то образом узнали, что хозяин мертв, – я направился к двери, провожаемый настороженным взглядом гэбэшника. Прежде, чем выйти, я обернулся:

– У вас здесь случайным образом бутылочка чего-нибудь спиртного не завалялась?

– Что?! – он ошалело вытаращился на меня, потом яростно затряс головой, словно его бил эпилептический припадок: – Нет, не завалялась. А сам я на работе не пью. И вам не советую.

– Я тоже на работе не пью, – огорченно вздохнул я. – И, смею вас заверить, совершенно зря.

На сей раз я все-таки вышел в коридор. Забросил в свой номер одежду, но сам заходить не стал – нацелился заглянуть в ресторан, потому что пойло было мне сейчас необходимо. Нервное напряжение требовало радикальных мер для его устранения. И я откровенно радовался, что такое положение вещей закончится через несколько часов. Продлись оно с месячишко – и здравствуй, белая горячка. Или, на худой конец, цирроз печени. Потому что я употреблял бы спиртное вместо чая, кофе и воды. Жутковатая перспектива.

Ресторан был до отказа забит посетителями, которых притянул в «Сибирь» запах свежих разборок. Бьюсь об заклад – эти же типы вчера ужинали в «Москве». На тот момент там дух крови бил в ноздри так же остро, как нынче – в «Сибири».

Я прошел между столиками, и меня буквально обдало противной липкостью их чувств – грязного любопытства люмпена, бесплатно получающего к корочке хлеба еще и зрелище гладиаторской смерти. Именно такие пару тысяч лет назад опускали большой палец книзу, требуя смерти побежденного – аристократам это было ни к чему, их такие зрелища возбуждали мало. Теперь они слегка изменились, но суть осталась прежней, люмпенской. Это были мажоры нового времени. Изменились только папы, дети остались прежними. Мне показалось странным – неужели они не слыхали моего одиночного выстрела? Но потом сообразил, что вход в ресторан располагается с обратной стороны, что даже для того, чтобы войти в него из гостиничного холла, нужно было преодолеть длинный коридор, который начинался под лестницей. А звук – известное дело – товарищ привередливый, не любит долгих путей и частых поворотов. Глохнет, вянет и, в конце концов, умирает. Но, – самое интересное, – даже услышь они стрельбу, их бы это не встревожило. В таком месте в такой день стрельба показалась бы лишь пикантной приправой к ужину.

– Бутылку водки и пару гамбургеров с собой, – бросил я бармену.

– Вы – постоялец? – поинтересовался он, выполняя заказ.

– Заметно? – усмехнулся я.

– Вы на эту публику не очень похожи, – пояснил он. Смелый такой парень. Но разговоры до добра могут не довести, и я намекнул ему на этот общеизвестный факт. – Да ладно, – отмахнулся он. – Надоело на их блядские рожи смотреть. Прямо не ресторан, а публичный дом. Спать охота.

– Нырни под стойку, – посоветовал я.

– Не-е! – он широко усмехнулся. – Эти козлы, как увидят, что меня нет, сразу сами себе наливать полезут. На дармовщинку падкие. Богатенькие, ага.

– Тогда терпи, – я махнул ему рукой, прощаясь, он махнул в ответ и я, сграбастав пакет, отправился в обратный путь, оставив на стойке деньги.

29

Вернувшись в номер, я расположился в кресле, выставив перед собой бутылку водки, и принялся наблюдать, как облачается в ружинские одежды освобожденный мной и уже куда менее вонючий Гаврила Сотников. Время от времени я прямо из горлышка делал солидный глоток и закусывал это мероприятие гамбургером. Гаврила с той же периодичностью бросал на меня удивленные взгляды. Оно и понятно – по тому, как завязывалось наше знакомство, вряд ли можно было предположить, что уже очень скоро я снизойду до почти отеческой заботы о нем. А вот поди ж ты – снизошел, разрешил помыться, раздобыл одежду. Загадка природы, в общем.

Дело у Гаврилы совсем не спорилось. Мешала сломанная рука. Кстати, перелом, как я заметил, – не смотря на все старания пленника сохранить это дело в тайне, – действительно был открытым. Впрочем, порыв тканей к особо обширным не относился, но ведь открытый перелом остается открытым переломом, весьма болючим и очень опасным. Пожалуй, Сотников бы сейчас с удовольствием поскрипел зубами, не будь здесь меня. Присутствие постороннего каким-то непонятным образом повышало его болевые пороги. А может, просто моя брутальная физиономия заставляла сдерживать эмоции.

Я смотрел на неловкие однорукие движения, попивал водку и раздумывал над превратностями судьбы. Эта одежда принадлежала охотнику, который, что самое интересное, своей цели достиг. А сейчас ее надевает один из объектов охоты, позже сам открывший охоту – и ставший добычей своей дичи. И теперь одевается с ее милостивого соизволения.

Решив, что размышления на такую мутную тему ни к чему хорошему не приведут – только извилины лишний раз запутаю, – я одернул себя и отхлебнул из бутылки. Водка начала действовать довольно быстро – видимо, ей активно помогали остатки рома в крови, так что, выпив примерно треть бутылки, я почувствовал, что уже изрядно поддат. Мне это не понравилось. За безопасность в данный момент можно было не беспокоиться – на коленях предусмотрительно и сурово лежал ТТ, а за пояс был заткнут еще один ствол. Да и вряд ли Гаврила, который находился не в самой лучшей форме, решится напасть на меня. Кровать я давно привел в божеский вид – еще до того, как выпустить Сотникова. Так что до оружия ему не добраться. А со сломанной рукой, да против вооруженного меня… Дохлый номер. Но мне не пришлось по вкусу, что умудрился набраться, даже не имея представления, чем придется заниматься днем, до наступления которого оставались считанные часы.

Я отставил бутылку и стал пристально разглядывать Сотникова. Гаврила засмущался – он успел надеть трусы и брюки и чувствовал себя гораздо комфортнее, чем в полном неглиже, но мой навязчивый взгляд все равно заставил его залиться краской. Определялось это, правда, лишь по кончику носа, выступающему из густых зарослей. Но все равно ведь определялось. Может, его смущал тот факт, что никак не удается облачиться в довольно просторную ружинскую рубашку – при сломанной руке это действительно было непростым действием. Может, стыдился своего тела: торс до крайности бледен и безволос – при безумно мохнатой-то морде лица!

Он все же справился с рубахой и повернулся ко мне, встав почти по стойке «смирно». Только руки находились в неподобающем положении – левая по-прежнему баюкала правую. Глаза Гаврилы все так же сверкали из буйных зарослей бороды, но уже не так испуганно, как прежде.

– Ну и как? – спросил я. – Полегчало?

– Немного, – откликнулся он без всякой охоты.

– Слушай, Гаврила. У меня нет желания загонять тебе иглы под ногти, сдирать с живого кожу и делать другие неприятные вещи. Я просто хочу услышать ответы на некоторые вопросы, а потом избавиться от тебя, как от хлама – сдам гэбэшникам, пусть они разбираются. Так и будет, если ты не начнешь сворачивать мне кровь. В ФСБ попадешь живым и здоровым, не считая, конечно, руки. Но если начнешь артачиться, то я тебе обещаю – о здоровье у тебя останутся только смутные воспоминания, как о Великом Потопе.

– Ты меня пугаешь? – угрюмо спросил Сотников.

– Ага, – подтвердил я. – Ну, так как?

– Хорошо, – кивнул он. – Я буду отвечать на твои вопросы. Если прежде ты ответишь на один мой.

– Валяй, – охотно откликнулся я. – Если этот вопрос будет содержать хоть каплю смысла, я на него отвечу.

– Зачем ты посоветовал подумать, что Бог есть Бог, а я есть я?

Я напрягся и вспомнил. Действительно, посоветовал. Когда он шел в ванную.

– А хотел, чтобы ты понял – даже отдаваясь на волю бога, нужно оставаться самим собой. Человеку тоже нужно время от времени направлять руку божию – или как этот отросток у него называется? Потому что бог, хоть, и жутко громадная, конечно, фигура – субстанция довольно инертная.

– Ага, – его кивок тоже был довольно инертным.

– Ну, а сам-то ты до чего-нибудь додумался? – справился я.

– Додумался, – буркнул он. – Только мои мысли пусть останутся при мне.

– А подавись ими. Водки хочешь?

– Да, – Сотников с вызовом вскинул голову. Довольно глупая бравада – я ему не самоубийство предложил совершить. Взяв бутылку, пленник сделал три могучих глотка, вернул тару на место и, вытерев губы тыльной стороной ладони, угрюмо уставился на меня. Я решил, что он ожидает первого вопроса и совсем уже открыл было рот, когда он опередил меня, заявив: – Ты – безбожник. В тебе нет ничего святого. И мысли твои – безбожные. Но учти, что тебе придется отвечать за них перед создателем.

Я уставился на него с обалдевшим видом, потом, переварив перл, взорвался:

– Слушай, заткнись хоть ты со своим религиозным бредом, а?! Мне уже надоело выслушивать его, думать о нем, видеть во сне, понял, да? Я никогда не лезу поперед батьки в пекло и не собираюсь думать о небе, пока сам на земле. Вот попаду туда – другой вопрос. А безбожник я или нет – это тебя волновать не должно. Миллионы людей живут безбожниками – и ничего, не жужукают. И ни к кому не пристают со своим безбожием, в отличие от вас, повернутых. Давай лучше о бабах потрещим.

– О чем?

– Не о чем, а о ком, – поправил я. – О бабах. Знаешь, такие – с сиськами. Но это я о них так вспомнил, чтобы тебя встряхнуть. Мы сейчас совместными усилиями начнем ответы на вопросы выискивать. Моя доля – вопросы, твоя – ответы. Готов?

– Готов.

– Да ты сядь в креслице, а то ведь неудобно все время на мослах-то стоять, – Я дождался, когда он сделает это, и задал первый вопрос: – Ты на том дереве меня подкарауливал?

– Большей частью.

Хороший ответ. Дипломатичный. Громыко в гробу от зависти перевернулся.

– Да? А меньшей?

– Козодой сказал стрелять во всех, кто будет выходить из гостиницы. Чтобы дать понять, что мы шутить не собираемся.

– Да уж, – согласился я. – Какие тут шутки. Все на полном серьезе. Вы, ребята, слов на ветер не бросаете. Если вас задеть, то вони потом не оберешься. Но я все-таки рискну. Многих ты за это время подстрелил? На дерево-то давно взгромоздился?

– Как стемнело. За это время только двое попались.

– Эх, не повезло. А ты один в своей засаде сидел? С другой стороны никого нет?

– Никого, – он хмыкнул. – С другой стороны стрелять неудобно. Если б там кто-нибудь был, тебя б уже давно через окно шлепнули.

– Логично, – согласился я. Зря, дурак, не рискнул через окно выбираться. – Теперь расскажи мне, любезнейший, каковы ваши дальнейшие планы – имеется ввиду ваша гребаная церковь.

– Я понял, кого ты имеешь ввиду, – он насупился. – Только я не понял, что именно ты имеешь ввиду.

Дебильный диалог, честное слово. Но мы, как ни странно, друг друга понимали.

– Ну, – я неопределенно взмахнул рукой. – После гибели Засульского и после того, как ваши планы относительно «Пирл Харбора» сами взлетели на воздух. После всего этого – что вы собираетесь делать?

– Это не ко мне вопрос, а к Козодою. – Я опять вынужден был согласиться, что ответ прозвучал логично. – Знаю только, что завтра состоится общее собрание руководства. Там Козодой свои соображения выскажет.

– Где? Во сколько? – вскинулся я. Это было уже что-то. Пожалуй, первые ценные сведения, полученные от общения с двумя фанатиками – ментиком и Сотниковым. Сие обстоятельство несколько порадовало меня.

– В восемь утра у него дома, – Гаврила был хмур, как утро стрелецкой казни. – Ты собираешься навести на них ФСБ?

– Я похож на наводчика? – окрысился я. – Ни одна живая душа не сможет сказать это про Чубчика, понял, да? – последнее заявление было, наверное, лишним, и будь я трезвым, ни за что не сказал бы этого. Но я трезвостью не блистал. Ну и ладно. – Сам к нему наведаюсь. Сколько человек там соберется? Катаев с Ивановым, не считая хозяина?

– Нет, – он покачал головой. – Там человек двадцать будет. Я же говорю – все руководство. А те, кого ты назвал – Отцы.

– А хрен вас знает, – я отмахнулся. – В вашей табели о рангах мне разбираться ни к чему. Значит, говоришь, вся верхушка соберется? Это хорошо. Одним махом можно со всеми покончить.

– Ну-ну, попробуй, – согласился Гаврила, заметно повеселев. – Попытка – не пытка.

Мне не понравился этот эмоциональный подъем. Доставлять ему удовольствие в мои планы не входило. Поэтому в него полетел бургер.

Но он выдал ценную информацию, и я чувствовал себя обязанным поощрить его. Глотнул водки – совсем чуть-чуть – и предложил ему сделать то же самое. Глоток матерого таежника оказался куда значительнее моего, но я не обиделся. Мне было уже достаточно, а ему могло пойти на пользу – вдруг язык развяжется.

Вернув бутылку на исходную позицию, я задумался – о чем бы еще спросить. Сотников, похоже, был уверен, что в квартире Козодоя со мной наконец покончат. Что ж, его право. Эта уверенность, в определенном смысле, могла оказаться на руку и мне – может, этак он будет куда охотнее отвечать на вопросы, не опасаясь, что такая разговорчивость пойдет во вред братьям по вере.

Загвоздка заключалась в вопросе. Вернее, в его отсутствии. Недавно у меня башка лопалась от их избытка, а теперь они оказались в страшном дефиците. Осознание этого факта удовольствия не доставило. Но, поднапрягшись, я все-таки вспомнил кое-что, действительно меня интересующее.

– Как найти Катаева?

– Никак его не найти, – Сотников весьма странно посмотрел на меня.

– Это почему?

– Потому что даже Козодой не знает, где он живет. Или находится, – пояснил Гаврила, в полном удовлетворении откидываясь на спинку кресла. На губах играла легкая насмешливая улыбка. Сломанная рука, судя по всему, его теперь не очень стесняла. Водка – она такая.

– Объясни подробнее, – потребовал я.

– Пожалуйста, – охотно кивнул он. – Катаев у нас – вроде неуловимого Джо. Кот, который гуляет сам по себе. Все знают, что придет на собрание, и он каждый день приходит. А где проводит время в промежутках – никто не знает.

