Олег Петрович-Белкин

Настоат

В оформлении обложки использована картина:

Брейгель Старший, «Вавилонская башня», 1563 г.

© Петрович-Белкин О.К., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Ad infinitum[1]

Тусклые, мертвые огни. Последние силы покидают меня, но я иду – медленно, словно боясь оступиться. Струями ледяной воды дождь низвергается с усталого, прильнувшего к земле небосклона.

Осенняя ночь непроглядна и холодна, особенно перед рассветом. Вокруг – пустота. Я не узнаю этого Города… Где я, как я здесь очутился? В сгустившемся сумраке едва различим призрачный Мост, за ним – полуразрушенный замок. Воздух искрится прозрачным сиянием, далеким и равнодушным.

Шум проезжающих машин, экипажей; сигналы, гневные окрики пьяных извозчиков – должно быть, я иду по дороге. Внутри – угрызения совести, взявшиеся из ниоткуда. Я знаю, что где-то ошибся; возможно, потерял шанс – но сожалеть уже поздно.

Впереди силуэт; с каждым шагом он разрастается, углубляется, становясь живее и ярче. Похоже, это лишь человек, который не торопясь, словно в замедленной съемке, выползает из темной, грязной машины, будто из огромного, бледно-искривленного существа – полого, железного, ненасытного.

Что он кричит? Городская стража? Полиция? Кавалергарды? Глупо! Они ему не помогут… Да и зачем? Разве я похож на преступника?

Покачиваясь, еле держась на ногах, я стараюсь его рассмотреть – тщетно! Впрочем, что-то внутри меня шепчет, что в этом нет более смысла.

Я останавливаюсь. Мир передо мной рассыпается, рушится, дребезжит и, опадая осколками, уносится в вечность… Абсурдные, нелепые образы. Неужто я пьян? Вряд ли – не помню, чтобы такое случалось.

Небосвод прорезает молния, озаряя свинцовые лики зданий; они тянут ко мне свои кривые, лианоподобные руки.

А человек все не оставляет в покое. Кричит, как сумасшедший. Кто он? Квестор, эдил, случайный прохожий? Не в меру ретивый гвардеец, соглядатай, стоящий у меня на дороге? Я пытаюсь подойти, подползти ближе – но это оказывается не так просто…

Нужно успокоиться, немного подумать. Сосредоточиться. Ржавые шестеренки мыслей со скрипом крутятся у меня в голове. Разум застыл; в душе – пустота, сознание загнано в клетку. А дождь все льет, не прекращаясь ни на секунду.

Надо мной простерты кроны деревьев. В полуголых ветвях я вижу сморщенные, запутавшиеся воздушные шарики. Лица, нарисованные на них, улыбаются мне страшным оскалом, подмигивают, кривляются, дразнят; глаза их ярко горят во мглистой тьме ночи. Я усмехаюсь: «Хорошо! Я заслужил… А теперь – пошли прочь!»

Испуганные, а может – влекомые дуновением ветра, шарики, крича и стеная, устремляются в грозное, пунцово-черное небо.

Человек уже близко, он – на другой стороне улицы. Еще пара шагов, и я буду у цели. Вода прибывает, идти становится тяжелее. Ноги не слушаются; кажется, я вот-вот упаду. Выдыхаясь, чувствую колкие капли дождя на голой, оледенелой спине, на трясущихся, тонких, что плети, руках, на ладонях, покрытых коростой и грязью.

Вновь вспыхивает молния, гром разрывает барабанные перепонки – и на мгновение я вижу окружающий мир до безумия ясно: темную улицу с крадущимися, прячущимися по углам тенями; первозданный страх, застывший в глазах человека; его жалкое, вымокшее насквозь одеяние. Трепещи – я уже близко!

Тот, кто минуту назад рискнул бросить мне вызов, обращается из волка в объятую ужасом жертву. Стремглав он несется обратно к автомобилю, пытаясь завести ржавый мотор и не замечая, что тот и так работает на всех оборотах. Скрежет, пронзительный лязг старого, дребезжащего металла – и машина резко срывается с места. С разбитыми, выцветшими фарами она похожа на череп, зияющий пустыми глазницами.

Я улыбаюсь. Никто более не беспокоит, не кричит, не пытается навязать свою волю. Все хорошо. Однако внутри нарастает тревога, пугающее, непостижимое чувство, будто я забыл нечто важное – то, чего ни в коем случае нельзя забывать. Тихий, вкрадчивый голос шепчет мне странные, лишенные смысла слова: «Снова… Снова ты здесь! Как и было обещано… Начинай все с начала». Но шепот растворяется в сумраке ночи, а за ним блекнет, исчезая, и сама мысль – и вновь я бесцельно бреду по дороге.

Позади меня шорох. Раскаты грома разрывают сонную тишину беззвездного неба, но даже среди них я отчетливо различаю дыхание – частое, громкое, возбужденное. Инстинктивно я оборачиваюсь, и смутный силуэт мгновенно проскальзывает подле меня, исчезая за непроглядной пеленой дождя и тумана. Все, что я успеваю заметить, – лишь темную, взъерошенную шерсть да оскаленные клыки с алой, застывшей на них кровью; но это не более чем видение, морок, игра беснующегося, больного воображения. Я знаю: призраков и чудовищ не существует. Конечно, кроме нас с вами.

Все плывет перед глазами. Небо, серое, с проблесками молний, где-то далеко, за домами; огни грязных предместий, утопающих в боли и испражнениях; небрежно проложенная мостовая, разбухшая от воды и тяжелых колес экипажей; деревья, сгорбленные и искривленные – в адском хороводе они пляшут подле меня, то и дело завывая порывами ветра.

Голова кружится – потеряв равновесие, я падаю на брусчатку. Вода проникает глубоко под одежду. Холод… С трудом поворачиваюсь на бок – наверное, так будет легче. Ладонь мелко дрожит. Присматриваюсь – на ней кровь. Моя или чужая?

Я пробую встать – иначе конец: умру, утону, замерзну посреди пустынной дороги. Рука на земле: мостовая словно живая; она смотрит на меня своими бездонными, ледяными глазами; режет взглядом, проникая под кожу, пронизывает насквозь острыми, что отточенное лезвие, когтями. Цепляется, пытаясь меня удержать… Но я поднимусь – хочу жить, и желание мое равносильно закону!

Вдали что-то сверкает, горит, становясь все ближе и ближе. Наверное, это спасение. Не могу же я сдохнуть здесь, как собака, в самом сердце призрачного, потустороннего Города?

Как завороженный, смотрю на приближение света. Я ждал его нисхождения всю свою жизнь…

Что? Нет!.. Машина… Удар! Ребра хрустят и ломаются, как кости на скотобойне. Все вокруг замирает, в глазах – темные пятна; они растут, поглощая остатки сознания; смеясь, прогрызают, разрывая его изнутри.

Я не в силах пошевелиться. Неужели все? Кажется, я умираю… Нет, я не опущусь до такой низости: смерть – это слишком банально. Разве могу я быть побежден, могу валяться здесь, подобно слабому, бессильному существу, не способному совладать с собственным телом? Ни за что! Я отрекаюсь, я требую жизни!

Холод и тишина уже рядом – склонились над моим неподвижным, озябшим, искалеченным телом, заглядывают в самую душу. Окружающий мир исчезает – похоже, теперь я один. Один и свободен.

А дальше… Дальше лишь темнота. До конца, до бесконечности. Ad infinitum.

Глава I

Omnia transeunt et id quoque etiam transeat[2]

Темнота… Есть ли из нее выход? И главное – нужен ли он мне или пришло время сдаться, навсегда остаться здесь, в спасительном уединении, во веки веков сокрытом в звенящей тишине мироздания? Едва уловимый, тихий, застенчивый шепот поет мне дивные песни, призывая смириться, отказаться от тщетной борьбы и ни в коем случае не возвращаться, ибо забвение – это благо, а воля к жизни – утверждение зла и страданий. Но слышу я сквозь чарующую мелодию вкрадчивых слов и напевов и иной голос, что призывает бороться, – глухой, доносящийся будто из запределья, он выносит мне свой суровый, неоспоримый вердикт: возвращение к началу начал неизбежно, и я неминуемо окажусь там, где мне и место.

Но все это вдали – в сумраке пустоты неизвестного мира, куда я одновременно и боюсь, и хочу устремиться. А снаружи доносится сонный, размеренный шорох; странно, он не пугает – напротив, греет меня изнутри. И даже вселяет надежду, что внешний мир по-прежнему существует.

Открыть глаза я пока не решаюсь. Боль пронизывает тело; она караулит у изголовья, не давая уснуть и забыться, то и дело впиваясь в меня ядовитыми стальными клыками.

Может, я давно умер? Может, это ад, преисподняя, подземное царство – и стоит лишь пошевелиться, выдать наличие мысли, мельчайшей частички сознания, как я тут же окажусь в языках пламени и геенна огненная с улыбкою примет меня в свои распростертые, пылающие жаром объятия?

Но что это? Кажется, я слышу тихий, едва различимый смех; спустя мгновение – шепот: «Что вы, Хозяин! Не выдумывайте чепухи! “Ад – это бесконечное повторение”, а вы пока только в начале…» Вот так и проявляется бред! Подобно змию, он украдкой заползает в больной разум.

Пора что-то делать. Просто лежать, наблюдая, как сознание медленно пожирает себя изнутри, то и дело переступая грань сумасшествия, было бы чересчур безрассудно и… опрометчиво. Странное, нелепое слово, особенно когда речь идет о собственной жизни!

В общем, пришло время решаться: открываю глаза, а там – будь что будет…

* * *

Вокруг – кромешная тьма, сквозь нее проступают смутные очертания незнакомых предметов. Где я? Дома? Вряд ли! К тому же есть у меня дом или я здесь, в Городе, да и во всем мире, проездом – черт его знает… Воспоминаний моих нет – они будто исчезли.

Может, это больница? Кажется, я чувствую запах бинтов, спирта, древних лекарств и настоек. Пожалуй, это было бы неплохим вариантом. Но все это неважно, ибо главный вопрос звучит иначе. Кто я? Удивительно, но я не знаю ответа. Есть ли у меня имя? Нужно ли оно мне? Что есть я – жив ли, мертв или застрял где-то посередине?

Шорох, дыхание, неразборчивый шепот. Опять. Согревающее чувство, будто я не один. Иллюзия, ничего больше! Не поддаваться! Или?

Тихий скрежет – теперь уже совсем близко. Неужто мне не почудилось? Что-то мягкое, влажное касается моей онемевшей руки… Боль на мгновение отступает – я резко поворачиваю голову: два глядящих в упор глаза, черная, торчащая в беспорядке шерсть, лоснящееся, слегка тучное тело. Господи! Это собака!

– Да, именно я! Вот мы и встретились снова. – Пес виляет хвостом, улыбаясь необъятной, широко разинутой пастью. Острые клыки красиво сверкают подле моей шеи. – Я Ламассу́, вы – мой Хозяин. Прошу запомнить – ибо мы с вами надолго, если не навсегда. Очень многое предстоит совершить.

– Что… совершить?

Придумать более невразумительный вопрос, наверное, сложно. Впрочем, сама мысль о здравомыслии кажется мне абсурдной.

– Сказал же: многое! Не задавайте лишних вопросов – сейчас вы должны отдохнуть. Да и я, по правде говоря, тоже. А Город будет ждать нашего пробуждения.

– Постой… Что за Город? Где мы? Как мы здесь оказались?

Вздохнув, Ламассу сворачивается в огромный шерстистый клубок, тем самым давая понять, что разговор окончен, и тихо, сквозь сон, бормочет:

– Интересный Город, можете не сомневаться – он преподнесет немало сюрпризов. Да и мы ему тоже. Всему свое время… Кстати, вы правильно догадались – это Больница. И скоро вам будет явлен первый герой нашей истории – подождите пару минут, он уже на подходе!

Засим, грозно щелкнув зубами, Ламассу засыпает; громкий храп сотрясает стены больничной палаты. Надо же, уснул в мгновение ока – теперь все расспросы бессмысленны.

Между тем предсказание начинает сбываться: я слышу шаги, приближающиеся с каждой секундой. Где-то вдали они гулко разносятся по пустому пространству. Кто бы это мог быть? Страх закрадывается в душу, хотя для этого, казалось бы, нет оснований. Тяжелая поступь, скрип старой двери, шипение зажигаемой масляной лампы. Комната озаряется тусклым светом, и на пороге я вижу его – высокого, полного доктора, смотрящего на меня с любопытством. Не успев пустить корни, страх испаряется.

Мучимый невыносимой одышкой, доктор неторопливо заходит в палату – а точнее, вплывает, подобный громадному, стопушечному галеону, доверху нагруженному рыбой и провиантом. И пока он плывет, у меня появляется время осмотреть окружающую обстановку: грязные, обшарпанные стены; повсюду водяные разводы; шкаф с препаратами, сразу под три его ножки подложены куски засаленной ткани; стол; две кровати, одна из них сейчас подо мною; и, наконец, небольшое окно, сквозь которое я вижу Луну, медленно восходящую над утопающим в дождях Городом. Да уж, убранство не очень!

– Конечно, не очень! – просыпается вдруг Ламассу. – Но поверьте, Хозяин, во внутренних покоях Больницы намного приятней. Скоро мы там побываем. Однако для начала вам надо поправиться, восстановить свои силы. А сейчас – проявите уважение к доктору! Возможно, когда-нибудь он возьмет чужие грехи на себя.

И, сладко зевнув, пес переворачивается с левого бока на правый, так и не удосужившись растолковать последнюю фразу.

Тяжело сопя, доктор берет табуретку, сиротливо приютившуюся возле шкафа, и вальяжной, шаркающей походкой приближается к моей койке. Расположившись подле нее, он некоторое время сидит молча, словно размышляя, достоин ли я его участия и снисхождения, и затем нехотя, меланхолически шепчет:

– Ничего, пациент, ничего страшного! Omnia transeunt et id quoque etiam transeat. Что ж, давайте знакомиться! Как вы, наверное, поняли, я – ваш лечащий врач. Вы меня видели до операции. Узнаете? Нет, нет, не говорите, нельзя, только кивните! – Я отрицательно качаю головой. До какой еще операции? – Понятно, понятно… Тогда еще раз представлюсь: меня зовут Энли́лль, я всецело к вашим услугам.

Доктор изображает нечто вроде поклона или реверанса, немного привстав с жалобно поскрипывающей табуретки. Забавно!

– Впрочем, довольно обо мне – перейдем к вам! Не буду скрывать: ваше положение не из легких. Но я убежден, все будет в порядке – еще пара недель, и вы выкарабкаетесь. Только учтите: вера – это самое главное; коль верю я – обязаны верить и вы сами! Это я как бывший Архитектор вам говорю… – ни к селу ни к городу, словно в насмешку, добавляет Энлилль.

Доктор пристально смотрит мне в глаза, и я чувствую, как он изучает меня изнутри, выискивая слабости и пороки. Без толку, доктор, так просто меня не раскусишь!

Пара мгновений, и лицо Энлилля – одутловатое, покрытое светлой, колючей щетиной – принимает серьезный, задумчивый вид. Быстрым движением руки он убирает с покрытого испариной лба прядь непослушных, седых, как пепел, волос и, оглядевшись по сторонам, продолжает:

– А теперь пришло время поговорить по существу. Сейчас вы под анестезией, к тому же еще не отошли от наркоза: мысли наверняка спутаны; реальность неотличима от иллюзии, вымысла. Могут появиться кошмары. Однако это не самое страшное, с чем вы столкнетесь.

Видите ли, против вас заведено дело. Процесс – как у Кафки. И очень скоро, вполне вероятно, вас объявят Hostis humani generis – врагом рода людского. А это уже не шутки! Это – конец.

Не в силах вымолвить слова, я пытаюсь подняться с кровати.

– Так, так! – резко повышает голос Энлилль. – Лежите! Никаких лишних движений. Не то придется опять зашивать раны – и на этот раз без наркоза. Как вам сия перспектива?.. То-то же! И прекратите немедленно ерзать – здесь вам не брачное ложе, чтобы трепыхаться, подобно селедке. – Да уж, мастер метафор. Браво! Даже Ламассу, похоже, слегка улыбнулся. – Молодой человек, я вижу: вам непонятно. Что ж, постараюсь объяснить все по порядку. Слушайте – и не перебивайте!

Сегодня на рассвете, еще затемно, произошла авария: на перекрестке набережной Тиамат и улицы Скорпиона вас сбила машина. Точнее, не сбила, а слегка задела по касательной – вы уже лежали под дождем, прямо посреди дороги.

Энлилль на несколько секунд умолкает и выжидающе смотрит на меня исподлобья. Тягучая, необъяснимая пауза… Так и не дождавшись ответной реакции, доктор вздыхает, обводит палату недоумевающим взглядом и, как ни в чем не бывало, продолжает свою печальную, заунывную песню:

– Водитель машины – именно он вас сюда и доставил – громко причитал, плакал и едва не помутился рассудком. Впечатлительная натура! Впрочем, его можно понять: вы были бледны, как смерть, истощены – кожа да кости, истекали кровью, не могли стоять на ногах, дрожали всем телом. Я пытался достучаться до вас, узнать имя, выяснить, что случилось. Без толку! Все, чего я сумел добиться, – лишь признания, что вы ничего не помните и не знаете, как здесь очутились. Причем здесь – это не только в Больнице, но и в Городе, мире, Вселенной. А затем начался бред, что-то бессвязное: «Зоар, письмо, Ригель, грифы, Венера, животная ипостась вечности» и тому подобные вещи… В общем, операция требовалась безотлагательно!

Ну, я ее и провел – и, без ложной скромности, гениально! Трепанация черепа, а вы до сих пор живы! Это ли не искусство? Предупреждаю: коньяк и конфеты я не беру. От вас мне нужно иное – а именно история всей вашей жизни. Поверьте, для меня это очень важно! Почему? Сказать не могу, но – даю слово – вас это не касается. Вот и хочу спросить: вы действительно ничего не помните? Я не суд, не Великое следствие, не церковь – епитимью налагать не намерен. Так что можете быть откровенны. Скажите, что произошло этой ночью?

Я закрываю глаза. Разве могу я что-то ответить?

– Эй вы, эскулап! Вы что, не видите – он ничего не помнит. А если б даже и помнил, сказать был бы не в состоянии, – неожиданно вступает в разговор Ламассу. – А то развели тут: «Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?» Не до ваших вопросов, отстаньте!

Энлилль недовольно морщится.

– Ваш питомец плохо обучен. Капризный, избалованный и неугомонный. Как выйдете из Больницы, займитесь его дрессировкой!

Не знаю, почему вы молчите. Действительно ничего не помните или лишь притворяетесь? Если второе, то пеняйте на себя, ибо врать мне – значит рисковать своей жизнью. В конце концов, вы в госпитале, и неточный диагноз может свести вас в могилу.

И при словах сих блестящие, темно-синие глаза доктора начинают менять цвет, будто наливаясь обжигающей кровью. Что это – угроза или предостережение? Я смотрю на Ламассу: он абсолютно спокоен. Прекрасно! Доверюсь его инстинкту – видимо, пока все в порядке.

Между тем Энлилль продолжает:

– Позвольте, я кое-что расскажу. Cудя по легким травмам рук, ног и ребер, скорость машины была относительно невысока. О том же сообщил и водитель: весь в слезах, полуживой от страха, он клялся, что ехал не быстрей экипажа. Еще бы – туман, гроза, ливень, видимость нулевая. И знаете – я ему верю!

Да вот незадача: наряду с мельчайшими ссадинами и переломами, у вас была диагностирована тяжкая черепно-мозговая травма – та самая, которая и заставила меня в срочном порядке приступить к операции. И самое главное – травма та была получена за час-два до аварии, что, согласитесь, выглядит странно. Но и это не все! Есть вещи куда более дикие…

Доктор встает с табуретки и начинает в волнении ходить по залитой багряным светом палате. В окно тихо и размеренно стучит дождь – погода и не думает улучшаться. Я слышу отдаленный шепот застывшего в ожидании Города; слышу, как голодные собаки протяжно воют на кровавую, подернутую дымкой Луну; вижу их оскаленные пасти, чувствую дыхание, что обдает меня пламенным жаром. Вдали мне чудятся крики чаек, кружащих над бурным, вздыбленным океаном.

Слова доктора медленно и необратимо погружают меня в полудрему; веки тяжелеют, я проваливаюсь дальше и глубже – в ничто, пустоту, сладкую пропасть забвения и отрешенности…

– Пациент, я не закончил! – Громовой голос Энлилля возвращает меня к реальности. – Спать пока рано! Слушайте до конца! Тем более в ближайшие дни вам предстоит разговор не со мной, а с представителем Великого следствия. Быть может, с самим Дунканом Клавареттом или даже Деменцио Урсусом. Почему? Сейчас все поймете.

Когда вы поступили к нам, крови было целое море. Она была буквально повсюду: на руках, лице, на одежде – да что уж там, практически на всем теле. И притом вы были насквозь мокры – соответственно, часть крови должна была смыться. Уже тогда мне показалось, что ее, пожалуй, чересчур много. Одна серьезная травма не могла дать столь обильного кровотечения – уж поверьте моему более чем двухтысячелетнему опыту. Вот тогда я и понял, что здесь не все чисто.

А дальше… дальше… Я взял анализы – и, как думаете, что́ я обнаружил? А, пациент? Ну же, смелее – один ответ, и будете спать целую вечность!

Пораженный страшной догадкой, я молчу и стараюсь не шевелиться. Ламассу успокаивающе кладет теплую мохнатую лапу в мою дрожащую, потрескавшуюся от воды руку.

– Все нормально, Хозяин! – тихонько шепчет он мне – так, чтобы не слышал доктор. – Не бойтесь! Просто молчите, ни единого слова – и вскоре он сам узнает всю правду. Наше вмешательство будет излишним.

Энлилль грустно вздыхает.

– Понятно. Отвечать не хотите… Что ж, тогда слушайте: на вашей одежде, теле, руках – в общем, везде – были обнаружены следы чужой крови. Да что там следы – реки, океаны чужой крови! – Голос доктора крепнет; глаза его становятся чернее и глубже. Возможно, дело в тусклом, мерцающем свете, а может, здесь нечто иное… – Пациент, есть еще кое-что. Я обнаружил мельчайшие фрагменты легочной и мозговой ткани. А, каково? Понимаете, что это значит? Нет? Так я поясню: у вас нет травмы легких, да и мозг ваш тоже не пострадал – повреждена лишь костная оболочка. А отсюда простой вывод: эти частицы принадлежат кому-то другому, и этот другой, скорее всего, уже сутки как мертв, ибо травмы легких и мозга – даже по отдельности – почти всегда безнадежны. Хотя, конечно, чудо возможно… А потому мне необходимо ваше признание: кто вы – жертва или убийца? Что произошло прошлой ночью? Где тот несчастный, чье бездыханное тело мокнет сейчас под дождем? Не молчите – вдруг его еще можно спасти!

Ужас сковывает тело – неужто я и вправду виновен? Разум отказывается верить: ведь я же здесь, и я себя знаю – разве могу я кого-то убить? Или?.. Нет, надо гнать от себя оные мысли – я ни при чем!

– Вы вообще врач или кто? – жутко разевает пасть Ламассу, лаем своим сотрясая стены палаты. – Noli nocere![3] Так вам понятней? Ступайте к себе в каморку – разговоры будем вести позже! Вы что, не видите, что ему хуже? Будете спорить – перегрызу глотку!

И это не шутки – Ламассу настроен серьезно.

Энлилль молча кивает – в глазах его не видно ни страха, ни злости; лишь печаль и сомнение.

– Да, вы правы! Молодой человек, простите, я не сдержался, не имел права давить на вас в таком состоянии. А теперь спите… Через несколько дней мне придется пустить к вам представителей Дворца или Великого следствия. Готовьтесь – будет непросто!

Доктор подходит ближе и вводит что-то пьянящее мне в вену. Тихо, словно по-отечески, шепчет:

– Обезболивающее. Станет полегче. Держитесь! Сосредоточьтесь на том, чтобы выжить – все остальное неважно. Будут кошмары, примите это как данность. Галлюцинации, страхи – ничего не поделать. Скоро в палату привезут второго больного. Не бойтесь! А теперь, пациент, я вас оставлю. Мне пора. Выздоравливайте! Мы обязательно увидимся.

И Энлилль, крадучись, подобно тени, выскальзывает из палаты; кажется, он парит в воздухе – но это, конечно, только иллюзия…

Где-то вдали я слышу тихий, нечеловеческий голос, что нашептывает мне страшные вещи: «Разве это ужасно, что вы все позабыли? Ужаснее – помнить. Не боитесь встретить внутри себя чудище? Оставьте, как есть – и обретете свободу…»

Слева от меня шорох.

– Спите спокойно, Хозяин. – Ламассу заботливо поправляет на мне одеяло. – Ночь будет долгой.

И я засыпаю.

Глава II

Abyssus abyssum invocat[4]

Следующие несколько дней – мучительных, длившихся целую вечность – сплелись для меня воедино, в одну сплошную сумеречную ткань времени и пространства, в которой бред стал неотличим от реальности, а иллюзии подменили собой призрачный свет разума. Что именно я видел тогда, какие миражи представали перед моим затуманенным взором – сейчас уже и не вспомнить, ибо неумолимое возвращение к реальности вскоре смыло, подобно древнему, первобытному океану, обрывки этих чудовищных воспоминаний.

Мысль моя шла по накатанной колее. Она стала моим проводником, господином; я следовал за ней всюду, не в силах изменить направления. Свобода воли обратилась в ничто, стала пустым звуком; тело диктовало мне выбор – я же лишь подчинялся.

И падал я в пустынные бездны сознания; и шел по незнакомой дороге, среди полей и снегов; не знаю, что́ это было, но я чувствовал себя дома. Дух мой, что объял Вселенную, расщеплялся на мельчайшие атомы; и видел я пустоту, черные дыры, что сгущались в затхлом воздухе больничной палаты, и они казались мне столь же естественными и реальными, как и стол возле окна, или пыльные занавески, или маленькая кривая табуретка, на которой некогда – тысячелетия и тысячелетия назад – сидел странный доктор, безрассудно осмелившийся заглянуть мне в самую душу.

Каждую секунду я ощущал прикосновение влажных, нежных комочков воспоминаний – они перекатывались по палате, прыгали, подобно гуттаперчевым шарикам, отскакивали от стен, пролетая сквозь молчаливо стоявших подле меня призраков, а затем медленно, неудержимо втягивались в черные дыры, по-прежнему парившие над моим изголовьем.

Изредка я возвращался к реальности, и тогда в первых лучах рассвета, пробивавшихся сквозь плотную завесу дождя и маленькое окно, покрытое паутиной, я видел доктора, стоявшего возле кровати; он шептал мне: «Спите, спите! Еще не время». И я вновь погружался в царство Морфея. Иногда мне мерещилось – да, это было только видением, – что Энлилль по-прежнему здесь, подле меня; что он часами сидит рядом, словно прслушиваясь, ожидая ответа; но, так и не дождавшись его, доктор уносился прочь, растворяясь среди иных наваждений.

Но порой реальность все же обретала звериную силу, срывая с меня пелену спасительного помешательства. То были темные, поистине страшные мгновения, ибо я оставался один, совершенно один – ни добрых духов, ни злых демонов, ни призраков, ни гуттаперчевых шариков – ничего; лишь только пожелтевший от времени потолок, сырость да смрадное дыхание спертого воздуха. В эти жуткие минуты я был один: острые, что бритва, мысли пронзали мой разум, и вновь я видел кровь на руках, ощущал холодные капли дождя, и слышал, как кто-то приближается сзади, и думал, мучительно и трепетно думал, что́ произошло той промозглой, пасмурной ночью…

А однажды, как и обещал доктор, я внезапно увидел его – склонившегося над моей кроватью, задумчивого, будто пребывавшего в своем собственном, потустороннем мире. Он долго, не шевелясь, сидел рядом, силясь понять, вникнуть в самую суть бытия, и руки его – землистые, морщинистые, покрытые грязью – мелко дрожали; острые кости, слегка обтянутые кожей, выступали на старческих скулах. Я не мог отвести взгляда от его уставшего, лишенного всякого выражения лица, от глубоких, выцветших глаз; я все смотрел и смотрел, завороженно и неотрывно, как свежий грозовой воздух из открытого окна колышет его черную, с проседью, бороду.

Я задавал себе вопрос: кто он? Смутная фантазия, морок, бестелесный дух несуществующего мира – или, как и предрекал Энлилль, второй пациент больничной палаты? А он все глядел, и размышлял, и раскачивался из стороны в сторону, и глаза его, прежде бесцветные, при каждой вспышке молнии меняли оттенок: синий, голубой, красный, черный, синий, голубой, красный, черный – и так по бесконечному, замкнутому кругу; снова и снова, до самого скончания времен. И понял я: он – воплощение Смерти, ее темный, величественный лик, презрительно взирающий на меня и жаждущий вкусить свежей крови.

И вот на исходе очередного столетия нашей зловещей игры – игры, в которой каждый стремился не уступить другому, – в самый тяжкий миг этого незримого поединка, когда силы мои уже иссякали, когда веки наливались свинцом, готовые вот-вот сомкнуться, – он вдруг шелохнулся; он задышал, и каменные черты его стали обретать человечность. Из губ его – высохших, блеклых – вырвался вздох; и осознал я, что победил, что бой наконец-то окончен…

Подобно змее, он стал извиваться: кожа покрылась испариной; глаза вылезли из орбит; неистовая дрожь охватила его члены. И слышу я дикий, похожий на голос эринии шепот: «Не думай, что на этот раз выйдет иначе. Помни: ты – это я… Смерть – твое имя, и скоро оно будет даровано». И на словах сих шепот его перерастает в звонкий, дребезжащий смех, но я-то знаю, что все кончено, что он проиграл, – и страх уходит, заползает в потаенную нору.

Лицо старика искажено жуткой гримасой; из груди вырывается истошный, нечеловеческий крик; язык вывалился изо рта; пол утопает в багровой, грязно-кровавой пене.

В приоткрытое окно на мгновение заглядывает полная, злорадно усмехающаяся Луна, озаряя светом извивающееся у моих ног тело. А я сижу и смотрю; смотрю, не дыша, боясь спугнуть победный, дивный миг вечности.