Что-то в его голосе, в глазах, во всем облике заставило меня усомниться в правдивости сказанного. И я, недолго думая, схватил бутылку с остатками водки – благо, мне она больше была не нужна – и запустил в Сотникова, целя ему в больную руку. Он не ожидал такого взрыва эмоций и даже не сделал попытки увернуться. Бутылка угодила в плечо, но он все равно взвизгнул от боли. Представляю, какой бы раздался рев, попади я в место перелома.

– Думай, – посоветовал я. – Для чего тебе голова? Чтобы в нее хавку складывать?

Он посмотрел на меня помутневшими глазами, в которых к боли примешивалась ненависть, но мне было плевать на его чувства. Я ведь предупреждал, правда? Уши нужно мыть в первую очередь.

– А если я все равно скажу, что не знаю? – наконец, после упорной внутренней борьбы, осведомился он.

– Тогда я в тебя телефоном запущу, – пообещал я. – Я же очень чувствительный. И ранимый. Жутко огорчаюсь, когда меня обманывают. Но при этом я очень меткий. И попаду в твое сломанное щупальце.

В его душе опять закипела борьба. Я наблюдал за ней почти как в кинотеатре – захватывающий боевик. Борьба единства и противоположностей… Стоп. Это другое кино. Но все равно захватывающе – одна борющаяся часть Гаврилы Сотникова призывала его к благоразумию: дескать, ничего хорошего в том не будет, если я начну кидать разные предметы, а под конец, войдя в азарт, даже из пистолета постреляю. Доказывала, что молчание в этих условиях – не подвиг, но чистой воды мазохизм, причем, вплотную граничащий с идиотизмом. Вторая часть возражала, что стучать на друзей подло, отступать перед лицом опасности – трусость, что молчание – в любом случае золото, а язык до Киева доведет.

Тогда первая часть заявила, что Господь, вон, тоже говорил, да как говорил! Что Галилей тоже отступал перед натиском инквизиции, но это не помешало ему остаться в памяти потомков, а выдача этой информации все равно не принесет вреда Катаеву, потому что я не успею до него добраться – меня раньше укокошат на квартире Козодоя.

После этой тирады упрямая часть Гаврилы сдалась. Я порадовался за нее, а заодно – за себя. Теперь, значит, расколется. И Сотников не подвел.

– Хорошо, – быстро, словно от скорости, с которой будет произнесено признание, зависело, останется он среди живых или уйдет в мир теней. – Я действительно знаю, где скрывается Катаев. Я скажу тебе место. Только обещай: не трогай его до собрания. Ну, что тебе стоит? Все равно он вместе со всеми будет на квартире Константина Юрьевича.

– Ага, – легко сказал я. – Обещаю. – В самом деле, почему не пообещать? Обещанного три года ждут, а мой карт-бланш заканчивается сегодня в полдень. Получается, я ничем не рисковал. Пусть надеется.

– Он в санатории «Лазурный берег» сторожем работает, – сказал Сотников, сделав огромные глаза – примерно как у мышки, когда она мужественно какает. – Только под другим именем. Он там – Толик Липовый.

Вот как все просто! Думаю, именно из-за этой простоты товарищи из ФСБ столь жестоко лопухнулись. Нет, ну правда – кто заподозрит какого-то сторожа-пропойцу в том, что он – как там Ружин выразился? – мозг целой религиозно-экстремистской организации? Переоденется в цивильную одежду, сядет в крутую тачку, и вот перед изумленной публикой совершенно другой человек. Просим!

Но какого черта Гаврила так не хочет, чтобы я до собрания побывал в сторожке Виктора Катаева, который Толик Липовый (имя-то какое себе чудесное подобрал!)? Что-то там с этой сторожкой нечисто. Что именно? Понятное дело, я бы все равно наведался туда до собрания, но теперь появился лишний повод сделать это. Сотников темнил не зря, я это нутром чувствовал.

– Он, наверное, ценный кадр? – поинтересовался я. – Чем он в вашей лихой организации занимается? Не зря же вы его так законспирировали.

– Никто его не конспирировал, он сам себя законспирировал, – огрызнулся Гаврила. – А занимается тем, что всякие новые идеи придумывает и выносит их на собрание. «Пирл Харбор» тоже он придумал. А Козодой, когда услышал, обеими руками за эту мысль вцепился.

– Хорошо развиты хватательные рефлексы, – прокомментировал я. Значит, Ружин, а с ним и информаторы из госбезопасности были в значительной степени правы – именно тщательно замаскированный Катаев, а не выставленный напоказ Козодой был генератором идей секты. Что мне это давало? А ничего и ни в каком смысле. Кроме, разве, еще одного предлога, чтобы наведаться к гражданину Катаеву раньше, чем он прибудет на чрезвычайное заседание руководства.

И Гаврила Сотников – мне тоже был теперь без надобности. Все, что нужно, я у него уже выпытал, так что он в моем номере сделался просто ненужным балластом, портил кислород и занимал место. Очень наглый, нужно сказать, балласт. Сообразив, что у меня к нему вопросов больше нет, подхватил с кресла бутылку, из которой вылилась не вся водка, и принялся уничтожать ее.

Посмотрев на этот беспредел, я хлопнул рукой по подлокотнику и решительно остановил его, заявив:

– Все. Хватит. Бери шинель, пошли сдаваться.

– Куда? – спросил он, отняв от губ бутылочное горлышко.

– Родным властям. Давай живее, а то они без тебя заскучают – власти-то.

– А я не хочу никуда идти, – заявил Гаврюшка. Он был уже пьян даже больше, чем я, и потерял представление о всяких нормах приличия. Или просто забыл, где находится.

– Вставай, брат Гаврилка, пора, – поторопил я. – А то я тебе сейчас вторую руку, к чертям собачьим, сломаю.

До пленника наконец дошло, что упираться бессмысленно и он, словно приговоренный к смерти через поедание, поднялся на ноги, оставив бутылку сиротливо лежать в кресле.

Я тоже поднялся и повел стволом в направлении двери. Свесив буйну голову, Сотников двинулся в путь. Я – следом.

Гэбэшник очень удивился, увидев нас. На сей раз он не стал играть в прятки, услышав мой голос. Наверное, запомнил его с первого раза и теперь идентифицировал, как опасности не представляющий. Для него, естественно.

Я втолкнул Гаврилу в комнату и сказал:

– Вот, понимаешь. Принимай гостя. Гаврила Сотников, собственной персоной. Ты хотел, чтобы я уступил его вам – так уступаю. Я добрый. Можете забирать в свои застенки и вести там задушевные беседы. Только не убивайте сразу – мне кажется, он еще не совсем потерян для общества. Хотя, конечно, я могу ошибиться.

– А вы уже наговорились? – подозрительно осведомился любитель истории Ближнего Востока.

– Ну. Как на исповеди. Он мне все выложил. Правда, Гаврилка? – я ущипнул промысловика за задницу и, когда тот возмущенно дернулся, весело хохотнул: – Да не переживай так. Тут люди культурные, насиловать тебя не собираются.

– А что вы от него узнали? – ну, очень любознательный молодой человек, этот гэбэшник.

– Мой юный друг, – заметил я, – у меня есть одна навязчивая идея – дожить до полудня. Все свое свободное и даже несвободное время я воплощу тому, чтобы воплотить ее в жизнь. Это все, что я имею вам сказать. Так что можете с чистой совестью приниматься за чтение своей макулатуры – никаких государственных секретов товарищ Сотников мне не выдал.

– Гм? – не поверил гэбэшник.

– Да высосите мне глаз, если это не так, – заверил я. – За сим – бывайте. Я пошел. Не забудьте вызвать машину – Гавриле трудно ходить, у него перебита передняя лапка.

30

Вернувшись в номер, я усмехнулся, даже приблизительно не зная, как выглядит моя усмешка – бодро или устало, весело или печально. Гулянка продолжалась. Ружин выбыл, и с нашей стороны за столом остался я один. Того, что рядом пристроится ФСБ, я не опасался: относительно моих дальнейших действий они как были, так и останутся в неведении, потому что Сотников не расколется – пока у него остается надежда, что меня шлепнут на квартире Козодоя. Он от этого ничего не выигрывал, зато сохранял видимость чистоты рук.

Самое занятное, что от меня уже ничего не зависело – маховик запущен, охота все равно не прекратится. Когда станет известно, что ночная засада бородатого промысловика закончилась в куче дерьма, сектанты активизируются, и тогда я буду попросту смят девятым валом безумцев, каждый из которых почтет за честь отправить вашего покорного слугу либо к богу в рай, либо к черту в ад – тут уж по обстановке. И, сидя на одном месте со сложенными руками, я только облегчу им задачу.

А вот если начну действовать первым, то еще неизвестно, кто кого и под каким соусом срубает. Мне нравилось думать, что идея относительно внезапного визита на квартиру Козодоя – гениальна, и я, одним махом сто побивахом, разберусь со всеми проблемами сразу. Кто сказал, что в жизни не бывает невероятных удач? Отдельным индивидам, я слышал, удавалось даже машину в лотерею выиграть. Так почему мне – по сути, такому же отдельному индивиду – не выиграть в лотерею жизнь? Я не видел причин, которые могли помешать сделать это. Шестиствольный пулемет, над причинами появления которого я чуть было не сломал голову, к этому визиту подходил весьма. Гэбэшники, получается, не ошиблись – впрочем, я вообще слышал, что они никогда не ошибаются. Хотя лично я в такие глупости не верю. Ошибаются все, даже кукушка, когда откладывает яйца – причем, регулярно.

Была у меня и машина по имени «Волга», которую я все еще не удосужился забрать и относительно которой находился в полнейшем неведении – стоит ли она до сих пор по адресу Дубовая, 73, где я ее бросил, или уже нет. Но даже если ее утащили на арестплощадку, оставался другой козырь: огромное желание испортить иерархам секты обедню. Такой вот я нехороший человек.

Конечно, одного желания в любом деле мало. Но оно у меня было подкреплено шестью пулеметными стволами и другими прибабахами – менее солидными, но не менее смертельными. Так что, говоря начистоту, я представлял собой серьезную угрозу жизни и деятельности для Козодоя и его компании – даже несмотря на то, что был выпивши. Впрочем, действие алкоголя уже начало ослабевать.

Но прежде, чем отправиться в путь, – не за «Волгой», а к Катаеву-Липовому в гости, поскольку, по причине незнания дороги и отсутствия ночью прохожих, у которых можно ее спросить, вряд ли доберусь до санатория «Лазурный берег» в одиночку, – я решил побриться. Уж не знаю, почему. Щетина еще не настолько отросла, чтобы бросаться в глаза или причинять сколь-нибудь значительные неудобства. Может быть, для того, чтобы проверить – порежусь на сей раз или нет. Для меня это стало вдруг очень важным, потому что неожиданно я сообразил: и первый, и второй порезы явились предвестниками не самых приятных событий. Конечно, можно вспомнить, что я и Анжелу закадрил после того, как порезался, но этот случай к настоящему делу отношения не имел. Учитывалась драка в ресторанном туалете, где я чуть не остался – хоть и не в качестве дерьма, но в качестве ненужной груды хлама, которую желательно побыстрее закопать. И учитывалась стрельба в ружинском номере, о которой даже вспоминать не хотелось. Еще Гаврила Сотников в толстых ветвях престарелого тополя, глядящий на мир через окуляр оптического прицела. Словно кто-то о чем-то предупреждал меня этими порезами, которые я поимел от прежде абсолютно безвредной бритвы. А то, что сам я до сих пор оставался цел и невредим, еще более усиливало неприятные предчувствия. Так и виделся кем-то невысказанный вопрос: доколе можно терпение испытывать?

Окажись рядом, допустим, психолог, и он объяснил бы такие мысли умными словами, суть которых свел к одному: с кем поведешься, от того и наберешься. Вступив в единоборство с сектантами, я подцепил от них заразу мистицизма, которого раньше во мне ни на грош не наблюдалось. Но моя теперешняя религия все же отличалась от той, что исповедовали они, как и сам я от них отличался. Я был язычником, и мой культ был языческим. Некая новая вера в бритву-пророка, единственным последователем и жрецом которой был я сам.

Так что, вынимая новоявленное божество из чехла, я с некоторой тревогой, а то и вовсе с глупым благоговением осмотрел его. Все-таки, последняя кровь, пролитая бритвой, действительно оказалась к смерти, пусть и не к моей.

К бритью я приступил в мрачном настроении. Лезвием по лицу водил осторожно. Человек всегда умнее бритвы, даже если та – пророк. У человека хватит ума побриться аккуратно – пусть не слишком чисто, зато без крови.

И я сделал это. Закончил ритуал, сполоснул лицо и насухо вытер его полотенцем. Отражение в зеркале явило мне мужчину в расцвете лет, пусть немного потрепанного, но вполне пригодного к дальнейшей эксплуатации.

Я вышел из ванной. Пулемет пусть пока остается в номере. Везти его к Катаеву – не лучшее решение. Просто потому, что я буду глупо смотреться, тормозя на улице такси с такой дурищей за плечом. Лучше заехать за ним после.

Вместо пулемета я решил прихватить ставшую уже привычной пару пистолетов. Тем более что обоймы от ТТ до сих пор лежали в карманах брюк. Дипломат, в котором хранился верный «оленебой», грустно сверкнул черной поверхностью, но я развел руки в извиняющемся жесте – мол, извини, брат, некуда. Да и незачем.

Перед тем, как покинуть номер, я еще раз взглянул на себя в зеркало. И заскрежетал зубами: косой полосой из-под глаза по левой щеке стекала тоненькая струйка крови. Порезался-таки. Человек, конечно, умнее бритвы, но перехитрить сверхъестественное ему явно не дано. Аминь.

Вытерев кровь, я вышел из номера и вывесил табличку «Не беспокоить» – слишком большой беспорядок оставлял внутри, чтобы позволить горничной увидеть его утром. Перебьется. Ключ администратору сдавать тоже не собирался.

И пошел вниз, на ходу сообразив, что так и не дождался прихода машины, которая увезет Гаврилу Сотникова. Ну и черт с ними, все равно у него одна дорога из этого здания – в Контору.

Администратор дремал, прикрыв свое окошко. Я мысленно пожелал человеку спокойной ночи, искренне надеясь, что больше никому не придет в голову тревожить его сон выстрелами. И вышел на улицу – на сей раз нормально, без диких прыжков в кусты. Просто вышел, обогнув воронку. Встал на обочине и принялся поджидать что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее такси.