Дверь с грохотом отворяется; на пороге – Энлилль. Он с ужасом подбегает к кровати.

– Черт возьми, что вы застыли как соляной столп? Помогите – это припадок!

Ламассу скалит зубы в улыбке.

– К чему эти упреки? Уже ничего не поделать… Он умер!

И смеется, облизывая мне руки.

Вздох. Тишина. Отчаяние.

А я все сижу, и ноги мои касаются холодного пола. В кармане доктора испуганно тикают часы; лунный свет заливает пространство. Теперь я вижу все как никогда ясно: бедного маленького старика, измученного, в крови, медленно замирающего в посмертных конвульсиях. Мог ли я спасти его? Нет. Да и не стоило…

Он был не просто соседом, он был самой Смертью. А значит, все справедливо…

Я победил, я выжил. Я вернулся.

Глава III

Silentium est aurum[5]

Ду́нкан Клаваре́тт смеется. Он стоит посреди палаты, освещаемый последними лучами заходящего солнца, тусклый диск которого вот-вот скроется за ослепительно белыми, заснеженными вершинами гор, у подножия покрытых дикорастущими орхидеями и ярко-зеленым бархатистым папоротником. Непролазный кустарник и темный, ощетинившийся бурелом увешаны жемчужной, переливающейся в закатных лучах паутиной, в центре которой сидит он – хищник, паук, готовый растерзать любую добычу. Красота внешнего мира мало волнует его; главное – чтобы он был сыт и доволен. То же самое говорят и про Дункана Клаваретта; справедливо или нет – вопрос не из легких. Со временем ответ на него будет получен.

Дункан заполняет своим смехом все пространство тесной больничной палаты: его явно радует возможность заняться достойным делом – неожиданным расследованием, свалившимся на его голову будто с небес и порученным самим Курфюрстом Вечного Города, в кои-то веки пробудившимся ото сна и вышедшим из состояния дремотного анабиоза. Дункан польщен – кажется, его заслуги оценены по достоинству. Как давно он этого добивался! Как долго он ждал, проводя дни и недели, годы и десятилетия в унылом бездействии, просиживая ночи напролет за бесконечной, отупляющей бумажной работой, сдобренной, правда, неплохим виски; он ждал, чтобы ему, Начальнику следствия всего бескрайнего, раскинувшегося по горам и равнинам Ландграфства – третьему лицу в государстве! – дали наконец настоящее, серьезное дело – а таковых в его почти двухтысячелетней практике до сих пор не случалось, если не считать пары мелких расследований, касавшихся клеветы и хищения государственной собственности.

Не описать, в какой эйфории Дункан Клаваретт пребывает сейчас, предвкушая интересную работу и скорое избавление от ярлыка «кабинетного генерала», навешенного на него многочисленными недоброжелателями и этим проклятым, вездесущим Деме́нцио У́рсусом – ближайшим советником почти уже мертвого, доживающего последние дни Курфюрста. Хитрый, самовлюбленный Деменцио с упоением распускает слухи, будто бы он, Дункан, взлетел столь высоко исключительно благодаря вероломству и близким связям с дочерью вице-короля пограничных провинций. Господи, какая ужасная, наглая, кощунственная ложь! Не говоря уж о том, что за должность Начальника следствия он еще в молодости сполна расплатился собственной кровью, участием в десятках военных кампаний и походами – тяжелейшими походами! – против северных варваров. И почему об этом все позабыли?

Лишь одно вызывает печаль и сожаление: долгожданное, порученное ему дело оказалось слишком простым и прозрачным, до ужаса ясным даже с первого взгляда. Но ничего, за этим расследованием наверняка произойдут и другие, гораздо более сложные и увлекательные; стоит лишь проявить себя, доказать, что мастерство дворцовой интриги – далеко не единственный (хотя, возможно, и самый яркий) из его несомненных талантов.

В общем, жизнь Дункана постепенно налаживается – он преисполнен надежд, как, пожалуй, никто и никогда за последние темные, мрачные годы. О чем еще мечтать! Он стоит в душной, полутемной больничной палате, за окном медленно заходит сокрытое за пунцовыми тучами солнце – но то, что происходит там, вне Больницы, теперь мало интересует Начальника следствия: он-то здесь, и он по-настоящему счастлив; смеется, с радостью и упоением разглядывая подозреваемого, угрюмо сидящего напротив и устало смотрящего на мир сквозь бледные, полуприкрытые веки.

Пришло, пришло мое время: преступник совсем рядом – в двух шагах от меня. И никуда ему отсюда не деться! Из этой серой, пропахшей плесенью и бинтами больничной палаты он весело отправится прямиком на лобное место или, в лучшем случае, в теплую, уютную камеру недавно возведенной Шпандау, Ла Катедраль или даже в казематы Овадан-Депе, что расположены неподалеку, на живописных холмах к югу от Города. Именно там содержатся первейшие враги государства, многих из которых я бы, по правде говоря, давно уже отпустил, ибо ненавидеть Курфюрста и Деменцио Урсуса – есть не что иное, как священная обязанность каждого добродетельного гражданина.

Красивые мечты! Дело за малым – претворить их в реальность, заставить этого мнимого больного признаться, вывести хитреца на чистую воду. Это будет первый шаг – а уж затем слава и почет сделают свое дело, путь к вершинам власти будет расчищен. И тогда жалкий, безмозглый, одряхлевший Курфюрст, еле передвигающийся по своему патрицианскому палаццо, – немощный, выживший из ума старик, утративший всякое подобие человека, – отправится вместе со своей свитой туда, куда ему и положено – на вечную свалку истории! Sic semper tyrannis![6]

Я убежден: надежды сии обязательно сбудутся. Но сейчас не время почивать на лаврах – пора браться за дело! Самое время восстановить справедливость и упрятать подлеца за решетку!

* * *

Верный Ламассу лежит рядом, не проявляя никакого интереса к происходящему. Он подобен древнему, умудренному опытом Сфинксу, готовому в любой момент рассмеяться: до того мелкими и несущественными кажутся ему наши, человеческие, заботы и треволнения. Хочешь рассмешить Ламассу – расскажи ему о своих планах.

Однако не он один пребывает в прекрасном расположении духа – следователь, пришедший по мою душу, ухмыляется, словно счастливый ребенок. Как мне давеча сообщил Ламассу, его зовут нелепым именем Дункан; фамилию я не запомнил – Клаварен, Клаваресс или нечто подобное; хорошо, что не Маклауд, а то пришлось бы с ним беседовать вечно.

За окном неистово бушует ветер, громко стуча ставнями где-то неподалеку, а Дункан, одетый в безупречно выглаженный мундир Начальника следствия, при шпаге, эфес которой инкрустирован изумрудами, блистая золотыми и, должно быть, самыми роскошными в Ландграфстве офицерскими эполетами, с горделивой и слегка надменной улыбкой неотрывно смотрит в мою сторону. Его смуглая кожа и густые, торчащие в беспорядке угольно-черные волосы в тусклом свете больничных покоев красиво оттеняются светлыми, зелено-голубыми глазами и белыми, как снег, заботливо ухоженными руками. Сразу видно – денди, нарцисс! Такого можно не опасаться. Съем с потрохами!

– Здравствуйте, дорогой друг! – раздается в тот же миг звучный, громоподобный голос Дункана.

Надо же, не такого начала я ожидал в разговоре. Думал, он будет давить, запугивать, торговаться – в общем, использовать все средства, к которым обычно прибегают ищейки. Но нет – похоже, здесь что-то иное.

– Знаю, вам сейчас нелегко – мне сообщили, что вы утратили память. Соболезную… Однако прошу лишь пары минут вашего драгоценного времени – я уверен, наш разговор не затянется дольше. Для начала позвольте представиться: меня зовут Дункан Фортес Аурициум Эдип Клаваретт, я Начальник Великого следствия, уполномоченного раскрыть то ужасное, поистине бесчеловечное преступление, что по случайному стечению обстоятельств произошло на территории нашего благословенного Города. Зовите меня просто Дункан: давайте общаться по-свойски, без церемоний – к чему нам нелепый официоз?

В свою очередь, я заранее прошу прощения за то, что пока не могу называть вас по имени – к сожалению, мы еще не успели установить вашу личность. Должно быть, вы понимаете, что столь сложные генетические тесты – дело не часов, но дней, лет, веков, а то и тысячелетий. Однако я все же надеюсь, что в итоге мы преуспеем, ибо к кропотливой научной работе уже привлечены лучшие жрецы и авгуры Ландграфства. Жду не дождусь того волшебного, упоительного мига, когда вы наконец обретете свое несчастно утраченное имя!

И вообще, я полагаю, мой друг, что только работая вместе, рука об руку, мы сумеем опровергнуть те абсурдные обвинения, что выдвигаются против вас некоторыми несознательными и, прямо скажем, не особо умными гражданами. А таких, поверьте, немало!

Помогите же мне! Очень рассчитываю на ваше участие и содействие. Пожалуйста, не оскорбляйте мой слух ложью и лицемерием: быть может, я – та единственная соломинка, за которую вы еще в состоянии ухватиться!

Надо же, этот напыщенный следователь далеко не так глуп, как мне поначалу казалось! По крайней мере, стратегия допроса выстроена четко: игра в доброго, по-отечески заботливого полицейского. Ламассу, как думаешь, к чему этот наигранный образ? Попытка усыпить мою бдительность? Ах да, тебе все равно – ты витаешь где-то там, высоко, в заоблачных далях!

– Ничего подобного, я всегда с вами, Хозяин! Просто вы занимаетесь ерундой. Поменьше думайте о процессе, побольше – о собственной жизни. «Суд принимает тебя, когда ты приходишь, и отпускает, когда ты уходишь».

Понятно… Вот и поговорили.

Между тем Дункан степенно разгуливает по палате. Я более чем уверен – умышляет очередной экспромт, эпатажную иезуитскую хитрость.

– Дорогой друг, прежде чем пойти дальше, я хотел бы по секрету сообщить вам важную новость.

И правда! Насколько он предсказуем…

Начальник следствия наклоняется и заговорщически шепчет. Читатель, только послушай, сколь наивный капкан, сколь откровенную волчью яму он мне готовит!

– Вообразите, намедни мы нашли тело! Да-да, жертву убийства – в одном из безлюдных районов нижнего Города. Сам я на месте преступления еще не был, но, как сообщают помощники, ею стала молодая и безумно красивая девушка. Жаль – у нее впереди могла быть целая жизнь. Возможно, даже счастливая… Личность убитой пока не установлена – ничего удивительного: та же история, что и с вашим собственным опознанием. Впрочем, это лишь вопрос времени.

Однако самое ужасное заключается в том, что ваша одежда буквально пропитана кровью убитой. Очень неприятное обстоятельство… Хотя для вас пока не смертельное. – Дункан не в силах сдержать издевательской улыбки. – Но и на этом печальные известия не заканчиваются: на месте преступления мы обнаружили кровь еще одного человека – и ее было действительно много. Судя по всему, подобная кровопотеря несовместима с жизнью. Правда, самого тела мы до сих пор не нашли – оно словно бы испарилось.

С другой стороны, чутье мне подсказывает (а оно ошибается редко), что в этой ситуации вы скорее жертва, нежели преступник. Я думаю, все объясняется просто: да, вы были на месте преступления – пожалуй, это единственный неоспоримый факт в нашем запутанном деле. Но, согласитесь, нет никаких доказательств, а значит, и оснований предполагать, что именно вы – тот самый убийца, причем убийца достаточно глупый, беспечный и нерадивый, имевший несчастье перепачкаться в крови собственной жертвы!

Более того, у меня есть догадка, которая представляет ваши действия в совершенно ином свете: возможно, вы благородно пытались оказать раненой помощь. Подобная версия кажется мне абсолютно логичной – а главное, она превращает вас из подозреваемого в героя, смелого, бесстрашного рыцаря, что темной ночью спасает несчастных, умирающих граждан!

Дункан словно наталкивает меня на эту нелепую, бесхитростную линию обороны. Тщетно – и не пытайся! Ибо ловушка твоя, «дорогой друг», очевидна последнему идиоту: принять подобную версию означало бы расписаться в предыдущем обмане, признать, что никакой амнезии у меня нет и в помине.

Пару секунд помолчав, Клаваретт вновь заводит шарманку:

– Как бы то ни было, это не более чем догадки… А на деле мы имеем серьезную, хоть и косвенную улику, указывающую, к моему глубочайшему сожалению, на вашу причастность к этому делу. Да, прямых улик у нас пока нет – но, поверьте, они непременно появятся. Они всегда появляются! И вот тогда, тогда, – голос его звучит громче и убедительнее, – новые сведения недвусмысленно направят нас по следу убийцы – и это, само собой, будет конец! – Дункан делает театральную паузу. – Но нас-то с вами это не может не радовать: ведь поимка преступника будет означать снятие всех обвинений с вашей столь любезной моему сердцу персоны!

Прямые улики неизбежно загонят убийцу в угол – и, скажу честно, после этого я ему не завидую. Только представьте: сколько бы он ни метался, пытаясь скинуть виселичную петлю с собственной шеи, ничего уже не получится – он обречен. А удавка с каждой секундой будет сжиматься все сильнее и туже. Итог один – повешение, смерть, адские муки…

А ведь он – убийца – так свято верил в собственную изворотливость! В то, что он всех надул, всех обвел вокруг пальца, прикинувшись бедной, многострадальной овечкой!

Дункан пристально всматривается в бездонную глубину моих уставших, затуманенных глаз. Ламассу тихо смеется, но Начальник следствия, предпочитая игнорировать вопиющую бестактность собаки, возвращается к своему пресному, однообразному монологу. Будет ли конец этой бессмысленной, беспощадной тираде?

– Мой милый друг, простите за очередное лирическое отступление, которое, разумеется, к нашему делу отношения не имеет. Но я – натура эмоциональная, творческая, впечатлительная, и мне не дает покоя сия отвратительная, бесчеловечная картина: преступник, подобно задыхающейся, выброшенной на берег рыбе, истошно бьется на виселице, хватая ртом воздух, а в глазах его отражается заходящее солнце; его теплые, согревающие лучи, которые он, убийца, никогда в своей жизни более не увидит. Только вдумайтесь – никогда, НИ-КОГ-ДА! Целая вечность без единого луча света…

Попробуйте представить, что́ чувствует бьющийся в агонии преступник. О чем сожалеет, что ощущает, какая невыносимая боль переполняет его измученное тело… Поставьте себя на его место! А точнее, вообразите, что это вы сами.

И знаете, в чем я уверен? В том, что одной из последних мыслей убийцы станет раскаяние и досада; осознание того, что смерти вполне можно было избежать. И как просто, как легко было это сделать! Всего лишь протянуть руку, признаться, вовремя рассказать о своем злодеянии. Да, тюрьма – это неприятно, но из нее можно найти выход; а вот из смерти – вряд ли. Как жаль, что преступники не понимают: чистосердечное признание – первый шаг к спасению жизни!

Окутанный сумраком наступающей ночи, Дункан наконец умолкает. Браво, господин Клаваретт! Я вас недооценил: вы превосходный актер и непревзойденный оратор. Что ж, намек понят. Ответ отрицательный – признаваться я не намерен.

Впрочем, не собираюсь пятнать эту потрясающе трогательную, по крайней мере для вас, мизансцену – я не опошлю великий актерский талант, обесценивая его бесполезными, ничего не значащими речами. Искусство требует тишины – и я ее не нарушу. Думаю, вы все поймете по моему золотому молчанию.

* * *

Где-то за дверью глухо стучит щеколда. Мое отражение в окне выглядит расплывчатым, нереальным. Зато каков мундир… Великолепен! А как блестит шпага! Как ярко переливаются изумруды!

Смотрю сквозь мутное, потертое стекло – на Город нисходит туман. Давно его не было. Сегодня надо отужинать в каком-нибудь ресторане – скинуть с себя всю грязь, что окружает меня в этой палате. Мысли в голове путаются, бегают беспорядочно и хаотично, будто голодные, суетливые мыши, одурманенные запахом спрятанного неподалеку сыра. Надо что-то решать. Все складывается сложнее, нежели я думал. Ладно, ничего страшного! Не получилось расколоть его сразу… Не беда. Никуда он не денется! Еще пара часов – и триумф будет мой.

Преступник оказался удивительно непонятлив – красочная картина мучительной смерти не произвела на него ровно никакого впечатления. Неужто зря репетировал? Черт, еще и улыбается. И упорно молчит. Неожиданно… Даже собака перестала рычать и затаилась. Ждет, словно ястреб, готовый кинуться на добычу.

Кто в этой комнате хищник, кто жертва – понять уже невозможно.

Дункан задумчиво гладит эфес шпаги. Из-за двери доносится тихое, неосторожное шуршание – должно быть, кому-то наш разговор кажется интересным. Может, его помощникам? Или Энлиллю? Но следователя это мало заботит – чем больше зрителей, тем ярче сияет актерский талант! Ну или он просто глуховат.

Одернув роскошный мундир, Дункан невзначай бросает на меня пустой, осовелый взгляд, исподволь улыбается и, будто приняв решение, присаживается на крошечную табуретку подле кровати. Помню, помню, как на ней некогда восседал грузный Энлилль, а затем – тот старикашка, что в моих кошмарах обратился в подобие Смерти. Для него все кончилось плохо… Что ж, теперь очередь Дункана.

– Друг! Должно быть, я утомил вас своей болтовней; вижу, мой рассказ пришелся вам не по вкусу. Поэтому давайте вернемся к событиям той жуткой ночи. Пожалуйста, расскажите все, что вы помните – кто знает, не откроются ли новые подробности, не помогут ли сообщенные вами детали выйти на след подлинного убийцы? Постарайтесь ничего не упустить! Я – весь внимание.

Дункан, медленно раскачиваясь из стороны в сторону и завороженно глядя мне прямо в глаза – подобно огромной ядовитой змее, изготовившейся для смертельного укуса, – придвигается ближе к кровати.

Похоже, пришло время говорить – и говорить медленно, аккуратно, словно перед трибуналом, ибо одно неверное слово может стоить мне жизни. Нет, не для того я одолел смерть, чтобы теперь попасть в лапы этой алчной, честолюбивой гиены!

Да только что говорить, если воспоминаний у меня не осталось? Выход только один – повторять за Энлиллем. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы Дункан от меня отвязался… Итак, начнем, Ламассу, и да поможет нам Бог?

– Может, лучше не стоит? Сами же думали минуту назад: silentium est aurum! Молчание – золото.

– Поздно, я уже начинаю…

Слова льются сами собой. Кажется, говорю не я, а кто-то другой – далекий, незнакомый голос, тихо и убежденно повествующий о том, что произошло не со мной, а с иным, вымышленным персонажем. Что я, в сущности, знаю о себе без рассказа Энлилля? Быть может, я существую лишь мыслью в его голове: я – не более чем темная фантазия пожилого, уставшего доктора. равно как и весь призрачный, дождливо-ледяной Город; как и странная, вечно ухмыляющаяся собака; наконец, как хитрый, словоохотливый следователь. Как узнать, насколько все мы реальны? Что ж, Чжуан Цзы, пожалуй, был бы доволен – я, наконец, постиг его мудрость о бабочке…

– Хозяин, прекратите городить чушь! Ни китайская философия, ни солипсизм вам не помогут. Они суть прибежища идиотов, что нищи духом и бесконечно тупы разумом. Поверьте, мы все реальны, и никаких сомнений здесь быть не может… Лучше следите за тем, что вы говорите – ибо сейчас будет опасно!

Преступник выглядит отрешенно. Я слушаю его, боясь упустить хоть одно слово – оговорку, случайную фразу, реплику, полунамек… Вот что действительно важно! Только так и можно загнать противника в угол – тактика та же, что и в сражении: жди, пока враг допустит ошибку, и бей, бей со всей силы! Именно так и был повержен Картаго – да, славные были деньки! Героические. Самая заря моей жизни

Так, стоп, не отвлекаться! Посторонние мысли сейчас ни к чему. Тем более… Бог ты мой! Что такое я слышу? Дорогой друг, ты прокололся! Corpus delicti[7]перестает быть пустым звуком… Давай, завершай свой нелепый рассказ – и позволь ввести в бой мои легионы. Только что ты ошибся – и ошибся серьезно!

Начальник следствия настороженно кивает и улыбается – кажется, что-то в моей истории произвело на него впечатление. Это недобрый знак – судя по всему, пора готовиться к худшему.

– Интересный момент, дорогой друг! – тихо, почти шепотом, прерывает меня Дункан. – В своем рассказе вы упомянули, что машина сбила вас где-то неподалеку от перекрестка набережной Тиамат и улицы Скорпиона. А между тем это решительно невозможно! После прошлогодних столкновений на площади Гражданского Согласия вся набережная Тиамат была перекрыта вплоть до полного восстановления порядка в Ландграфстве. То есть, как я полагаю, навсегда. – Дункан едва заметно усмехается. – А значит, ни одна машина, ни один дилижанс или республиканский эскорт не в состоянии передвигаться по прилегающим улицам. И отнюдь не потому, что это запрещено законом. – ибо кто же запретит проезд правительственной кавалькады? Нет, все проще – набережная Тиамат насквозь изрыта глубокими, полуметровыми скважинами от снарядов, коими Государственная гвардия – или в просторечии, Госгвардия – разгоняла собственных граждан. Смею уверить, сквозь эти рвы и траншеи не проедет не то что машина, но даже примитивная крестьянская арба с картофелем и навозом! Понимаете, подозреваемый, к чему я веду?

Уже не «друг», а «подозреваемый»… Совсем плохо!

Энлилль! Черт бы тебя побрал! Как же ты мог так подставить меня своим выдуманным, идиотским рассказом?

В звенящей тишине Дункан развивает свое наступление:

– А знаете что́ меня удивляет больше всего? Абсолютная нелогичность вашего обмана. Вернее, кхм, ошибки… Мне кажется, вы недооцениваете Великое следствие. Неужели думаете, что мы не сняли показаний с водителя, который сбил вас в ту ночь, а впоследствии доставил в Больницу? О, принижать наши заслуги – очень недальновидно! Поймите: Великое следствие – это круг ответственности; единственный работающий орган всего государства. Это как импотенция, только наоборот: все институты Ландграфства уже отказали, а возможно, даже и умерли; лишь наш орган стоит – и не думает гнуться. Впрочем, не будем развивать эту тему: аналогия – не из приятных.

Так вот, на чем я остановился… Водитель, несмотря на волнение, совершенно четко указал место, где произошло столкновение, – и находится оно за добрый десяток верст и от набережной Тиамат, и от улицы Скорпиона. А точнее – в пойме реки, возле моста Двенадцати Пороков. И что же выходит: либо вы добросовестно ошибаетесь, либо целенаправленно вводите следствие в заблуждение, дабы истинное место преступления не было найдено. И это тем более глупо, что я уже сообщил вам об обнаружении тела. Помогите, дорогой друг, прояснить возникшее недоразумение. Следствие вам этого не забудет!

Подумать только, сам вырыл себе яму. А может, даже могилу…

– Вот-вот, я предупреждал! – недовольно бурчит Ламассу, укоризненно вылизывая шерстистые лапы. – Как же вы, Хозяин, допустили столь глупую, смешную ошибку? Молчать надо было, а не трепать языком! Теперь валите все на Энлилля – он вас подставил.

Хорошо, так и поступим.

– Дункан, признаюсь честно: у меня нет ни единого воспоминания. И никаких догадок относительно того, что на самом деле случилось. Все, что я рассказал, – лишь слова доктора, работающего в этой Больнице. Разговаривая со мной, вы беседуете с ним, как бы странно это ни прозвучало. К сожалению, сам я понятия не имею, где, как и почему меня сбила машина и что было до или после. Да и знать не хочу, если честно.

Воля ваша, господин следователь! Действуйте! Коли сомневаетесь, предъявляйте обвинение; нет – допрашивайте доктора. Может, он будет более сговорчивым и красноречивым. А я вам не помощник. Уж простите!

И с раздражением отбрасываю одеяло.

Нет, толку не будет: Дункан ни за что не поверит! И действительно, зачем Энлиллю врать насчет преступления?

Свет в палате тускло мерцает: давным-давно, в детстве, я слышал поверье, будто в эти мрачные предрассветные часы стирается грань между мирами – воображаемое становится реальным, а самые страшные полуночные кошмары обретают звериную силу.

Яркой вспышкой в уме проносится дикая, иррациональная мысль – и в мгновение ока она разрушает всю мою линию обороны: что, если вплоть до вчерашнего вечера я на самом деле ни на секунду не возвращался к реальности, а таинственный, бестелесный доктор был частью чудовищного горячечного бреда, охватившего мой рассудок? Пожалуй, это единственное возможное объяснение. Энлилль – это призрак, фантазм, наваждение, а весь его путаный, нелепый рассказ – не более чем история, которую я поведал себе самому. Но если так, то я, безусловно, виновен; сам того не сознавая, я инстинктивно, подло пытался обмануть следователя. А значит, я и есть тот самый убийца…

Ламассу лукаво подмигивает и расплывается в широкой, белозубой улыбке – да, дружище, твой хозяин до сих пор болен…

Дункан понимающе качает головой – видимо, еще не вышел из своего прежнего, сострадательного образа. Что ж, господин Клаваретт, ваш триумф близок – прошу, наносите последний удар!

В светлых, непроницаемых глазах Дункана отражается холод моего бытия – и во тьме глухой, бесконечной ночи я слышу его леденящее слово:

– Энлилль, говорите! Интересно… Скажу по секрету – мне он тоже не внушает доверия!

Еле дыша, я закрываю глаза и утыкаюсь в подушку. За дверью часы бьют четыре. Почти утро.

Не знаю, радоваться мне или плакать: Энлилль действительно существует…

– И тому есть как минимум пять доказательств, – усмехается Ламассу.

* * *

Отлично! Мой допрос привел подозреваемого в чувство. Однако что́ он собирается делать – решительно непонятно. Сидит на кровати, лишь изредка бросая взгляд на собаку. О чем они перешептываются – тоже неясно. И вообще – чем дальше, тем больше возникает вопросов.

Вот, например: какова роль доктора в этой истории? Мне с самого начала показалась странной его крайняя заинтересованность то ли в расследовании, то ли в судьбе своего пациента. «У каждого собственные скелеты в шкафу, господин следователь! К чему вам знать о мотивах моего интереса?» – был дан мне ответ, четкий и недвусмысленный. Тем я и удовольствовался – разбираться в хитросплетениях мыслей эксцентричного доктора на тот момент мне показалось совершенно излишним. Возможно, придется вернуться к этому позже.

Однако проблема моя никуда не девалась: прямых, неопровержимых улик по-прежнему нет, и где их искать – одному Богу известно… Остается два варианта: либо в течение долгих дней и ночей ждать новостей от авгуров Деменцио Урсуса, занимающихся генетической экспертизой и установлением личности подозреваемого, либо надеяться на себя, брать инициативу в свои руки и продолжать допрос до победного завершения.

Ответ, естественно, очевиден – слабый, недееспособный Деменцио Урсус, Почетный Инноватор Ландграфства, сидя под теплым крылышком еле живого Курфюрста и втайне ненавидя меня и все Великое следствие, будет всячески тормозить раскрытие дела. Мой успех для него – что кость в горле, а значит – помощи от его подопечных ждать точно не стоит. Может, так даже лучше – никаких сомнений: один путь, один выход. Свобода воли порой бывает проблемой.

Кажется, подозреваемый успокоился, смирился со своей участью. А что еще делать, коли я загнал его в угол? Плохо лишь то, что в глазах его я вижу полное отсутствие мысли – в них нет благоразумия и понимания; он замкнут в себе, отчужден, безразличен, и это страшит меня больше, нежели отчаянная решимость, с которой я предполагал столкнуться во время допроса… В общем, я не чувствую здесь сколь-нибудь продуманной стратегии действий – и это меня серьезно тревожит.

Если честно, по прошествии ночи я уже не уверен ни во вменяемости, ни в виновности этого человека. Порой он выглядит сумасшедшим. Что, если он и вправду ничего не помнит? Тогда ситуация выходит из-под контроля – ибо бороться мне предстоит не с лукавством и изворотливостью, прикрывающими злодеяние, а с самим течением времени и безбрежным океаном человеческой памяти…

Босые ступни ощущают холод больничного пола. Все, как в минуту поединка со смертью, когда у моих ног, подобно змее, корчился несчастный старик, задыхавшийся во время припадка. Но не это сейчас волнует мой разум: Энлилль реален, он действительно существует! И как я мог усомниться…

Как бы то ни было, из больницы пора выбираться. Только куда? За окнами живет своей жизнью беспощадный, призрачный Город, со всех сторон окруженный вязкими, гнилыми болотами; некогда они были пампасами – степью, что простиралась до горизонта, – но за годы тысячелетней грозы обратились в промерзлую, гиблую, поросшую камышом и кассандрой трясину. Топи да тундра, суровый, скудный пейзаж; мы в самом сердце безбрежного ледяного болота, которое по чистой случайности названо Городом. И каждый из нас погружен в камеру-обскуру этого черного места – не только я, но и Дункан, Энлилль и даже вечно смеющийся Ламассу, вновь притаившийся возле кровати. Все мы и есть этот Город; он полон наших мертвых, обессилевших душ – и выход отсюда искать бесполезно.

Тяжелый, гнилостный запах проникает сквозь глухо закрытые ставни; здесь, в палате, он смешивается с едва уловимым привкусом горького миндаля, что просачивается из больничной столовой. Когда-то и где-то – наверное, в прошлой жизни – я слышал, что именно так пахнет цианистый калий. Должно быть, теперь им лечат особо буйных и мерзопакостных пациентов.

Дункан Клаваретт молча ходит по комнате. Он тих и задумчив – будто и не было никогда того велеречивого, бравого балагура, роль которого он играл поначалу. О чем он сейчас размышляет? Действительно ли подозревает Энлилля – или это всего лишь ловушка, в которую я непременно должен попасться? Надо узнать поподробнее.

– Дункан, скажите, что заставляет вас сомневаться в честности доктора? Неужто вы думаете, что он как-то причастен к совершенному преступлению?

Забытая полуусмешка вновь озаряет уставшее лицо следователя.

– Наконец-то вы задали этот вопрос! Я долго его ждал. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что должностные обязанности не позволяют мне раскрывать всех подробностей дела. Но разговор с вами – случай особый, а потому я все же отвечу. Ab imo pectore[8] – со всей откровенностью.