Вдруг подумалось, что это довольно странно – Ацидис обещает держать ситуацию под контролем и оставляет своих людей в моем номере и в номере Ружина. Но, когда хранитель моего сна выходит в ночь, его шлепают – я до сих пор при желании мог полюбоваться подошвами ботинок сорок шестого размера, торчавшими из кустов – и вокруг продолжают царить тишина и спокойствие. Можно попытаться оправдать такой казус тем, что выстрел был тихий и его никто, кроме самого стрелка, не расслышал, но какое же это оправдание? Разве контроль над ситуацией – это молокосос-чтец в ружинском номере? Да пусть у меня пятки шевелюрой порастут, если он контроль. Не надо смешивать божий дар с яичницей, между этими двумя понятиями существует огромная разница.

Вот. А это что значит? Да то, что я, стоящий у проезжей части с целью проголосовать кого-нибудь, открыт всем ветрам, и каждый из них может принести с собой пулю. Подарок, который обрадовал бы меня меньше всего. Но я помнил, что сказал Сотников – он был один, без компании. И почему-то верил его словам. Странно, правда – доверять явному противнику больше, чем явному союзнику? Но это было так. И я остался стоять на месте, поджидая колеса, которые бы согласились стать моими.

Они появились минут через десять, когда стрелки наручных часов показали половину пятого утра. А я был еще со всех сторон живой.

Довольно необычная породистая иномарка подкатилась к моим ногам и остановилась. В окошко высунулось что-то, во мраке трудно различимое, но по некоторым признакам и, главное, по голосу, я определил, что это все же голова.

Два глаза сверкнули во мгле, еще раз подтвердив догадку, и выжидательно уставились на меня, в то время как губы обронили всего одно слово:

– Куда?

– Санаторий «Лазурный берег», – сказал я.

– Не-е, – вяло протянул он.

– Погодь, – запротестовал я. – Сколько?

– А сколько даешь? – он оживился.

– А я хрен его знает, где это. Мы сами неместные.

– Это далеко, – удовлетворенно кивнул водитель. – Семь сотен даешь?

– Ого! – сказал я. – Наверное, и правда далеко. Ладно, поехали, – и нырнул в салон.

Шофер вырулил обратно на полосу и, набрав скорость, поинтересовался:

– А чего ты ночью туда собрался?

– Друг посоветовал. Сказал – будешь в этом городе, обязательно в «Лазурный берег» загляни. Уж больно место хорошее.

– Ничего там хорошего нет, – хмыкнул водила. – Тем более ночью.

– Да? Странно. А другу понравилось. Хотя у него всегда со вкусом напряженка была.

– А почему ночью-то? – не унимался бомбила.

– А какая разница? Днем вокруг люди, а сейчас никто мешать не будет. Поброжу по аллеям до утра, а утром – обратно.

– Какие аллеи? – удивился он. – Тебе что, друг не рассказывал, что этот «Лазурный берег» – просто обалденных размеров бетонная коробка, и даже хрен знает, почему ее так назвали. Кто-то грибов переел. Природы совсем никакой нет – если не считать, что сразу за воротами болота начинаются.

– Что – правда? – меня его речь действительно потрясла. – А кто же эту хренотень санаторием обозвал?

– Понятия не имею. Я про него только одно знаю: лечат там каких-то дефективных. Даже не знаю, каких именно. Просто кому-то бабки девать некуда было, вот и вбухали в эту дрянь. Так что, честно скажу- зря едешь. И не понимаю, что твоему другу могло там понравиться.

– Вот сучара! – возмущенно прошипел я. – Это у него шутки такие. Отправить человека за тридевять земель на какую-нибудь ерунду любоваться, а самому в это время ржать втихаря.

– Да он садист – твой друг. В нормальных компаниях за такие шутки морду бьют.

– Били, – отмахнулся я. – Не помогает.

– Ну что, назад?

– Вот уж дудки! Ехать – так ехать. Хоть будет, за что морду бить.

– И то верно, – согласился он и замолчал. Я откинулся на сиденье и тоже молчал. Роль сыграна, актер отдыхает. Его не вызывают на «бис», но это вовсе не значит, что сыграно плохо – судя по тому, как водитель время от времени усмехается и вертит башкой, восхищаясь шуткой моего мифического друга.

Я тоже усмехался, но внутренне. Наружно принял сердитый вид и таращился вперед с заднего сиденья. Вперед – потому что по сторонам башкой вертеть было бессмысленно: вокруг все покрывала тьма.

До «Лазурного берега» оказалось не так уж далеко. Во всяком случае, явно не на семьсот рублей. На пятихатку – от силы. Ее я и протянул бомбиле, выбравшись наружу и добавив на словах:

– Нехорошо это – на приезжих наживаться. Сам ведь можешь приезжим оказаться. Подумай об этом.

– Ну, ты, – сказал он, открывая дверцу, чтобы оказаться со мной нос к носу.

– Ну, я, – согласился я, доставая пистолет и туля его в ноздрю бомбиле. – Возражения есть? Выкладывай.

– Да пошел ты, – сказал он, внимательно обнюхав пушку. Других возражений не возникло, поэтому парень просто укатил, не оставив даже обратного адреса.

– Вали, – хмыкнул я вслед. – Ишь, чего удумал – по три шкуры с бедных путешественников драть.

Конечно, он был не прав, а я – прав. По-моему. Если кто не согласен – пожалуйста. Даже спорить не буду.

Я развернулся и нашарил взглядом конечную точку поездки – санаторий «Лазурный берег». Сделать это было нетрудно по двум причинам. Во-первых, здание, как и предупреждал водила, было верхом архитектурного безвкусия – бетонный куб офигенных размеров. А во-вторых, это вообще было единственное строение в округе. Все остальное возводилось с очевидной любовью. Впрочем, надо всем остальным и архитектор поработал куда более маститый. Иными словами – природа.

Сказать, что санаторий стоял на отшибе – ничего не сказать. Его построили с таким расчетом, чтобы ничто вокруг не напоминало о городе. Пожалуй, единственная здравая мысль во всей затее со строительством. Хотя гениальной ее тоже не назовешь – ежу понятно, что такие заведения должны стоять на свежем воздухе, чистом и незагазованном.

Но я, отправляясь в путь, почему-то даже представить не мог, что это будет выглядеть именно так. Наверное, просто не дал себе труда поразмыслить логически. За что теперь и расплачивался. А именно – стоял перед зданием и горько сожалел о том, что не воспользовался взятой напрокат «Волгой». Потому что забраться в такую глушь – еще полдела. Рано или поздно придется возвращаться, а вот это будет уже куда сложнее. Ибо поймать здесь частника просто нереально. Мобилу же сдуру не взял – по привычке, укоренившейся еще со времен нашего с Ружиным сотрудничества.

Так и не сумев придумать ничего путного по этому вопросу, я решил, что напоролся как раз на тот случай, когда проблемы решаются по мере их поступления. Если уж совсем ничего в голову не придет, пойду пешком. Ближе к рассвету, а может, и после него, машин на дороге должно стать побольше – авось, кто-нибудь да подберет. Правда, есть риск опоздать к общему сбору на квартире Козодоя – но тут уж ничего не поделаешь. Значит, не судьба.

Я шагнул на подъездную дорожку и толкнул калитку. Она отворилась – беззвучно. Все-таки водила был неправ – дворик здесь наличествовал. Другое дело, что назвать этот закуток двориком язык не поворачивался. Участок земли, посыпанный толстым слоем песка, сквозь который лишь кое-где пробивалась жиденькая травка. Размер участка – что-то около шести метров по диагонали. Это притом, что чуть не половину его занимало какое-то основательное, хоть и весьма приземистое строение – то ли сарай, то ли сторожка. Во всяком случае, с окнами. Правда, свет в них не горел, как должен гореть в любой уважающей себя сторожке. Но ведь нравы-то нынче испортились, это поветрие и сторожей коснулось – дрыхнут на работе, как сурки. Поэтому я решил на всякий случай проверить помещеньице на предмет присутствия там Катаева-Липового.

По-прежнему сжимая в руке пистолет, подошел к строению и попробовал дверь. Та подалась. Тогда я шагнул вперед и быстро прикрыл ее за собой, чтобы напрасно не рисковать. Даже в самую темную ночь человеческий силуэт достаточно четко виден в дверном проеме. Если, конечно, смотреть изнутри.

Но шифровался я напрасно. Дело не в том, что внутри никого не было – с этим как раз, оказалось, полный порядок, даже более чем. Просто стоило двери закрыться у меня за спиной, как комнатушку залил-таки яркий свет и голос, раздавшийся справа, спокойно произнес:

– Трах-тибидох. Падай, ты убит.

– Тебе – дох, тебе и трах, – ответил я, автоматически повернувшись к обладателю голоса. – А я еще, как дедушка Ленин – живее всех живых.

– Думаю, это не надолго, – ответили мне, причем совсем не оттуда, откуда поступило предложение падать. Пришлось какое-то время изображать теннисного болельщика, переводя взгляд из одного угла конуры в другой, от первого источника голоса ко второму, и обратно.

Конечно, он был здесь. Но, не окажись я заранее подготовлен к маскараду – ни за что бы его не узнал. На фотографиях, которыми нас с Ружиным снабдила госбезопасность, Катаев был в костюме – хоть и сидел за баранкой, пиджак и галстук намекали именно на это. Кроме того, там он был горбоносый блондин с двухнедельной бородкой, этакий секс-сон американок и прочих капиталисток. К тому же с дохлыми глазами, которые часто свидетельствуют о затишье на умственном фронте и постоянной готовности к постельным битвам века, но никогда – наоборот. В общем, пламенный самец, заслуженный членоносец Российской Федерации.

То же, что находилось сейчас передо мной, под указанную характеристику никак не подпадало. В засаленной фуфайке, непонятного цвета штанах и с мордой штатного пропойцы. Если у этого существа когда и был член, то он давно променял его на глоток опохмелиться. Так, во всяком случае, должна была решить всякая баба, увидав это чудо. Никаким самцом-производителем от него не пахло. Скорее – самцом-потребителем. Причем, потребителем не абы чего, а именно спиртного. Мастер конспирации, не иначе.

И, понятное дело, Толик Липовый был здесь не один. Сам сидел за столом, а напротив расположился тип вполне цивильной наружности. Костюм, физиономия, хаер – все на уровне. В бомжеватом обществе такой персонаж смотрелся, мягко говоря, странно.

Впрочем, как и второй, который был точной копией первого, но прятался за дверью, поджидая меня.

До моего прихода они играли в домино. Катаев с парнем, что сидел напротив, до сих пор сжимали в ладонях кости. Пайка третьего – шесть камней – лежала рядом. Их не затруднило прервать партию и вырубить свет, чтобы встретить визитера. Гостеприимные – аж до ужаса.

Полагаю, охрана заступала на дежурство не раньше, чем полностью стемнеет. Ну, не вписываются два личных телохранителя в образ сторожа-забулдыги, так удачно исполняемый их шефом. Впрочем, это неважно. Меня сейчас больше волновало другое – что со мной собираются сделать и как я этому могу помешать. Хотя, судя по раскладу, шансов сделать последнее было очень немного.

– А я тебя еще вчера ночью ждал, – сообщил Катаев, сунув в рот сигарету.

– Ну и как? – поинтересовался я. – Не дождался?

Стоявший сбоку охранник, недовольный такой наглостью, решил проверить крепость моей почки, но промазал. Потому что я подозревал, что случится нечто подобное, и легко увернулся. Переживет.

– Не бей его, – усмехнулся Катаев. – Видишь, мы разговариваем. Нет, тебя я не дождался. Тебя что-то не туда занесло. – Это он сообщил уже мне. – Я, грешным делом, решил, что, раз ты начал с Цехового, то в этом духе и продолжать будешь – по личностям пройдешься. А у тебя, оказывается, личностный фактор на втором плане был.

– Говоришь – как мед хаваешь, – похвалил я.

– Практика большая, – пояснил Катаев-Липовый. – Ну, ладно, Засульского ты грохнул, а что насчет Сотникова?

– Я, во-первых, и Засульского не трогал, – мягко поправил я. – Он сам на своей «Субару» колонну деревьев выкосил. Ну, камикадзе, я не виноват. Комплекс самоубийцы. И Сотникова я не трогал. Он, правда, немножко поломанно себя чувствует, потому что по деревьям лазить разучился. А так – жив, здоров. Если, конечно, в ФСБ из него отбивную не сделали.

– В ФСБ? – переспросил Катаев.

– В ней, в родной, – подтвердил я, после чего наш диалог прервался и мы уставились друг на друга, словно две голодные анаконды, решающие, кто из них сейчас станет сытой, а кого вообще не станет. Вопрос не так прост, как кажется. Потому что в его глазах, где-то глубоко за мутной затхлостью, я вдруг, неожиданно для самого себя, увидел такой холодный ум, такую жесткую волю, что непроизвольно передернул плечами.

Так вот какую шутку сыграл со мной напоследок Гаврила Сотников, стрелок, страдающий диареей! Отправил прямо в пасть анаконде – первое сравнение оказалось на редкость удачным. В Катаеве действительно было много от змеи – холодная расчетливость, безжалостная деловитость. Если он хочет кушать, то обязательно покушает, и никакие слезы жертвы его не разжалобят. Такой человек вполне может придумать операцию «Пирл Харбор», даже не будучи фанатиком. Просто потому, что посчитал нужным придумать именно это. И он предусматривает все – вплоть до охранников в своей сторожке, о которой ФСБ пока ни сном, ни духом не ведает, и, наверное, вплоть до клочка бумаги, когда идет в туалет по-малому. А вдруг захочется по-большому?

И Гаврила, тоже по-своему хитрая лиса, своими настойчивыми отговорками только распалил мою решимость броситься в кольца этого удава. Он всячески темнил, не давал забыть об этом, и я клюнул на его приманку, примчался сюда, рассчитывая найти что-то важное. Обидно. Я-то считал себя более умным. А попался на банальном противоходе.

Правда, в руке у меня до сих пор была пушка, отчего бы не попытаться воспользоваться ею? Странно, что они старательно обходили вниманием этот вопрос. Рассчитывали, что я таки попытаюсь пострелять и тем самым подам повод грохнуть меня, так сказать, в пределах самообороны? Прекрасная отговорка для полиции. Но я сомневаюсь, что они вообще нуждались в каких бы то ни было отговорках. Возникни необходимость, и я легко буду пущен в расход. Вокруг – болото.

Впрочем, у меня и в мыслях не было открывать стрельбу. Из всех троих оружие на виду держал лишь тот, что стоял за дверью, но остальные двое, подозреваю, тоже были при стволах, достать которые много времени не понадобится. Во всяком случае, не столько, сколько мне, чтобы убрать троих человек, рассредоточенных по всей комнате.

– Да ты пушку-то выпусти, – усмехнулся Катаев, словно прочитав мои мысли. Мы тут все люди мирные, нам стрельба ни к чему. А дорогим гостям всегда рады. Смотрим – фары, машина. Ну, думаем – встречать надо. И точно – ты. Так что, пообщаемся? – и его странные и страшные глаза весело блеснули – словно звезда в просвет между туч угодила.

31

Пистолет я, понятное дело, бросил. На что мне лишняя тяжесть, если ее даже в ход пустить нельзя? Вернее, можно, но это станет последним самостоятельным поступком в жизни? В такой ситуации всегда выгоднее оказаться с пустыми руками – хоть какая-то свобода маневра появится. Кроме того, под ветровкой у меня был еще один ствол, о котором Катаев и компания ничего не знали. И я надеялся, что не узнают. Должны ведь даже у такого гиганта мысли, как Катаев, иметься слабые места. Хотелось верить, что одним из них окажется излишняя самоуверенность. Ничего странного в этом не будет – таким постоянным победителям интеллектуальных баталий просто трудно вообразить, что они могут чего-то не учесть. Кстати, в этом они правы, ибо ошибок почти не допускают, отрабатывая все вероятные варианты. В пределах логической видимости. Но порой случаются ситуации, которые не представляется возможным уложить в логические рамки. Если, к примеру, Пизанскую башню из Москвы не видно, то ее никто и не увидит. Можно представить, как она стоит там, в своем далеком далеке, покосившаяся, как забор у нерадивого хозяина; но это – преимущества реальности. Потому что картинку с башней видели все. Гипотетическое предположить можно, но нереальное гипотетическое – чрезвычайно трудно. Логика, главное оружие таких типов, как Катаев, пасует, не в силах нащупать ничего, на что могла бы опереться, на чем построить анализ. Нелогичные действия загоняют ее в тупик. И таким нелогичным поступком с моей стороны было иметь при себе второй ствол. Понятно, в книжках такой прием весьма распространен, но на практике встречается очень редко. Потому что, во-первых, люди, берущие с собой пистолет, не ковбои и стрелять с двух рук обычно не имеют в виду – им бы сделать дело, и чем быстрее, тем лучше. А для этого и одного ствола хватит за глаза. Во-вторых, пистолет – не пудреница и не бумажник, но довольно увесистая и достаточно объемная штука. Даже самые миниатюрные модели. Правда, говорят, где-то стали выпускать пластиковые стволы, но я лично таких не видел, а потому держу за байку; если же это так, то их вес, надо полагать, значительно уменьшился.

А Катаев был практиком. Неплохо подкованным в теории, но не до такой же степени. Конечно, мне повезло, что я вдруг, невесть почему, начал изменять своим привычкам и прятать пистолет за пояс. Оказалось, что это к лучшему – положи я ствол в карман, и вычислить его никакого труда не составило бы: если карман обвис и страшно оттопыривается, значит, в нем что-то лежит. Если это что-то по своим очертаниям страшно напоминает пистолет, значит, это он и есть. Логично? Более чем.

Но, заставив меня бросить ствол, который я держал в руке, Катаев не менее логично решил, что больше у меня ничего нет. Во всяком случае, очень хотелось надеяться, что он так решил. Я бы на его месте, наверное, сделал именно так. Человек приходит меня убить, в руке у него пистолет. Зачем ему еще один – за поясом? Для равновесия? Примерно таким мне представлялся ход катаевской мысли. Каков он на самом деле, ни мне, да и никому из смертных, исключая самого Катаева, не было известно. Впрочем, и сам он знал про свои мысли, полагаю, далеко не все.

Второй ствол – мой туз в рукаве. Предстояло разыграть партию, ставкой в которой была жизнь. Чья – пока вопрос. Возможно – моя. Но с тузом в рукаве я чувствовал себя гораздо увереннее.

– Так что, молчать будем? – усмехнулся Катаев.

– А что мне говорить? – удивился я. – Задавай вопросы – отвечать буду. А по пустому зачем кислород переводить?

– Верно, – кивнул он. – Экономика должна быть экономной. Словарный запас тоже можно исчерпать, как любой другой запас, я всегда это говорил. Да не стой ты под дверью, как побирушка. Иди вон, сядь на нары. Только не вздумай дергаться – мои парни не в университетах учились, их улица воспитала. Правил бокса они не знают, по-джентльменски драться не умеют. Так что просто сиди и смотри. Добьем козла – поговорим. Может, вчетвером еще партейку сгоняем.

Я послушно подошел к грубо сколоченной из неструганных досок кровати, которую Катаев назвал нарами и которой он, как я подозревал, время от времени пользовался, чтобы вздремнуть. Забравшись на нее с ногами, прямо в обуви – благо, постельные принадлежности здесь давно уже утратили свой вид и цвет, и запачкать их не было никакой возможности (запачкаться самому – другое дело), – привалился спиной к стене. С одной стороны – поза обреченного, не вызвавшая бы подозрений у самого Малюты Скуратова, а с другой, надежно был скрыт от чужих глаз пистолет.

Парень, поджидавший меня за дверью, тоже вернулся к столу и поднял свои отложенные на время камни.

Чем хорош «козел» – так это своей непродолжительностью. Буквально через несколько минут Катаев, завершив игру «рыбой» и выдав проигравшим по два щелбана, снова уставился на меня невыразительными глазами:

– Ну, поговорим?

– Можно и поговорить, – я сложил руки на коленях и тоже уставился на него, стараясь не отводить взгляда, что, признаться, было трудновато. Так мы и сидели, бодаясь друг с другом глазами, со стороны похожие то ли на влюбленных, то ли на придурков.

Его взгляд не гипнотизировал, чего я всерьез опасался. Правда, не оставляло ощущение, что пониже спины меня кто-то давным-давно обоссал, из-за чего там все покрылось холодной корочкой. Странная ассоциация, но никакой другой на ум не приходило.

– Значит, говоришь, Сотников жив? – поинтересовался Катаев для затравки.

– Был, когда я его в последний раз видел.

– Это он тебе сказал, где меня искать?

– Нет, – огрызнулся я. – Это я сам, методом долгих проб и ошибок, вычислил. Конечно, он. Сволочь.

– Почему сволочь? – удивился Катаев. – Ты ему, вроде, должен быть благодарен.

– За то, что сижу здесь? – удивился я.

– Конечно, – убежденно кивнул он. – Ведь мог и лежать. Долго уламывать пришлось?

– Не очень. Полчаса морального избиения, двести граммов водки и удар бутылкой по переломанной руке. Все рассказал.

– А ты, я смотрю, безжалостный, лыцарь плаща и кинжала. Рука сломанная, говоришь? Я всегда знал, что Гаврила на боль слаб. Чуть прижать – с потрохами сдаст. Значит, не ошибся. Таких людей сразу видно. А ты как к боли относишься? – в его глазах появился какой-то нездоровый блеск, и мне это не понравилось.

– Отрицательно.

– Не то; я имею в виду – умеешь ее терпеть?

– Не знаю, не пробовал.

– Как не знаешь? Вас же там учили, как преодолевать болевые пороги – или как это называется?

– Где – там? Что ты имеешь в виду?

– Вот сейчас что имею, то и введу! – пригрозил он. – В ФСБ, в отделе по борьбе с терроризмом. Или думаешь, я ничего не знаю?

– Думаю, не знаешь. Эта информация к тебе из ментовки поступила, из ГАИ? Так вот, сообщаю: прямого отношения к гэбэшникам я не имею. Они меня наняли для выполнения задания. Вот и вся любовь.

– Да? – он приподнял левую бровь, выражая недоумение. – Так ты, выходит, наемник? А они что – и такие вещи практикуют?

– Выходит, практикуют, – согласился я. – Я сам удивился.

– Ну, – Катаев кивнул. – Это естественно. Нормальная реакция. А чем ты в свободное от наемничества время промышляешь?

– Киллерствую помаленьку, – я не видел причин скрывать это.

– Ну?! – на сей раз обе его брови полезли вверх. Видимо, удивление было безгранично. – Ты серьезно?

– А ты полагаешь, что они для этой работы любого слесаря-сантехника могли пригласить?

– Ты, наверное, прав, – согласился он. – А кто второй?

– Ружин-то? Журналист.

– Еще лучше, – усмехнулся Катаев. – Киллер, журналист и Федеральная служба безопасности. Птица-тройка. И что, вам ФСБ контракт предложила?

– Ясно, – кивнул я.

– И какие условия?

– Отпущение грехов.

– Не понял, – он скривил губы – мол, что это за чушь такая, ни разу не слыхивал. Я, как мог, объяснил ему, умолчав, однако, про денежную сторону вопроса. Я не хотел, чтобы он смеялся, услышав сумму. Не его ума дело. Сам знаю, что по бабкам все выглядело смешно. Но тут не в бабках суть. – Ого! – сказал Катаев, когда я закончил объяснение. – Индульгенция это. Знаешь такое слово? В средние века католикам бумажки продавались с отпущением грехов от имени самого Бога. Занятная вещь.

– Слыхал, – подтвердил я.

– Надо бы, кстати, прикинуть – может, и в нашем деле индульгенции как-то использовать? Подумаю на досуге. А контора тебя ориентировками тоже снабдила? – я кивнул. – И моя там была?

– Была.

– И что они про меня писали? – он, оказывается, еще и тщеславием страдал. Или наслаждался.

– Писали, что ты, возможно, мозг всей организации, хотя более точных сведений указать не могут. Лажа, в общем. Мне самому пришлось тебя искать.

– Если бы Сотников не сдал, ты бы меня ни в жизнь не нашел, – самодовольно заметил Катаев. – Я все продумал. Гаврила, гад, потерпеть не мог. Боли испугался. Да, кстати, – он вдруг оживленно встрепенулся, вспомнив ускользнувшую было мысль. – Как, все же, насчет твоих болевых порогов?

– Ужасно, – устало сказал я. С этим дурацким вопросом Катаев надоел мне хуже горькой редьки. – Что именно тебя интересует? Сумею ли я выдержать боль? Так это смотря какую. Зубы мне раза три рвали – ничего, терпимо. А вот ежели станут иголки под ногти загонять или, к примеру, кипяток через воронку в очко вливать начнут – это вряд ли выдержу. Все относительно. Ты уж, пожалуйста, поконкретнее.

– Да ладно, – он махнул рукой. – Чего там конкретизировать. Ты на мой вопрос, в принципе, ответил.

– Я рад. Тогда, может, и ты на один вопрос ответишь? Вызывает интерес вот что: куда ты меня определить собираешься?

– У меня этот вопрос тоже интерес вызывает, – он уткнулся в стол и принялся помешивать доминошные камни, рассуждая, словно сам с собой. – Вообще-то, наемников во все времена и во всех странах сразу на тот свет определяли. И тебя, конечно, можно прямо сейчас в расход пустить. Места тут дикие, время – темное. Отвести тебя на пару километров – да пристрелить, чтобы впредь неповадно было нос в чужие дела совать. Только это слишком просто. Ты нам вреда куда как много нанес. Морального ущерба, так сказать. И материального, кстати, тоже. Из-за тебя провалилась тщательно продуманная операция. Из-за тебя в спешном порядке придется искать место, где можно будет шумиху пересидеть. Слава богу, с этим проблем нет – у нас еще достаточно людей, готовых за веру в огонь и в воду. Только Цехового с Засульским не воскресишь. Да и остальных ребят, которых ты в горячке порешил – тоже. Так что, думаю, нужно тебя по-другому наказать. По-особенному. Человек ты незаурядный, значит, и смерть нужно придумать незаурядную. Простая пуля в лоб тебя вряд ли устроит.

Я хотел было перебить его, сказать, что такой вариант как раз по мне, – кто знает, что он подразумевает под незаурядной смертью? Скорее всего, пуля в лоб, в сравнении с тем, что он придумает, покажется поцелуем любимой. Но, поразмыслив, я решил пока не встревать. Как-никак, а у меня пистолет за поясом, так что пусть его извращенный мозг куражится.

– Что же я могу тебе предложить? – Катаев задумчиво продолжал перебирать на столе костяшки домино. Кажется, даже раскладывал один из многочисленных доминошных пасьянсов. Прям Юлий Цезарь, право слово – одной рукой пишет, другой – разговаривает. И никакого дискомфорта! – Поскольку ты авторитет Отцов изрядно подорвал, а двоих из нас и вовсе раньше времени ко Всевышнему отправил (Сотникова я считать не буду, раз он живой), значит, надо умудриться одним выстрелом по двум зайцам угодить: и тебя убить, и авторитет поправить. Вопрос: как это сделать? – Он замолчал на несколько секунд, размышляя, и даже его рука перестала греметь костями, зависнув над столом. Наконец кивнул и снова ожил. – Ответ: надо принести тебя в жертву. Мы, конечно, не сатанисты, но почему бы нет? Авраам хотел своего сына в жертву принести? Хотел. Но Бог его руку остановил. Мою или Козодоя не остановит. Потому что ему, Богу, кровь заблудшего барана всегда вкуснее, чем кровь невинного агнца. Да и времена нынче не те пошли, чтобы Он кому-нибудь на горе показывался или руку останавливал. Ну, как? – мозг секты посмотрел на меня, и глаза его были хитрые-хитрые, словно подложил мне кнопочку под задницу и дожидается, когда я усядусь поплотнее.

– Бесподобно, – согласился я. – Бог нынче и правда что-то разленился, так что твоя идея имеет шанс воплотиться в жизнь.

– Правда, здорово? Погибнуть на алтаре – это, наверное, так романтично! Жаль, что я этого никогда на собственном опыте не узнаю.

– Ничего, – утешил я. – Не расстраивайся.

– А я не расстраиваюсь. Да и ты, смотрю что-то уж больно спокоен. Сотников тебе о собрании тоже проболтался? Конечно, проболтался. Может, ты ФСБ о нем предупредил? Нет, это вряд ли. Если бы предупредил, они уже сюда притащились бы. У тебя что-то другое есть, что душу греет. А ну-ка, Санек, обыщи его, да повнимательней.

Я не сопротивлялся. Все равно бесполезно. Санек учинил обыск и уличил меня в шулерстве, изъяв из рукава заныканный туз, то есть пистолет из-за пояса. Дальнейшие поиски успеха не имели, но это было уже неважно. Мне без наркоза ампутировали последнюю надежду. Малоприятное ощущение, надо сказать.