Давайте начистоту: пора открыть наши карты. Я намерен поделиться с вами конфиденциальной информацией не потому, что проникся симпатией – хотя отчасти это и так. И уж тем более не ради того, чтобы ввести вас в заблуждение дружеской манерой общения. Многие на моем месте так бы и поступили: что может быть проще, чем оплести подозреваемого паутиною лжи, двуличия, мелочных комплиментов, мнимого сочувствия к его положению. Все это, на мой взгляд, более чем мерзко… Вы знаете, один из моих подчиненных, Порфирио Петрич, стар, что раскидистый дуб; он работает у нас с позапрошлого века – и это его любимый прием: вести с подозреваемым дискуссии на отвлеченные, философские темы, обсуждать всякую ерунду, медленно втираясь в доверие, а затем – ррраз! – и внезапно порвать его в клочья, втоптать в грязь, взять и сказать: как кто убил? Да вы и убили-с. Согласитесь, есть в этом что-то подлое, вероломное, низкое. Конечно, я и сам порой прибегаю к подобным приемам – наверное, вы сразу меня раскусили. Чего уж скрывать? Но не в таких же масштабах! А посему – достаточно недомолвок. Отныне я буду честен.

Дело в том, что нераскрытых убийств у нас не случалось много столетий; последнее произошло еще на заре существования Города, перед самым воцарением «сиятельного» и «досточтимого» Курфюрста, будь он неладен. По слухам, убили некоего Тиориаска… В подробности вдаваться не буду – скажу лишь, что сие преступление до сих пор окутано пеленой мифов, легенд и сказаний, связанных в том числе с именем нашего доктора. Кто-то говорит, что и убийства как такового не было, но докопаться до истины теперь уже невозможно. И вот представьте: спустя десятки веков тишины и покоя мы находим окровавленное тело, а косвенные улики указывают на то, что была еще одна жертва. Кто преступник – совершенно непонятно. Как гром среди ясного неба!

И можете осуждать меня за цинизм и политиканство, за вопиющую беспринципность и вообще за все что угодно – видит Бог, будете правы. Я не намерен скрывать и отпираться: преступление совершено – это прискорбно, но тут уж ничего не попишешь. Эмоциональная составляющая меня мало заботит. С другой стороны, раскрытие преступления a priori даст мне возможность получить все, к чему я стремился: популярность, власть и влияние. И это тем более важно, что наше Ландграфство находится в руках больного, выжившего из ума Курфюрста и его ничтожной марионетки Деменцио Урсуса и грозит рухнуть со дня на день, погребя нас под своими обломками. Поймите: мне необходимо раскрыть дело – и ради достижения этой цели я готов преступить закон и рассказать то, о чем вам как подозреваемому знать не положено. Впрочем, риск минимален: если вы не преступник, то, возможно, сумеете мне помочь; в противном случае – вы и так все знаете.

А теперь вернемся к Энлиллю: и так, машина сбила вас вовсе не на пересечении набережной Тиамат и улицы Скорпиона, а возле моста Двенадцати Пороков. И именно здесь вы допустили ошибку, сообщив мне те сведения, что получили от доктора. Но вот в чем проблема: сам Энлилль совершенно верно указал место, где произошло столкновение, и рассказ его в деталях совпадает со словами водителя. Понимаете, друг, что́ это значит? Получается, что доктор отнюдь не ошибся, говоря с вами, напротив, он целенаправленно ввел вас в заблуждение, будучи уверенным, что эта нестыковка непременно обратит на себя внимание Великого следствия. Как видите, так и случилось! Ну разве не странно? Более чем!

Но это только начало. Скажите, вы не задумывались, почему Энлилль проявляет столь живой интерес к вашему делу? Со мной все понятно – я свою мотивацию объяснил: это расследование – не более чем шаг к обретению власти. Но вот доктор… С ним гораздо сложнее!

Позвольте сделать небольшое историческое отступление. Больница сия была основана примерно два тысячелетия назад, и Энлилль стоял у ее истоков. Здесь содержатся миллионы и миллиарды пациентов; коридоры ее подобны Кносским извилистым лабиринтам – с той лишь разницей, что в них нет Минотавра, хотя есть чудовища и похуже… На территории Больницы из поколения в поколение живут и работают 36 праведников. Всего 36 (спасибо реформе здравоохранения!) – на миллионы страждущих, больных и молящих о помощи! И один из них (притом самый главный) – речь, как вы догадались, идет об Энлилле – уже целую неделю только и делает, что следит за ходом расследования. Ни одного пациента, ни одной консультации – он даже из каморки своей теперь не выходит. Что бы это могло значить? Советую хорошенько подумать.

Идем дальше: мост Двенадцати Пороков. Тут странности продолжаются. Водитель машины, что сбила вас ночью, был практически невменяем. Он плакал и бился о стену, уходил в себя и вновь говорил без умолку; из его рассказа понять что-либо было решительно невозможно. Я сумел допросить его лишь три дня спустя, когда он окончательно пришел в чувство. А вот доктор – наш доктор – умудрился сразу составить удивительно четкую и недвусмысленную картину произошедшего, запомнив все до мельчайших деталей. А ведь он готовился к операции! В итоге Энлилль не просто упомянул мост Двенадцати Пороков – нет, он подробно описал все, что находится неподалеку от сего злополучного места. Каким образом? Ведь подобных нюансов не было даже в сумбурном рассказе водителя!

«Совпадение? Не думаю!» – кажется, так говорил один оптимат, всегда и во всем поддерживавший волю Курфюрста. Кстати, этого урода потом растерзали на площади – еще бы, век лоялистов недолог! Думать надо, идя против чаяний и интересов народа. Впрочем, это уже совсем другая история!

В завершение – еще пара штрихов. Знаете, что находится рядом с мостом Двенадцати Пороков? Конечно, знаменитый Лазарет имени Тиберия и Иди Амина, славящийся своим человеколюбием и милосердием. Должно быть, вы не раз его видели: сверкающие мегалиты, величественные арочные своды, анфилады комнат и переходов. В общем, райское место – и до моста Двенадцати Пороков не более двух минут на дилижансе. Водитель машины, несмотря на волнение, хотел отвезти вас именно туда. Однако вы наотрез отказались – будучи в полубреду, неустанно повторяли снова и снова: «Везите меня в Городскую больницу – там мое место». Почему – так и осталось загадкой… Есть лишь одна версия – вы и ранее были знакомы с Энлиллем. Ничего иного предположить невозможно!

Следователь печально вздыхает. Поправляет воротник, измявшиеся за ночь манжеты. Отряхивает мундир. Молча кивает. Затянувшийся монолог, наконец, завершен. Я отворачиваюсь к стене и кутаюсь в колючее одеяло.

Первые лучи рассвета смягчают наши и без того смутные очертания. Ламассу свернулся калачиком и дремлет возле кровати; Дункан стоит возле пыльного, заиндевелого за ночь окна. Тишина сонно обнимает нас мягкими пушистыми лапами. Похоже, допрос окончен.

Дункан медленно, будто в нерешительности, берет свою шпагу; в ее блестящем эфесе отражается потолок и пара неясных, расплывчатых силуэтов. Несколько шагов, поклон, еще два шага в направлении двери. Где-то за спиной я слышу удаляющийся голос:

– На сегодня все. Недели через две навещу вас снова. Даю разрешение на выписку из Больницы. Думайте, вспоминайте – ваше положение не из приятных.

В вязкой тишине утра глухо хлопает закрывающаяся за Дунканом дверь.

Глава IV

Via ad Sancta Sanctorum[9]

Пройдет много дней, и доктор Энлилль, стоя у окна в ожидании казни, припомнит тот далекий вечер, когда один из его пациентов прошел всю Больницу, чтобы оказаться у него на приеме. Слыша за спиной шаги приближающегося нечто, ощущая холодное дыхание ста лет одиночества, доктор пожалеет обо всем, что случилось до и случится еще после.

Но это будет нескоро. А пока – вернемся к истории.

* * *

Весь следующий день я помню, будто в тумане. Я пытался уснуть, но и во сне ко мне являлся дух доктора, изводивший своим неотвратимым, молчаливым присутствием. В голове крутился вопрос: кто вы, Энлилль? Что такое вы есть и почему столь бессердечно подставили меня под удар следствия?

Тысячи догадок роились у меня в голове – но все дороги вели в никуда, упираясь, словно в скалу или отвесную стену, в простейшие доводы разума и здравого смысла. Общая картина оставалась темна, что́ делать дальше – неясно.

– Ламассу, как думаешь, стоит поискать ответы у доктора? Или пока подождать? Может, сделать вид, что вовсе ничего не случилось?

Вольготно раскинувшись на кровати, Ламассу нехотя разевает пасть с острыми, обагренными кровью клыками. Похоже, недавно давали свежее мясо.

– Решать вам!

– Или лучше застать Энлилля врасплох, не дать ему выстроить надежную линию обороны?

– Решать вам!

– А если он причастен к убийствам? Нам не угрожает опасность?

– Решать вам, Хозяин!

– Что ты заладил? Как попугай… Думаешь, он может напасть?

Ламассу усмехается.

– Вы его видели? И как – может напасть? Да он умрет от одышки быстрее, нежели поднимет свою желеобразную руку.

Я молча киваю.

Дыхание Ламассу становится громче и горячее.

– Но ведь вы не это хотели спросить, правда? Задайте вопрос, который нам нужен!

– Не понимаю, о чем ты…

Ощетинившись, он грозно щелкает зубами возле моей шеи.

– Задайте вопрос!

Я хватаю его кровоточащую пасть, сжимая со всей силы.

– Будь поскромнее – не то напомню тебе сказку о Немейском гепарде.

– Льве, – глухо рычит Ламассу.

– Льве! А теперь скажи, собака, ты хочешь вопроса? Да? Тебе нужен вопрос? Замечательно, слушай! Что, если преступник я, а Энлилль – мой соучастник? Или свидетель? Или, хуже того, шантажист? Что тогда делать?

– А какие у вас варианты? – шепчет мой верный попутчик.

– Бежать. Надавить. Обмануть. Запугать…

– Так-так, – скинув мои руки, весело улыбается Ламассу. – А потом? Что, если не выйдет?

Жалость и страх жгут меня изнутри. Слова сии не пожелал бы я произносить даже Диаволу.

– Коли все будет тщетно, – делаю глубокий вздох, – видимо… придется заставить его замолчать. И бежать, бежать подальше отсюда!

– Именно! Именно об этом вы и подумали! – Пес ласково урчит, подмигивая правым глазом. – Успокойтесь, Хозяин! Уверяю, крайние меры будут излишни. Энлилль – не враг нам, и скоро вы в том убедитесь. Сегодня – день испытаний, а потом – новая жизнь, за пределами этой Больницы. Старинный особняк, целый замок – в нем вы будете дома.

– Собака! – кричу я, не в силах сдержаться. – Откуда ты все это знаешь?

– Верьте! Верьте мне на слово! Не надо сомнений.

– Хорошо. Но коли все так… То зачем? Зачем ты заставил меня произнести вслух эти угрозы? Дикие, запредельные вещи!

Встав на задние лапы, Ламассу бесцеремонно кладет передние мне на плечи.

– В целях самопознания. В вопросе всегда заложен ответ; в вашем был тоже. Он и есть подлинное семя. Не упустите его, лелейте, позвольте прорасти! А затем, разобравшись, что за тварь перед вами, срубите ее на корню, не дайте пустить метастазы. Думайте о себе – о том, кто вы есть и какие чувства это у вас вызывает. Засим и спасетесь!

Ну теперь-то, конечно, все «прояснилось». Молодец, объяснил!

– Ламассу, хватит! Мне сейчас не до ребусов и силлогизмов. Пришло время решаться. Подождем до конца дня – и если Энлилль не соизволит явиться в палату, то на закате мы сами отправимся к нему в гости.

– И это правильный выбор! Ибо непостижимы судьбы и неисследимы пути, ведущие к обители Доктора, – вновь засыпая, урчит себе под нос Ламассу.

* * *

А пока не остается ничего, кроме как стоять у окна и думать, глядя на окружающее мертвенно-ледяное пространство. Кажется, в этом году осень пришла раньше – горящие огнем красно-желтые листья ярко сверкают на густой, по-летнему сочной траве, вдоволь напитавшейся тысячелетнею влагой. Сквозь больничный парк маленькой змейкой плутает узкая, извилистая, вымощенная потрескавшимся гранитом дорожка, ведущая прямиком к поросшему чертополохом и репейником кладбищу. Надгробия стерлись; отдельные буквы еле проступают на покрытом мхом и лишайником камне; даже Ламассу с его нечеловеческим зрением не в силах рассмотреть прошлое, начертанное на древних, почерневших от времени изваяниях.

Свежий ветер доносит до меня дыхание умирающего сада, и первые проблески воспоминаний влекут мою тень по бескрайним полям и равнинам. По обеим сторонам раскачиваются благоухающие, налитые росой и нектаром травы; восходящее солнце разгоняет предрассветную дымку – его теплые лучи искрятся, отражаясь в капельках на моих детских сапожках. Я ощущаю аромат сладкой, зацветающей липы – и по сей день из всех запахов мира лишь он один способен будоражить мои чувства; в нем и только лишь в нем испокон веков живет знойное, нескончаемое лето, неотделимое для меня от переживания безмятежного счастья. Теперь его уже не осталось – оно ушло, растворившись, подобно туману; ушло надолго, может быть – навсегда.

А тогда детство казалось мне вечным; я верил, что оно не осмелится оставить меня один на один с окружающим миром; оно было частью меня – точно так же, как благоухание липы и степных разноцветий, далекий лес, представавший границей потустороннего мира, или солнце, ласково улыбавшееся с безоблачного небосклона. Когда понял я, что всего этого нет и никогда больше не будет? Пожалуй, только сейчас, глядя на сплошную стену дождя за окном больничной палаты.

Но и это обман – прежняя жизнь оставила меня задолго до последних событий. Детство затерялось, исчезло, забрав из души самое светлое, яркое и прекрасное, – а значит, рождение этого промерзлого, открытого всем ветрам Города, в котором я незнамо как оказался, давно стало для меня неизбежным. Жизнь ушла, оставив лишь сквозняки да обломки: нет более бескрайних полей, нет цветов и сладкого клевера, нет живописной тропинки, что под пение птиц и громкий стрекот цикад вела меня к чарующей, полной загадок осиновой роще; нет яркого, обжигающего солнца, освещавшего мой путь назад, к крохотной рыбацкой деревне, раскинувшейся среди изгибов неглубокой, но своенравной речушки. Кто-то сказал: «Путь в Обломовку всем нам заказан» – и то верно: Обломовка всегда обращается в темный, сумрачный Город, на улицах которого за свежую человеческую плоть дерутся неистовые, впавшие в ярость собаки…

Скажи, Ламассу, откуда эти смутные образы, воспоминания, волшебное буйство красок? Неужто я и вправду когда-то был счастлив? Клянусь, милый друг, я помню, как переходил речку вброд – переходил и воображал себя маршалом, генералом, возглавляющим огромную, непобедимую армию, готовую вот-вот совершить подвиг и сломя голову броситься на неприятеля, грозно ощетинившегося копьями и штыками. При мне моя верная шпага, сделанная из стеб-ля репейника, мушкет, заряжающийся горошинами и ягодами черной смородины; я знаю, что после долгой битвы враг непременно падет, ибо переправа эта – мой собственный мост при Арколе.

Я помню все ясно, Ламассу! Ясно, будто это происходило только вчера; слышу журчание воды, чувствую прикосновение солнца к мокрым, загорелым рукам, ощущаю запах ила на влажном, золотистом песке. Но все застилает аромат пороха, которым окутано поле боя. Презрев страх и смело бросившись на противника, я в очередной раз побеждаю в сражении – и, стоя на берегу реки, под древнею печальною ивой, я вижу, как передо мной распахиваются ворота древних столиц, а с неба летят лепестки роз и разноцветные ленты, устилающие путь к центру Города. Я ловлю на себе восхищенные взгляды красавиц, а конь подо мной ступает величественно и горделиво, грациозно пронося меня сквозь помпезно разворачивающееся торжество. Однако поход завершен – бабушка зовет на обед, и я бегом мчусь по склону к старому, полуразвалившемуся домику, притаившемуся среди зарослей черемухи и жасмина. Да, Ламассу, и где теперь то лето моего красочного, безграничного счастья?

– Хозяин, – сонно сопит Ламассу, – я уже сказал вам: думайте о себе, а не о том, что было прежде. Только тогда и увидите лето своей жизни… Иначе – останетесь здесь навсегда.

– Умеешь ты успокоить… Хочу больше воздуха – не пора ли распахнуть окно настежь?

– Зря…

Я с силой дергаю ржавую ручку, и оконная рама с трудом, будто сопротивляясь, поддается, оглашая замершую в ожидании палату пронзительным, вязко-тягучим скрипом. Однако вместо свежего воздуха больничного сада из окна тянет уже привычным кисло-терпким зловонием болотной слизи, окружающей Город со всех сторон. Безжизненный, пустой, однообразный ландшафт: здесь нет дорог – одни направления.

На горизонте ярко горит Этеменанки; его исполинский силуэт подпирает собой отрешенное небо. Где-то вдали, слева, я слышу резкий гудок прибывающего на вокзал паровоза, и Ламассу, с улыбкой глядя мне прямо в глаза, участливо шепчет: «Не пугайтесь, Хозяин! Это лишь поезд, что идет из Макондо. Говорят, там была демонстрация – и теперь его путь лежит к морю. Все как обычно! Давайте лучше отыщем мне корма».

И я успокаиваюсь.

Скоро, Ламассу, мы выберемся отсюда, и в твоем распоряжении будут все корма мира.

Пес удовлетворенно кивает.

* * *

Истлевающий осенний закат озаряет багрянистым светом мои руки. Я смотрю на них – уже не трясутся. Значит, здоров – по крайней мере, физически… Пурпурное солнце медленно садится за горизонт, оставляя за собой зыбкое, полупрозрачное марево.

Минута, отделяющая день от ночи, совсем близко; пара мгновений – и мы отправимся на поиски Энлилля. Когда мы нагрянем к нему, Ламассу, даже тени, темные силуэты ночных сновидений, что скрываются в каждом углу этой Больницы, будут бессильны. Доктор выложит нам всю правду – и после мы будем свободны. А пока – дай мне еще пару минут насладиться дождливым закатом.

Сумерки медленно вползают в палату. В тусклом свете Луны Город становится все более таинственным и бесплотным.

– Смотрите, Хозяин! Улица, ночь, фонари. В тумане – размытые очертания аптеки. Гребни волн, что бесшумно бегут по сонной глади канала. Красота! Вам это ничего не напоминает? Подумайте! И воспримите как предостережение, не дав ему, однако, стать предсказанием.

– Ламассу, не время загадок! Нам пора, час волка пробил… Твой час. В путь!

* * *

Запах талого воска заполняет длинный, узкий, запутанный, подобно древнему лабиринту, проход, тянущийся от моей больничной палаты. Вокруг – ни души. Где-то вдали я слышу протяжный, жалобный стон; спустя пару секунд он затихает. Куда теперь, Ламассу? Эти ветхие коридоры не обойти и за двадцать столетий.

– Идите к востоку, направо – всегда только направо! Иначе придем не туда или вообще сделаем круг и вернемся. Так уже было, Хозяин; не повторяйте ошибок!

Наши шаги эхом отдаются в полутемном пространстве. По обе стороны от меня – ряд палат, наглухо замурованных кирпичом и ржавыми стальными дверями. Каждая из комнат – пристанище для больных, что вопиют, взывая к покою. Многие из них умолкают, едва заслышав шорох наших движений, а затем – вероятно, поняв, что спасение невозможно, – начинают стонать еще громче.

– Наверное, грезят о Смерти, – подмигивая, говорит Ламассу. – Но времени у нас катастрофически мало! Идем дальше!

Конечно, идем – что еще остается? Лабиринт коридора петляет, ветвясь на десятки проходов, но я верю, что мы не заблудились, не сбились с дороги. Сотни свечей озаряют нам путь; по стенам и высокому потолку бегают призрачные тени, принимая причудливый, порой пугающий облик.

Ламассу бредет, понуро склонив голову – так, словно ему уже не впервой. Отблеск огня на каменных сводах делает путь страшнее и ярче – кажется, будто бесплотные щупальца так и норовят схватить меня за разбитые в кровь, худые бледные руки. Подол моей мантии волочится по полу, цепляясь за острые камни и разбросанные повсюду лезвия да иголки.

– Хирургическое отделение, – шепчет Ламассу. – Тут всегда так, не обращайте внимания!

Обратной дороги нам уже, наверное, не припомнить; поворот следует за поворотом, звуки становятся протяжнее и глуше – подобно мышам, они прячутся по закоулкам, заползая сквозь щели в чужие палаты. Мы идем уже день; ноги деревенеют, каждый шаг дается все тяжелее.

– Скоро, скоро! Сейчас он появится! – сочувственно утешает меня Ламассу.

– Доктор?

– Нееет, что вы! До него еще далеко… Я про другого персонажа романа!

И подле очередной темной развилки я внезапно замечаю незнакомый, смутный, бесформенный силуэт. Ламассу яростно устремляется вперед и, не добежав пары шагов, поворачивает ко мне клыкастую морду.

– Вот и наш проводник, Хозяин! Смотрите! Он – не последний герой надвигающейся драмы. Советую хорошенько к нему приглядеться!

И действительно – в сумраке, за поворотом, на низкой деревянной кушетке, обитой выцветшим жаккардом, ссутулясь и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, сидит маленький человечек. Ростом он, пожалуй, чуть выше собаки; робкое и умиротворенное выражение лица его словно бы шепчет: «Я всегда к вашим услугам!»

Танцующее пламя свечи отражается в его круглых, окаймленных дешевой оправой очках. Старомодный костюм делает человечка похожим на изваяние далекого прошлого, а огромная лысина с несколькими оставшимися седыми волосками, тщательно зачесанными набок, еще более усиливает ощущение затхлости и архаичности.

Я молча смотрю ему прямо в глаза: лицо его кажется мне до боли знакомым. Тени все так же мечутся по пропитанным сыростью стенам больничного коридора; я чувствую, как по полу растекается ледяной воздух из закрытых палат, оставшихся далеко позади, в гротах и изгибах каменистого лабиринта.

Наконец губы Малыша расплываются в страдальческой, смущенной улыбке. Будто извиняясь, он вскакивает с потертой кушетки, раскланивается, и только тут я замечаю, что в руках у него небольшая шкатулка, инкрустированная бриллиантами и изумрудами. За спиной человечка – меч, нелепо смотрящийся на фоне его крохотной, субтильной, почти детской фигуры. Шея повязана ярко-красным, в цвет крови, шарфом. Но главное, конечно, не это: главное, что привлекает взгляд к облику Малыша, – это превосходно скроенная шерстяная шинель, которой он, по-видимому, очень гордится, то и дело поглаживая ее складки своей старческой, испещренной морщинами ручкой.

Ламассу глухо рычит, так и норовя вгрызться в подол ворсистой шинели; человечек пятится, размахивает руками и, переминаясь с ноги на ногу, отчаянно и жалобно шепчет:

– «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» – И, бросив беглый взгляд на меня, скрывающегося посреди ночи, умоляюще стонет: – Уберите собачку, пожалуйста… Ради всего святого! Это очень дорогая моему сердцу одежда. Уберите! А не то, неровен час, порвется…

Глазами я подаю знак, и Ламассу нехотя отступает. Судя по всему, человечек ему не по вкусу. Тот же, отряхнув полы шинели и слегка отдышавшись, подходит ближе и застенчиво, нараспев продолжает:

– Здравствуйте! А я вас ждал… У меня к вам небольшое дельце! Поручение от моего патрона, распорядителя, сиятельного Дункана Клаваретта. – Голос Малыша звучит тихо и робко, сильно дрожа от волнения. Похоже, имя Начальника следствия внушает ему священный трепет и восхищение. Иначе откуда такое косноязычие? – Простите, если говорю что-то не так… Господин пациент… подозреваемый… подсудимый – извините, не знаю, как вас величать… Вот, взгляните, у меня здесь шкатулочка-с. А в ней документы. Велено вам передать!

– Какие еще документы? – Удивлению моему нет предела. – Скажите, как вы меня отыскали?

– А я и не искал. Просто знал, что вы здесь пойдете. Мы неподалеку от выхода – а вы наверняка планировали побег из Больницы. Следовательно, должны были пройти по этому коридору.

– Понятно. – Хотя, конечно, ничего не понятно. – Так что там за документы?

– Разрешение на выписку из Больницы. Теперь и побег не потребуется!

Малыш смущенно хихикает. Передразнивая его, Ламассу оскаливает пасть и разражается громким хохотом – да так, что содрогаются стены.

Словно опомнившись и устыдившись собственной дерзости, маленький человечек моментально берет себя в руки.

– Простите, простите… Так вот, о чем я… Ах, да, здесь, в шкатулке, есть еще кое-что. Это пропуск. Он разрешает временное проживание в одном из замков, что находятся в ведении Великого следствия. Кстати, недалеко отсюда… Мне приказано конвоировать вас… Я хотел сказать – проводить. Извините-с!

И на словах сих Малыш замолкает, услужливо протягивая мне шкатулку и опуская голову в смиренном поклоне. Я осторожно беру документы. Целая кипа!

И вдруг, будто что-то припомнив, человечек резко вздрагивает и принимается тараторить:

– Господин пациент! Не сочтите за пренебрежение… Точнее, за небрежность. Но я вспомнил, только сейчас вспомнил, что забыл вам представиться. Недопустимая оплошность! Меня зовут Йакиак, я помощник несравненного Дункана Клаваретта. Не гневитесь, запамятовал! Не со зла… Впервые у меня столь ответственное поручение. Я не в своей тарелке. Простите еще раз, простите великодушно!

И его тело пробирает мелкая, едва заметная дрожь.

– Йакиак, благодарю! Очень рад познакомиться! И Ламассу тоже – хотя по нему и не скажешь. – Пес смотрит на меня с нескрываемой злобой. – Не стоит переживать, успокойтесь – поверьте, я очень ценю ваше усердие и прилежание. Вы отлично справляетесь! – Мой крохотный собеседник польщенно опускает глаза. – И особенно мне приятно, что теперь есть куда податься после Больницы! Однако… – Я делаю паузу, дабы привлечь внимание Йакиака. – Есть одно дело, которое еще не окончено. Поможете мне? Видите ли, мы должны отыскать доктора… Он нас уже ожидает!

Я наклоняюсь к самому уху Малыша и, нарочито и подозрительно оглянувшись по сторонам – так, чтобы он это заметил, – шепчу:

– Дорогой Йакиак, поймите: это дело государственной важности! Здесь замешаны высочайшие интересы… Думаю, Дункан упомянул об этой части задания. Так ведь?

Не в силах совладать с резким изменением ситуации и внезапно навалившейся на него не пойми откуда ответственностью, Малыш испуганно молчит и озирается. Погоди, Йакиакушка, сейчас ты попадешь в мои сети!

– Нет? Не упоминал? Как же? Это проблема… Видимо, сиятельный господин Дункан поручил это дело кому-то более титулованному и высокопоставленному… Ужасно… Что же нам теперь делать?

Ламассу одобрительно кивает.

– Отлично, Хозяин! Продолжайте. Побольше экспрессии, таланта, игры! Мир – это театр, а мы в нем актеры! Живите своей ролью, творите, перевоплощайтесь – и вас ждет великое будущее!

И вновь заливается смехом.

Положив руку на плечо Йакиака, я многозначительно продолжаю:

– Впрочем… Есть один выход! Мне кажется, сама судьба послала вас мне навстречу! Более того, вы могли бы продемонстрировать смекалку, инициативу и сообразительность – начальство это непременно оценит! Давайте покажем Дункану, что вы ничем не хуже других его подмастерьев – а возможно, даже и лучше! Проводите меня к Энлиллю, и я замолвлю за вас словечко при следующей встрече с его светлейшим Превосходительством. – Последнюю фразу я произношу особенно трепетно. – Поверьте, он будет потрясен тем, сколь блистательно вы сумели справиться с поистине серьезным и даже (тссс!) опасным заданием! Вот увидите – в глазах всего Следствия вы сразу станете большим и уважаемым человеком!

Дело сделано! Преисполненный надежды и зачарованный великой важностью разговора, Йакиак смотрит на меня с обожанием: идея явно пришлась ему по душе. Однако подумать пару минут все же стоит. Я его не тревожу: мечта поселилась у него в голове, и вот-вот даст свои всходы. Нашего с Ламассу вмешательства более не требуется.

Помявшись, походив взад-вперед и даже присев на кушетку, Йакиак, наконец, соглашается. Тем не менее решается уточнить:

– Спасибо за лестное предложение. Я знаю дорогу. Конечно, могу проводить. И с удовольствием сделаю. Только пообещайте, что расскажете обо мне Дункану Клаваретту.

– Даю слово!

Малыш сияет.

– Вот и славно! Не подумайте, что я карьерист. Просто Начальник наш – высшее, благословенное существо. Идеал, камертон, идол! И удостоиться его взгляда, а тем более похвалы – это великое счастье… А теперь – в путь!

Бережно разгладив шинель, Йакиак направляется к одному из плохо освещенных проходов. Ламассу, увлеченно виляя хвостом, в радостном возбуждении встает на задние лапы и, даже не взглянув на меня, вприпрыжку устремляется вслед за Йакиаком. Отлично! Все складывается как нельзя лучше!

И вновь мы бежим по мрачным переходам и изгибам бесконечного лабиринта. Йакиак указывает путь. Полы его шинели, из-под которой грозно торчит меч, неистово развеваются по ветру, словно плащ миниатюрного всадника Апокалипсиса. Малыш иногда поворачивается, призывно машет рукой и тихим, срывающимся от волнения голосом шепчет: «Скорее, скорее, нельзя опоздать! Мы уже близко!» Он подобен крошечной, юркой полевке, догнать которую невозможно; я и подумать не мог, что в его маленьком, непритязательном тельце может скрываться столько ловкости и сноровки.

В правом боку начинает колоть; я почти задыхаюсь – не знаю, сколько еще выдержу эту сумасшедшую погоню. Впрочем, цель уже рядом: бесконечная череда палат и переходов неожиданно обрывается; свет становится ярче, а место свечей в канделябрах занимают огромные люстры, ослепляющие меня своим блеском. Из узких, сырых коридоров мы попадаем во внутренние покои Больницы – лучезарную, роскошно декорированную залу с потолком настолько высоким, что разглядеть детали росписей и барельефов, расположенных на арочном своде, практически невозможно.