Я невесело усмехнулся. Вот и я в эту игру вслед за Ружиным отыгрался. Кровь-то при бритье не зря проступала. Особенно сегодня, когда появилась невесть откуда. Предупреждала меня бритва-пророк. Предупреждала, да я не внял ей. За что и поплачусь через несколько часов. Или минут? И грандиозный план с шестиствольным пулеметом и большой разборкой в козодоевской квартире автоматически летел псу под хвост. Обидно. Такой хороший план. Такой хороший пулемет. И что бы мне Сотникова не послушаться?

Однако и неплохой повод для гордости. Путешественник во времени Чубчик попадает на забавное мероприятие – жертвоприношение. Причем не просто так, а в качестве непосредственного участника празднества, даже можно сказать, главного действующего лица – жертвы. Оркестр, тушь!

Катаев тем временем вдоволь налюбовался пистолетом, который протянул ему Санек. Осмотрев и обнюхав оружие, мозговой центр укоризненно покачал головой:

– Ай-яй-яй! Что же ты, сволочь, с огнестрельным оружием по улицам ходишь, непосредственную угрозу для жизни пешеходов создаешь? Разве не читаешь ментовских листовок? Они же русским языком предлагают: граждане, сдайте оружие, легче на душе станет! Даже деньги за это предлагают. А ты что? Где ты взял эту дрянь? – и указательный палец его левой руки ткнулся в ствол, который он держал в правой.

– У Цехового одолжил, – я безразлично пожал плечами. Пусть говорит, что хочет – мне вдруг все стало глубоко фиолетово.

– Ну вот. Я так и думал, – продолжал издеваться Катаев. – Взял у мертвого человека пистолет и пришел к другому, чтобы его тоже умертвить. То, что убийца – ты говорил. Оказывается, еще и мародер. И ведь хоть бы предупредил, а то сидит и делает вид, что трамвая ждет. Нельзя так, в самом деле. Ну, чего молчишь?

– А что сказать? Ты, конечно, большую честь мне оказываешь, что в жертву приносишь. Спасибо тебе, дорогой, офигенное. Только без пистолета на алтаре скучно будет. Так что веселись, не стесняйся. Только в одиночку.

– Проняло, – удовлетворенно отметил он. – И хорошо! Ожидание смерти – хуже самой смерти. Вот и подожди, помучайся. Мы поедем только часика через полтора, так что времени у тебя хватит. Цехового с Засульским этим не воротишь. Хорошо еще, что я догадался подрывные списки при себе хранить. Сейчас рвануть не получилось – позже рванем. Главное, что все подготовлено. – Его рука автоматически сжала висевший на шее амулет, и я мысленно выругался: флэш-карта! В таком случае, что за списки прихватил в их штаб-квартире Ружин? Они его, помнится, очень возбудили… Получается, что задачу, поставленную перед нами, мы с покойным все же не решили. Вернее, решили неправильно. И теперь уже поздно проводить работу над ошибками. Досадно. – В любом случае, моральное удовлетворение я получу, – подытожил Катаев. – Так что жди.

И я стал ждать. А что еще оставалось? Но ничего особенного при этом не испытывал. Может, был слишком толстокожим, а может, просто отключился – мысли теперь принадлежали словно не мне, а кому-то постороннему. Например, человеку, который наблюдает за происходящим по телевизору.

«Сам, конечно, виноват, – лениво рассуждал этот телезритель. – Надо было хоть вид испуганный сделать, когда Катаев про жертвоприношение заговорил».

Умный, зараза, телезритель попался. И я не стал с ним спорить. Во-первых, он прав, а во-вторых, от спора уже ничего не изменится. Вместо этого я отключил телезрителя и стал наблюдать, как Катаев раз за разом выигрывает у телохранителей и вручает им в качестве премиальных полновесные щелбаны. То ли в самом деле такой умный, то ли охрана подхалимничала?

32

Полтора часа прошло за этим бесполезным занятием. Полтора часа впустую потраченного времени. Пусть и не моего, коль скоро жить мне осталось всего ничего, но все равно к концу этого срока у меня со страшной силой разболелась голова – остатки алкоголя выветривались, оставляя после себя звенящий вакуум. Полное отсутствие внутричерепного давления и вызвало головную боль. Выходит, пока я жив, кой-какое значение время сохраняет и для меня. Грохнули бы сразу – и не было бы сейчас никакого похмелья. Однако дожил – и приходится мучиться.

Но это было все же лучше, чем просто сидеть и ждать. Будь я математиком, я бы умножал и делил в уме. Будь психотерапевтом, тоже нашел бы себе занятие – рядом находились три типа, психика каждого из которых заслуживала тщательного анализа. Но я был киллером, и в этом была моя слабость. Практики в таком положении был лишен, а что до теории, то я ни разу не слышал, чтобы кто-то занимался убийствами теоретически. Если кто-то пожелает возразить мне, что, дескать, разработка планов – тоже теория, то я отвечу так: план – это стратегия, а его исполнение – тактика, что есть две стороны практического воплощения в жизнь искусства убивать, как бы ни грубо это звучало.

Наконец время истекло. Катаев в последний раз отвесил своим охранникам по щелбану, вышибив из них слезы, – в щелбанах он был отменно натренирован, – смешал камни, поднялся и со вкусом потянулся.

– Пойдем, что ли, – поставил он нас в известность относительно своих ближайших планов. – Саня, Леня, берите этого неверного под руки и ведите к машине. Да смотрите, чтоб дело обошлось без драки. Он мне с переломанными конечностями не нужен. Богу – тем более, бог объедками брезгует. Так что берегите парня, как собственную задницу. А я пока пойду, доложусь.

Он дождался, пока цивильно одетая стража стащит меня с нар и выволочет из сторожки, после чего сам оставил ее. Оказавшись на свежем воздухе, я краем глаза успел заметить, что Катаев возится с дверью. Выходит, работал без сменщика. Что ж, логично – меньше риск разоблачения. Хотя сия информация меня уже никоим боком не грела.

Парни избытком вежливости не маялись. Один был сердит на меня за то, что я не дал ему пробить свою почку в первые минуты визита, второй дулся просто за компанию. Оба выстроились за моей спиной развернутым строем – держась по обе стороны – и время от времени подгоняли увесистыми тычками в спину и пониже. Мне такое обращение не особо нравилось, но возражать не имело смысла – кто сильнее, тот и прав. Закон джунглей, которому они неукоснительно следовали.

Куда меня вели, я представления не имел, а спрашивать стеснялся. Катаев сказал – к машине, но нормальные хозяева не оставляют машину на другом конце Вселенной, чтобы потом топать до нее добрых полчаса.

Я совсем уже заколебался шевелить ногами, когда телохранители вдруг переменили диспозицию. Один из них остался охранять мой тыл, а второй прошел вперед и теперь вел наш караван, как ледокол по Севморпути – уверенно и неумолимо. Выбрал какую-то едва заметную тропку, ведущую через болото, и разрезал грудью высокую травуторя путь. В душе снова родилась надежда. Если раньше нечего было и думать о том, чтобы сделать ноги, – все равно пулю в спину всадят, чтобы поменьше активности проявлял, – то сейчас попытка выглядела довольно оправданной. Вполне могла увенчаться успехом, окажись удача на моей стороне.

Еще больше надежда окрепла, когда ледокол обратился в рака, решив поразвлечь себя, а заодно и меня, разговором. Не прекращая движения, он развернулся всем корпусом, раскрыв тайну своего IQ, который явно зашкаливал – правда, в обратную сторону. Идти вперед спиной – неудобно, а защищаться в таком положении – тем более, особенно когда не только рот, но и мозг (ежели таковой присутствует) заняты разговором. Он рисковал, но для чего ему это было нужно, я не мог понять. Может быть, надеялся, что я ничего не посмею предпринять, имея за спиной второго надзирателя?

– А чего ты против секты-то попер? – усмехнулся он.

– В смысле? – не понял я. – Меня наняли. Я ведь по найму работаю.

– Это понятно. И ты что – решил повкалывать только за прощение грехов? Много, видать, нагрешил?

– Много, мало… Все мое. И не только за одно отпущение я в это дело ввязался. Сказать честно? Когда узнал, чем ваша секта занимается, мне самому захотелось сделать с ней что-нибудь нехорошее. Индульгенция здесь ни при чем. Я бы в такую авантюру и бесплатно ввязался. Доволен?

– Да ладно, не кипятись. Это все равно не наша секта. Мы к ней никакого отношения не имеем. Мы только Витька охраняем. Так что не рви сердце.

– А я и не рву, – сказал я и, прыгнув вперед, сбил его с ног ударом в челюсть. Подача была чемпионская – даже костяшки пальцев заболели. Исходя из того, что кулаки у меня тренированные, я заключил, что ледоколу пришлось несладко.

Он не стал тупо дожидаться, пока кулак прилетит ему в физиономию – поднял руки, поставил блок, но инстинктивно слишком резко подался назад, зацепился за что-то ногой, и блок рассыпался, как карточный домик на ветру. Кулак прошел сквозь него, как нож сквозь масло, охранник только подошвами в воздухе сверкнул.

Разворачиваться, чтобы тут же разделаться с его коллегой, я не стал – такая спешка была бы равносильна самоубийству. Вместо этого я бросился на землю вслед за ледоколом. Вдвоем ведь даже на траве валяться веселее, а не только по небу проплывать.

Упав, я быстро перевернулся на спину и успел заметить, как замыкавший наше шествие охранник суматошно шарит у себя за пазухой, пытаясь вытащить пистолет. Идиотская и бесперспективная затея – мой ствол торчал у него, на пиратский манер, впереди за поясом, и выхватить его было куда проще и быстрее. И вообще непонятно, какого черта он топал за нами с пустыми руками. Грубейшая ошибка.

Которая его и сгубила. Честное слово, никогда не думал, что у меня когда-нибудь получится такой прием. Больше того – не верил, что он вообще у кого-нибудь может работать. Слишком много времени в рамках быстротечного рукопашного боя отнимает. Однако замыкающий был настолько поглощен поисками пистолета, что почти забыл обо мне. И я рискнул.

Вскинул ноги вверх и, используя их, как противовес, оттолкнулся от земли руками, вернувшись в вертикальное положение. А в следующий момент уже летел вперед головой, торпедируя живот охранника – прямо как футбольный нападающий, который на бреющем полете пытается замкнуть слишком низкую передачу.

В отличие от футболиста, которому это не всегда удается, я своего добился. Жертва шумно сказала «Хух!» и, так и не объяснив значение этого слова, отлетела назад.

Снова вскочив на ноги, я бросился к ледоколу – он отправился на землю первым, и, по идее, должен был с большей охотой ответить на мои вопросы, чем напарник.

Однако ледокол валялся в кустах такой же никакой, как «Боинг-737», которому тридцать лет назад не повезло над шотландской деревенькой Локерби. Только «Боинг» волновал меня значительно меньше – все внимание человеку, к черту НТР! Я наклонился над неподвижным телом и похлопал его по щеке. Ноль эмоций. Судя по тому, как студенисто колыхнулась щека под моей животворящей дланью, в состоянии невменяемости он собирался пробыть еще изрядное время. Челюсть была не просто сломана – я умудрился практически раздробить ее. Очень успешная атака, которой можно было гордиться, но сейчас такой результат меня не порадовал. Пришлось возвращаться к напарнику – авось, от него удастся услышать что-нибудь вразумительное.

Но поначалу и второй лежал – бревно бревном. Я даже засомневался, узнаю ли что-нибудь вообще. С их стороны это было уже верхом наглости – оставить меня в почти полной темноте один на один с неизвестностью. Я бы, конечно, постарался дождаться, пока они доведут меня до машины, чтобы уж наверняка обзавестись колесами, но момент был слишком хорош, чтобы упускать его. Ну, я и постарался. Если кто-то скажет, что это есть подвиг с моей стороны, то я расхохочусь ему в лицо. Выбор-то небогатый: умереть на алтаре либо остаться в живых при успешной попытке к бегству. Ну, или быть убитым при тех же обстоятельствах. И, выбирая между тупой бараньей смертью под ножом и пулей в голову в момент отчаянной борьбы за жизнь, я выбрал последнее. Мне повезло – можете поверить, это случается не так уж редко – и обошлось без лишнего отверстия в организме. Но это была лишь часть везения, которого я жаждал в этот лихой ночной час.

Вторая часть заключалась в информации. А кто мог ее предоставить, кроме двух охранников, что валялись сейчас на холодной земле? Никто. Разве сам Катаев, но сколько его придется ждать – неизвестно. Возможно, долго. Или даже очень долго. А делать это, имея под рукой два тела, которые могли в любой момент прийти в себя, очень рискованно. Да и где гарантия, что Катаев воспользуется именно этой тропой? Учитывая его патологическую скрытность, я даже готов был поставить сто к одному, что он, как дедушка Ленин, пойдет именно другим путем.

Поэтому решил, что сведения мне непременно нужно добыть здесь, из этих двух возможных источников. И, поскольку один из них, даже при условии возобновления активности, вместо слов перекатывал бы во рту сопли вместе с обломками собственной челюсти, я вплотную занялся вторым. Который, по указанным выше причинам, был более подходящим объектом.

Присев над бесчувственным телом я, как и в предыдущем случае, похлопал его по мордашке:

– Ау, Кролик! Есть кто дома?

Тишина. Охранник ушел значительно дальше, чем можно было предположить с первого взгляда. Но я продолжил методичными шлепками возвращать его к жизни – нашатыря, увы, с собой почему-то не прихватил. И минуты через две, когда рука уже изрядно устала, глаза охранника наконец раскрылись. Я посмотрел в них почти влюбленно и, хоть и запоздало, вынул из-за его пояса один из моих – а точнее, конфискованный у трупа Цехового – пистолетов.

– Как самочувствие? – тоном готовой к любым капризам медсестры спросил я.

– Ургбух… – непонятно ответил он.

– Это тебе сопли мешают. Прожуй.

Он послушался и следующая фраза получилась куда более внятной. Хоть и с трудом, но сумел выхрипеть:

– Как это… у тебя получилось?..

– Как у Маяковского, – отрезал я. Затягивать беседу не собирался, а потому сразу перешел к делу. – Ты мне, паря, вот что скажи. Если я правильно понял Катаева, то вы меня к машине вели. С вас сейчас толку, как с козла – молока, что-то вы притомились сильно. Но я-то хочу до машины добраться. Я выносливый. Куда мне идти?

Во время этой речи охранник несколько раз раскрывал и закрывал рот – видимо, местами у него возникало желание возразить, но он так и не сумел найти момента, куда это свое желание вставить. Я бы ему посоветовал – куда, но к тому времени уже началось объяснение дальнейшего маршрута, так что я счел за благо временно заткнуться.

Ощущение пистолетного дула в собственном носу прекрасно развязало язык. Парень говорил коротко и по делу. Спартанская школа, не иначе.