За первой изумительной залой следует вторая, не менее волшебная и восхитительная, за ней – еще пять, и все они невероятных размеров. У каждой – свое имя: Велон, Ракиа, Шехаким, остальных не припомню. Последняя – Аработ, самая величественная и прекрасная, наполненная ослепительным светом – столь ярким, что он почти неотличим от кромешной, непроницаемой тьмы. Под куполом залы я замечаю старинную фреску – источая призрачное сияние, она рисует пронзительную картину сотворения мира: убеленный благородными сединами старец в окружении ангелов и херувимов протягивает руку обнаженному человеку, покоящемуся на темно-зеленом, каменистом утесе. Тот же, ощущая нисхождение души в бренное тело, в ответ тянется к старцу, почти касаясь дланью его пальцев. Я вижу в этой фреске нечто чарующее, мистическое, нереальное…

– Sic mundus creatus est[10]. – Ламассу внезапно вспоминает о своем ввергнутом в трепет, задыхающемся Хозяине. – Но я бы не стал переоценивать смысловую ценность сей фрески – все это сказки! На самом деле мир зародился иначе. Лично я, будучи просвещенным псом, всегда стоял на позициях материализма и научного атеизма.

– Пойдемте, нельзя останавливаться! – надрывно, что есть мочи кричит нам Малыш. – Мы почти что на месте!

Он указывает на маленькую дверцу, расположенную на противоположной стороне анфилады.

– Вот негодяй! Не дает обсудить важные темы! – угрюмо ворчит Ламассу и разочарованно машет лапой. – Вперед!

Мы все приближаемся к покоям Энлилля. Десять шагов, двадцать, сто… Окружающее великолепие плывет перед моим угасающим взором; в глазах темнеет от слабости – еще чуть-чуть, и я упаду. Наконец, последним усилием воли я добираюсь до цели; в изнеможении прислоняюсь к изящной, наряженной в шелка и бархат скульптуре, изображающей преклонных лет господина со связкой ключей и толстенною книгой. Рядом с ним, улыбаясь, на заднем плавнике стоит рыба; стоит и делает вид, будто все так, как до́лжно. И кто вообще придумывает столь нелепые композиции? Знать бы, что именно она означает…

Йакиак радостно смотрит на меня поверх круглых, треснувших посередине очков. «Ну вот и все, мы пришли! Отдышитесь. И заходите».

Глава V

Sub specie aeternitatis[11]

И я захожу. После роскошной, ярко освещенной залы, простирающейся до горизонта, крошечная, полутемная каморка кажется мне нереальной. Ни окон, ни дверей, ни проходов; низко нависающий потолок создает ощущение клети, заставляя чувствовать себя, словно в ловушке. В сумраке я не вижу почти ничего – лишь ветхий, допотопный письменный стол, заваленный поросшими плесенью медицинскими картами да грудой классических фолиантов, переплетенных сатином и кожей. Мистические трактаты соседствуют здесь с сочинениями по аэромеханике, квантовой биологии и науке о пользе травяных отваров и дегтярной настойки. На столе бронзовое пресс-папье и маленький абажур, тускло освещающий зеленоватым светом душную комнатенку. А больше ничего и не видно – лишь подле двери, у грубо отесанной деревянной стены притаилась крошечная табуретка – вот и все убранство поистине царских покоев Энлилля.

В груди пробуждается терпкое разочарование: долгий путь был проделан напрасно. Энлилля нет… Скользкая нерешительность выползает из темных щелей и заставляет меня сомневаться. Что теперь делать? Уйти – и оставить вопросы, копошащиеся у меня в голове, как есть – без ответа? Нет, это хуже, чем просто забвение; это ад бесконечной тревоги, сожаления об упущенном шансе.

Однако делать нечего, такова уготованная мне участь: Энлилль выскользнул из моих рук; ждать его – глупо. Внутренний голос шепчет, что пора возвращаться – и бежать, бежать подальше отсюда, покуда есть силы.

Глаза привыкают к тьме – но что они видят? Все то же: призрачно мерцающий абажур; вековечную пыль на каменном холодном полу; блестящую паутину, опутавшую ножки старинного столика. Паук бесстрашно вершит свое дело; впрочем, кого ему здесь опасаться? В окружающее меня царство полумрака с начала времен не проникал ни один луч света.

Что ж, я возвращаюсь ни с чем – пора признать поражение. От духоты кру́гом идет голова; я делаю шаг назад. На ощупь, с трудом, нахожу ручку двери. Когда выйду обратно, нельзя подать виду; нужно обязательно скрыть от Йакиака, что все мои надежды пошли прахом, иначе утрачу над Малышом всякую власть.

Но что это? Пораженный внезапным испугом, разум отказывается верить: ручка не поддается, дверь наглухо заперта! Я дергаю ее снова и снова; страх остаться здесь навсегда парализует мою волю. Как рыба в сети или зверь в кровавом капкане, я чувствую себя загнанным в угол.

Наваждение… Почему я так паникую? Это же просто дверь, ее можно выбить – но ужас не позволяет мыслить разумно. Кажется, стены начинают сужаться… В ушах моих шум, руки трясутся; со всей силы я налегаю на дверь, пытаясь прорваться наружу – и останавливаюсь, внезапно услышав за спиной знакомый сонно-меланхолический голос:

– Ааа, пациент! Добрый вечер! Оставьте многострадальную дверь – она мне еще пригодится. Что вы так испугались?

Потрясенный, я оборачиваюсь. Комната по-прежнему пуста, но звук ведет меня, подсказывая, что в темном дальнем углу, совершенно непроницаемом для взгляда, говорит и шевелится нечто. И это, конечно, Энлилль. Все то время, что я молчал и озирался, а затем ломился в наглухо закрытую дверь, он, наверное, с любопытством наблюдал за мной – наблюдал и смеялся.

– Добро пожаловать в мою скромную, гостеприимную обитель! Чувствуйте себя, как дома. Что привело вас сюда? Хотя дайте-ка угадаю: вы собираетесь покинуть Больницу и пришли воздать мне должное. Так сказать, по заслугам! Правильно?

– Энлилль, черт возьми, откуда вы взялись? Напугали до смерти! – Снаружи мне чудится звонкий смех Ламассу. – Да, все верно, вы угадали! Сегодня планирую выписаться – хочу иной, спокойной, размеренной жизни.

Мягкий, усталый взгляд доктора не выражает почти ничего – лишь напряженное внимание и, кажется, толику грусти. В сумраке комнаты я в очередной раз ощущаю, как глаза его, подернутые поволокой, начинают менять цвет. И почему я не замечал прежде, что он похож на сытого, умудренного опытом хамелеона?

– Надежды, мечты… Молодой человек, очнитесь, вы со всех сторон опутаны своим прошлым. Спокойная жизнь осталась позади. Неужто вы думаете, что выписка из Больницы хоть что-то изменит? В каком-то смысле вы всегда были здесь и навсегда останетесь в Городе – по крайней мере, до тех пор, пока не поймете, что именно привело вас сюда. А вы, естественно, не поймете – и потому вновь и вновь обречены повторять содеянное.

Несколько мгновений я стою молча, пытаясь понять, каким образом вывести доктора на чистую воду. Холодно… Пальцы немеют. «О закрой свои бледные ноги».

– Доктор, я ценю вашу способность изъясняться красиво. Однако хватит болтать ни о чем. Я действительно пришел попрощаться.

– Воля ваша… Только знайте: лично я против выписки из Больницы. Вы еще слишком слабы, а снаружи может произойти все что угодно. К тому же вас до сих пор мучают кошмары, бред неотличим от реальности. Ни тело, ни душа не готовы к внешнему миру. Оставайтесь – и все будет в порядке.

Я улыбаюсь.

– Мне кажется, вы преувеличиваете степень моего нездоровья. Посмотрите, сколь долгий путь я проделал, дабы встретиться с вами! Будь я болен, умер бы по дороге.

Энлилль усмехается.

– А как же иррациональные страхи? Ведь они никуда не делись… Вон как вы испугались, когда не сумели открыть дверь. Думаете, это нормально?

– А почему нет? Иррациональные страхи – это наша реальность; то, что определяет каждого из нас как Человека. Как часто, стоя на высоком мосту, посреди пепельных облаков, или на крыше гигантского небоскреба, на горе или заброшенной лестнице зиккурата, мы ощущаем внутри себя пустоту, бессознательный страх – ужас, небытие, беспокойство. Захватывает дух; мы боимся не кого-то, не несчастного случая, не происшествия или случайности – нет! Мы боимся себя; боимся, что еще миг – и, сломя голову, ринемся вниз, в пропасть; прыгнем добровольно, без чьей-либо помощи и подсказки… Мы сами себе звери – и только осознание этого факта и превращает нас в Человека.

Энлилль ласково улыбается.

– Глубоко! Но меня вы не убедили.

– И не пытался… И вообще, я искал вас, чтобы задать пару вопросов. Скажите, вы ведь не против?

Доктор кивает.

– Нет! Я весь внимание!

– Замечательно! Энлилль, хочу прояснить один важный момент, который чуть было не стал для меня роковым во время допроса. Давеча вы сообщили, что машина сбила меня на перекрестке набережной Тиамат и улицы Скорпиона. И я, к сожалению, это прекрасно запомнил, а затем безрассудно повторил в разговоре с Дунканом Клавареттом. И оказалось, что все это ложь, что я попал под машину в ином месте – возле моста Двенадцати Пороков.

Так вот скажите, дорогой Энлилль, какой из оных пороков сподвиг вас сообщить мне одно, а следователю – совершенно другое? Неужто не понимаете – вы дали Дункану Клаваретту зацепку, намек на мою причастность к убийству… Зачем? Не изволите ли объясниться?

Со скучающим видом доктор берет со стола пыльную чашку.

– Не хотите ли чаю?

– Нет, я хочу услышать ответ!

– А я выпью.

Он начинает медленно, не торопясь, мешать чай серебряной ложкой. Добавляет кусочек сахара, чуть-чуть молока. Пробует. Не очень! Нужно еще сахара, и снова размешать ложкой…

Специально тянет время – думает, что ответить. Наконец собирается с мыслями.

– Молодой человек, ваш вопрос мне понятен. Позвольте я сяду – в ногах правды нет. – Опускается на табуретку. – Все просто: ответ лежит на поверхности. Дело в том, что я хотел проследить за вашей реакцией. Если бы вы симулировали амнезию, то непременно бы выдали себя, услыхав ложные сведения. Удивление, страх, непонимание – их так просто не скроешь! Это был своего рода психологический эксперимент – тест, если можно так выразиться.

– Великолепно! Так вы у нас, стало быть, еще и психолог. И что? Каковы результаты?

– Они превосходны: никаких признаков симуляции я не увидел.

– А вы действительно рассчитывали, что сумеете прочесть меня, как открытую книгу? Наивное предположение, глупый поступок – и в итоге полный провал, поскольку теперь Дункан подозревает нас обоих. Замечательно вы все провернули! По крайней мере, теперь вы точно уверены в моей невиновности?

Энлилль укоризненно качает головой.

– Что вы! Конечно же, нет! Эксперимент убедил меня лишь в том, что вы не врете насчет амнезии. А вот убийца вы или нет – неизвестно!

– Отлично, пусть так! Но скажите, каким образом вы сумели во всех подробностях описать Дункану место, где меня на самом деле сбила машина?

Доктор тяжко вздыхает.

– Очередной нелепый вопрос! Мост Двенадцати Пороков знаком мне не понаслышке. Он – антипод нашей Больницы. Это порождение скорби возведено много веков назад по приказанию Деменцио Урсуса и с тех пор ярко горит во тьме нескончаемой ночи. Когда пойдете обратно, выгляньте мельком в окно – увидите его силуэт: он похож на маяк, что возвышается посреди безысходности. Мост – пристанище для всех потерявших надежду; место, где можно наложить на себя руки…

Энлилль умолкает. Малахитовый свет абажура красиво ложится на копну его седых, взъерошенных волос, отчего лицо выглядит особенно бледным. Похоже, воспоминания о мосте Двенадцати Пороков действительно его угнетают… Хотя разве поймешь? Доктор хитрый – от него можно ждать чего угодно.

– Энлилль, я слушаю и поражаюсь! На все-то у вас есть объяснение! Здесь, несомненно, подвох, манипуляция, лицедейство… Вы неспроста заинтересовались моим делом!

– Единственный подвох здесь в том, что вы разучились доверять людям. Поверьте – я не обманываю!

– Хорошо, допустим. У меня еще масса вопросов! – Я перехожу в наступление, которое, очевидно, вновь завершится провалом. – Дункан сообщил, что, будучи в беспамятстве, я настойчиво требовал отвезти себя именно в эту больницу, а не в Лазарет имени Тиберия и Иди Амина, хотя тот был неподалеку. Неужто опять совпадение? Может, мне нужно было встретиться именно с вами?

Энлилль удивленно пожимает плечами.

– А вот это уже интересно… Какие вопиющие пробелы в мышлении! Вы должны задать этот вопрос не мне, а себе! Откуда я знаю, какими мотивами вы руководствовались, и что́ сподвигло вас посетить нашу почтенную, богоизбранную обитель?

И вообще: будь я хоть как-то причастен к убийству, рискнули бы вы ехать сюда? Почему столь простая мысль не приходит вам в голову? Или сформулируем по-другому: коли я злодей и убийца, скажите, что помешало бы мне слегка ошибиться при операции? Это было элементарно – я мог действовать, как обычный, заурядный врач, а не как гений врачебного дела, каковым я, несомненно, являюсь! – Да уж, скромности доктору не занимать. – Запомните: то, что вы живы, – великое чудо; ваше дыхание – мое произведение искусства. Молодой человек, повторяйте это каждый раз, как вознамеритесь обвинять меня Бог знает в чем!

Энлилль, в задумчивости опустив голову и насупившись, ходит из угла в угол маленькой комнатенки. Полы его халата колышутся от прохладного ветра, просачивающегося сквозь закрытую дверь в больничную залу. По скованным, нерешительным движениям я понимаю, что доктор еще не закончил.

Да, так и есть: он подходит ко мне почти вплотную, и я явственно ощущаю упрек, сквозящий в его негромких, но резких словах:

– Молодой человек, меня поражает ваша наивность! Неужто вы хоть на мгновение позволили себе вообразить, будто Дункан Клаваретт подозревает меня, а не вас? Как можно быть настолько близоруким, беспечным, глупым и ограниченным? Я ответил на все ваши вопросы – и не моя проблема, что эти ответы вас не устраивают. Вы цепляетесь за призрачную надежду хоть как-то убедить себя в моей причастности к преступлению.

Господи, какое нелепое, жалкое, а главное – губительное самообольщение, какой чудовищный самообман! Вы ослеплены иллюзией, милостиво дарованной Начальником следствия, и подобны безвольной марионетке в его ловких, умелых руках. Дункан искусно дергает вас за ниточки, заставляя верить, будто сомневается в вашей виновности, а сам между тем подбрасывает «отличную» версию о моей сопричастности – и вы, как последний идиот, хватаетесь за соломинку, не замечая, что соломинка та вот-вот перешибет вам хребет!

Дункан не прост – он умен, аки дьявол; а главное – подобен вампиру, что жаждет крови преступника. Так что давайте, играйте и дальше в подобные игры: допустите хоть на секунду мысль о моей причастности к преступлению – и окажитесь у следователя на крючке, в полной его власти. Попробуйте перевести подозрения Дункана на меня – и на этом пути совершите столько ошибок, что печальный конец окажется неизбежным. А посему – отступите, пока есть возможность; сойдите с любезно предложенной вам следователем дороги, ибо она ведет в никуда, к тюрьме и эшафоту!

Я улыбаюсь. В гневе Энлилль выглядит еще трогательнее, чем обычно. Его глубокие, черные, вновь поменявшие цвет глаза прожигают мне душу. Доктор, доктор… Видимо, нам никогда не понять друг друга, но та страсть, с которой вы то ли обвиняете, то ли защищаете своего пациента, поистине достойна уважения и восхищения!

– Браво, Энлилль, браво! Сколько экспрессии в вашем горячем, сострадательном, человеколюбивом сердце! Похоже, с выбором профессии вы не ошиблись. Самоотверженная забота о пациенте выдает в вас истинного гуманиста – у вас тонкие, нежные пальцы, как у артиста; у вас тонкая, нежная душа. Не удивлюсь, если томными, холодными вечерами вы молча любуетесь зацветающим при свете Луны вишневым садом… Не так ли? И в эти чудесные, благословенные мгновения на вас нисходит божественное озарение – и вот уже всей своей мягкой, отзывчивой натурой, ангельской, чистой душой вы постигаете, как, возлюбив своего ближнего, попутно отвести от себя всякое подозрение в причастности к преступлению. Воистину, любовь творит чудеса – ибо она помогает уйти от неприятных вопросов, скрывшись под личиной сопереживания и заботы.

Что вы, Энлилль – не надо смотреть на меня так сурово и грозно! Негодование вам не к лицу. Конечно, я верю – и нисколько не сомневаюсь, что весь интерес, проявленный к моему делу, вызван исключительно жалостью и милосердием – желанием помочь доселе не знакомому человеку. Ведь игра со мной, как с безвольной марионеткой – это, само собой разумеется, привилегия Следствия, удел одного лишь Дункана Клаваретта, но никак не ваш собственный!

Тучное, массивное тело Энлилля сотрясается от гнева. Кажется, еще чуть-чуть – и он лопнет, взорвется. А может, в яростном ослеплении бросится в атаку. Будто издалека, из глубин его исполинского существа я слышу грозный рык – негодующий рев, подобный вою раненого, умирающего зверя:

– Немедленно, сию же секунду подите прочь! Я желаю, чтобы вы покинули это место – и никогда более не возвращались!

Позади в запертую дверь размеренно скребется Ламассу. Его железные когти, своим холодным блеском успокаивавшие меня посреди ночи, теперь, должно быть, оставляют глубокие борозды на трухлявом, гнилом дереве, отделяющем каморку от роскошных залов, где томятся Малыш и собака. Глаза Энлилля искрятся, переливаясь всеми цветами радуги; его гнев почти осязаемо обволакивает мне душу. Доктор похож на огромного плюшевого мишку с налитыми кровью глазами; его ярость вызывает во мне лишь сострадание.

– Мне жаль вас, доктор! И жаль себя. Я проделал долгий путь сквозь лабиринт извилистых коридоров – и, конечно, надеялся встретиться с Минотавром. Но вместо монстра откровенной реальности, который мог бы раз и навсегда покончить со всеми вопросами, я натолкнулся на Сфинкса, опутавшего меня по рукам и ногам бесконечной, бессмысленной демагогией и пустыми, никому не нужными тайнами и загадками. Вы отказываете мне в ответах… Это прискорбно. Что ж, делать нечего: спорить с вами я не намерен. Я ухожу.

– Вот и прекрасно. Еще раз повторяю: все ответы были даны. Но вы слепы и глухи; наверное, даже мертвы. Разум ваш – tabula rasa[12]. Прощайте!

Как быстро успокоился доктор… Слова его звучат бесстрастно и отрешенно – они подобны зачитываемому мне приговору. Грустно оставлять его в таком состоянии, ибо сейчас он несчастен, как никто другой на всем белом свете. Остальное – лишь маска: холод, отчуждение, безучастность – этого в нем нет; это – наигранное, напускное. Есть лишь Великая скорбь да медленно вползающий в сердце ужас. Не знаю, почему я вижу все это; почему доктор подобен для меня бесхитростной, незатейливой рукописи, манускрипту, древние письмена коего не хранят в себе тайны. Я улавливаю каждый вздох, каждое движение его испуганного существа. Удивительно, но по мере выздоровления я все более обретаю силу – власть над каждым из них: Энлиллем, Йакиаком, а вскоре, наверное, и над Дунканом. Я будто ощущаю их чувства, желания, страхи; а понимать – то же самое, что управлять. Скоро я буду всесилен.

Ладно, довольно раздумий! Пора уходить.

– Простите меня, доктор! И сейчас я абсолютно серьезно. Ни тени иронии! Я не хотел вас обидеть. И очень надеюсь, что мы увидимся снова. До свидания, Энлилль!

Ржавый замок с трудом поддается. По комнате разносится пронзительный жестяной скрежет. Почему-то мне кажется, что он подобен железному привкусу собственной – или чужой – крови.

Дверь отперта. Я бы многое отдал, чтобы задержаться здесь хоть на секунду. Печаль доктора отныне всегда будет со мною… Однако выхода нет – я изгнан; время отправляться обратно.

* * *

– Постойте! – раздается за спиной спасительный голос. – Как ни печально, но вы – моя последняя надежда; а посему я уступлю и расскажу историю – самую важную историю всей моей жизни. Прошу вас, слушайте ее, не перебивая. Однако, прежде чем я начну, поймите: вы – лишь реминисценция, повторение прошлого; а значит – мой шанс исправить содеянное.

Радость и успокоение разливаются по изнуренному телу. Это победа: наконец-то я узнаю мотивы действий Энлилля.

– Доктор, я рад, что вы передумали! Обещаю – буду нем как рыба!

Энлилль кивает. Голос его звучит тихо и отстраненно, словно опасаясь собственной силы:

– Молодой человек, скажите, вы верите в идею бесконечного цикла – петли времени, замкнутого, порочного круга? Верите в то, что мы обречены раз за разом повторять содеянное, собственные роковые ошибки? Представьте: все, что было, – случится вновь позже; и хуже того – будет происходить бессчетное число раз. Вас это не пугает?

– Энлилль, где-то я уже слышал подобные речи… Наверное, от Ламассу. Ад – это бесконечное повторение. Нет, меня это не пугает – есть вещи куда более страшные. Тем более я не верю в подобную… хм… эзотерику. И не понимаю, как можете верить в нее вы – человек науки, доктор, творец!

– Спасибо! Приятно слышать, что хоть кто-то еще почитает меня за Творца… Но я верю – верю, ибо абсурдно. Credo quia absurdum[13]. Знаете, каждый день я смотрю из окна – и не на вишневый сад, как вы давеча выразились, а на весь окружающий мир. И что же я вижу? Кромешный туман, пелену колкого ледяного дождя, подобно лезвию ниспадающего с темного небосклона; тускло просвечивающую сквозь тучи Луну багрянистого, кроваво-алого цвета; блеклое Солнце, сокрытое за облаками; вижу людей и их мелочные склоки, несчастья, обиды; вижу, как молния бьет в горизонт, и тот на мгновение озаряется светом… И все это – все! – шепчет мне, что окружающий мир вечен: он был всегда – и будет существовать бесконечно. Следовательно, когда-нибудь повторится и прошлое; все обстоятельства сойдутся в точности так, как было некогда прежде. Я много веков посвятил изучению древних трактатов – но нигде не нашел опровержения сей навязчивой мысли.

Говорят, в незапамятные времена миром правило древнее первозданное божество – возможно, сам Дьявол, непознаваемый, могущественный, безначальный и беспредельный. И было у него великое множество имен, но единственное дошедшее до нас – Баал-Зевул, если, конечно, это не сказки… «Печальный Демон, дух изгнанья, Летал над грешною землей». Но время шло, и Баал-Зевул умер – упокоился в жерле гигантского вулкана, опаленный и разгневанный на бренность своего бытия. Хотя кто-то считает, что Нечистый жив и поныне… Впрочем, я предпочитаю первый вариант – Gott ist tot[14]. Краток век богов в наше время!

Энлилль, забывшись, с размаху бьет ладонью по-старому, полуразвалившемуся, непонятно откуда взявшемуся креслу, и оно издает тихий, жалобный стон, поднимая в воздух облака пыли.

– Доктор, ну что вы? Аккуратнее! Не то бедное кресло по-мрет, как герой вашей истории. Баал-Зевул, конечно, Бог, но зачем же стулья ломать? А если серьезно – я до сих пор не понимаю, к чему вы ведете!

Энлилль раздраженно вздыхает.

– Имейте терпение! Молодой человек, я пытаюсь донести до вас, что даже у Баал-Зевула было свое Слово – именно оно и лежало в начале. И суть его состояла в том, что повторение неизбежно; это и есть главный и единственный принцип, первоэлемент бытия.

Знаете, в чем ваша проблема? В том, что вы – равно как и Дункан, и все остальные – по-прежнему находитесь в плену объективности, в поисках навязчивой причинно-следственной связи, которой в нашем мире нет и, более того, быть не может. Все категории, коими вы мыслите, всё, чем дышите и живете, несет на себе гибельную печать веры в наличие строгих – пускай пока и неразгаданных – правил и закономерностей. Глупо! Отбросьте, наконец, желание действовать рационально, смотреть на мир трезво и рассудительно! Положитесь на свет бытия и дарованную каждому из нас интуицию – и обретете спасение. Вы есть альфа и омега, я же лишь тот, кто, помогая другому – в данном случае вам, – вытаскивает себя из болота… Однако я вас уже утомил – а потому к делу! Время истории!

Мысль моя будто застыла. Как и я сам, она потеряна, поражена, недвижима… Я смотрю на Энлилля и вижу перед собой полусумасшедшего, отчаявшегося человека. Каждый из нас безумен по-своему. Я не понимаю ничего из сказанного им: куда он клонит? на что намекает? чего хочет добиться? Мне кажется, доктор живет внутри собственного, ни на что не похожего мира, и проникнуть в него можно лишь во сне или, хуже того, в бреду, растворившись в галлюцинации.

Между тем Энлилль, глядя на меня исподлобья, решается наконец перейти к сути рассказа:

– Должно быть, вы слышали от нашего доблестного следователя, что уже много столетий у нас не было нераскрытых убийств и преступлений – не считая, конечно, восстаний, регулярно сотрясающих основы и терзающих многострадальное тело Ландграфства. Впрочем, судя по новостным сводкам и лживым сообщениям канала Gorod Today, ничего подобного нет и в помине: недовольства и фронды вовсе не существует – точно так же, как нет и повстанцев, а значит, и жертв среди них. По крайней мере, так утверждают Соловей, Симония, Киссельман и иные авгуры, щедро прикормленные Министерством правды и пропаганды. А Курфюрст свято верит – или делает вид, что верит – в им самим сочиненные сказки. Замкнутый круг; паутина лжи и обмана – в ней и древний демон Баал-Зевул почувствовал бы себя идиотом… И вся эта свистопляска длится уже веками.

Точнее сказать, длилась – ибо конец ее близок, и связан он, естественно, с вами. Все просто: столетия следовали за столетиями, беспросветные, похожие одна на другую ночи сменялись не менее однообразными, тусклыми днями – история текла размеренно и неторопливо, пока, наконец, не случилось нечто: убийство – нераскрытое, таинственное, невозможное. Увидев вас – умирающего, страждущего, обвиненного, – я внезапно осознал, что все это уже происходило когда-то; все уже было – только слегка по-другому, в иных декорациях и с иными действующими лицами. И понял я, что цикл завершился, и вновь мы в начале начал.

Не сомневаюсь, что вы считаете все это бредом: глаза преисполнены скептицизма, а слова, которые вот-вот слетят с языка, будут сочиться неверием, а быть может – и ядом. Однако дослушайте, умоляю! Не прерывайте! Откровение требует тишины, смирения и покоя!

Дыхание Энлилля становится все более глубоким и частым.

– Мириады веков назад я столкнулся со случаем, подобным вашему, – и кончилось все это плохо. Безнадежно, непоправимо, чудовищно плохо! Особенно для меня – ибо человеком, утратившим память и подвергшимся незаслуженным гонениям и оскорблениям, был мой собственный Сын – возлюбленный, единородный, единосущный, дорогой, ненаглядный мой Но́эль Майтре́а. Тридцать три года, до самой его смерти, я смотрел на Него и видел перед собой надежду обреченного мира, будущего спасителя и избавителя – и, поверьте, на то были свои основания! Я не просто любил Его – нет! Я гордился, восхищался Им, как восхищаются собственным непревзойденным творением – совершенным, удивительным, неповторимым.

Тогда я еще не был врачом, да и не помышлял об этом – я работал плотником и одновременно Главным, или Великим Архитектором Вечного Города. Последнее казалось мне особенно интересным – только представьте, молодой человек, что́ может быть созидательнее, прекраснее архитектуры, подлинного проектирования мира, возведения светлого и счастливого будущего. Иногда, в мистическом экстазе, мне даже казалось, что я способен творить прошлое – и кто знает, какова была доля самообмана, иллюзии в этих пленительных мечтах и видениях.

Ноэль Майтреа хотел продолжать мое дело, но тень отца – не Гамлета, нет, моя собственная – тень непогрешимого, идеального Архитектора, коим я, без лишней скромности, и являлся – мешала Ему двигаться дальше. Мир, человек, Город – все жаждали перемен, нуждались в чем-то новом, неизведанном, незнакомом; в великой, всепробуждающей силе, Идее – а дать ее горожанам я, ветхий старик, был уже не в состоянии.

И поняв это, Сын мой обнял меня, прошептал, что пробил Его час, что настало время идти собственной дорогой. И пообещал, что в конце концов мы с неизбежностью окажемся вместе, ибо я и Он – одно, мы неразрывны, и, восхваляя Его, будут возносить и меня. И со словами теми Ноэль ушел, бросившись в бушующее море жизни – и начал творить, созидать, строить. Небольшая команда, человек двенадцать – но, как оказалось, этого было достаточно, чтобы навсегда изменить облик патриархального, вековечного, затерянного в собственной истории Города.

Яркие солнечные дни согревали хрупкую колыбель новорожденного мира. La Belle Époque[15], Золотой век, Mirabile futurum[16] – как только не называли эту эпоху. Блестящие замки из роскошного пурпурного камня вырастали из-под земли на глазах у изумленных граждан; в одном из них – тех, что пока еще не обратились в липкое, зловонное, пропахшее гнилью болото – и по сей день обитает Курфюрст, в те славные времена занимавший пост Первосвященника Вечного города. Все прекрасное, что сохранилось в нашем Ландграфстве, все, чего покамест не коснулась изворотливая, костлявая рука могильного тлена, – все было возведено в эти чарующие, волшебные годы. И созидателем нового мира стал блистательный демиург – мой возлюбленный и талантливый Сын, Вседержитель Ноэль Майтреа.