– Вперед по тропинке. Метров через двести частые дома начнутся. Тропинка в заднюю калитку упрется. Двор с самого края. Наша машина у забора…

– Молодец, – поощрительно кивнул я. – Дальше.

– Что дальше? – не понял он.

– Ключи. Пальцем заводить не умею.

– У Степки ключ.

– Твой напарник? – уточнил я. В сторожке Катаев называл их какими-то другими именами. Ну, так нигде ж не записано, что человек может иметь еще и прозвище, правда? Вот я, допустим, имею – и нормально себя чувствую. Поэтому, дождавшись утвердительного кивка, вынул пистолет из его ноздри и с силой опустил рукоятку на его же лоб, после чего погрозил вновь ставшему бесчувственным телу: – Смотри: если обманул – вернусь и язык на шашлыки порежу. – Лучше поздно, чем никогда.

Оттащив туловище подальше в кусты, чтобы Катаев, если ему все же вздумается пойти этой тропой, не пугался раньше времени, я вернулся к ледоколу. Внимательно ощупав карманы, вытащил ключ – почему-то из бумажника – и отволок Степку к напарнику. Пущай уж и в таком невменяемом состоянии будут – не разлей вода. На пару геморрой, радикулит и воспаление легких зарабатывают.

Придерживаться в предрассветной мгле незнакомой тропы было делом непростым, но я с ним справился. А чего? Я сообразительный парень и в курсе того, что вряд ли тропа находится там, где трава вымахала по пояс. В моем понимании тропа – это утоптанная полоска суши, которая может быть длинной или короткой – по обстоятельствам. Если кто захочет со мной поспорить – заходите, я поулыбаюсь.

Пройдя через небольшую рощицу, сплошь заваленную скелетами машин (судя по смутно видневшимся силуэтам), я действительно уперся в калитку, что соединяла две части старой, щербатой, покосившейся ограды.

Беспрепятственно просочившись через нее и преодолев небольшой – сотки четыре, от силы – огород, я оказался во дворе. Там стояла настоящая техника, можно сказать, зверь – брутальный «Ниссан Патрол». Согласно информации, полученной от гэбэшников, Катаев пользовался сугубо взятыми напрокат машинами, и я решил, что в документах этого мастодонта вписано имя кого-то из охранников. Что-то прежде мне не доводилось слышать, чтобы «Патролы» сдавались внаем. Хотя в наше время чего не бывает? Даже туристом в космос слетать можно, были бы бабки.

Подойдя к автомобилю, я попробовал ключ на момент соответствия, мысленно грозя всевозможными карами охраннику, если он меня обманул. Но замок, слегка поупиравшись, упруго подался и дверца распахнулась. Я проник внутрь и, открыв все остальные заглушки на дверях, затих в ожидании Катаева.

Расчет мой был прост, как пифагоровы штаны, которых у этого древнего грека вообще, к слову, не было. Насколько мне известно, он вполне обходился хитоном, как и его коллега Архимед. Но это так, заметки на полях. Я же исходил из того, что охранники хорошо замаскированы мной в высокой траве и густых сумерках, и Катаев вряд ли заметит их, даже воспользовавшись той же тропой. Если пойдет другой, то, понятно, тем более. Но он непременно придет. И когда его морда проникнет в салон, я предложу ей небольшой сюрприз, который вряд ли вызовет энтузиазм у адресата, но это будут уже не мои проблемы.

Мне же оставалось только ждать. Ну и, пожалуй, гонять в голове ленивые мысли. К примеру, о том, как неумно я поступил, оставив на поверженных телах пистолеты. Но, поразмыслив, решил, что бежать обратно и исправлять ситуацию уже поздно – можно ненароком напороться на Катаева, что будет совсем ни в какие ворота. Придется валить гражданина. Причем, без вариантов, иначе он убежит. Ну, или, на худой конец, укокошит меня – что тоже не вдохновляло. Да и, с другой стороны, оба охранника были отключены основательно. Степка – тот еще пару часов проваляться может, не понимая, с какой стороны ему на Луну смотреть приходится, а его напарнику я перед уходом тоже душевно приложился к голове. Жить, конечно, будет, но не сегодня.

Так что паниковать не стоило. Просто ждать. И я ждал.

Катаев появился минут через десять. Его слегка сутулящаяся фигура вынырнула из молочно-серого сумрака – предвестника скорого дня – со стороны огорода. Выходит, все-таки воспользовался той же тропой, при этом ничего не обнаружив. Я оказался прав, и мне захотелось оставаться в незапятнанных штанишках этого чувства как можно дольше.

Подойдя к «Патролу», Катаев уверенно распахнул водительскую дверцу и засунул в салон сразу половину себя.

– Все в порядке? – фраза была дежурной, так люди при встрече взаимно справляются о здоровье, хотя оба при этом мощнее скаковых лошадей, что видно невооруженным глазом. Но в данной ситуации вопрос угодил аккурат в струю событий.

– Ни хрена не в порядке, – сказал я и сунул ствол ему в голову, под нижнюю челюсть – как сунул бы шампур, доведись готовить из нее шашлык. Сам я в этот момент полулежал на водительском месте, и Катаев меня не заметил, решив, что мы, все втроем, обосновались на заднем сиденье. Шведская тройка или что-то вроде того. В общем, он оказался не совсем прав, засунувшись в салон так далеко, и слегка удивить его труда не составило.

Клацнув от неожиданности зубами, Катаев скосил на меня глаза и застыл в довольно интересной, но явно принужденной позе. Ежу было понятно, что стоять так, враскорячку, по своей воле он не стал бы. Но пошевелиться не смел, опасаясь, что мои нервы окажутся более непоседливыми, чем разум, и я нажму курок при первом движении – прежде чем соображу, что делаю. Хотя с такими мозгами мог бы догадаться, что человек, чьи нервы расшатаны сильнее ветхого флюгера, вряд ли сумел бы сделать то, что удалось мне. Для этого, как ни крути, требуется хладнокровие. Так что за мои нервы и целостность своей башки он опасался напрасно – возможно, даже понимая это. Но, сделав поправку в сторону «береженого бог бережет», остался стоять на месте.

– Расслабься, – разрешил я, когда совести в моем организме скопилось достаточное количество. – Просто не бери в голову. Забирайся в машину – и поедем.

И, подтверждая слова действиями, сдвинулся на пассажирское место. Катаев, которого я так и не соизволил снять с мушки, крякнул и сел за баранку, вцепившись в нее руками. Даже в предрассветных сумерках было видно, что он побледнел. Я деловито сорвал с его шеи амулет, убедился, что это действительно флэш-карта, и удовлетворенно кивнул. Кто сказал, что наша с Ружиным задача не будет решена?

– Ну и… дальше что? – спросил Катаев, просидев с минуту в тишине. Наверное, ждал, что я первым подам голос, но я этого так и не сделал.

Виртуозная игра на нервах. Порой, когда в ударе, я становлюсь непревзойденным исполнителем на этом инструменте. И вопрос Катаева в принципе значил для меня не меньше, чем для Паганини – разорванный рукоплесканиями зал. Значит, музыка пробрала его до души.

– Поехали, – мягко напомнил я.

– Куда? – его голос был вял, как туалетная бумага.

– На собрание. Ты же туда собирался меня везти? Так зачем сомневаться? Нельзя, понимаешь, менять маршрут на горном склоне.

– Слушай, может, дашь мне переодеться и умыться? – тоскливо спросил Катаев. – Не могу же я появиться на собрании в таком виде.

– Ты сам себя послушай, – предложил я. – Только сперва голову в окошко высунь, а то стошнит прямо в салоне. Понимаешь, сколько тонн дерьма только что попытался напихать в мою голову? Надеюсь, ты не думаешь, что я настолько законченный дурак, чтобы согласиться на твою просьбу? Так что расслабься и получай удовольствие. Они переживут и такой твой вид.

– Я совсем не считаю тебя дураком, – запротестовал он. – Но мой престиж…

– Да подотрись своим престижем! Заводи машину и поехали. Нас люди ждут.

– Не опоздаем, – Катаев был упрям, как ржавый гвоздь в дубовой доске. – Просто пойми…

Я не стал его понимать – понималка внезапно, хоть и временно, атрофировалась. Мне было плевать на желания Катаева, меня больше занимали мои собственные. А желал я сейчас, если честно, одного – уехать отсюда, и чем быстрее, тем лучше. Не ровен час, очнется кто-нибудь из телохранителей и побежит вместо больницы свой долг выполнять. А выполнение этого долга грозило мне крупными неприятностями. Стоит ли рисковать лишний раз? Я почему-то считал, что не стоит. Наверное, потому, что это был не тот случай, когда после риска люди собираются пить шампанское.

И я перешел к решительным, хотя в определенных кругах не очень популярным, мерам. Гринпис и Общество охраны животных расстреляли бы меня ракетами класса земля-земля, если бы прознали, что я сделал. А именно – быстро и, наверное, очень больно ткнул Катаева стволом пистолета в пах. Он пискнул, а я проскрежетал:

– В следующий раз еще и на курок нажму. Так что лучше не буди во мне зверя, дегенерат моржовый! Поехали!

Он не решился на новые возражения. Мер физического воздействия ему хватило. Обвинять Гаврилу Сотникова в том, что тот слабак и боится боли – одно. А самому проявлять силу характера в критической ситуации – совсем другое. Катаев сдулся при первой же возможности. Тоже не гигант духа.

Мотор взревел, и «Патрол», поскольку ворота перед ним открыть не удосужились, просто вывернул их усиленным лебедкой бампером.

Катаев был нужен мне в двух целях. Во-первых, будучи одним из иерархов секты, он в определенной степени гарантировал мою безопасность. И, кроме того, был вынужден исполнять роль гида-путеводителя, поскольку я знать не знал, куда меня занесло, а поговорка «язык до Киева доведет» в данном случае себя не оправдывала: означенному языку в этом безлюдном месте было не за что – вернее, не за кого – зацепиться. Но, разжившись таким заложником, можно было не переживать: дорогу он знал если и не как свои пять пальцев, то все же достаточно хорошо, чтобы добраться до козодоевской квартиры к назначенному времени. И даже раньше.

Поддерживать светскую беседу во время езды Катаев не хотел. Может быть, обиделся, что я не дал ему привести себя в порядок, может, имел другую причину – черт разберет. За всю поездку задал только один вопрос, не самый оригинальный, но я бы очень удивился, не сделай он этого.

– Как тебе удалось от парней избавиться?

– Эх, гражданин Катаев, гражданин Катаев, – тяжело вздохнул я. – Знали бы вы, что спрятано за моими нежными голубыми глазами, вы бы не задавали таких глупых вопросов. За ними стоит бесстрашный лев и непобедимый тигр. Ну, нечто среднее между ними. Гибрид. Не веришь – спроси у своих телохранителей. Они подтвердят. А что ты думал? Поймал зверушку? Сейчас освежуешь и шкурку у кровати постелешь? Шкурка-то красивая. Оранжевая, в черную полосочку. Тигриная шкурка, гражданин Катаев. Мог бы сам сообразить, что такие трофеи за здорово живешь не добываются.

Гражданин Катаев ничего не ответил на мою поэму в прозе. Просто вздохнул – не менее тяжело, чем я, отвечая на его вопрос, – и еще крепче вцепился в баранку. К дому, в котором проживал его друг, коллега и собрат по вере, мы подъехали в четверть восьмого.

33

– Звони, – мягко сказал я Катаеву, когда мы оказались у нужной двери. Он вдавил кнопку звонка, а я, заняв удобную позицию за его спиной, вынул пистолет. Хотелось преподнести Козодою сюрприз – не менее неожиданный, чем тот, что устроил мне Катаев. С ним-то я поквитался, но в счете все равно пока вели сектанты. Нам с Ружиным удалось удивить их дважды – в случае с Цеховым, и нанеся ночной визит в штаб-квартиру. Они ответили взрывом гостиничного крыльца. Попыткой Засульского и расстрелом Ружина. С Сотниковым у меня получилось абсолютное равенство по количеству сюрпризов на морду лица, с Катаевым – тоже. Итого: 4:5 в пользу «Вестников». Душа требовала справедливости и равного счета.

Но сюрприза снова удостоился я. День как-то упорно не желал складываться, а счет – сравниваться.

Когда трель звонка смолкла и дверной глазок на секунду потемнел, я даже не встревожился – освещения на площадке не было, так что меня разглядеть в полумраке наблюдатель не мог. Только Катаева, но ведь как раз его-то здесь и ждали. И, словно в подтверждение этого, заклацали запоры – хозяин, или кто там его заменял, – готовился впустить визитеров.

Я усмехнулся. Что ж, шестиствольного пулемета не прихватил, но то положение, какое умудрился занять к этому моменту, было довольно выигрышным. Хотя, конечно, с шествиствольником было бы внушительнее.

Но когда дверь гостеприимно распахнулась, я и думать забыл про пулемет. Потому что на площадку сразу выскочили трое, вооруженные так же, как и я – пистолетами. Одним из выскочивших, как ни странно, был сам Козодой. Видимо, деканы тоже играют в войнушку.

Времени на раздумье не оставалось. Его вообще внезапно оказалось очень мало – хватало лишь на действие. И я начал действовать. Тупо, как паровоз, который летит вперед, не глядя, что у него там, впереди – Анна Каренина или состав с горючим.

Две пули я выпустил не отходя от кассы – в спину так и не успевшему пошевелиться Катаеву. Судя по тому, что стало с его поясницей, пули разворотили ему обе почки.

Я начал разворачиваться, чтобы обеспечить более тесный контакт с теми, что вышли меня встречать. Изъясняться на словах смысла не было. Особенно после того, как двумя выстрелами оказались разрушены все мосты. Но Козодой все же заговорил. Причем, такими словами, которых трудно ожидать от декана и Гласа Божия.

– Пи…дец тебе, говнюк! – истерические нотки в голосе едва ли способствовали укреплению авторитета, но Козодою было не до подобных мелочей. – Думал всех перехитрить?! Хрена с два! Витек позвонил перед выездом, мы тебя ждали! Алтарь тоже ждет тебя, гондон!

Он дернул дулом пистолета, но я успел выстрелить первым. Причем, трижды – со странной отстраненностью наблюдая, как набухает кровью его белая рубашка.

Потом что-то большое и очень горячее ударило меня в плечо и сбросило вниз, с лестницы. Я закувыркался, отчаянно матерясь, потому что все вокруг завертелось в дурацкой бешенной пляске. Дважды ударился головой, боли при этом не почувствовал, зато вдоволь налюбовался звездами собственного производства. Потом меня встретила лестничная площадка. На ней я и распластался, вниз лицом и с вытянутыми в разные стороны руками-ногами, словно морская звезда, тулящаяся к утесу во время прилива. Я, как и она, отчаянно мечтал о покое. Движением в данный момент был сыт по горло.