Ревновал ли я к Его успеху? О да!.. Я видел, как архитектурные каноны – незыблемые заветы, некогда данные мной, – обращаются в свою противоположность; как Архитектор, испокон века считавшийся властителем дум Города, его абсолютным и полновластным хозяином, становится лишь отражением воли граждан, бессильной проекцией их желаний и устремлений. И слышал я призывный зов вечности, шептавший, что скоро надобность в нас и вовсе исчезнет, а вместе с ней исчезнем и мы сами, ибо без горожан, без их чаяний и страхов, грез и фантазий нас с Сыном попросту не существует. Если хочешь ты спасения для жителей Города, то должен быть готов отойти в сторону, отступить, раствориться в небытии, как только поймешь, что в том и заключается твое высшее предназначение, важнейшая первозданная миссия, святая и благородная цель… Позволить гражданам самим возводить чудесные дворцы и галереи, храмы и капища, театры и стадионы; уйти с поста Великого Архитектора и, подобно разумному, заботливому Отцу, смиренно признать, что меня и взаправду не существует; вот чего от меня ждал Майтреа – как, впрочем, и весь Город. И сейчас эта мысль, подобно острой игле, навсегда вонзилась мне в тело – она засела под кожей; теперь мы с ней одно, как были некогда с Сыном, – и крест сей я буду нести до самой кончины.

Но тогда… Тогда, к несчастью, все было иначе – я оказался неспособен принять то, что подсказывали мне сердце, дух, интуиция, самое мое существо… И не пошел я вослед за Майтреа, я оставил Его одного; я продолжил судорожно работать, возводя массивные, суровые дворцы и чертоги – и с каждым днем все отчетливее сознавая, что время их сочтено, и вскоре они рассыплются и падут, неминуемо обратившись в прах. Вместо того чтобы отойти от дел, спрятаться, признать свое поражение, при этом не прекращая незримо опекать и горожан, и собственного Сына, я поддался гордыне и удалился из Города – и тем подписал Майтреа смертный приговор, а себя, напротив, обрек на бессмертие. В худшем смысле этого слова.

Да, я покинул Сына, постарался возненавидеть Его дивные, легкие, воздушные замки, но не смог – до того они были прекрасны. Но главное – уже тогда я понимал, что не далек тот час, когда горожане обратят свой гнев на великого созидателя; Ноэль же, несчастный, не видел и не хотел видеть, что люди сии недостойны Его бытия, а потому конец Его был неизбежен…

Теплые весенние дожди, благодатные, чистые, искрившиеся в ярких лучах апрельского солнца, омывали бульвары и улицы Города – и в те светлые, но оттого не менее окаянные дни до меня дошел страшный слух, что Сын мой – дорогой и единственный, возлюбленный Сын мой – арестован, что дело Его ведет сам Патриарх, Первосвященник, а ныне, как я уже говорил, Курфюрст Ландграфства; и что обвиняется Он сразу в трех преступлениях: в убийстве друга, помощника и сподвижника, имя которого – Тиориаск – навсегда останется в моей памяти; в вероотступничестве; и, наконец, в поругании Отцовской, то есть моей, чести. Видимо, горожане так и не смогли простить Ноэлю отступления от некогда данного мной древнего архитектурного завета.

А я… А что я? Меня вызывали на следствие… Точнее, псевдоследствие, длившееся не более суток. Естественно, я не явился! Хотя твердо знал, что одно мое слово – громоподобное слово Великого Архитектора – остановит нечестивый процесс и спасет жизнь драгоценному Сыну. Но на сей раз я поступил верно. Ибо вмешаться означало бы уничтожить своим всемогущим покровительством все, к чему стремился Майтреа; сделать Его лишь пешкой в собственной вселенской игре, низвести до уровня младшего компаньона, ученика, подмастерья – в общем, в очередной раз утвердить Отцовскую власть и тем самым отвергнуть наследие Сына.

А теперь проведем аналогию с вами. Молодой человек, вы еще не уснули? Нет? Так вот вам пища для размышлений: незадолго до казни Майтреа потерял память, Он был слаб, разбит, беззащитен, практически обезумел. Однако Синедрион – Совет старейшин, предводительствуемый Понтификом и его извечным помощником Деменцио Урсусом, – счел доводы защиты двурушничеством и лицемерием, ибо ни одного анатомического подтверждения амнезии у Ноэля обнаружено не было. Все в точности, как у нас с вами… Догадываетесь, какая судьба вас ожидает? Впрочем, вернемся к рассказу!

Я ясно, до умопомрачения ясно помню каждую минуту, секунду, каждое мгновение той темной, беззвездной, мучительно долгой ночи, что опустилась на землю в преддверии казни. Я рыдал и падал ниц, проклиная себя и свою гордость; я любил Ноэля всем сердцем, жаждал Его избавленья; однако до рассвета, пока не пропели первые петухи, я трижды отрекся от Сына. Ибо сорвать казнь – значило навсегда убить Его душу; отстраниться – погубить только лишь тело. Выбор был очевиден…

Едва первые лучи солнца озарили пунцовый, застланный тучами горизонт, как я отправился в Город, дабы разделить с Сыном последние часы его жизни. Далекие раскаты чудовищного, сотрясавшего все мироздание грома сжали в смертельных объятиях землю – сие знаменовало рождение новой эпохи.

На исходе дня я был уже в Городе. Жаркая, огненная пелена горячего, словно навеки застывшего воздуха окутывала его до самых предместий. Улицы обезлюдели; выйти из дома на раскаленные тротуары и пылающую пламенем брусчатку рискнули немногие, а те, кто осмелился, устремились к площади Кальварии, где и предполагалось проведение казни. Измокшая одежда больно впивалась мне в тело, руки истекали кровью – какая жуткая аллегория всего содеянного мной прежде!

Посреди площади, на помосте, была возведена гильотина – призрачный блеск ее остро отточенного лезвия освещал Городу путь в вечность. Раскаты грома становились все громче, молнии неистово пронзали расколотый, подобно зеркалу, небосвод; черная, обжигающая пыль, непроницаемой вуалью висевшая в воздухе, скрывала от меня лица зевак, собравшихся поглазеть на священное таинство смерти. Был среди них и Тиориаск – живой и невредимый; теперь мне все стало понятно – мнимая гибель его, конечно, с самого начала была подстроена Первосвященником и Деменцио Урсусом… Молодой человек, прошу вас, при встрече с Курфюрстом – а она, несомненно, состоится – не забывайте, кем он был прежде. Знайте: подлость и фарисейство текут по его венам; ради амбиций он пойдет на что угодно – как некогда пошел на убийство Майтреа. Курфюрст – волк, облаченный в шкуру и одеяния агнца; то же самое можно сказать и о всей его свите.

Однако не о нем и не о Деменцио Урсусе думал я перед казнью – и даже не о Сыне, которому она предстояла. В то мгновение внимание мое было устремлено на несчастного Тиориаска, который, вжав голову в плечи, понуро стоял посреди беснующейся, пестрой толпы. Глаза его блестели слезами, бледные впалые щеки выдавали дыхание смерти; промеж сжатых в кулак пальцев сочилась алая, горячая кровь, стекавшая на мостовую. Он, он был повинен в мучениях моего Сына – в том не могло быть сомнений; но, глядя на согбенную фигуру отчаявшегося, утратившего все человека, на его худые, истощенные руки, едва заметно трясшиеся от волнения, я чувствовал не злость, гнев и презрение, а только лишь сострадание… Ибо видел я, какая участь ему уготована: безутешная пустота до краев заполнила Тиориасково сердце – и роковой исход стал неизбежен: самоубийство – таков был его путь к искуплению. Сие и свершилось: утром следующего дня бездыханное тело Тиориаска было выброшено на берег разъяренным, бушующим океаном, а первые капли дождя, начавшегося оной ночью, горькими слезами омыли его покрытые грехом, окровавленные руки. Теперь он чист и свободен!

Но все это было после, сейчас же вернемся на пораженную скверной, зловонную площадь Кальварии, где толпа замерла в ожидании Патриарха. Закрыв глаза, дабы не смотреть на окружающие меня мерзкие лица, я обратился в слух. Не прошло и минуты, как грянули литавры, помпезно заиграл Марш легионов, а затем в воцарившейся тишине, возопил хор, затянувший Lux ex tenebris. Atrium mortis[17]. Республиканская гвардия расчистила проход перед помостом; все было готово – начиналось долгожданное действо.

Первосвященник неспешно и величаво двинулся сквозь толпу, восторженно выкрикивавшую его имя, и, дойдя до эшафота со стоявшей на нем гильотиной, обернулся и обвел своих почитателей змеиным, холодным, застывшим и неморгающим взглядом. Был он облачен в роскошную, длинную, искрившуюся черными сапфирами тогу; на старческих, иссушенных пальцах его красовались янтарные кольца – символ чистоты и целомудрия власти; главу же венчала золотая корона о трех гербах – Понтифика, Города и Великого Архитектора. И ужаснулся я, увидев корону; и понял, что отныне власть Вседержителя, с сотворения мира дарованная мне и Майтреа, стала достоянием нечестивых рук Синедриона и Патриарха, не убоявшихся прикрыться моим светлым именем.

Впрочем, сейчас уже все по-другому: обаяние образа Великого Архитектора давно кануло в Лету. Кто обо мне помнит? Лишь делают вид, что еще не забыли… Однако есть в том и плюсы: священный авторитет моей древней власти уже не служит оправданием преступных деяний Курфюрста – и вот он один, несчастный, измученный, бродит по ветвящимся лабиринтам замка, некогда возведенного Майтреа, и чувствует, что больше нет никого, ни одного человека, с кем он мог бы быть откровенен; всюду лишь страх, лесть, презрение и глубоко сокрытая зависть. Но ошибается он, думая, что сие есть конец – напротив, только начало; лишь первый глоток сделан из чаши страданий – а испить ее предстоит до самого дна. Скоро, совсем скоро – час возмездия не за горами!

Молодой человек, я твердо убежден, что тот душный, обжигающий, застывший в ожидании надвигающейся грозы вечер был неизбежной прелюдией к рождению нового мира. Однако он же стал и величайшим – пусть и недолгим – триумфом сил Мрака и Тени, выразителем воли которых и выступил честолюбивый, невежественный, алчный, ничего не ведавший Первосвященник. Стоя на эшафоте и обращаясь к притихшей, словно убаюканной его голосом пастве, старик говорил долго, яростно и фанатично; он кричал и проклинал врагов Вечного Города, погрязшего во грехе и разврате, и первым среди врагов был, конечно, Ноэль Майтреа. Понтифик требовал воздаяния и божественной кары; он взывал к справедливости – талиону, древней традиции, дарованной мудрыми предками. И слова его порой заглушались раскатами грома, знаменовавшими собой наступление нового царства. Я же, как бывший властелин Города, молча смотрел на сие ужасное действо, и сердце мое пылало ненавистью и горем, ибо видел я перед собой убийцу Майтреа.

Однако и гордость преисполняла мою душу: я знал, что именно этого и хотел Ноэль, что власть Понтифика казалась Ему лучше и милее моей, ибо не была она безраздельна и абсолютна и шла не от Великого Архитектора, сверху – но снизу, от самих граждан, пускай и ослепленных, околдованных силами Зла и Порока. Да, Сын мой понимал, Он не сомневался, что власть Первосвященника есть лишь честный, смелый, дерзко устремленный к свободе бунт юного, расправляющего крылья Города; он определялся самим ходом истории – а потому был неотвратим и неминуем.

Понтифик торжествовал; блаженный экстаз, снизошедший на него в преддверии пиршества смерти, воспламенял его изнутри. Толпа безмолвствовала, смутно, исподволь ощущая, что на глазах ее вершится злодейство – и вершится оно теми, кто сам даровал себе право суда и неправедной мести; теми, кто без зазрения совести готов был дирижировать оркестром чужих чувств и эмоций. Глупые, слабые горожане… Все они пали жертвами, стали игрушками в руках подлецов и авантюристов – ничтожных политиканов, рвавшихся к власти; однако вины это с них никак не снимает. И пал грех на всех и на каждого, ибо знали они, что обвинения, выдвигаемые против Майтреа, кощунственны и лицемерны. Смирение – вот преступление, которому нет и не может быть оправдания; расплачиваться за него горожанам предстоит целую вечность.

«Происходящее здесь прекрасно! – в опьянении собственной властью кричал с помоста Первосвященник. – Вознесите взгляды свои на меня – и познайте, что́ есть благо, а что́ – воздаяние. И пусть сотни языцев разнесут слова мои по далям и весям. Прозрейте в низменную душу вероотступника, еретика и убийцы – в душу презренного Ноэля Майтреа! Накажем его за слабость, за непослушание; за все, что отвращает от подчинения власти земной и власти небесной, от преклонения перед сильным, от следования заветам Синедриона, непреложным истинам и догматам. Внемлите заповедям, ниспосланным Божеством. «Что есть счастье? – Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия… Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку». И то верно: сему принципу мы будем следовать отныне – навечно».

На Город медленно опускалась ночь, а Патриарх все говорил и говорил. Пот катился с него градом; обессилев, он почти утратил человеческий облик – корона упала к больным, иссушенным ногам; седые, мокрые волосы прилипли к вискам; тело пробирала мелкая дрожь; воздуха не хватало, дыхание сбилось, но глаза все так же горели огнем. С заходом солнца поднялся пыльный, колючий ветер, жалобно стонавший в паутине гнилых переулков, что, подобно сотне ручьев, стекались к площади Кальварии. Зной не отступал; песчаная буря неумолимо надвигалась на притихший, готовившийся к светопреставлению Город.

И тут я увидел Майтреа. Один, без сопровождения, оставив далеко позади нехотя следовавших за ним республиканских гвардейцев, Он молча шел сквозь толпу, и взгляд Его не выражал ничего, кроме смиренного ожидания. Однако смирение то было совершенно иного рода, нежели у жалкой, безвольной, объятой страхом толпы, оно было свободным, деятельным, смелым; в нем читалось стремление не просто покориться судьбе, но добровольно помочь ей совершить то, что предначертано Провидением. Размеренным, твердым шагом Он приближался к помосту; на мгновение мы встретились взглядами – и ответом на мой молящий о прощении шепот стала Его робкая, полная любви и печали улыбка. Я знал, что виноват перед ним, что искупить свою вину уже невозможно, но остановить Сына сейчас, не дать взойти на эшафот значило бы сотворить дьявольское, бесчеловечное злодеяние, которое мне не простили бы ни Ноэль, ни Город, ни сама вечность.

Шаг за шагом Майтреа медленно приближался к Первосвященнику. Что чувствовал он, видя, как Сын мой безо всяких оков, без вериг, кандалов и конвоя восходит на эшафот, озаряемый трепещущим светом факелов и багряной Луною? Своей стойкой, непоколебимой решимостью Ноэль приковывал к себе взгляды зевак, овладевал их сердцами, и казалось – одно Его слово, один жест – и толпа в исступлении, без раздумий бросится на нового лжепророка.

В сверкании молний, пронзавших низкое, пунцово-черное небо, всем наконец стало ясно, кто есть подлинный и полновластный хозяин Вечного Города. Понял это и сам Патриарх, взмокший, дрожащий, принявшийся отчаянно отсчитывать последние секунды своей жизни. Древние морщины, испещрявшие его старческое, опаленное солнцем лицо, стали еще глубже; предчувствие неминуемой смерти заставляло сердце бешено колотиться. «Экзистенциальный страх» – должно быть, скажут потомки; осознание нечестивой, бездарно прожитой жизни – скажу я.

И вот она, кульминация той чудовищной ночи: трясущийся, объятый ужасом Патриарх, сломленный, поникший, но все еще пытающийся сохранить остатки достоинства, вздыхает, закрывает глаза и смиренно преклоняет колени перед Майтреа. И что же он слышит? Что слышит? Тихий, успокаивающий голос: «Милый друг, я с благодарностью принимаю приглашение к казни. Приступим, я готов к смерти».

Потрясенная толпа, утратив дар речи, обратила взгляд на Майтреа, только что совершившего перед ней то, к чему божественный промысел вел Его долгие тридцать три года. Им не дано было понять, во имя чего шел Он на смерть, зачем брал чужие грехи на себя, искупал собственной кровью – хотя мог отринуть их, возроптать, бросить вызов судьбе и вернуть власть во мгновение ока. Понять это – значило бы стать равным нам, обрести мудрость и смирение Архитектора; но я не теряю надежды – когда-нибудь это непременно случится, и тогда грань между Творцом и Творением навеки сотрется. Именно так и обретается всепрощение…

Печально улыбаясь, Энлилль в изнеможении закрывает ясные, блестящие слезами глаза. Снаружи, за дверью, я слышу невнятное бормотание Йакиака и громкий, сочувственный лай Ламассу. Видимо, рассказ доктора – если он, конечно, был слышен в Зазеркалье – произвел на него впечатление.

Грустная история Энлилля увлекла меня далеко от больничных покоев; я совсем потерял счет минутам. Сколько мы здесь – час, два, пять, сутки, месяц? Впрочем, неважно: разговор этот стоит всего времени мира.

Раскачиваясь из стороны в сторону, доктор задумчиво смотрит в одну точку. Мгновение помолчав, он продолжает:

– Тишина, подобно мягкой перине, накрыла растворившийся в небытии Город. Хранил молчание Первосвященник, не веривший в отступление смерти; молчал Ноэль, готовый к встрече с бессмертием; безмолвствовала и толпа, для которой и смерть, и бессмертие давно стали пустым звуком. Утихли раскаты грома, и где-то вдали я слышал жалобные крики птиц, навсегда покидавших про́клятый Город. То было затишье – зловещая тишина перед бурей, знаменующей собой рождение нового мира. Ласково, призывно шумел океан; он ждал своего часа, готовый вот-вот вспениться, взбелениться и, ощетинившись ледяными валами, броситься на пустынный каменный берег. Несомненно, те последние минуты покоя были дарованы Городу как насмешка судьбы – скорбный образ того, что нам предстояло утратить.

Майтреа приблизился к гильотине. Понтифик взял в руки золотую купель, наполненную гнилой, дурно пахнувшей жидкостью, которой он собирался окропить бездыханное тело Сына. И в тот же миг раздался оглушительный рев мироздания – дикий раскат грома; сотни молний прорезали черный, медленно опускавшийся к земле небосклон.

И возопил, обретши былую смелость, Первосвященник: «Узри же, о паства – Господь с нами! Гнев его вот-вот изольется с небес! Вероотступник, убийца Майтреа – час смерти твоей наступает!» И волосы его, наэлектризованные бурей, синим пламенем горели в ночи; и пала толпа на колени, готовясь принять неизбежное; и свершился кощунственный, подлый грех покорности и непротивления. Не трусость, молодой человек, но смирение во грехе – вот самый страшный и смертоносный из всех возможных пороков.

И подошед к гильотине, заточенным лезвием переливавшейся во тьме ночи, Ноэль в последний раз обвел Город взглядом – и читались в нем усталость и сожаление, предчувствие вечности и обещание грядущего возвращения. Глубоко вдохнул Он знойный, обжигающий воздух апреля – вдохнул, закрыл глаза и в то же мгновение – Боже, какая ирония! – пал замертво… Гибель души, остановка сердца, разрыв крестообразных связок – сказали мне позже…

Браво, Вселенная! Такова и есть высшая справедливость – ни Город, ни Патриарх, ни кто-либо иной из простых смертных не имел сакрального права дерзновенно тушить ту искру жизни, что благодатным пламенем горела в душе Сына. Только природа и мироздание могли это сделать. Сие и свершилось!

Первые капли дождя, упавшие с неба, омыли драгоценное тело Майтреа. Кончалась ночь; с ней иссякала прежняя жизнь; завершалась счастливая, благодатная эпоха, полная наивных мечтаний, мифов и очаровательных, сказочных грез. Детство осталось позади – в свои права вступала история; начинался век не Богов, но Человека. На сотрясаемый громом и молниями Город печально опускался туман – и впервые в жизни я видел, как его тусклая, мертвенная пелена не рассеивалась даже под ударами бури, что разразилась над миром в утренние часы рассвета. Бушевать ей суждено было тысячи и тысячи лет – она и сейчас сжимает Город в своих железных объятиях.

Да, молодой человек, все грядущие столетия растворились для нас в сумраке вечности. Время остановилось; его нет, попросту не существует – ибо что́, в сущности, есть время, когда господствует вечность? Река течет; океан бушует и пенится; меняются дома, дороги, прически и мода; вместо древних повозок у нас теперь машины и экипажи; вместо катапульт – гаубицы и скорпионы. Но это лишь внешнее, наносное – на деле все неизменно…

Достаточно лишь оглянуться назад, как все станет до боли понятно: время застыло – и произошло это в тот самый день, когда власть Архитектора оказалась подменена властью Первосвященника. Тот же, подобно склизкой, неуловимой змее, сквозь долгие годы смут и волнений пронес свою первозданную животную сущность – убийственный яд, извлеченный им из холодных, еле бьющихся сердец перепуганных граждан. Но он был умен; умен и коварен – и спустя много столетий отрекся от погрязшей во грехе, запятнавшей себя Церкви; снял рясу Понтифика и провозгласил себя Великим Курфюрстом необъятных, раскинувшихся на полмира земель. Однако верьте: ждать осталось недолго – власть узурпатора непременно падет, рухнув под тяжестью собственных преступлений.

Что ж, молодой человек, такова История одного Города – история, которую я вам столь щедро поведал. А теперь… теперь… Даже не знаю… Видимо, слово за вами!

Маленькая, тесная каморка, затерянная во внутренних покоях Больницы, до краев наполнена печалью. Энлилль молчит; его громкое, тяжелое дыхание гулким эхом отдается от грязных стен комнатушки. В углу притаился паук – зачарованный долгим рассказом, он оставил свою паутину, и жертва его, несчастная божья коровка, придя в себя, сумела выпутаться из смертельной ловушки. Все логично – таков закон бытия: любопытство и страсть к познанию несовместимы с сытой, беззаботной жизнью.

Йакиака за дверью тоже не слышно; его словно бы нет; все стихло – видимо, каждое существо в полусонной Больнице, не в силах противиться оцепенению скорби, внемлет таинственному, завораживающему голосу доктора. Лишь Ламассу неподвластен сим чарам – он одобрительно рычит, изредка лает, и в лае его я слышу: «Хозяин, нам пора! Все, что нужно, теперь вам известно. Ступайте! Позвольте Отцу вознести молитву о Сыне».

Однако напоследок я решаюсь задать один мучительный, самый важный вопрос:

– Энлилль, скажите: а при чем… при чем здесь, собственно, я? Зачем вы все это рассказали?

Мягкая улыбка служит мне долгожданным ответом:

– Когда-нибудь вы поймете, что вся история ваша – беспамятство, преступление, смерть и убийство, вмешательство власти в лице Дункана или Курфюрста – есть не что иное, как древняя, повторенная на новый лад песня, уже не раз звучавшая прежде. Вы – в некотором роде новый Майтреа, а точнее – худшее и менее смышленое его воплощение. Не обижайтесь! Впрочем, не все так безнадежно – и многое в Городе будет зависеть от вашего выбора, от того, куда вы свернете. Моя же задача – не допустить повторения прошлого, вырвать нить судьбы из худосочных, костлявых рук мойры…

– Энлилль, но это же… глупость! Удивительная глупость! Ваша теория противоречит здравому смыслу!

Доктор смеется. Подмигнув, он демонстративно обводит рукой плохо освещенное пространство крошечной комнатенки.

– Оглянитесь! Посмотрите на меня, на Ламассу, на эту Больницу; на затерянный среди смрадных болот Город. Задумайтесь… Просто спросите себя: где, черт возьми, вы находитесь? И здесь-то вы ищете толику здравого смысла? Полноте! Разве во сне, или в мечтах, фантазиях, в горячечном бреду, или на том свете вам пришло бы в голову мыслить рационально? Пациент, ваша слепая вера в разумную обусловленность бытия неуместна здесь, как нигде во Вселенной!

– Напротив, Энлилль! В призрачном Городе, в мире иллюзий и заблуждений разум и только лишь разум может служить путеводной звездой, спасительным клубком Ариадны, дарующим выход из сумрачного лабиринта. Ни вера, ни интуиция, ни надежда на то не способны. Растворяясь в суевериях, нагромождая друг на друга красивые, но пустые теории, отказываясь от пленительного света мысли, вы лишь обрекаете себя на погибель. Ваша критика чистого разума абсурдна, ибо ведет в никуда. В страшном, несуществующем Городе единственный способ не утратить реальность – это впиться в нее зубами и не отпускать ни при каких обстоятельствах. Не поддаваться иллюзиям, не видеть призраков, не склонять голову перед богами. Sapere aude![18] Ибо сойти с дороги разума – значит неминуемо пасть в бездну.

– Молодой человек, как красиво вы вдруг запели! Похоже, в вас действительно есть частичка Майтреа. Однако проблема заключается в том, что именно разум и привел вас сюда; дорога, которую он якобы озарял своим светом, с самого начала пролегала сквозь тернии и буераки – только не к звездам и не к планетам, а к этому темному Городу. Вот и все! Разум годен лишь на то, чтобы искать антиномии, противоречия, нестыковки. Ни на что больше!

– Мне всегда нравился ваш оптимизм, доктор. Он вселяет надежду.

Энлилль добродушно кивает.

– Я рад, что хоть в чем-то мы пришли к соглашению… Впрочем, пора расходиться – работы у меня предостаточно; да и спутники ваши, должно быть, заждались. А посему – давайте прощаться!

Движимый внезапным импульсом, я усмехаюсь.

– А знаете, доктор, меня настолько забавляет ваша теория, что я готов оказаться убийцей лишь ради того, чтобы ее опровергнуть!

И на несколько мгновений наши улыбки озаряют непроницаемый сумрак душной каморки.

Глава VI

La creazione di Nastoatho[19]

Я смотрю на него, стараясь не напугать. Милостиво, мягко и благосклонно. Есть что-то нелепое в его маленьком, тщедушном тельце, в быстро бегающих, не способных сконцентрироваться глазках. Почему он так меня боится? Чем столь горячо восхищается? Он сидит напротив в просторном кресле и иногда даже решается застенчиво заглянуть мне прямо в глаза – но лишь на мгновение; спустя секунду мой крохотный гость со страхом переведет взгляд на мокрое от дождя окно, или на гусиные перья, стоящие на столе, или на что-то иное в окружающем нас дворцовом убранстве.

Ноги его столь коротки, что не касаются пола; он чувствует себя неуютно, скованно, напряженно. Мне жаль Малыша – он работает на меня добрый десяток лет, а я все так же изредка забываю его имя… Он выглядит, как последний бродяга – шинель, шарф, туго опоясывающий тонкую, покрытую глубокими шрамами шею. Лишь красивый самурайский меч, сиротливо приютившийся в углу, выдает в нем патриция, господина благородных кровей.

А между тем это – самый богатый человек во всем Следствии (исключая, разумеется, меня и суперинтенданта – мошенника, на котором клейма негде ставить!). Однако никаких претензий, все справедливо – я плачу Малышу огромные деньги за идеальное, безукоризненное выполнение моих поручений; он – самый ценный и добросовестный помощник из всех, что меня окружают. Пожалуй, он мог бы купить себе роскошный замок где-нибудь в Тоскании – западной префектуре Ландграфства, или обзавестись виллой на берегу озера Комо, разбить виноградники с тысячей крепостных, или, на худой конец, назвать в честь себя какой-нибудь проспект или мостик – в общем, сделать все то, что, невзирая на бесконечную и с каждым днем усиливающуюся грозу, позволяют себе остальные сотрудники Великого следствия – глупые и бездарные, слабые и никчемные, бесцеремонно летящие в сверкающих колесницах по полуразвалившимся улицам древнего Города. Полные, абсолютные ничтожества, половина из которых к тому же еще и шпионы Курфюрста – жалкие соглядатаи, приставленные ко мне выжившим из ума стариком и его послушной марионеткой Деменцио Урсусом. И, черт побери, убрать этих тварей – пиявок, присосавшихся ко мне и пока еще живому телу Ландграфского следствия, – даже это мне сейчас не под силу; даже здесь мне требуется одобрение со стороны двух безмозглых, стоящих выше меня идиотов. Я скован по рукам и ногам – Я, третье лицо в государстве – бесправный и бессильный, как никогда прежде, Начальник Великого следствия…

Но ничего, скоро все поменяется: скоро я раскрою это внезапно оказавшееся не столь простым дело – и тогда… Тогда… Я смету с прогнившего пьедестала ветхого, изжившего себя старикашку – и восстанет из пепла, подобно Фениксу, Вечный наш Город; и вернется благословенный золотой век, и расправит крылья свои над измученной, пропитанной кровью землей… Мечты, фантазии, суждено ли вам сбыться? Порой меня гложут сомнения и исподволь одолевает печаль: что если все это тщетно? Что если уверенность, не покидавшая меня с самого детства – уверенность в собственных силах, в моем великом предназначении и счастливой звезде, – это не более, чем иллюзия – дурманящий, успокоительный самообман? Темные, страшные мысли… Холодея, я гоню их прочь от себя.

Из-за двери доносится шорох: очередная крыса припала к замочной скважине и ждет, с упоением ждет, чем бы ей поживиться – какую информацию стащить у меня и отнести Деменцио Урсусу… Отвратительно! Какая же гниль меня окружает!

Но не таков он – тот, что сидит напротив. Он предан, преклоняется перед моей властью и делает это честно, не наигранно, откровенно; душа его чиста, что дуновение весеннего ветра. Неудивительно, что этот Малыш стал мне столь дорог.

Дункан Клаваретт сегодня явно не в духе. Он молча ходит взад и вперед по своей изысканной, роскошной приемной, что призвана подчеркнуть аристократизм и монументальность Следственной власти. На фоне гигантского стола из красного дерева, загроможденного сотнями и сотнями уголовных дел – незначительных, мелких, недостойных даже упоминания, – крохотная фигурка Йакиака выглядит игрушечной, ненастоящей; да и сам он кажется столь смущенным и оробевшим, что видом своим подобен заводной кукле, движимой лишь внешнею силой.

Аромат благовоний, богато разлитый по комнате, смешивается с запахом перегара – вчера у Дункана был непростой день, а сегодняшнее утро и вовсе кажется ему адом. Со стен, покрытых позолотой и разноцветным орнаментом, безучастно взирают портреты, писанные лучшими художниками Города, и, хотя Йакиак уже несметное число раз имел честь находиться здесь, в светлейшей приемной Начальника следствия, он по-прежнему боится смотреть им в глаза, ибо страх, что они оживут, сойдут с полотен и заполонят весь окружающий мир, не оставляет его ни на секунду.

Почему, ну почему он молчит? Просто ходит из стороны в сторону, погруженный в свои мысли. Наверное, я что-то сделал не так – похоже, он недоволен… А как неловко я давеча поздоровался: «Здравствуйте, господин Клаваретт!» Это ужасно, ужасно… Как посмел я не назвать его полным титулом, не прибавить «Ваше Высокоблагородие»? Господи, какая страшная, чудовищная ошибка, он мне ее никогда не простит! Такой великий, величайший человек, а я, я… маленький, крошечный винтик, пылинка, шуруп, насекомое… И только что раз и навсегда утратил доверие Дункана.

Как же теперь быть? Как все исправить? Надо что-то делать, что-то придумать, непременно что-либо предпринять… Это грех, преступление, вопиющее неподчинение власти. Проклятье падет на мои седины! Уничижение, покорность и полное смирение перед властью в надежде исправить все то, что я натворил, – вот единственный выход… Отдать себя в руки Начальника следствия; всю судьбу, всю жизнь даровать ему – он решит лучше; он умнее, выше, сильнее, благороднее меня. Да как я вообще смею сравнивать себя с ним?

Дункан, увещеваю Вас, не мучьте, вымолвите хоть слово! И обещаю, клянусь – я отплачу священной преданностью, всю личность свою растворю в Вашей царственной воле. Я сделаю так, что разум мой, тело, самая душа станут послушным, податливым инструментом в руках Великого следствия. Только простите, простите за эту ужасную дерзость! Умоляю, прошу, взгляните на меня… Пока Вы мыслите, я существую!

Нет! Он поднимает глаза, смотрит на мою грешную душу… Надо отвести взгляд, я этого не выдержу. Пришел мой конец!

Тихо, словно издали, я слышу:

– Йакиак, дорогой, прости, что заставил тебя ждать. Задумался… Вчера был прием по случаю Дня Городского единства – и я, как обычно, слегка перебрал.

Начальник следствия виновато улыбается. Боже! Стоять на краю пропасти и чудом обрести спасение! Слава тебе, Господи, слава тебе!

Глубоко вздохнув и одернув мундир, Дункан Клаваретт бережно поправляет золоченые геральдические вензеля, вышитые на левом лацкане, и участливо продолжает:

– Ладно, перейдем к делу! Только для начала переберемся в мой кабинет – а то здесь повсюду вражеские уши.

Начальник Следствия со злостью смотрит на дверь, за которой, как ему думается, притаилась добрая сотня, если не тысяча предателей и шпионов. Паранойя то или нет, но чувство тревоги и незащищенности всегда усиливается на следующий день после попойки. Резкие звуки, косые взгляды, намеки. Все неспроста! Поэтому и для разговора нужно найти более укромное место.

Малыш послушно кивает и спрыгивает с кресла.

Яркий свет, разлитый по просторной, щедро уставленной мебелью приемной Дункана Клаваретта сменяется тусклым отблеском нескольких керосиновых ламп, развешанных по углам его личного кабинета. Аскетическое убранство и монашеская простота этой полупустой кельи всегда приводили Йакиака в благоговейный трепет; с поистине детским восторгом он сознавал, что не в официальной, сверкающей роскошью и златом приемной, а здесь и только лишь здесь, в святая святых огромного, сумеречного замка вершатся судьбы простых смертных, имевших несчастье попасть в поле зрения Великого следствия. Отсюда, из самого сердца Дворца правосудия, тянутся сотни и тысячи нитей, ветвящихся, пересекающихся и в конце концов сплетающихся в единую агентурную сеть, покрывающую собой, подобно теплой, благодетельной паутине, измученное тело умирающего Ландграфства.

Смутные тени от пляшущего в лампах огня красиво ложатся на бумаги, в беспорядке разбросанные по всему кабинету; резвясь, они игриво прыгают по поверхности старого, покосившегося секретера, стонущего под тяжестью книг, документов и целого семейства фарфоровых статуэток. Дункан жестом указывает на низкое кресло, идеально подходящее маленькому гостю.

– Дружище, присаживайся! Теперь мы можем говорить спокойно, не страшась чужих глаз и ушей. Итак, какие у нас новости?

Йакиак, бледный, смущенный, обливающийся потом, часто и взволнованно дышит; утопая в маленьком кресле, он растерянно перебирает бумаги, исписанные ровным, каллиграфическим почерком.

Какое счастье, что Дункан не заметил моей дерзкой оплошности! Сотрудники Следствия только и делают, что насмехаются надо мной… Как часто, поджидая в залах дворца, или совсем подле дома, или в темных, пустынных переулках мертвого Города, они так и норовят оскорбить, унизить, причинить мне невыносимую боль. Они срывают, топчут шинель, отбирают мой меч – единственное средство защиты. И только расположение светлейшего Дункана Клаваретта спасает меня от полной расправы.

За что, за что они меня ненавидят? Зачем обижают? Неужто я сделал что-то плохое? Они – звери; наше общество давно и смертельно больно… Разве не проявлял я всегда смиренного, добродетельного послушания, разве не был лишь тенью, безмолвным отражением подлинного человека? А как же могут существовать герои без своей собственной тени? Нет тени – нет их самих! И напротив: коли они есть – значит, должен быть я. Если есть сила деятельная, могучая, подобная Дункану, то есть и страдательная, а потому – беззащитная. А как же иначе? Разве может не быть в этом мире чего-то или кого-то, все предназначение коего состоит в помощи и восприятии силы первой, главной и созидательной, в подчинении власти, в безропотном и беспрекословном исполнении всех ее пожеланий? Именно это и есть я; именно так и служу я Великому Следствию!

Я есть ничто: материя без формы, форма без содержания. Однако, не будь меня, разве был бы столь могуществен Дункан, разве была бы власть его столь сиятельна и горделива? Да и где была бы она, та власть, если б не существовало никого, кто бы ей подчинялся? Как не понимают они, мои мучители и гонители, что я такая же неотъемлемая часть власти, ее важнейшая ипостась, как и сам Дункан, как Деменцио, как богоподобный Курфюрст – да святится их имя в веках! Кем управляли б они, не будь меня и подобных мне Йакиаков?

Священное обаяние власти всегда приводило меня в трепет, я восхищался им, отдавая всю душу свою, сердце служению – ибо помнил я мудрейший завет предков: Власть подобна ветру, мы – лишь траве; коли он дует, не противься и покорно склоняй голову ниже! Так говорил Заратустра… А может, Конфуций. Да есть ли, в сущности, разница?

Руки трясутся. Пора переходить к делу, а я все никак не могу привести в порядок бумаги…

– Простите… Простите, ваше высокоблагородие! Я такой неуклюжий… Извините, что задержал! У меня все готово. Разрешите начать?

– Конечно, Йакиак, самое время! Я в предвкушении. Скажи, что там насчет личности подозреваемого?

– Ваше святейшество… светлейшество… превосходительство… По правде говоря, тут дела наши плохи: генетическая экспертиза ничего не дала. Совпадений не выявлено, личность не установлена. А что касается более продвинутых методов – передовых технологий, так сказать… К ним, к сожалению, доступа нет никакого. Вот уже несколько недель, как ландграфские лаборатории по какой-то причине закрыты. На дверях – громадный замок. И даже личное распоряжение Начальника следствия – ваше распоряжение! – не помогает… Представляете? Не пускают авгуры – и все тут! Приводят самые разные объяснения. Сначала дезинфекция… Затем нехватка свечей и керосина для обогрева реактора; а буквально вчера – утрата технологии изготовления колеса и железа. В довершение ко всему иссяк запас апейрона – датчики не работают, свет отключился. В общем, сама судьба мешает нам раскрыть дело… Видимо, во всем виноваты укары!

– Йакиак, конечно – укары, как же иначе?! – Дункан саркастически машет рукой. – Как ты наивен, друг мой, как ты наивен! Неужто ты позабыл, в чьем ведении находятся Ландграфские лаборатории? И кто управляет религией и наукой? Это все сволочь, слабак, подлая и инфернальная мразь Деменцио Урсус! Он, именно он ставит нам палки в колеса – боится, что я распутаю дело и обрету популярность… Да уж, оказывается, у подозреваемого есть покровители, о которых он даже не догадывается! К сожалению, друг мой, таков закон жизни: у слабохарактерных негодяев типа Деменцио Урсуса жажда власти всегда идет рука об руку с вероломством и преступлением.

Йакиак ощущает неловкость; маленькое лицо его выражает недоумение, страх, беспокойство. Те речи, что слышит он сейчас от Дункана Клаваретта, он предпочел бы не слыхать никогда и ни от кого во всей своей жизни.

– Ну что вы, ваше превосходительство… Как же! Деменцио – представитель верховной, самой что ни на есть высшей власти, не подлежащей никакой критике. Уважаемый Дункан, разве может быть то, о чем вы сейчас говорите! Всем ведь известно, что Деменцио Урсус – величайший, достопочтенный сановник, светоч, гений, столп нашего Города. Разве способен богоподобный, лучезарный Курфюрст – само олицетворение власти – держать подле себя человека, подобного тому… тому… ничтожеству, что вы только что описали? Ваше сиятельство, я верю всем сердцем… убежден, что речь идет токмо о недоразумении, но никак не о заговоре – и скоро Ландграфские лаборатории будут полностью к нашим услугам!

Дункан, Господи, как не боитесь Вы произносить столь дикие, безумные, кощунственные речи? Вся власть Ваша есть эманация, истечение, нисхождение силы Деменцио, а та, в свою очередь, берет начало из Абсолюта, Единства, заключенного в непогрешимой фигуре Курфюрста. Как можете Вы критиковать силу, Вас породившую? Я восхищаюсь Вами, преклоняюсь – и это на всю жизнь; но мне страшно, я чувствую холод в замирающем сердце: как осмелились Вы бросить вызов началу, стоящему неизмеримо выше каждого из простых смертных? Самому средоточию, квинтэссенции власти… Это грех – ужасный, неискупимый, ввергающий подданных во искушение. Ибо до́лжно помнить: весь смысл существования нашего, о великий Дункан, состоит в самозабвенном служении верховным формам породившей нас власти: для меня это Вы; для Вас – Деменцио; для него – равно как и для остальных граждан – всеправедный, благочестивый Курфюрст, что распростер свои крылья над вверенным ему государством.

Дункан Клаваретт милостиво усмехается.

– Йакиак, поверь, помощи ждать неоткуда! И почему тебя так страшат мои слова о Деменцио? Он – не более чем лживая, беспринципная тварь. Свинья, волею судеб вознесенная к вершинам Ландграфской администрации. И до лабораторий, увы, мы добраться вряд ли сумеем… Сегодня у них не хватает апейрона и керосина, завтра, вот увидишь, последует угроза нападения со стороны укаров или Остазии, а затем подоспеют мор, саранча и казни египетские. В общем, предлог непременно найдется! Ладно, оставим эту печальную тему. Что у нас дальше?

– Да, ваше высокоблагородие, давайте не будем… Отступим! Не пристало никому осуждать деяния верховных форм власти, дарующих силу и бытие нам обоим. По правде говоря, мы светим лишь отраженным светом, дарованным свыше… Я имею в виду, мы существуем и действуем лишь в той мере, в какой частичка, мельчайший отблеск бесконечной, всеблагой власти присутствует в наших душах.

Едва сдерживая смех, Дункан кивает. Подливает в опустевший стакан воды из графина. Жадно пьет. Вот так новость! Малыш, оказывается, собственные теории имеет. Удивительно! Никогда бы не подумал!

– Не сочтите за несогласие, господин Дункан… Просто… Я хотел сказать, что Курфюрст подобен Отцу, дарующему Слово, – а оно, великое, животворящее, доносится до горожан благословенным Деменцио Урсусом, тяжко страдающим за ошибки наши, грехи и преступления. Он, именно он отвечает перед Курфюрстом за пороки и злодеяния, столь распространенные среди граждан, за превратно понимаемую ими свободу, за кощунственное вольнодумство и наглую, дерзновенную критику. В том и состоит тяжкий крест Деменцио Урсуса. Ну а вы, вы, ваше светлейшество… Вы… не что иное, как сам Дух власти, осеняющий нас своей благодатью, – и оттого я столь счастлив, что служу Великому следствию! И готов судьбу свою, разум, мысли, желания – все это вверить воле священного всегосударственного механизма о трех Лицах и ипостасях – Курфюрста, Деменцио и Дункана Клаваретта. Единое, Ум, Душа – вот что вы трое значите для нашего Города! А мы – лишь материя, созидаемая и одухотворяемая вмешательством свыше…

Ха-ха-ха! Поразительно! Малыш поет, что соловей – даже перестал запинаться; да и косноязычия его как не бывало. Прекрасная, сладкоголосая птичка… Главное – не вслушиваться в тот бред, что доносится из ее клюва!

Черт возьми, Йакиак, ты ведь ни Курфюрста, ни Деменцио Урсуса отродясь в своей жизни не видел – зато говоришь о них с таким придыханием! И не веришь, подумать только, не веришь – когда я, знающий их не понаслышке, рассказываю тебе о вероломстве, скотстве, ничтожестве, о потере ими всякого человеческого облика. Да, дорогой Малыш, ты не ошибся: Курфюрст и Деменцио Урсус – это не люди; но не потому, что они выше и благороднее граждан, – нет, напротив, они ниже, уродливее, подлее, безобразнее их. Разве можно назвать людьми тех, кто по сути своей – крысы, шакалы, помесь свиньи и барана? Место им – на вертеле над ярко горящим костром.

Курфюрст, Деменцио, обещаю: Карфаген вашей преступной власти будет разрушен. Carthago delenda est[20].

Машинально перебирая бумаги и гусиные перья, Дункан благодушно и сладостно улыбается. Вздрогнув, словно опомнившись, и поняв, что пауза затянулась, он мельком бросает взгляд на Йакиака и возвращается к разговору:

– Дружище, мне очень интересен ход твоих мыслей. Но давай ближе к делу!

Малыш смущенно потирает крохотные, почти детские ручки.

– Простите, ваше высокоблагородие… Я заканчиваю. Только хотел добавить – одно, последнее, самое важное! Видите ли… Еретики, раскольники, иноверцы, множащиеся день ото дня, отважно и безрассудно кричат, что они якобы право имеют. Говорят о некоей переоценке ценностей: мол, нет среди нас тварей дрожащих. И вроде бы так, вроде все правильно… Да только забывают они, что по природе своей человек не свободен: мы не есть целое, мы – малая часть, толика, отражение божественной воли Курфюрста, коя живет не вне, но внутри нас. Тираноборцы – глупцы… либо наймиты… не понимают они, что во взглядах их нет ни смелости, ни ума, ни здравого смысла; в них – лишь подлость да вопиющий вызов тому, кого невозможно объять человеческой мыслью. Ведь если не Он, не Курфюрст, – то кто? Кто на его место? Разве есть реальные кандидаты? Он – это Город; без Него не существует Ландграфства… Гнусные укары отринули Курфюрстову Волю, возведя идол Мадания и нечестиво отпав от святого, целомудренного тела Отчизны. И что с ними сталось? Молох – вот их хозяин; свобода есть рабство, а любые мысли о ней греховны по сути!

Смех Дункана звонким эхом отражается от пыльных стен комнаты. Малыш, ха-ха-ха, что ты со мной делаешь! Какая детская, наивная непосредственность! Так мило… Будь ты щенком, почесал бы за ушком! Поднял мне настроение!

Но, как ни печально, пора c этим заканчивать – нет сил более слушать эту безумно смешную, но нелепую ахинею!

– Йакиак, дружище, остановись! Я вижу, сколь сильно ты предан святому, богоизбранному Ландграфству – ледяной пустыне, по которой бродит лихой человек. Но не путай любовь к Городу с любовью к его власти. Поверь, ни ничтожный Деменцио Урсус, ни тронувшийся умом Курфюрст не заслуживают благорасположения твоего чистого, добродетельного сердца. А потому давай прекратим бесплодные споры и вернемся к нашему «тяжелобольному» преступнику. Точнее, подозреваемому… Продолжай доклад, Йакиак, и не отвлекайся, пожалуйста, на абстрактные темы!

– Да, конечно, как вам будет угодно! – Маленькое лицо Йакиака с виноватыми зелеными глазками, робко прячущимися за толстыми стеклами очков, расплывается в мягкой, подобострастной улыбке. – Как я уже говорил… простите, как имел честь сообщить вам – личность подозреваемого пока не установлена. В этой связи есть предложение: давайте ради удобства называть его Настоа́том. Так мы издревле зовем всех, о ком не имеем ни понятия, ни представления… Мне кажется, имя подходит. Есть в нем нечто… близкое, подлинное, что ли… Идеально согласующееся с его внешним обликом. Настоат – это звучит гордо!

Неприятный холодок пробегает по спине Дункана. Двери плотно закрыты, сквозняка нет; старинные масляные лампы горят, как и прежде. Откуда тогда ветер?

– Необычное имя. Чуждое, непостижимое. От него веет чем-то… потусторонним и мрачным. Какой-то пустотой, льдом, предчувствием бедствий… Впрочем, к черту сентенции! Ты прав – довольно с нас суеверий. Будем звать Настоатом.

– Отлично. – Йакиак едва заметно кивает. – В таком случае позвольте отчитаться по поручениям: я встретил Настоата в Больнице – и выполнил оба ваши задания!

Дункан, меланхолично раскачиваясь в кресле и пытаясь понять причину обуявшего его беспокойства, задумчиво выводит на пергаменте странное, незнакомое слово: «Настоат, Настоат, Настоат». Встрепенувшись, он удивленно смотрит на Йакиака.

– Два поручения? О чем ты? Я просил проводить подозреваемого к его новому дому – и только!

В испуганном взгляде Йакиака читаются непонимание и тревога.

– Как же, ваше светлейшество! А второе задание, которое вы дали мне через самого Настоата? Показать ему дорогу в обитель Энлилля, провести сквозь лабиринты больничных покоев. Подозреваемый сказал, что вы будете на седьмом небе от счастья, коли я достойно справлюсь с приказом. И, честно говоря, это было непросто…

Позвольте рассказать! Мы были в пути не менее сотни часов; окрест нас то и дело витали больничные духи – не знаю, видели ли их Настоат или его проклятая собака, что не давала мне ни минуты покоя… Но я созерцал их ясно, будто в сиянии света; слышал их скорбь, боль и горестный плач. И все они: неупокоенные младенцы, прелюбодеи, чревоугодники, расточители и скупцы, одержимые гневом безумцы, еретики, язычники, убийцы и богохульники, обманщики и предатели – все взывали к собаке и Настоату, прося забрать их в покои Энлилля и оставить там навсегда – или, по крайней мере, даровать еще один шанс. Конечно, все это было иллюзией, порожденной усталостью и беспокойством; все мне привиделось – но картина сия была столь изумительна и чудесна, что… что…

Радостный, улыбающийся, погруженный в воспоминания Йакиак, внезапно заметив ярость в глазах Начальника следствия, в ужасе осекается:

– Простите… Сбился… Просто хотел сообщить, что второе поручение оказалось исключительно сложным… Но я его выполнил. С честью, с достоинством выполнил!

Темные, призрачные силуэты – тени в мерцающем свете керосиновых ламп – словно насмехаясь над Дунканом Клавареттом, неистово пляшут по его лицу и мундиру. Всемогущий Начальник следствия ногтями впивается в эфес собственной шпаги. Тяжелый вздох, еще один – и вот он уже на ногах; кресло с грохотом падает за его широкой спиной.

– Йакиак, черт тебя побери! Что ты несешь? – Рев Дункана слышен на весь замок. – Какие младенцы, чревоугодники, прелюбодеи, мать их всех за ногу? Какие еще больничные духи? Ты сам себя слышишь? Но главное… Главное… Сколько приказов ты от меня получил? Один? Два? Ты считать не умеешь? Ответь мне, ответь сию же секунду: кто твой начальник?

Бледный, дрожащий Йакиак, не в силах совладать с паникой, пытается вымолвить хоть слово. Тщетно… Звуки стерлись, исчезли, растворились в сумраке страха.

Дункан с размаху бьет кулаком по секретеру, и полупустой стакан, сиротливо приютившийся с краю, падает, разбиваясь вдребезги. Гнев не стихает.

– Так кто, кто твой начальник? Я? Я или, черт возьми, этот не в меру смышленый преступник? Да как… как вообще такое возможно?! Запомни! Заруби себе на носу: ты должен повиноваться мне и только лишь мне! Делать то, что я тебе говорю, и ничего иного сверх отмеренного! Скажи, как тебе в голову взбрело подчиниться кому-то другому? Идиот! Понимаешь, что ты наделал? Ты… свел двух подозреваемых вместе! Это могло закончиться чем угодно – убийством, нападением, сговором…

Мы откатываемся в расследовании назад! Оно и так идет ни шатко ни валко! Перспективы более чем сомнительны и туманны. – Ярость в глазах Дункана медленно догорает, растворяясь среди стен холодного, плохо отапливаемого кабинета. – Что ты за человек такой, Йакиак… Нельзя быть столь легковерным! Ладно, ладно, не хнычь – теперь уже ничего не поделать. Плохо, конечно – но мы все исправим.

Йакиак не в силах пошевелиться. Страх сковал его маленькое, почти детское тельце, мелко дрожащее под толстой шинелью. Какое ужасное, тошнотворное чувство… «Существование – вот чего я боюсь».

Минута молчания. Дункан кружит по кабинету, то и дело наступая тяжелым кованым сапогом на осколки стакана. Последняя волна гнева бессильно бьется о скалы, оставляя в душе Начальника следствия лишь стыд да полынную горечь досады.

– Прости, Йакиак! Я сорвался… Не должен был – это недостойно, подло, неблагородно… – Дункан виновато смотрит на своего крошечного собеседника. – Но пойми и меня тоже: наше расследование – это все, что осталось… Провал будет стоить мне жизни. Нет-нет, никто меня тронуть не посмеет – в случае неудачи я сам наложу на себя руки. Вот почему, дорогой Йакиак, я столь вспыльчив, резок, несдержан… Прости! Надеюсь, ты понимаешь…

Что я наделал? Малыш едва дышит… Он, конечно, виновен – но нельзя, нельзя давать волю эмоциям; они губят, пожирают тебя изнутри! Надо собраться! Оглянись, Дункан, к чему ты пришел – расследование поглотило тебя целиком; не ты занимаешься им – оно раскрывает тебя…

И вообще: что делать дальше, куда идти, в каком направлении двигаться? Может, просто сфабриковать улики?! Преступник был бы вздернут; Курфюрст, несомненно, повержен; ну а Деменцио, пожалуй, я сослал бы в Березов – пускай гниет там, снедаемый малодушием, своей змеиной, желчной натурой.

Мечтать, конечно, не вредно! Но я ведь знаю, твердо знаю, что оного никогда не случится – подбросить улики не позволит мне совесть. Мой путь – это путь чести. Тем более что чем дольше идет дело – а точнее, чем дольше оно топчется на одном месте, – тем менее я уверен в виновности Настоата… Боже, какое все-таки дикое, пугающее имя! В нем словно заложена вся печаль мира – и почему Йакиак этого не замечает? Ладно, не время предаваться раздумьям – пора утешать Малыша, исправлять последствия собственной импульсивности!

Обойдя пыльный, шатающийся стол, переживший не одно поколение Начальников следствия, Дункан склоняется над сжавшимся в комочек, испуганным Йакиаком и по-отечески обнимает его содрогающееся в рыданиях тело. Господи, он совсем как побитый котенок – такой же крохотный, беспомощный, затоптанный жизнью… Какой я мерзавец – самому от себя тошно!

И видит Дункан, как маленькие ручки Йакиака в страхе сжимают обитый бархатом подлокотник старого кресла; и слышит он, как кабинет наполняется тонким, жалобным плачем. Шарф упал с исхудавшей, покрытой шрамами шеи; слезы, горькие и обжигающие, текут по щекам, капая на бордово-красную, под цвет человеческой крови, шинель – роскошную, заботливо вычищенную, с щегольскими иссиня-черными отворотами.

– Дружище… Прости! Я не хотел… Просто сорвался! Ты же знаешь, как я тебя ценю, уважаю! Как восхищаюсь твоим острым, пытливым умом и неподдельной, подкупающей искренностью! Без тебя я – да все мы, все Великое следствие – словно без рук… Обещаю: больше тебя никогда не обижу! Ты же мне веришь? Веришь честному слову Дункана Клаваретта? Йакиак… Йакиак… Мой добрый друг… Пожалуйста, послушай!

Но нет, все тщетно – Малыша так просто не успокоить. Я всегда знал, что утешать слабое, несчастное, беззащитное существо – впрочем, как и любящую женщину – это самая сложная в мире задача. Невозможно подобрать слова, а подобрав их, смело озвучить – и сделать это без внутренней дрожи, страха и колебаний, паники и сомнений. А то, что уже произнесено, должно звучать мягко и успокаивающе – так, словно это волшебное таинство, магическое заклинание.

Как неудобно, стыдно, холодно на душе… Страшная психологическая пытка. Будь у меня выбор, я предпочел бы сейчас, как в дни моей юности, оказаться там, на проклятой Аргунской заставе, открывающей путь на Картаго – где-нибудь возле холмов, на земле, обильно политой нашей и врагов наших кровью… Помню, до сих пор помню: Южная магистраль, пули да взрывы, страдания и всюду одна смерть, только лишь смерть – и ничего боле… Как по мне, воевать гораздо проще и легче, нежели утешать маленького, преданного тебе человечка, одна слезинка которого, как известно, стоит высшей гармонии мира.

Звонко тикают покрытые пылью часы; маятник мерно отсчитывает уходящие в вечность минуты. В кабинете становится душно – свечи почти догорели; воск медленно стекает с серебряных канделябров, капая на разноцветный мозаичный пол. Скоро прорезать тьму останется лишь керосиновым лампам, одиноко висящим под потолком горестно ссутулившегося кабинета.

Йакиак мало-помалу успокаивается; рыдания его становятся тише, уступая место обиженным всхлипам и невнятному, беспокойному шепоту. Дункан ласково гладит помощника по щекам; к горлу подступил ком – чувство вины не проходит.

– Йакиак, все в порядке! Не плачь… Сейчас принесу воды – сразу станет полегче… Стакан… Где стакан?

Увидев осколки стекла, Дункан со всех ног бежит в соседнюю комнату – приемную, битком набитую сотрудниками Великого следствия. Боже правый… И как они здесь оказались? Не прошло ведь и получаса… Ничтоже сумняшеся, без зазрения совести они роются в его личных вещах и бумагах, вскрывают ящики письменного стола, фотографируют документы… Бесы, нечисть, подлая орда тараканов!

Откинув жалкие пожитки их, скарб, скамьи и баулы, Дункан кричит: «Прочь отсюда, пигмеи! Дом мой Домом Следствия наречется, а вы сделали его вертепом разбойников» – и шпионы Курфюрста в ужасе разбегаются.

Раздобыв воду, он возвращается к Йакиаку.

– Вот, держи… Пей! Говорят, в воде сила… Пей, пей, не стесняйся, это тебе! Как ты, получше? Отошел? Готов продолжать?

Йакиак благодарно кивает.

– Ну вот и отлично!

Дункан медленно прохаживается по кабинету, пытаясь собрать воедино разбежавшиеся было мысли. Взгляд его ненароком падает на тонкую кисть Йакиака, поглаживающую испещренную шрамами шею.

– Дружище, прости… Всегда хотел и боялся спросить. Не сочти за грубость, за фамильярность, но… Откуда у тебя эти шрамы? – Неудобно! Надеюсь, снова его не обижу… – Нет-нет, не подумай – они тебе даже к лицу. Придают мужественности… Но все же? Если не хочешь – можешь не отвечать! Просто интересуюсь.

Йакиак радостно улыбается – похоже, внимание всемогущего Начальника следствия льстит его самолюбию. Какие уж тут обиды? Слезы на глазах Малыша, наконец, высыхают.

– Досточтимый господин Клаваретт, что вы… Я с удовольствием! Для меня честь ответить на ваши вопросы! Правда, рассказывать особенно нечего… Верите ли, почти ничего не могу вспомнить. Словно флер, пелена, завеса, непроницаемая дымка. Мистика – да и только! Шрамы – они у меня по всему телу. Везде: на руках, ногах – всюду, где есть кожа. Иногда кажется, что я собран, как головоломка, и склеен из отдельных кусочков… Представляете? И притом – совершенно не помню, как все это случилось. Возможно, был пьян, хотя алкоголь – не мое… Но другого объяснения просто не вижу.

Какие-то странные, смутные образы: холод, тьма, острые, что бритва, клыки; зубы, обагренные каплющей с них кровью. Вода. Фигура, склоненная надо мной, и вторая, копошащаяся по соседству… А еще – чувство раскаяния и страха. Вот, собственно, все… – Йакиак грустно вздыхает. – Удивительно: у меня феноменальная память – я помню все до мельчайших подробностей. Но тут… Словно провал. Самый жуткий день моей жизни – и он покрыт непроницаемым мраком. Хотя, наверное, так даже лучше. Главное – я не умер, а все остальное – неважно…

Тягостное молчание. В соседней комнате вновь слышен шорох – похоже, вернулись шпионы Курфюрста. Дункан кивает.

– Хорошо, Йакиак, не будем бередить твои раны! Поэтому – давай снова к делу. Скажи, как считаешь: Настоат похож на убийцу? Мой глазомер сбился – не могу его раскусить… А ты был с ним несколько суток: ходил по лабиринту, провожал к новому дому. Может, что-то заметил?

Йакиак тяжко вздыхает.

– Не знаю, ваше благородие… Проницательность – не мое сильное качество. Лично я против Настоата ничего не имею. Хотя, конечно, обман насчет вашего поручения – это… вопиющее правонарушение-с. Но и тут все не так однозначно: хитрость сия – очевидное проявление ума и несгибаемой воли. Как говорится, сверхчеловеческое, слишком сверхчеловеческое… А значит, он – эталонный убийца. Но это в теории… Да, совершить преступление он, без сомнения, мог бы – но совершил ли? Вопрос! Первозданный, всепожирающий огонь жизни, воля к утверждению собственной власти – своего рода неугасимый élan vital[21], что течет в его жилах, – все это способно порождать и чудовищ, и ангелов… В общем, сажать его рано.