Вниз по лестнице прогрохотали шаги – сектанты вовсе не желали предоставить мне возможность умереть спокойно. Я даже не успел повернуть голову, чтобы посмотреть, от кого ждать неприятностей в ближайшие мгновения – бок взорвался болью. Очевидно, в него по самое не хочу погрузился ботинок. Проверять справедливость этой догадки я не стал – почему-то вдруг захотелось совсем другого: вывернуться почти наизнанку, обхватив бок руками, одна из которых уже заметно теряла чувствительность, и с легким недоумением слушать голос, прорвавшийся сквозь желтизну тупой боли:

– Давай! Только в голову не пинай. Пусть он, падла, почувствует свою смерть!

Это было, конечно, очень любезно со стороны говорившего – позаботиться о том, чтобы я не впадал в беспамятство, но мне такая заботливость показалась несколько излишней.

То ли организм включил защитные механизмы, то ли боль сделала свое дело – на меня навалились слабость и непреодолимое желание прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, впасть в спячку. Потому что не спал долгие-долгие годы. Странно, ведь еще двадцать минут назад был бодр и свеж. Но, лежа на полу и держась за рвущийся от боли бок, я знал одно – спать хотел так, как не хотел еще ни разу в жизни. Даже не смотря на боль. И уж тем более – жесткость принявшего меня ложа.

Но поспать мне, ясное дело, не дали.

Сколько ног пнуло меня разом – сказать не берусь. Пересчитать не сумел – из положения «лежа» это делать неудобно. Однако боль была куда шикарнее, чем после первого удара в бок, охватив, как показалось, уже все тело. На сей раз желтизна расцвела в голове всерьез и надолго.

Потом, после четырех-пяти повторений, я понял, что это далеко не предел. Но было уже все равно – после того, как желтизна достигла максимальной степени насыщенности. Я принимал последующие удары довольно равнодушно – свернувшись в позу зародыша и по возможности, чисто инстинктивно, прикрывая голову руками.

И, как ни парадоксально, в голове все еще крутились мысли. Не бог весть что, разумеется, но все же: как глупо все получается, как хорошо все начиналось и прочее в том же духе.

А потом откуда-то из неведомых глубин, с самого дна Марианской впадины моего подсознания начала выплывать злость. По мере разрастания она переходила в ярость, и скоро угрюмо-благородная сумеречная синева этого чувства вытеснила из мозга желтизну боли. Берсеркер проснулся; если бы в тот момент я мог соображать, я бы понял, что смогу сейчас встать, не смотря на боль в переломанных ребрах, пальцах рук и прочих ушибах, но, поскольку безумный берсеркер успел полностью завладеть сознанием, вытеснив меня самого куда-то на задворки, я начал вставать, даже не задумываясь над тем, что делаю. Понимал только две вещи: прямо передо мной есть враги и их, простите за нескромность, надо – ар-р-гх! – убивать!

И я бы, наверное сделал это – хотя бы с одним из нападавших, потому что в тот момент был дурнее курицы, которой отрубили голову, но которая после этого бежит куда-то по своим куриным делам, хотя вся информация об этих делах, как и остальные сведения о мире, остались вместе с головой валяться на колоде рядом с топором.

Но в тот момент, когда тело уже поднялось на четвереньки и даже оторвало одну руку от пола, собираясь принять более приемлемую позу, меня все-таки пнули в голову. И темно-синий взорвался красным, который быстро перешел в темно-бордовый, а затем и вовсе почернел.

34

Где-то, в каких-то туманных далях, я совсем было уже решил, что мертв – мертвее мамонтова племени. Решил – и смирился. Ну, судите сами, стоит ли покойнику бастовать против собственной смерти? Для него, для покойника то есть, от этого все равно ничего не изменится. Бастуй, не бастуй, наденут на тебя белую обувь и под звуки траурного марша снесут на кладбище. Если, конечно, будет, на что надевать эту самую обувь и наскребут, что в гроб складывать. Такие пироги.

Я принял данное соображение довольно спокойно. Даже на удивление. Беспокоиться начал потом, когда понял, что мыслить покойникам, в некотором роде, не полагается. А я мыслил. Следовательно, все еще существовал – как разумная единица. Формулировка была не совсем моя, но настолько обнадеживающая, что я без зазрения совести присвоил ее. Пусть и временно. Вот только незадача – ни одна долбанная мышца моего долбанного тела мне не подчинялась. Руки-ноги не шевелились, глаза не открывались. Складывалось впечатление, будто мозг вытащили из черепной коробки и засунули невесть куда, скажем, в трехлитровую банку, отсоединив от всех нервных окончаний и полностью отстранив от управления организмом, как радикалы-революционеры-путчисты отстраняют от власти зарвавшееся коррумпированное правительство – просто в силу того, что оно не может эффективно управлять. Мозг у меня зарвавшимся и коррумпированным не был, но от власти тоже был отрешен, как неэффективный.

И тут я начал верить в загробную жизнь. А фигли? Ни холода, ни голода, ни боли не чувствовал, свет и тьма для меня не существовали, я был невесом, как космический вакуум. Если это не форма существования в загробном мире, тогда объясните, что это такое, а то мне с этой задачей справиться не удалось.

Скорее всего, я был не в раю. Но и не в аду. По моим понятиям – потомка европейцев и христиан – и то, и другое значительно отличалось от состояния, в котором я пребывал.

Отсюда вывод: раз я еще ни там, ни там, значит, пока в законсервированном виде. Душа ожидает, когда Господь Бог и апостол Петр завершат свой консилиум и определят, куда меня приспособить. Скорее всего, конечно, в ад, но, говоря по совести, я бы даже на рай не согласился променять то состояние блаженного покоя, в котором имел счастье быть. Офигенное счастье – просто быть. И больше ничего. Ни видеть, ни слышать, ни обонять, ни осязать, ни ощущать вкуса. Просто быть.

Правда, через какое-то время – какое именно, сказать затрудняюсь, потому что в законсервированном состоянии абсолютного покоя о времени как-то забывается – я был жутко разочарован. Все умозаключения полетели псу по хвост, когда безмятежное загробное существование нарушил усталый дребезжащий голос, каким ни апостол Петр, ни, тем более, Господь Бог говорить не могли. Больше всего это было похоже на голос полковника Ацидиса:

– Как, бриллиантовый мой, ты еще не пришел в сознание? Если да, но говорить не можешь, просто постарайся кивнуть или еще каким-то образом дай знать.

Я постарался выполнить просьбу, но не был уверен, что из этого вышло что-то стоящее, а потому на всякий случай постарался что-нибудь сказать. К крайнему удивлению, это у меня получилось.

– Полковник? – пробулькал я для разминки.

– Ну, наконец-то! – обрадовался он. – Уж я и то думаю – не может человек проваляться без сознания трое суток после обыкновенного избиения, когда у него даже почки и селезенка целая. Хотя тут тебе повезло. Жутко повезло.

– Полковник? – на всякий случай я решил додавить свой вопрос.

– Ты что-то хочешь сказать, парень? – заинтересовался он.

– Да ты дурак, что ли? – взорвался я. Голос зазвучал на удивление громко. Первоначальное бульканье, получается, было лишь следствием того, что я долго не практиковался. Теперь все наладилось. Тембр при избиении почти не пострадал. Будь я гитарой или, к примеру, роялем, то невероятно обрадовался бы этому обстоятельству. Но я был человеком и особых причин для радости не видел, больше переживая о других деталях организма. – Я что, не русским языком спрашиваю? Ты – полковник Ацидис или нет, идиот?!

– А вот ругаться ни к чему, – слегка обиженно, но все так же устало сказал он. – Тем более такими словами. Да, я Ацидис.

– Полковник, – облегченно прошептал я. – Добрый день. Как дела, полковник?

– Да потихоньку, – неопределенно протянул он. – Кости ноют…

– Да нет, – оборвал я. – Как мои дела? Честное слово, можешь смеяться, но пока ты не заговорил, я думал, что умер. Что там со мной?

– Там с тобой ничего особенного, – проговорил Ацидис, и в его голосе была усмешка. Впрочем, не злая. – Избили тебя серьезно – несколько ребер сломали, руку, ногу. Доктор говорит – что-то вроде семнадцати переломов. Но ни одного опасного, так что можешь не переживать – срастутся быстро. Ну и, тебе, конечно, повезло – все внутренности целы, да. Чего о наружностях не скажешь. Если честно, ты как вождь негритянского племени выглядишь – такой же синий и такой же пухлый. Но доктор говорит, что это тоже не страшно – недельки через две о синяках и думать забудешь. Правда, денька через три тебя зуд начнет терзать. Так что готовься.

– Всегда готов. Вот, значит, почему я ни глаз открыть не могу, ни руками-ногами пошевелить.

– Ерунда, – возразил он. – Пошевелить ты можешь. Левой ногой, во всяком случае. Просто, наверное, не чувствуешь этого.

– Может быть, – я не стал спорить. – А почему я жив?

– Моя работа, – и снова в голосе Ацидиса проскользнула усмешка. – Когда ты Гаврилу Сотникова нам передал, я сразу в контору приехал. Все равно заснуть не мог дома, до двух ночи проворочался, потом на кухне сидел, курил. Ну, мы с Гаврилой и переговорили по душам. Он, по-моему, не совсем пропащий – образования человеку не хватило, вот и вляпался в дерьмо. Но вляпался по уши, так что отвечать теперь будет по полной схеме. Думаю, пожизненное мужику впаяют… Но суть не в этом. Гаврила раскололся почти сразу – полупьяный был, к тому же совесть в нем проснулась. Выложил сразу, что думает по поводу нас, себя и секты, и еще много сверх того. По тебе, кстати, прошелся, – сказал, что ты страшный тип, потом подумал и сказал, что не настолько страшный, насколько хочешь таким казаться – аж из кожи вон лезешь. А еще сказал, что ты зря поперся к Катаеву, потому что там тебе все наследство вырежут, потому что Катаев шутить не любит. Ну, тут я на него поднажал маленько, он все остальное выложил. И через каждые пять минут приговаривал: «Я его предупреждал, чтобы не ездил к Катаеву до собрания. Так все равно поехал, нутром чую!».

– Верно, – я вздохнул. – Он предупреждал. Кто ж думал, что он от души предупреждает? А я, правда, чуть по самые помидоры не влип, когда туда приехал. Но ведь выкрутился. Обратно меня Катаев самолично с шиком довез.

– Везучий человек, – согласился Ацидис. – Ну, к Катаеву мы за тобой все равно не успевали. Однако я направил-таки туда троих парней для подстраховки. Они там вообще никого не застали. А на собрание я спецгруппу в десять человек отрядил. Все ходы-выходы должны были перекрыть. Под контроль-то они их взяли, а вот ваш приезд проморгали. Говорят – вы слишком рано прибыли. Тебя они вообще в лицо не знали, а Катаев не по форме был одет – в рванине какой-то.

– Это его роба сторожа, – объяснил я. – Я ему переодеться не разрешил. Он на меня, кажется, за это обиделся жутко. Кстати, о птичках: что с этим гусем?

– Уже не сердится, – успокоил Ацидис. – Потому что мертвый. Козодой тоже. Вообще, когда ты стрелять начал, мои парни здорово перепугались – не ожидали ничего подобного. Парочка еще долго поносом страдать будет, только вот не знаю, от чего больше – от стрельбы или от выволочки, что я им устроил за то, что они чуть всю операцию не провалили. Но, слава богу, не провалили. Успели тебя спасти. Так что, можешь считать, что в рубашке родился.

– Ага, – сказал я. – В джинсовой, как сейчас помню. – Потом подумал и удивленно отметил: – Странно, я-то считал, что Гаврила вам про мои планы ни за что не расскажет. Думал, ему выгоднее, если меня уберут. Знал бы – не отдал бы вам.

– Это почему?

– А не хотел, чтобы вы мне веселье портили.

– Ну, что ни делается, все к лучшему. Если бы ты нам его не передал, то вообще всякого веселья лишился бы.

– Это почему? – невольно передразнил я его, поскольку настал мой черед удивляться.

– Потому что Сотников тебя слегка обманул насчет места, где должно было собрание состояться.

– Да ну? – я не смог сдержать сарказма. – Гаврилка сказал, что заседание состоится на квартире Козодоя, мы с Катаевым приехали туда, позвонили, и в результате я – здесь, а Катаев с Козодоем – в морге. Оказывается, мы попали не по тому адресу?

– Вы-то как раз попали по правильному адресу. Только не забывай, что тебя туда Катаев привез. И это была не квартира Козодоя. Но я сомневаюсь, что ты такие нюансы приметил бы, даже постаравшись. Города не знаешь, так что адрес Козодоя тоже вряд ли запомнил.

– Советская, 74, – хмыкнул я. – У нас по всей стране улицы одинаково называются, что тут запоминать?

– А даже если и так, – продолжал гнуть свою линию полковник. – Знай ты город, сразу приметил бы, что тебя привезли совсем не в тот район, где находится улица Советская. Но города ты не знаешь, поэтому обмана не заметил. Сотников рассчитывал, что к тому моменту, как его обман раскроется, будет уже далеко от тебя, и не ошибся. Но ты все равно поперся к Катаеву, а тот на обман не решился, довез в нужное место. Так что твое счастье – нам Гаврила назвал точный адрес.

– Ну, счастье, буквально, – вздохнул я. И вдруг встрепенулся: – Флэшка-то! При Катаеве флэшка с подрывным списком была!

– Спокойно. Мы твою робу здесь сразу обыскали, уж извини. Нашли флэшку. Ночью вы с Ружиным немного не те списки взяли… Ну, да немудрено лопухнуться – там храмы, здесь храмы. Только там был предварительный список. Кастинг, так сказать. Странно, что Ружин этого не понял – названий-то но порядок больше. А он, по моим сведениям, раньше на аналитике сидел… Ну, вовремя тебя все-таки мои парни у сектантов отбили.

– И не жалко вам было посылать на это дело целых десять человек? Ради одного бывшего киллера?