А вот кого точно следует вздернуть, так это собаку! Злобное, мерзкое существо, что довело меня до исступления… Ламассу – не животное; он – демон, в глазах коего я вижу бездну ненависти и кипящего гнева. Вполне возможно, именно он и причастен к убийству!

– Йакиак, полно тебе! Это пес – и не больше. Разве что говорящий. В остальном – никаких отклонений! Ладно, идем дальше – что у нас с девушкой? Есть информация о жертве убийства?

– Да, насчет девушки… Вот полный протокол осмотра и вскрытия. Возьмите, пожалуйста. Прочтите-с, здесь не так много.

Интересно! Может, есть какие подвижки? Сейчас разберемся… «Исходя из внешнего облика, жертва не была склонна к агрессивному, девиантному или антисоциальному поведению. Химико-бихевиористический анализ мертвого тела подтвердил, что наличие контркультурных установок также представляется достаточно маловероятным. За исключением привлекательной внешности, дополнительных факторов виктимности обнаружено не было».

Да уж, без толкователя не обойдешься! Какой остолоп составляет эти отчеты?! Гнать его подальше от Великого следствия – пускай на телевидении экспертом работает. Там таким доверяют; слушают, разинув рты, и благоговейно внимают, развесив ослиные уши.

– Йакиак, помоги! Расшифруй, пожалуйста, фразу: «Дополнительных факторов виктимности установлено не было». Что это значит?

– Господин Клаваретт, это… Как бы точнее выразиться… Речь идет о том, что никаких обстоятельств, повышающих вероятность убийства, в ходе экспертизы не обнаружено. Например, сильной степени опьянения, провокационного внешнего вида, клейма принадлежности к оппозиции, наличия большой суммы денег… Ну и так далее.

Йакиак светится изнутри; гордость переполняет маленького человечка – он, простой и бесхитростный служащий, знает нечто такое, о чем слыхом не слыхивал даже всемогущий Начальник следствия, мудрый и справедливый господин Клаваретт!

Дункан удовлетворенно кивает и вновь погружается в чтение.

Так, следующий документ. Детальное описание внешности и одежды убитой. Несущественно… Пока пропущу – будет еще время.

А вот это уже интересно – протокол вскрытия тела. «Смерть жертвы наступила в результате нескольких колото-резаных ран, нанесенных острым массивным предметом неизвестного генезиса и происхождения. Фатальными оказались две травмы: первая – со спины, снизу, под углом в 45o. Удар был неожиданным и привел к массивному повреждению внешних тканей и внутренних органов тела и в том числе правой почки, психеи, желудка и правого легкого.

Вторая смертельная рана была нанесена уже обездвиженной, но еще находившейся в сознании жертве, пребывавшей либо в лежачем, либо в полусогнутом положении. Результатом ее стала обширная черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью и повлекшая за собой критическую кровопотерю и угасание пневмы.

Остальные повреждения носили второстепенный характер и были вызваны, скорее всего, падением на брусчатку и последующим трупным окоченением в сочетании с долговременным воздействием холодной воды на неподвижно лежащее, бездыханное тело».

Да уж, нет слов… Отвратительно, чудовищно, мерзко! Зверское, бесчеловечное злодеяние – к тому же, еще и трусливое. Нападение со спины – что может быть более подлым? Сволочь, я тебя отыщу! Правосудие непременно свершится: «И не уйдешь ты от суда мирского, Как не уйдешь от Божьего суда».

Впрочем, Dei Judicium[22] – этого слишком мало. Ирод, кем бы ты ни был, – поверь… Поверь и послушай: сидеть тебе в застенках Великого следствия до тех пор, пока мучительная смерть не оборвет твое жалкое, никчемное существование! Таково мое слово – слово Начальника следствия!

– Все ясно, Йакиак! Прочитал. И что за изверг мог сие совершить? Не верится, что Настоат на такое способен. А уж тем более доктор… Хотя, конечно, чужая душа – потемки.

– Да, ваше светлейшество, вы, как всегда, правы! Произошло невиданное лиходейство… Однако есть еще один момент, который повергнет вас в шок. Все гораздо хуже, чем вы можете вообразить!

Глаза Дункана загораются лихорадочным блеском.

– Так-так, и что же? Заинтриговал!

– Подождите секунду, господин Клаваретт! Прежде чем перейти к следующей части – позвольте уладить еще один вопрос относительно жертвы. Сегодня у вас есть возможность осмотреть тело убитой, пока его не предали земле. Кто знает, вдруг это что-нибудь даст? «Вчера было рано, завтра будет поздно» – планируется погребение тела.

Начальник следствия морщится.

– Йакиак, это, наверное, ужасное зрелище! Скажи, а ты лично осматривал тело?

– Ваше благородие, никак нет… Этого и не требовалось – протокол составлен лучшим патологоанатомом и криминалистом Ландграфства – Ганнибалом Бокассой. У меня нет ни единого сомнения в его компетентности! И тем не менее – я настоятельно рекомендовал бы вам посетить морг: как член властной Триады, вы зрите дальше, острее и глубже всех нас… Быть может, мы что-нибудь упустили.

Дункан вздыхает. На мгновение прикрывает глаза. Нерешительность склизкой змеей вползает ему в сердце.

Надо, надо осмотреть тело! Чувствую, это необходимо… Но одна мысль о смердящем, гнилом трупе заставляет меня содрогаться… Что со мной стало? Было столько военных кампаний – я видел сотни оторванных рук, ног, голов; видел людей, пробитых ядрами и затоптанных лошадями; видел несчастных, молящих об избавлении, и счастливых, обретших, наконец, успокоение перед смертью. Горы, целые горы трупов, припорошенных первым снегом…

Тогда эти ужасы меня не пугали… Да, противно; да, мерзко – но душа моя была к такому готова. Война – что тут поделать? Принимал все как данность. А столь сильного отвращения, я бы даже сказал животного страха, как при мысли об осмотре тела убитой, я отродясь не припомню.

Но не идти в морг нельзя – могу упустить что-нибудь важное… В конце концов, это мои прямые служебные обязанности, упомянутые в Инструкции Начальника следствия. Впрочем, сей аргумент, признаемся честно, для меня мало что значит. Инструкции, приказы, постановления пишутся идиотами и для идиотов – они нужны лишь тем, кто не способен мыслить самостоятельно; кто не может или не хочет брать ответственность на себя и, подобно собаке на привязи, отказывается прислушиваться к голосу разума.

Как неспокойно внутри! Интуиция говорит, что надо решаться…

Стоп! Есть идея! Поручу осмотр толпе моих тупых и бездарных помощников. Пусть эти крысы займутся наконец делом, а не слежкой за мной и сочинением кляуз. Пойдут все, кроме Йакиака, – негоже ему тереться с этим отребьем. Да и зрелище полуразложившегося трупа – не из приятных; поберегу Малыша для более чистой работы… Решено, так и поступим! Отлично!

– Йакиак, не беспокойся – я все организую. Сам пойти не могу, слишком много бумаг накопилось… Однако ничто не ускользнет от внимания Великого следствия! И да упокоится красавица с миром – завтра приступайте к захоронению.

Дункан задумчиво смотрит в одну точку. Руки, протянутые к керосиновой лампе, не хотят согреваться; от сквозняков давно нет спасенья. Холодная, промозглая осень держит Город в цепких объятиях; от нее не укрыться – ни внутри, ни снаружи. Наверное, так будет всегда.

Вздохнув, Начальник следствия продолжает:

– Ладно, что у нас дальше? Кажется, ты хотел рассказать о чем-то исключительно важном.

Радостная улыбка озаряет маленькое лицо Йакиака.

– Да, да, конечно… Я помню! Совершенно секретная информация – ради нее мы, собственно, и собрались. Итак? Готовы? Поверьте, это чудовищно!

– Ну, не томи! Говори скорее, дружище!

– Видите ли, ваше светлейшество, я имею честь сообщить, что все наши подозрения блистательно подтвердились!

– Какие подозрения?

Йакиак, пригладив несколько непокорных седых волосинок, окаймляющих блестящую лысину, проворно спрыгивает с кресла и, глядя Дункану прямо в глаза, загадочно и многозначительно шепчет:

– Подозрения насчет второй жертвы: она и правда была! – Малыш торопливо обегает стол и наклоняется к самому уху Начальника следствия. – На месте преступления мы обнаружили много, до безумия много крови… И бо́льшая ее часть, как вы знаете, не принадлежит ни жертве, ни Настоату. Группа крови не та – 33.22 по классификации Солмса. К сожалению, очень распространенная группа – например, у меня самого точно такая. И у половины моих родственников… Так что здесь копать дальше бессмысленно. Однако есть другая зацепка: группа 33.22 абсолютно не характерна для женщин! Получается, что второй убитый – мужчина; в этом практически не остается сомнений.

– Практически? Или не остается? Выражайся яснее!

– Кхм… Ваше превосходительство… Не остается! Криминалисты совершенно уверены, что второй жертвой был, несомненно, мужчина. Вероятность – 146 %!

А вообще, скажу честно, в этих медицинских классификациях сам черт ногу сломит… Я порой думаю: и зачем нам такое разнообразие групп крови? 616 подвидов! Неужто не хватило бы, например, четырех – ну и в придачу двух резус-факторов, а не восемнадцати, как сейчас? Эта странная, творческая идея природы – мне она непонятна. Многообразие, дивергенция, эволюция… К чему нам все это? Сколь проще жилось бы роду людскому, коль наше общество подобно было бы улью, или муравейнику, или, на худой конец, бактериальной колонии. Все одинаковы, единообразны и равны меж собой – а значит, устремлены к общей цели. Индивидуальность – синоним упадка, декаданса, порождение деструктивных тенденций.

Представьте, как воссияло бы наше Ландграфство, если бы каждый из нас – жителей, его населяющих, – в своей созидательной силе уподобился муравью, лишенному желаний и эгоистических устремлений! Говорят, древний философ Э́йдженто Смит некогда сетовал, что человечество – это вирус: плодясь и размножаясь, оно захватывает всё новые миры и пространства… Ах, какая несусветная чушь! Если бы оно было так! Но нет: человечество не есть вирус. Напротив, оно само поражено вирусом индивидуализма: оно разношерстно, разобщено, множественно, противоречиво – а потому слабо и ничтожно; и никогда – вы слышите, никогда! – не достигнет той степени совершенства, что простейший улей иль муравейник. Вирус как монолит и единство – вот священная цель и идеал социального строя, земля обетованная всего нашего рода. Вирус и есть наша мечта о сверхчеловеке…

– Хватит, Йакиак! Довольно! Давай обсудим это в свободное время – а сейчас вернемся к расследованию. Согласен?

Малыш смиренно кивает.

– Вот и прекрасно! Скажи, есть ли информация относительно обстоятельств смерти второй жертвы?

Йакиак улыбается.

– Ваше светлейшество, информация есть – и еще какая! Обстоятельства сии настолько ужасны, что попросту превосходят пределы человеческого разумения. Дело в том, что крови на месте преступления целое море – тогда как само тело куда-то исчезло. И где искать его – непонятно. Ни единой улики, ни даже догадки… И это тем более странно, что тело первой жертвы – девушки – было найдено именно там, где и произошло нападение. Получается, modus operandi[23] двух преступлений совершенно различен. Как такое возможно?

Поначалу я полагал, что вторая жертва могла пережить покушение – однако последние данные о критических объемах кровопотери напрочь исключают такую возможность. Но и это не самое страшное. Видите ли, проблема в характере повреждений… Девушка умерла от глубоких колото-резаных ран – это вы уже прочитали. У Настоата – тяжелая черепно-мозговая травма. А вот у мужчины – второй жертвы убийства – все совсем плохо: мы нашли разрозненные фрагменты кожи, мышц и даже – представьте себе! – костной ткани. Обилие как венозной, так и артериальной крови; следы зверской борьбы и – самое отвратительное – отпечатки ногтей на асфальте. Это… просто немыслимо. Такое ощущение, что его растерзали живьем или порвали на части – оттого и нет тела. То есть, вы понимаете, его физически нет оно разорвано на кусочки! Конечно, негоже так говорить, но на фоне этого ужаса смерть девушки и тем более мытарства Настоата выглядят возлежанием на розах, благодатной негой в кущах Итемского сада…

Господин Клаваретт, прошу вас – сделаем перерыв! Вы знаете, меня не назовешь впечатлительным, но здесь… проняло до самого сердца. Какие чудовища, звери обитают у нас в Городе, прячась под личинами добродетельных граждан!

– Конечно, дружище! Само собой разумеется… Передохнем, сколько тебе будет угодно.

В глазах Йакиака вновь блестят слезы.

Невыносимо… Я всегда стремился к добру, свету, чистоте своих помыслов… Да, я мал, ничтожен и неказист – но разве букашка не достойна своей толики счастья? Разве не может она тянуться ввысь, к солнцу, рассчитывать на благодать от Всевышнего, Курфюрста или Деменцио Урсуса?

Служба Городу всегда приносила мне радость и отдохновение, но эти убийства – немыслимые злодеяния – дотла выжигают мне душу… Я будто вживую вижу чудовищные образы той ночи: слышу хруст костей, сопровождаемый стоном разрываемого тела; вижу ошметки кожи, глаза, сухожилия, кровоточащие куски мяса, разбросанные по всей улице… Проклятая эмпатия: порой мне кажется, что я чувствую боль – нестерпимую, вселенскую боль убиваемой жертвы; ее страх, обиду и ярость… Ощущаю последние всполохи затухающей жизни. Искра сознания, агония, предсмертная мысль – и все, конец фильма: они растворяются в вечности…

Настоат… Он был там – не знаю, в роли убийцы иль жертвы, но он точно присутствовал при святотатстве. И как он живет со всем этим? Или беспамятство пока спасает его от безумия? Если так, то амнезия – это подарок судьбы; благословение, ангел-хранитель, ниспосланный свыше.

А что если Настоат и есть тот самый убийца? Тогда душа его пуста и безвидна; он – монстр, животное, сеятель смерти. Но нет… Я не верю! Столь рафинированного зла не существует в природе! Да, все мы грешны – но не настолько! Ибо Божественное Провидение всеведуще и вездесуще, оно не допустит попрания света, оно щедро осыпает нас…

– Щедро, Йакиак! Очень и очень щедро! – Голос Дункана резко выдергивает Малыша из его мыслей. – Я награжу тебя за работу, переживания, за твой истовый, самоотверженный и ревностный труд. Можешь не сомневаться! Вот – смотри, что́ у меня есть!

Начальник следствия парой ловких движений разгребает кипу бумаг, в беспорядке разбросанных по секретеру. Под ними обнаруживается маленькая шкатулка из грубо отесанного камня – таких Йакиак за время работы в Великом следствии видел немало. Ну а в ней… В ней… Конечно, то самое!

О да, мой дорогой Йакиак, это именно то, о чем ты подумал – здесь, будучи надежно сокрыта от чужих глаз, покоится главная и, должно быть, единственная причина могущества и несокрушимости Следственной власти. Эта шкатулка – не более чем вершина айсберга, однако она олицетворяет собой полную и абсолютную независимость Следствия от воли Ландграфской администрации.

Так что в ней? Глупый вопрос! Конечно же, золото! А еще – бриллианты, изумруды, рубины и самые красивые из всех – черные, как уголь, сапфиры.

Капитал… Именно на нем и зиждется наша власть, подобно «надстройке над базисом»! Согласен, метафора пошлая; к тому же еще и социолетская, но доля истины в ней, безусловно, присутствует… Кто такие социолеты? Позвольте, ну как же так можно? Элементарные вещи! Сейчас объясню.

Социолеты – последователи древних богов, давно обратившихся в идолов, – равноапостольных Мóрэкса и Ингельсара. По правде говоря, они обычная секта, объединенная инфантильно-примитивным взглядом на жизнь и жгучей ненавистью к Золотому тельцу, коего они столетиями пытаются изгнать аки демона.

Дураки! На самом деле все просто: капитал – это функция, инструмент, который может быть обращен как во зло, так и во благо. Все зависит лишь от того, в чьих руках он находится – и, слава Богу, сейчас он принадлежит Великому следствию.

Я, конечно, не каторжник и не аскет – и уж тем более не «раб на галерах», что десятилетиями не спешит сойти со своего судна (во всех смыслах этого слова!). Да, в деньгах я нуждаюсь… Но и польза от меня есть – как и от работы всей Следственной гвардии. Мы – не чета Курфюрсту и Деменцио Урсусу, которые, подобно трутням, высасывают последние соки из полуживого, смиренно-безмолвного Города.

Вы спросите: а в чем же отличие? Зачем вам капитал? И я отвечу: да для того, чтобы не подчиняться преступным поползновениям исполнительной власти; чтобы плевать на нее и на всю ландграфскую шушеру – на их тупые законы, штампуемые бешеным принтером, на мракобесие, обскурантизм и откровенное сумасбродство, на «патриотические» акции и двухминутки ненависти, которые теперь должны проводиться на каждом собрании. В жопу все это! Мы – Великое следствие – являем собой последний оплот разума в мрачном, гнилом, утопающем в дикости мире.

Хорошо, а как же мздоимство, поборы, взятки борзыми щенками? Не спорю, все это есть. А как же иначе? Взгляните: я – тот самый паук, что сидит в центре огромной, раскинувшейся над Городом паутины. И готов признать это хоть под присягой. Почему? Да потому что не считаю зазорным! Ибо в темном царстве ландграфского произвола лишь коррупция и свободный, независимый капитал способны спасти граждан от глупости и злонравия власть предержащих.

Сколько сотен и тысяч еретиков мы укрыли от всевидящего ока Курфюрста, от костлявых рук подчиненной ему Церкви? Сколько вольнодумцев спасли от смертоносных тисков и шестеренок государственной власти? Естественно, мы делаем это не бесплатно – в конце концов, мы не святые… Но разве желание кушать умаляет наш подвиг?

Нет, социолеты, черт их дери, – это стадо баранов: ненавидя Курфюрста и отдавая свои жизни ради свержения его тирании, они, сами того не подозревая, лишь укрепляют ее, ибо параллельно – и еще более яростно – эти фантазеры борются с нами, с Великим следствием – живым воплощением Капитала. Их укусы нас, по правде говоря, только смешат – до того они слабы и ничтожны. Мне стоит сказать лишь одно слово – и начнутся аресты, и вся эта забавная секта жалких, беспомощных идеалистов будет стерта с лица земли банальным росчерком моего державного, остро заточенного пера.

Но это неверный и, более того, подлый, низменный путь… Борьба с социолетами – все равно что избиение несчастных младенцев. Я жду, пока из детей они превратятся во взрослых; пока, наконец, поумнеют и неизбежно поймут, что свобода – это прекрасное дитя собственности и Капитала. Деньги – вот единственная сила, которая способна свернуть шею затхлой, гнилой, отжившей свое деспотии.

«Коррупция… – осуждающе шепчут мечтатели на социолетских собраниях. – Какое ужасное, бесчеловечное зло…» И, вы знаете, я согласен – но с одной оговоркой, которая напрочь разрушает все эти никчемные философские построения. Абсолютным злом она становится тогда и только тогда, когда сами законы божественно идеальны, а нарушение их являет собой попрание истины и священных доводов разума.

Но оглянитесь вокруг… Разве в таком мире мы живем? Нет! Законы наши даны не Богом и не народом, а дряхлым, умалишенным Курфюрстом и его многочисленными прихлебателями. Под громким именем «права» у нас скрывается произвол, под термином «законотворчество» – бумагомарание и притеснение жителей.

И в этом реальном, страшном, прозаическом мире коррупция, Капитал, Великое следствие – это единственная альтернатива «духоскрепному» беспределу. Обогащаясь сами, мы попутно даруем гражданам столь искомую ими свободу; мы даем им силу и возможность противостоять идиотизму государственной власти. Подрывая ее изнутри, мы раскалываем монолит ржавой ландграфской машины и сводим на нет пагубное воздействие преступных законов.

Воспримите как аксиому: Великое следствие – это государство в государстве, и таковым оно и останется – по крайней мере, до тех пор, пока не падет тирания и над Городом не воссияет заря народной свободы. Создайте идеальное общество – и мы исчезнем, рассеемся, растворимся, как утренний туман над рекою. Но до тех пор, пока ландграфская власть будет средоточием злодейств и порока, искренне благословите нас, ибо мы спасаем ваши драгоценные жизни!

Свечи уже догорели, скоро погаснут и лампы – темнота накроет усталый, сгорбленный замок. Следствие погружается в сон; занимается раннее утро.

Йакиак робко берет из шкатулки пару алмазов.

– Мало, дружище! Не стесняйся, бери больше! Ты заслужил. – Дункан протягивает смущенному Йакиаку целую горсть сапфиров и бриллиантов, призывно переливающихся в лучах тусклого, дрожащего света. – Я верю: мы на верном пути. Преступник будет разоблачен и наказан – этого требуют закон и справедливость.

А теперь – ступай! И не забудь свои вещи, не то кто-нибудь их непременно присвоит. Шинель, меч, бриллианты – прячь скорее: воров в Следствии предостаточно. Больше, чем на улицах Города… К тому же у нас воруют по-крупному! – Дункан саркастически усмехается. – Хотя… Дружище, постой! Один, последний вопрос: нет ли новостей среди служащих? Может быть, слухов, сплетен, каких пересудов? Нужно быть в курсе того, чем живут подчиненные…

Йакиак, остановившись на полпути к двери и замерев в почтительном поклоне, обескураженно опускает глаза к полу.

– Ваше Благородие, к сожалению, сейчас не припомню… Простите-с. Я ведь ни с кем не общаюсь – все меня чураются и избегают. Знаю только, что пару десятилетий назад в Следствии появилась новая, умопомрачительно красивая девушка. Недавно поступила на службу. Зовут, вроде, Иненна… Или Инанна… А может, Ишанна, Иштари. Говорят, работает «на полях» – на голой земле, так сказать: криминалистика, следственные эксперименты, составление протоколов. Внешне просто неотразима! В общем, рекомендую познакомиться. А больше, господин Дункан, у меня никаких сведений нет… Все остальное неизменно много столетий.

Начальник следствия понимающе улыбается.

– Дорогой друг, спасибо! Благодаря тебе я сохраняю связь с окружающим миром, хотя он меня, признаться, все меньше волнует. Сижу тут, как в заточении… – Глубоко вздохнув, он поднимается с кресла. – Что ж, на том и закончим. Иди, Йакиак! Иди и неси мое слово – слово о несравненных успехах Великого следствия – по городам и весям бескрайнего мира. Пусть все услышат, что преступление будет раскрыто. Обязательно, всенепременно! Никто не должен знать, что дела наши плохи.

Дункан обнимает Йакиака за плечи, жмет его маленькую, тонкую руку и, подойдя к двери, задумчиво смотрит, как Малыш растворяется в сумраке тускло освещенных залов Великого следствия.

Одиночество подступает со всех сторон; шепот огня в пыльных керосиновых лампах не нарушает тишины и покоя. Под столом припрятана бутылочка виски – сейчас она как нельзя кстати. Пальцы, похоже, согрелись – теперь пора согреть озябшую душу.

Семисоттридцатитрехлетняя выдержка… Сомелье наверняка оценили бы вкус, купаж и аромат этого пойла… Идиоты! Разве есть разница, чем именно напиваться? Главное – опьянение, результат, эйфория. Помутнение ищущего отдохновение разума.

Гурманы, ценители, дегустаторы – как бы все они сейчас взбеленились, увидев, что я смешиваю этот виски с дешевым, приторно сладким ликером… Конечно, ведь они так ценят изящество, аристократизм, утонченность… Принадлежность к высшим слоям общества – вот главное в жизни неудачника и скомороха! А хотите знать мое мнение? Время аристократии прошло – а значит, пора раз и навсегда выбросить ее на свалку истории. Пусть гниет там, разлагаясь под клювами грифов.

Вкус у виски, конечно, отвратный… Впрочем, эффект есть – я чувствую себя лучше: тепло растекается по телу, мысли перестают путаться в голове.

А теперь – самое время подумать. Итак, что мы имеем? У каждого преступления должен быть мотив – это бесспорно и несомненно, как ничто в нашем мире. Кроме того, необходимо наличие связи между убийцей и жертвой – связи прочной, недвусмысленной и очевидной, если, конечно, речь идет не о серийном маньяке. Однако откуда ж в нашем Городе взяться маньяку? Здесь их по определению быть не может; они обитают ниже, куда ниже, где-то под нами – в каких-нибудь подземельях, куда доступа у нас, к счастью, нет никакого. Да и сексуального подтекста в преступлении я не усматриваю…

Мотива нет ни у одного из подозреваемых – ни у больного, ни у его доктора. Но еще хуже отсутствие видимой связи между подозреваемыми и жертвой. Вроде есть некий намек на сговор Настоата с Энлиллем, но, судя по всему, он произошел уже после совершения преступления. Спасибо доблестному Йакиаку – свел двух подозреваемых вместе… Хотя я и сам идиот – позволил доктору навестить пациента до официального допроса и снятия показаний. Но кто ж знал, что Энлилль может иметь отношение к делу? Короче, мы все облажались… Вот так и работает Великое следствие!

А теперь главный вопрос: что делать дальше? Закрывать Настоата? Не уверен, что он и есть наш убийца… Сомневаюсь… С другой стороны, он ловко провел Йакиака – значит, манипулировать может. Тогда что мешает предположить, что и я сам стал жертвой манипуляции? Настоат хитер, очень хитер – плохо, что я понял это так поздно… Но опять же: манипулятор – не значит убийца! Сколько подводных камней, рифов и акул в этом деле. Еще и собака… А поначалу ведь думал, что все будет так просто! Как сильно я ошибался…

Странные мысли лезут мне в голову. Я – человек, и, словно в пещере, заперт в клетке собственной субъективности, вырваться из которой мне не под силу. Взглянуть бы на себя сверху, с точки зрения вечности; абстрагироваться от идей, навязанных окружением, от всего внешнего, наносного – и, я уверен, дело было б раскрыто! Но я замурован внутри маленького, душного мирка, опутан навязанными мне представлениями, которые по ошибке полагаю своими. Это наш крест; все мы такие – неполные, неполноценные, слишком зависимые от обстоятельств. Слишком подверженные влиянию прочих. Это и есть первородный грех человека…

Кажется, я заблудился, заплутал в мыслях – надо подлить еще виски! Вот, теперь лучше. Идем дальше! Теоретически из трех жертв – двух мертвых и одного полуживого – каждый может оказаться убийцей. Возможно, Настоат обезвредил преступника; более вероятно, что он и был тем самым преступником. А может, замешан кто-то четвертый – например, доктор… или собака, как говорит Йакиак. Но это уж совсем ни в какие ворота!

И вообще – в этом деле нет ничего: ни мотива, ни орудия, ни даже тела еще одной жертвы. Куда оно подевалось? Неужто и правда разорвано на кусочки? Да и Настоат еще путается в показаниях – одни нестыковки! Что это: амнезия, волнение, незнание всех обстоятельств? Или, напротив, гениальный способ обмана – мол, посмотрите-ка, господин Дункан, подумайте сами: разве могу я столь бездарно и безрассудно путаться в фактах? Ведь я слишком умен, чтобы допустить такую оплошность. А значит – я невиновен!

Да, может, и так – но, пожалуй, я слишком все усложняю. Наверное, начинаю пьянеть – в голову лезут всякие мысли…

Тьфу, ну и виски! Вкус, как у помоев… Осталось еще два-три бокала – непременно надо допить (точно, на подсознательном уровне знаю: надо)! Лучше бы я вином напивался… В подвалах дворца хранится пара бутылок, да и кладовщица там – просто конфетка… Обязательно наведаюсь завтра!

Но все это после, а сейчас – дело! Есть у меня мысль – насчет орудия преступления. Если задуматься, всем трем жертвам были нанесены совершенно разные повреждения. Настоат получил черепно-мозговую травму от удара тяжелым предметом. Почти не сомневаюсь, что это был камень – какой-нибудь булыжник или кусок облицовки. Орудие пролетариата… Хотя сейчас уже ничего не докажешь – потоки воды наверняка смыли все следы крови.

Что касается девушки… Эээх, последний стаканчик! Трудно идет… Да, относительно девушки… У нее две колото-резаных раны; нанесены, наверное, тесаком. Или крупным ножом. Точно не шпагой! Может быть, мечом или алебардой… Короче, тут более или менее ясно.

А вот третий мужик – с ним беда… Если прав Йакиак, и его действительно растерзали, то уж точно не ножом и не камнем. И что же тогда получается? Три разных орудия преступления. О чем это говорит? Ну, ну, думай – ответ совсем рядом! Он очевиден… Точно! Точно… Это значит – как минимум двое убийц. Банда? Не похоже… Но как же тогда? А черт его знает!

Ладно, пока не уснул, надо записать эту идею… Какую? Господи, какую идею?.. Что за напасть – похоже, забыл. Вылетело из головы… А, нет! Вспомнил: идею о нескольких возможных убийцах. Тааак, вот и готово! Как протрезвею, попробую развить эту догадку.

Последний глоточек… Тяжко. Хочется спать… Надо бы поставить сюда походную кровать или раскладушку, а то после кресла по утрам обычно ломит всю спину.

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.

Вспомнилось… Красиво!

Лампы погасли. Как у нас тихо… Свежо… Кажется, дует ветер. Я помню, это уже было когда-то – все мы в Городе живем только прошлым…

Я чувствую, как пахнет деревом и цветущей сиренью. Да, я еще сплю; я в мягкой, уютной кровати… На мне пижама, любимый брелок и бабушкины шерстяные носки… Вот я и дома. В соседней комнате мама готовит яичницу – Боже, какой аромат! Скоро уже завтрак, осталось потерпеть самую малость… Как хорошо, что сегодня нет школы!

Мама, любимая, дорогая! Какой красивый у тебя по выходным голос. Ну вот, я снова плачу…

Отражаясь в каплях росы, восходит яркое солнце.