– Ну, для начала, киллер неплохо себя зарекомендовал и, если честно, я бы не отказался от такого сотрудника. Тебя это, может, и удивляет, но я вот что скажу. Вряд ли есть на земле работа, где можно так обильно и в такой короткий срок замараться в дерьме, как у нас. Государство, знаешь ли, порой просто вынуждает быть подлым. И делает это не время от времени, а гораздо чаще, чем хотелось бы. Но суть, собственно, не в этом. Я не пожалел отправить к месту сбора десять человек, потому что пришло время кончать с сектой. Они не зря перенесли встречу с квартиры Козодоя – после того, как мы арестовали несколько человек в других городах, затея с «Пирл-Харбором» все равно умерла, даже если б списки у них остались. Может, где-то и жахнуло бы, но масштаб уже не тот, не впечатляющий. Короче, только полный кретин не понял бы, что песня допевается и нужно побыстрее ховаться в темную нору. На собрании, скорее всего, Козодой хотел дать указание снова уйти в подполье и дожидаться лучших времен. Так что это был последний шанс взять их тепленькими.

– Да? А как же с рядовыми фанатиками?

– Ничего, – успокоил Ацидис. – Теперь мы почти всех поменно знаем. Будем работать. Это, конечно, надо было уже давно начать, но когда под боком заминированные храмы… Слава богу, успели. Кстати, отдельное спасибо тебе и Ружину, земля ему пухом…

– Отдельное пожалуйста, – слабо отозвался я.

– Сейчас прорабатываем каждого по отдельности при деятельном участии психиатров. Тем, что еще не совсем свихнулись, дадим шанс искупить. Вот и вся проблема.

– Жаль, что так и не удалось из шестиствольника пострелять, – мне, непонятно почему, взгрустнулось. – Какая машина!

– Во дает! – удивился полковник. – Тебе самому не мешало бы психиатру показаться. Пулемет мы из номера давно изъяли. Все остальное – тоже. Там уже какой-то тувинец командированный поселился.

– Да что ты так волнуешься, полковник? – я скривил губы в усмешке. Во всяком случае, попытался это сделать. – Я же просто так, для связки слов. Уж больно пушка занятная.

– Кстати, о пушке! – в голове Ацидиса сработала странная ассоциация. – К тебе кто-то заходил. Какая-то девушка. Сказала, что ее зовут Анжела и что она твоя хорошая знакомая. Ты что, кого-то знал в нашем городе?

– Анжела! – обрадовался я, не обратив внимания на последний вопрос. – Подозреваю, это моя невеста. Полковник, если вас не затруднит, передайте ей, чтобы зашла в еще раз.

– Да нет, не затруднит, – сказал он, недовольный тем, что его вопрос был проигнорирован. И решил-таки настоять на своем: – Так ты ее давно знаешь?

– На следующий день после прилета познакомились. Когда я машину в прокате брал. Машину бы вернуть не мешало. Она либо у ментов на арестплощадке, либо на Дубовой, 73. Я ее там оставлял, когда у меня документы забрали. Черная такая «Волга»…

– Давно уже вернули. Как на счет твоих документов договаривались, так и решили, что они сами машину в агентство отгонят. Я веду дело с самого начала, так что вся информация через меня проходит. Вернее, так должно быть в идеале. С такими агентами, как ты и Ружин, это не очень-то получалось. Ружин еще хоть как-то информировал, а с тобой вообще связи не было, если не считать Гаврилы Сотникова.

– Ну, извини, академиев не кончал, – действовали бы мои руки, я бы обязательно развел ими в шутовском жесте, чтобы показать, насколько безосновательны его претензии. Ишь, чего удумал – профессионального киллера в шеренгу по двое выстроить и заставить рассчитываться на первый-второй.

– Да уж догадался, – он снова усмехнулся голосом. – Все равно спасибо тебе огромное. Не знаю, кем ты был раньше – вернее, каким ты был, может, сволочью законченной, – но, на мой взгляд, ты себя реабилитировал. Чистую биографию и новое имя честно отработал. Как насчет пластической операции?

– Спасибо, лучше откажусь, – возразил я. – Я к своему лицу как-то привык, три десятка лет таскаю, а оно даже не износилось. Добротно сделано. Уж лучше его оставлю. А чтобы не приставали – бороду отпущу.

– Дело, конечно, хозяйское, – согласился полковник. – Настаивать не буду. Я не хулиган, чтобы людям против воли портрет перекраивать. Но мой совет…

– Не хочу, – упрямо повторил я. – У меня, полковник, Анжела появилась. Она меня неправильно поймет, если я начну лица менять чаще, чем трусы.

– Ладно, молчу. А что там с именем?

– А что с именем?

– Документы на чье имя делать будем? Николаева Николая Николаевича?

– Вот уж дудки! С таким ФИО мне за маму с папой стыдно будет. Придумайте что-нибудь другое.

– Что другое? – недовольно проговорил он. – Я что – имя тебе выдумывать должен? Если да, то предупреждаю, я Льва Толстого уважаю очень. Так что смотри, как бы тебе Пьер Андреичем Безуховым не стать.

– Этого тоже не надо. Давайте Вадима оставим, а фамилию какую-нибудь известную подберем. Скажем, Муканин.

– Это что – известная фамилия? – удивился полковник.

– Ну как же, – важно подтвердил я. – Моего прадеда по материнской линии фамилие такое было. Хороший был мужик, за что в Сибирь и попал.

– Муканин – так Муканин, – согласился Ацидис. – Ну, что – значит, жди документы. Примерно через неделю будут готовы – торопиться некуда. Все равно ты не меньше месяца тут проваляешься. Если хочешь, мы твою квартиру продадим, деньги со счета в банке снимем и сюда переведем. А отсюда сможешь ехать, куда хочешь. Устраивает такой вариант?

– Отменно, – согласился я. – Лучше не придумаешь.

– Тогда так и сделаем, – резюмировал он. – Выздоравливай и жди свою Анжелу. Для тебя операция закончилась. С чем я тебя и поздравляю.

Что-то скрипнуло, – наверное, стул, когда Ацидис вставал, – и я поспешил задать еще один вопрос, который только сейчас пришел мне в голову:

– А здесь до меня никакой фанатик не доберется?

– Не переживай, – хмыкнул он. – Мы тебя без присмотра оставлять не собираемся. До самого твоего отъезда.

– А что с «оленебоем»? Моей винтовкой?

– Утилизировали. В крови была слишком заляпана. Все, выздоравливай, – и шаги Ацидиса направились в сторону двери.

35

После ухода полковника новоявленный Вадим Муканин вновь ударился в религию, доставшуюся ему в наследство от только что почившего в бозе Чубчика. А именно: размышляя об информации, полученной от Ацидиса, снова вспомнил о бритве и порезах, которыми она предупреждала меня о грядущих неприятностях. Возможно, все это глупость, досадное совпадение, пусть и неоднократно повторившееся, но, может быть… О, Святая Бритва, чтоб ты в говенной яме сгинула, скажи мне, что ты имела в виду?

Почему после каждого пореза я все больше становился похож на царя Пирра, который своими победами над римлянами только приближал собственную смерть? Вот и я – вроде, каждый раз добивался успеха, только каждый следующий успех стоил все дороже. Я, было, собрался всерьез поразмыслить над этим феноменом, потом одернул себя: какого черта, совсем рехнулся, что ли?! Ты еще бриться по этой причине перестань, идиот несчастный! «Но факты! Куда деваться от фактов?» – пискнул кто-то глубоко внутри меня, однако я безжалостно засунул этому кому-то потную пятку в рот, и он заткнулся. Я вам не сектант! И сходить с ума на религиозной почве – и на почве суеверий тоже – не собираюсь. Я – современный человек, не верящий ни в черта, ни в Господа, ни в пасхальное яйцо, потому что оно все равно крашенное. Дитя прогресса и двадцатого века, хотя за верность такой последовательности не поручусь. Стало быть, мне не пристало верить в глупости Святой Бритвы.

А что пристало?

Решить для себя этот вопрос я не успел, потому что вновь хлопнула дверь, и я, не имея возможности посмотреть, кто пожаловал, справился об этом голосом:

– Полковник, это ты? Очки забыл?

– Это я, Вадим, – ответил визитер голосом Анжелы.

Понятно, я обрадовался. Хотя бурно выразить эмоции не удалось – в моем состоянии это было крайне неудобно, больше скажу – невозможно. Но все равно я радовался. Неожиданно сильно даже для самого себя. Вот уж не думал, что мне так хотелось Анжелу – если не видеть, то хотя бы слышать. Ощущать, что та рядом.

Кажется, она чувствовала то же самое. Уселась возле кровати и долго-долго молола какую-то чепуху, в которую я не вникал, наслаждаясь голосом. Кажется, она рассказала мне всю свою биографию с момента зачатия, не упустив ничего. В другой раз мне бы вся эта чушь быстро надоела, но не сейчас.

Потом Анжела сумела-таки привлечь внимание к словам, перевесив лапшу, полученную от Ацидиса, со своих ушей на мои. Оказывается, это полковник привез ее, и она ждала, пока он первый переговорит со мной. А проинструктированные люди Ацидиса присвоили мне чин лейтенанта контрразведки и много-много подвигов, и Анжела, глупая, даже не поняла, что будь все это правдой, такие сведения держались бы в глубоком-глубоком секрете.

Но она не поняла. Девушку очень возбуждала мысль, что я – герой невидимого фронта. Настолько возбуждала, что ее рука залезла под одеяло и заставила возбудиться меня. В отличие от большинства других мышц, половая работала безотказно, и я особенно ярко прочувствовал это, когда маленькая хитрая ладошка довела ее до кончины.

– И что я теперь скажу санитарке? – недовольно спросил я.

– Соври что-нибудь, – хихикнула она. – Скажи, что к тебе в окно залетел воробушек…

– …и уделал спермой все одеяло? – докончил я за нее. – Ты просто пользуешься моей беспомощностью. Ничего, я еще встану с этой кровати и приду в твою!

– Жду – не дождусь, – заверил Анжела.

А потом пришел доктор и заставил ее уйти. И так он приходил потом каждый день, прогоняя Анжелу, готовую сидеть в палате хоть целую вечность. Тем более что глаза у меня открылись и я мог подмигивать ей в нужных местах ее – по большей части – монологов. Кроме того, тело, в полном соответствии с предсказанием Ацидиса, начало жутко чесаться, а поскольку мои руки были сломаны, причем не единожды, то сам я с зудом справиться не мог, и ладошки Анжелы, поглаживающие меня во всех местах, приносили известную долю облегчения. Правда, если откровенно, большую часть времени они совершали маневры в районе паха, но я этому уже не противился, тем более что санитарки, меняющие постельное белье, претензий по поводу заляпанных простыней и пододеяльников не предъявляли. Мне, во всяком случае.

Через неделю пришел Ацидис и принес новые документы. Поздравил с тем, что у меня открылись глазки, и порекомендовал почаще жевать одеяло, чтобы зубки тоже прорезались. Я послал его подальше – и он пошел, пообещав, через неделю вернуться, чтобы занести банковский чек.

После его второго посещения я попробовал встать на костыли, хотя за полчаса до того доктор делал круглые глаза и пугал меня разными ужасами о том, что со мной будет, если попытаюсь сделать это без его высочайшего соизволения. Однако руки не болели, мне показалось, что они вполне уже срослись, и я рискнул. Но, изведав прелесть миллионовольтного разряда, прошивающего тело от пяток до самой макушки, упал на кровать и долго-долго валялся на ней, любуясь угольной чернотой собственного сознания.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. И мое пребывание в больнице тоже закончилось. Хромающий на обе ноги и придерживаемый Анжелой, я спустился с больничного крыльца и застыл на подъездной дорожке, глядя на ослепляющее солнце, которого не видел – вот так, тет-а-тет – уже черт знает, сколько.

В бумажнике лежал банковский чек, – долларовый, шестизначный! – рядом стояла девушка, с которой я не отказался бы провести остаток жизни, и я был уже не Чубчик, прожженный убийца, а Вадим Муканин, человек со стерилизованным прошлым и, весьма возможно, счастливым будущим. В общем, жизнь была прекрасна и удивительна, как кокосовый орех.

Все рухнуло в один момент. Теплый воздух разорвался визгом покрышек – звук, почти сразу перекрытый верещанием обалдевшей от ужаса Анжелы. А я словно провалился в прошлое – стоял возле городского управления ГАИ, а на меня несся Засульский.

Я посмотрел в ту сторону, откуда визжала покрышками смерть, и увидел темно-синий автомобиль, «Тойоту Краун», над баранкой которого в напряженной гримасе ненависти застыло бледное лицо.

Нет, за рулем сидел не Засульский; но лицо мне было явно знакомо.

И снова все вокруг стало неестественно ярко, отчетливо, выпукло. Во второй раз мне пришлось испытать это ощущение идеальной резкости мира.

А лицо над баранкой все плыло в нашу сторону, заставляя крутиться в голове одну и ту же мысль: где я мог его видеть? И, как финальный аккорд захватывающего выступления пианиста-виртуоза, в памяти всплыло, наложившись на реальное, лицо дежурного в управлении ГАИ, производителя ослозайцев, у которого я получал документы. Успел, оказывается, разглядеть его – когда он говорил с кем-то по рации. На белом свете все круги замыкаются, ведь правда? В этом – жизнь.

А меня вдруг охватила ярость – какого черта?! Ведь не впал же в ступор, как в прошлый раз, обошлось без оцепенения. Но я был хром, с трудом ходил – что уж говорить о прыжках в длину с места? И – вот незадача! В туалете ресторана «Москва» один из кожаных ублюдков-сектантов обронил, что я буду убит так же верно, как верно существование Христа. Похоже, его пророчество сбывается – хоть и с запозданием. Сумасшедшему фанатику суждено убить меня. Только достаточное ли это доказательство существования Иисуса? Сомневаюсь. Потому отложим спор до лучших времен.

И ведь я даже не брился – бороду отращивал, понятно, да?! Ну, и где в этом мире справедливость? Я с головой окунулся в черную волну сумасшедшего гнева, снова став берсеркером – только в этот раз мгновенно, без долгой настройки на нужный лад. Зарычав, оттолкнул Анжелу, боковым зрением наблюдая, как она отлетает на газон от неожиданно сильного толчка, и шагнул вперед.

Я был согласен вступить в поединок, в котором не имел ни единого шанса. Я принял вызов. И, поняв это, фанатик ужаснулся. Ненависть на его лице сменилась смертельным страхом, и мы сошлись в рукопашной.

Мир вокруг взорвался предсмертным многоцветьем, которое постепенно слилось в единый непробиваемо черный цвет. Я умер. На этот раз – окончательно.

…Телеграмма в Никуда, РФ, планета Земля:

«Вопрос существовании Христа закрыт связи моей смертью».

Content

Дмитрий Красько
Отпущение грехов

Часть 1 Засланные кабанчики

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть II Карт-бланш

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35