Глава VII

Desine sperare qui hic intras[24]

Говорят, когда-то над этими землями еще не шел бесконечный ледяной дождь… И это, конечно, чистая правда! Она прекрасно помнила ту бескрайную, поросшую кустарником и душистыми цветами равнину, что утопала в обжигающем солнце, задорно улыбавшемся с безоблачного неба. А вечерами на обильные, благословенные земли нисходила прохлада, и в сумраке сгущавшейся ночи зажигались жемчужные, призывно мерцавшие звезды. Свежий бриз с тихо шепчущего, ласкового, хранившего дневное тепло океана заботливо укрывал ее своими крылами, а длинные, непослушные пряди волос развевались по ветру – и шесть сестер ее, любимых сестер, тщетно пытались заплести их в длинные косы.

Все вместе резвились они в лазурном свете Луны, играли в прятки или гадали, а иногда – о, как это было прекрасно! – на востоке загоралась ее любимая, самая яркая и нежная из всех звезд на ночном небосводе. И знала она, что звездочка эта, всегда появлявшаяся вечером или под самое утро, но никогда – во глубине темной ночи, зажигалась для нее и только лишь для нее: она была хранительницей, верным и преданным другом. А может, ее бессмертной душою.

Ночами в степи горели костры, и дым их вздымался к бархатному, перламутровому небосклону. Ветер гулял над уставшей землею; искры кружились и затухали. Печально смотрела она, как их свет гаснет навеки, – смотрела и плакала; плакала, боясь повторить ту же участь. К утру она засыпала, и сквозь сон чудилась ей волшебная песня: «Губы твои – сладкий мед, взгляд – что дыхание жизни. Славься, царица! Славься, нареченная сотней имен – Офродетта, Иненна, Эрато и Фрейя».

Зимы были мягкими, снежными и короткими; а весной, накопив силы, природа вновь устремлялась к воскресшему солнцу – и простиравшаяся до горизонта равнина в одночасье покрывалась цветами. Плодоносные земли эти звались когда-то Итемом, и теперь, когда над уставшим, стареющим миром тысячелетиями проливается колкий, пробирающий до костей дождь, никто уже и не в состоянии припомнить путь к этому пленительному, райскому месту. Говорят, нас изгнали оттуда – но кто это сделал и почему, ответить уже невозможно.

О, сколько путешественников, первопроходцев, пророков, мечтателей сгинуло в поисках сего чудесного сада – и лишь Иненна, родная и ненаглядная дочь тех земель, не питала иллюзий: она знала, что искания с самого начала обречены на неудачу, ибо Итем – мир счастливого и беззаботного детства – никуда не пропадал и ни от кого не скрывался. Он превратился в Город, сожравший все, что было здесь прежде. Нет, не люди были изгнаны из благословенных земель рая; напротив: они сами изгнали Итем из своего нового, стального, огнедышащего, каменно-железного мира.

Но все это будет позже, а пока – только юность, мечты, заря расцветающей жизни. Иненна была неотразима и полнокровна; она дарила любовь всем, кто склонялся к ее пьедесталу: сломленным, утратившим веру, обездоленным, ищущим смерти. Каждый из них находил отдохновение в ее жарких объятиях – и, покидая их, устремлялся в бой с новою силой. Из-за нее велись войны и совершались убийства, захватывались города и предавались огню государства. Человеческие жертвоприношения во имя любви – любви богини к смертным.

Но есть ли способ остановить время? Дни сменялись годами, столетия текли, подобно бурной, полноводной реке, и вот уже Иненна, растерянно привстав с любовного ложа, безмолвно и зачарованно смотрит в туманный, убегающий от нее горизонт… И что она видит? Прекрасные замки и дворцы Нового Города, золотые башни и купола, ослепительно переливающиеся под полуденным солнцем. И каждый, каждый из ее поклонников и воздыхателей восторженно шепчет, что мираж сей знаменует наступление новой эпохи – царства мечты и порядка, благоденствия и процветания.

Сестры Иненны давно позабыты, древние ритуалы и подношения канули в Лету, а Город растет и богатеет, неумолимо поглощая собой близлежащие земли. В сердце ее крепнет тревога, ибо с Городом наступает и сам Архитектор – его легендарный Хозяин, Отец и Владыка. Облик его велик и ужасен; имени нет – говорят, «он есть Сущий»; отыскать его, найти, перемолвиться словом – о чем вы, разве это возможно?

Несметное число раз пыталась Иненна попасть на прием к неуловимому властителю Города, добиться аудиенции, обсудить будущее их общего мира. Тщетно! Великий Архитектор был глух к ее мольбам и призывам. Быть может, он не желал пускать Иненну на порог Нового царства – но скорее он просто не знал о ее существовании. Слишком много подобных Иненн было здесь до Него – и что, каждую из них удостаивать встречи? Да, как писал Паскуаль – творец божественного мемориала, что и поныне стоит в центре Города, – то был Архитектор философов и ученых, но не Иненны и ее почитателей.

Века слагались в бесконечную цепь времен, Город взрослел и укреплялся – и, ни на секунду не замирая, продолжал свое победоносное шествие. Имя его и слава были у всех на устах; здания, возведенные Архитектором, поражали воображение. Не отставал от Отца и Сын – Ноэль Майтреа. Плодородные, простиравшиеся до горизонта степные равнины неумолимо обращались в дороги, тротуары и мостовые; кварталы и дворцы росли словно из-под земли. Пересохли озера; исчезли пажити, леса и овраги; наконец, не стало и самой деревни, откуда некогда происходила Иненна, – а вслед за ней канули в небытие и все ее жители, что тысячелетиями яростно и самозабвенно возносили Иненне молитвы. И поняла она, что Город неотвратим, и поздно думать о том, как остановить время. Принять новую жизнь и покорно склонить голову перед жестокой действительностью – вот все, что теперь оставалось.

А из самого Города приходили страшные вести: волнения, казни, убийства, избиение невиновных, смерть Ноэля Майтреа, вознесение Курфюрста, бесследное исчезновение Великого Архитектора. Кто бы мог подумать, что последнего Иненне даже будет несколько жаль – что сталось теперь с ним, ее давним противником и одновременно прекрасным, пленяющим идеалом? Кумиром, так и не снизошедшим до общения с нею. Какая участь постигла его в суматохе дней после трагической смерти Майтреа?

Впрочем, все это было неважно, ибо на Город опускалась беспросветная, непроглядная мгла: и окутал его холодный туман; и пали первые капли безжалостного, косого дождя, которому суждено было идти целую вечность. Иненна подозревала, что это конец, что ее родная пасторальная идиллия уже никогда не воскреснет, а значит, приходило время меняться. Жить, как прежде, питаясь солнцем и плодами земли, заботливо выращенными ее почитателями, было уже невозможно. Вся ее свита сгинула в каменных объятьях ненасытного Города; юных воздыхателей не появлялось: у нового поколения – свои идеалы: Великий Архитектор, Ноэль, затем Курфюрст и Деменцио Урсус. Знала она: слава и счастье остались далеко позади, среди солнечных долин ее живописной деревни. А здесь, в Городе… Здесь она никому не нужна, да и вряд ли кому-то известна.

Мысль о работе пробуждала в ней поначалу лишь ярость и отвращение: лучше сдохнуть от голода в нищете и распутстве, нежели пасть до того низко. Труд, ответственность, служение обществу – Боже, какая звенящая пошлость! Подчинить свою жизнь интересам тех, кто некогда готов был идти на любые безумства, подвиги и злодеяния ради одной лишь ее мимолетной улыбки, – нет, это не что иное, как святотатство!

Но годы шли – и голод стал нестерпимым. Иненна не ела уже много столетий: стан ее истончился; румяные прежде щеки побледнели и впали; легкое недомогание породило хандру и лихорадку; стоять на ногах не было мочи. «Она чувствовала, как ею постепенно завладевает слабость, она стала слишком вялой, утратила волю и целенаправленность, словно стая мелких хищников вселилась в ее тело и грызла его изнутри». Загнанная в угол, Иненна решилась на дикий, отчаянный, чуждый ее горделивой природе поступок: собрав остатки сил и темперамента, она собственноручно написала Курфюрсту. В милостивом, благосклонном письме она справедливо требовала от него уважения и воздаяния, а точнее – причитающегося ей денежного содержания: небольшой пенсии в миллион ландграфских империалов, скромной свиты и собственного двора; да, пожалуй, еще уютного домика на берегу океана. Вот и все, чего желала для себя представительница древнего аристократического рода!

Но что позволил себе этот жалкий, дурной старикашка? Подумать только – он даже не удосужился рассмотреть ее царственное обращение, а перенаправил его в Собственную его Ландграфского Величества канцелярию, где оно пролежало несколько лет – и лишь затем пришла смешная отписка, что Светлейшая Городская Администрация столь мелкими вопросами не занималась, не занимается и впредь заниматься не будет, а посему просьба сюда более не писать и побыстрее подыхать с голоду – по возможности спокойно, умиротворенно и тихо, сидя у себя дома и не нарушая общественного порядка. Однако волноваться тоже не стоит – Администрация заботится о своих горожанах и в качестве жеста доброй воли передает письмо Иненны помощнику Курфюрста, Почетному кавалергарду и Первому министру Деменцио Урсусу. Неслыханно!

Иненна была в бешенстве: ее знатный род оскорбили, унизили, втоптали в грязь! То, что можно было простить призрачному и всемогущему, непостижимому и всеблагому Великому Архитектору, ни в коем случае нельзя было спускать какому-то ничтожному старикашке Курфюрсту! И в довершение всего пришла наглая и лаконичная, невообразимо дерзкая телеграмма от Деменцио Урсуса: «Ваше прошение рассмотрено тчк Новой власти сейчас не до Вас тчк Идите в жопу тчк С уважением Деменцио Урсус».

Бессильная злоба душила ее изнутри. Самозванцы, преступники, негодяи! Как посмели они столь низко и бесчестно обойтись с прежнею хозяйкою мира! Подлецы, вероотступники, чертово племя! О, они еще поплатятся за это – отныне я буду работать целыми днями, презрев гордость, самодовольство и себялюбие. Я покину башню из слоновой кости и стану таскать неподъемные мешки и баулы где-нибудь в гавани или на складе; буду мыть полы, очищать тротуар или с покорной улыбкой подносить выпивку забулдыгам у ресторана – и все это лишь затем, чтобы спустя годы отомстить оскорбившим меня проходимцам. Возмездие неотвратимо, оно будет ужасным – так того требует справедливость!

Хотя постойте-ка… А что, если… Так ли уж нужно драить полы, коли можно отыскать путь полегче? Ведь есть еще Великое следствие – и начальником там работает этот… ну… как его… Дункан Клаваретт! И его жгучая ненависть к Курфюрсту давно стала притчей во языцех, секретом Полишинеля для всех жителей Города. Кажется, пришло время объединить наши усилия!

Однако вскоре выяснилось, что встретиться с Дунканом Клавареттом не так просто. Аудиенция с ним стоила целого состояния, ибо всему Городу было известно, что Великое следствие – это место, где решаются любые проблемы; это блистательная и элитарная структура, четко отлаженный механизм, всегда готовый прийти на помощь простым смертным – естественно, за солидное вознаграждение в твердой валюте: золоте, драгоценных камнях или пушнине. Следственная Гвардия давно подменила собой полуразложившуюся и деморализованную ландграфскую армию, прозябавшую в нищете и забвении; армию, что, несмотря на ежедневные победные реляции с фронта, вряд ли была способна хоть на какое-то подобие действий. Иное дело – Гвардия; она купалась в роскоши и почете; Дункан не жалел на нее ни времени, ни средств, ни усилий; подчиненные его ликом были подобны младшим богам – каждый следователь, городовой или жандарм был на своем месте полновластным и непререкаемым хозяином жизни. Сотни и тысячи незримых нитей тянулись от этой феодальной дружины прямиком во Дворец Следствия, где, по слухам, в одной из дальних, сырых и темных, сокрытых от глаз комнат восседал, когда выдавалось свободное от выпивки время, сам всемогущий Начальник, великий и страшный господин Клаваретт.

Глаза Иненны горели нездоровым огнем, тело было истощено, запястья – бледны и прозрачны; она почти не вставала с кровати, когда, наконец, стало ясно, что без «добровольного пожертвования» в Кассу взаимопомощи – а проще говоря, взятки – встретиться с Дунканом Клавареттом едва ли возможно. Деньги, деньги, деньги… Их у нее не было много столетий.

Впрочем, существовал и иной вариант – что, если попробовать самой устроиться на работу в Великое следствие? Да, это выход! Но вот незадача: знания, умения, усидчивость, прилежание – где было их взять? Какие странные, пугающие слова из чуждой, незнакомой ей жизни! Однако придется нырять с головой – лучше омут, нежели голодная гибель.

И Иненна погрузилась в науку: сотни бесценных трактатов, начертанных на пергаменте первобытными Homo criminalisticus[25]; талмудические тексты, наставления и житие мудрейшего Лазаря Патологоанатома, память о славных деяниях коего жива и поныне; выбитые на скрижалях заповеди проведения торжественного ОРМ-обряда, в простонародье известного как «оперативно-розыскные мероприятия» – все это Иненна жадно проглатывала долгими, дождливыми и беззвездными городскими ночами. В глазах темнело от голода; безжизненные пальцы дрожали, отказываясь подчиняться, но сердце ее горело, как прежде, а месть старикашке Курфюрсту с каждым днем рисовалась все краше, изощреннее и ярче. Порой силы покидали Иненну – и то были темные, страшные мгновения; пользуясь слабостью, сомнения бесшумно закрадывались в душу, и с горечью она сознавала, что для осуществления заветной мечты предстояло совершить невозможное – каким-то образом пройти экзамены в Великое следствие, получить искомую должность и только затем найти подходящий повод и добиться, наконец, аудиенции у неуловимого Дункана Клаваретта.

И вот наступает долгожданный, торжественный день! Собеседование на должность криминалиста, которое должно раз и навсегда внести ясность в ее дальнейшую участь – быть или не быть, жить или умереть с голоду, to get rich or to die trying[26]… Мириады определений, дефиниций и терминов; правила апофатического и катафатического делопроизводства; сотни спорных, неоднозначных или просто занимательных прецедентов из многотысячелетней истории Города; патристика, имена и биографии достославных отцов Следствия – словом, все, абсолютно все, о чем говорилось в священных научных трактатах, надежно покоится теперь в чертогах ее измученной памяти. Однако страх неискореним – маленьким колючим комочком он перекатывается по телу, засев где-то глубоко, под самою кожей…

* * *

Толстый, длинноволосый, похожий на огромного бегемота экзаменатор сильно переел во время обеда. Глаза его слипаются, а дрема медленно туманит усталый и не приспособленный к долгой работе рассудок. Раздается храп.

– Эй, вы что там, спите? Спите, сидя передо мной? Да как вы смеете?

Иненна гневно бьет толстяка по пухлым, желеобразным пальцам.

От неожиданности Бегемот вздрагивает.

– Простите, задумался… Ахррр… Кто вы? Имя? Фамилия?

– Иненна Эштари.

– Превосходно, я записал. Тяните экзаменационный билет!

Страшно! На столе добрая сотня разноцветных листочков.

– Не стесняйтесь, барышня! Берите. И читайте. Отвечайте скорее. Прошу вас, не задерживайте! Времени мало! Уже через полгода у меня следующий соискатель, а я не успеваю даже отдохнуть и проветриться. Работаю на износ. Скорее, экзамен близится к завершению – мне давно пора в объятья Морфея.

Иненна нехотя подчиняется.

– Хорошо! Билет № 13. Условие задачи: «Если бы гипотетически (чисто гипотетически!) вам потребовалось поделиться с вышестоящим начальством полученной на местах прибылью, то какой процент ”пожертвований” вы бы отдали»?

– Замечательный вопрос! Надеюсь, вы подготовились?

– Конечно! Я думаю, ответ очевиден: не менее 25 % от прибыли. Однако если речь идет о защите госинтересов или, например, об укреплении духовных скреп нашего Города, то в этом случае процент был бы выше! Гораздо выше – можете не сомневаться!

– Блестящий ответ – все в соответствии со священными текстами! Что ж, поздравляю, экзамен окончен! Отныне вы – доблестный представитель Великого следствия. Можете выходить на работу! Пожалуйста, сдайте билет и ступайте своей дорогой – мне давно пора отдыхать.

– Благодарю вас. А можно, ради интереса, посмотреть, что было в других экзаменационных билетах?

Раскатистый смех сотрясает могучее тело полусонного бегемота.

– Не утруждайте себя, дамочка! Все билеты у нас одинаковые, везде одно и то же! Всегда и везде – по-другому быть и не может. Стандартная процедура, так сказать – Standard Operating Procedure. – Бегемот устало закрывает глаза. – В общем, удачи вам на нелегком поприще криминалистики! А я спать. До свидания!

Дверь закрывается – и за спиной у счастливой, едва не плачущей от избытка чувств девушки раздается громкий добродушный храп, знаменующий собой начало ее успешной карьеры.

Иненна, вот ты и выбилась в люди! Браво! Отныне все будет прекрасно.

* * *

Однако вскоре выяснилось, что прекрасно если и будет, то очень нескоро, ибо поступить на работу в Великое следствие – это только начало. Дункан Клаваретт был, как и прежде, абсолютно недосягаем. На службе он практически не появлялся и предпочитал решать дела, не попадаясь на глаза назойливым посетителям; вечером он до беспамятства напивался на всевозможных приемах, а по утрам отсыпался, не поднимаясь с кровати раньше полудня. Для встречи с ним требовался важный, весомый, не терпящий отлагательства повод – но где было его отыскать?

А что же Иненна? Сутки напролет она занималась лишь тем, что перекладывала с места на место какие-то неведомые и вряд ли кому нужные манускрипты. Каждый новый день был похож на предыдущий; не происходило ровным счетом ничего – время словно остановилось. Радовало только одно – угроза голодной смерти наконец миновала; на работе ее ценили: оказалось, что бесконечное перекладывание бумажек – это исключительно важное и полезное дело, благодаря которому в хаотичный документооборот Великого следствия было внесено некое подобие порядка.

И вскоре золото из бездонных сокровищниц и подвалов Дункана Клаваретта потекло в карманы Иненны полноводной рекой – не прошло и нескольких месяцев, как она позволила себе вернуться к прежнему, блистательному, праздно беззаботному образу жизни. Собственное поместье, двор, овчарня, светские рауты, прислуга в пышных ливреях, тысячи гектаров некогда плодородной, но обратившейся в болото земли, экипажи, эскорт, конное сопровождение из отборных, самых красивых в Городе кирасиров – о чем еще было мечтать? Но мысль о мести, как назло, не отступала – оскорбление, нанесенное ее древнему роду, было столь велико, что не могло померкнуть даже на фоне новой, сказочной, наполненной роскошью жизни.

Между тем злые языки подобострастно шептали, что Дункан Клаваретт, снедаемый жаждой власти и ненавистью к Курфюрсту, с каждым годом становится все более одиноким, замкнутым и нелюдимым; на торжественных приемах он давно не подпускает к себе никого, единственный собеседник его – странный застенчивый карлик с трудно произносимым именем и дурацкой шинелью. Но и этого мало: по слухам, всемогущий Начальник следствия только и делает, что просиживает дни и ночи напролет в окружении пустых бутылок и кипы бумаг с подробными отчетами о последних событиях – и бумаги эти он в пьяном угаре просматривает вновь и вновь, по второму, третьему и сотому кругу, словно бы ожидая, когда уже, наконец, попадется хоть что-нибудь ценное, важное, стоящее. Однако надежды его тщетны – к вящему разочарованию, все отчеты содержат лишь бесконечные донесения о мелких кражах, клевете, беспардонно вываленном на улицу мусоре и тому подобных вещах. И, отчаявшись найти выход, Дункан Клаваретт в ярости бросает эти проклятые, ненавистные бумаги в камин, в бессильной злобе бьет кулаком по столу, ломает все, до чего в состоянии дотянуться, и, безобразно пьяный, едва ли не плача, засыпает прямо в кресле.

Многие годы продолжалось это безумство; сумрак безвременья непроницаемой пеленой окутал впавший в оцепенение Город. Зорко следила Иненна за тем, как Дункан, не находивший своим амбициям достойного применения, становился все более мнительным и суеверным – всюду видел он шпионов Курфюрста, в каждом встречном читал стремление к предательству, обману и вероломству. Пожалуй, это было ей даже на руку, ибо шестым чувством она сознавала, что скоро все мосты для Начальника следствия будут окончательно сожжены – и тогда Дункан не сумеет удержаться от соблазна открыто выступить против курфюрстовой власти. Но если бы все было так просто! К горечи Иненны, те же самые изменения в характере Начальника следствия делали совершенно несбыточной ее собственную мечту об организации совместных действий против тирана – ведь разве можно было убедить Дункана Клаваретта, этого отчаянного, никому не доверяющего честолюбца, что сама она не подослана ландграфской администрацией или, хуже того, лично Курфюрстом или Деменцио Урсусом? Впрочем, можно было пустить дело на самотек и просто ожидать неизбежного, но идея разделаться с Курфюрстом чужими руками, без собственного деятельного участия в свержении его деспотии, казалась Иненне унизительной, гнусной и не соответствующей достоинству ее царского рода.

И вдруг в одночасье все поменялось. Как гром среди ясного неба: в Городе совершено преступление – и не просто преступление, а самое настоящее убийство! Впечатление, произведенное этим событием на добропорядочных граждан, было поистине колоссальным – казалось, история возобновила течение свое; эпоха безвременья канула в Лету. Волнения охватили собой весь Город; ландграфская власть, как ни пыталась, была не в состоянии скрыть происшедшее – да и, по правде говоря, не сильно старалась, ограничившись ленивым опровержением «лживых» и «дискредитирующих» слухов о постановочном убийстве, организованном внутренней оппозицией и недоброжелателями Курфюрста из других городов мира. Общественное мнение обрело небывалую силу, кто-то даже шепотом заговорил о рождении гражданского самосознания – и действительно, не прошло и двух дней, как ландграфская администрация пошла на попятную, признав факт преступления и всенародно поклявшись найти и суровейшим образом наказать тех, кто причастен к убийству.

Однако самые разительные перемены произошли, естественно, с Дунканом. Из тьмы уныния и печали он внезапно вынырнул к жизни; горделивая осанка его вновь радовала взор и восхищала многочисленных служащих Великого следствия, среди которых, разумеется, были далеко не только шпионы Курфюрста. С уединением и затворничеством было покончено – казалось, теперь он снова, как некогда в прошлом, успевал все, делал все, что только возможно, неожиданно появляясь в самых разных уголках Города. Расследование убийства было взято под его персональный контроль; поговаривали даже, что он сам, лично, допрашивал главного и единственного подозреваемого. Что именно стояло за столь кипучей деятельностью Начальника следствия, было решительно непонятно: возможно, честолюбие и неистощимая жажда славы, или желание проявить себя перед лицом Ландграфства; а может, тщета бытия и банальная скука.

Но время шло, не останавливаясь ни на секунду; Город жил своей жизнью, и скоро ожидание перемен стало быстро сходить на нет: будто опомнившись, дни побежали быстрее – и было утро, и был вечер, день седьмой… Так минула неделя, за ней вторая, начиналась уже третья – но ничего, ровным счетом ничего не происходило: дождь падал с неба, Курфюрст сидел в замке, граждане тихонько роптали, убийца разгуливал на свободе. Повседневная рутина оказалась непобедима – все осталось как прежде, вернулось на круги своя. Следствие, судя по всему, зашло в тупик – а может, было спущено на тормозах. Кто теперь знает?.. Лишь один Дункан продолжал метаться, как сумасшедший, ежедневно проводя совещания со своим облаченным в бордовую шинель, косноязычным и преданным карликом.

Впрочем, Иненну подобное положение вещей, разумеется, не устраивало – а значит, пришла пора действовать. Необходимо было подкинуть вязанку дров в тлеющее, почти уже затухшее дело. И родилась у нее прекрасная, как ей казалось, идея: отправиться прямиком к Настоату (так с подачи вездесущего карлика прозвали предполагаемого душегуба) и, придя к нему, хорошенько надавить, обворожить, обмануть, соблазнить – в общем, сделать все, что потребуется, лишь бы выведать у него тайну той ночи. Быть может, он и вправду преступник! А после… После… Со спокойной душой добиться, наконец, аудиенции у Дункана Клаваретта – уж при таких обстоятельствах ему и в голову не придет отказаться от встречи.

Итак, решено: сама судьба ведет ее в особняк Настоата!

* * *

Темный, величественный дворец смотрит на меня прозрачными, мертвенно пустыми глазами. Башни его устремлены в беззвездное небо; неприступные стены обрывом скатываются к полноводной реке, что несет свои сумрачные воды на Запад. Да уж, неплохо устроился Настоат – есть чему позавидовать!

Вязкий гнилой запах, обволакивая, наполняет ее изнутри; резь в глазах становится невыносима. Дрожь в теле унять более невозможно. Необъяснимый страх, извиваясь, вползает ей в сердце.

Что я здесь делаю? Еще не поздно воротиться. Я чувствую, что скоро меня не станет… Бежать! Сломя голову бежать подальше от этого зловещего замка! Стоит войти в него – и все будет кончено… К черту Курфюрста! Я знаю: он ничто по сравнению с тем ужасом, что поселился здесь, обитает в этих просторных, безлюдных, словно навеки покинутых залах. Неужто ради мести захудалому старикашке стоит идти на верную гибель? «Смерть моя повсюду, смерть моя в мечтах». Она уже близко, совсем рядом, подле меня…

Господи, что за мысли? Откуда этот дикий, неукротимый, иррациональный страх? Нет для него ни единой причины! Очнись, Иненна, послушай себя – ты же не маленькая девочка, чтобы бояться призраков… Вперед! Иди долиною смертной тени – и не смей возвращаться!

Сырая прохлада пеленает ее тело, подобно липкой, колючей перине; незримый кокон опутывает по рукам и ногам, сковывая и без того сонные, словно неживые движения. В темных, неосвещенных углах мрачного замка, резвясь и повизгивая, дерутся, вгрызаясь друг в друга, изголодавшиеся крысы. Где-то наверху, под потолком, среди облака зловонных миазмов, в отчаянии мечется огромная птица; крича и стеная, подобно ребенку, она бьется о пыльные, тусклые витражи, все еще лелея надежду вырваться к бескрайнему небу. Звуки шагов гулким эхом отражаются от перекрытий сводчатой колоннады. Кажется, последние сотни лет сюда не ступала нога человека.

Интересно, и кто создатель этих чертогов? Неужто тоже Великий Архитектор? Или они были здесь до него? Но как же мирился он с этим заброшенным замком, с властью древнего исполина – разве не проще было снести его, или открыть свету, или обратить, скажем, в собственный храм? В моей Деревне вряд ли кто-то сумел бы возвести нечто подобное. Впрочем, если задуматься, в мире Архитектора и Курфюрста дворец сей становится неотъемлемой частью человеческой жизни…

Хватит! Что за чушь лезет мне в голову!

О Боги, как здесь холодно! Это место завораживает; кровь моя уже не пульсирует в жилах. Повинуясь ледяной пустоте, замирает дыхание. Здесь движения нет – а чем дальше, тем медленнее течет и само время. Скоро растворится и оно – а вместе с ним исчезнет и призрачное, мнимое подобие смысла.

Надо идти дальше…

Голые пальцы ощущают холод земли. Что это? Прямо перед ней – изгиб бурной, глубоководной реки – той самой, что вытекает отсюда наружу. Река посреди Замка – чего только здесь не увидишь! Кажется, скоро я буду у цели.

По правую руку, совсем рядом, перекинут узенький мост; подле – лодочная станция; оттуда, сгорбившись в три погибели, выползает хромой неопрятный старик; борода его, слипшаяся и седая, пахнет водорослями и тиной. Не спеша он поправляет ветхий, ободранный плащ.

– Гражданочка, далеко же вы забрались! Попрошу остановиться и предъявить документы. Вы на контрольно-пропускном пункте частного охранного предприятия «Нарох», уполномоченного Великим следствием. Действуем на основании лицензии СТИКС-4. Честь имею! Куда путь держим?

Правая рука старика умиротворенно поглаживает рукоять деревянного автомата, привязанного хлипкой тесемкой к поясу его худого, немощного, полуобнаженного тела.

– Здравствуйте! Я – Иненна, дочь Луны, криминалист и психолог Великого следствия. Прошу немедленно пропустить – я прибыла сюда по особому поручению, совершенно не терпящему отлагательств. Мне необходимо срочно переговорить с Настоатом!

Старик смущенно кряхтит; клочковатая борода его ниспадает до самой земли, омываясь водами шумной, стремительно бегущей реки. И как он еще держится на ногах? Все тело его – один сплошной горб! Бедняга! Ему, наверное, очень больно…

– Простите, гражданочка, не положено! Никак не смею вас пропустить – личное распоряжение Дункана Клаваретта. Никто не входит и не выходит, за исключением самого хозяина дома и его… как бы это сказать… собаки. Всем остальным, включая представителей власти, вход строго воспрещен. Жаль разочаровывать вас, но, похоже, придется повернуть обратно.

– Что вы такое говорите, дедуля? Как вас зовут?

– У меня нет имени. Мы все здесь Нарохи.

– Так вот, Нарох, я здесь по неофициальной – слышите меня, неофициальной! – а значит, не терпящей никаких возражений просьбе самого Дункана Клаваретта. Я – его заместитель, друг и соратник. Если хотите, можете уточнить напрямую. У вас же есть телефон, телеграф, соколиная почта или, на худой конец, марафонец? Правда, не думаю, что Начальник следствия обрадуется вашей инициативе в столь поздний час… Впрочем, идите! Идите и свяжитесь немедленно!

Нет, он не посмеет… не посмеет сообщить Дункану Клаваретту! Надеюсь, я его достаточно напугала. Сейчас он отступит… Ну, давай же, дедуля! Решайся!

– Хорошо! Я знаю, вы врете, Иненна, но это не имеет значения. Воля ваша, проходите! Сейчас подгоню лодку – по мосту перебираться опасно. – Тяжело пыхтя, старик берется за толстый канат, привязанный к вкопанному в песок деревцу. Начинает тянуть – с противоположного берега реки, раскачиваясь под ударами волн, медленно приближается лодка. – Только поймите, гражданочка, мы стоим здесь – я имею в виду себя и других, прочих Нарохов – мы стоим здесь не ради того, чтобы охранять Настоата. Скорее наоборот. И уж тем более не ради выполнения приказов какого-то там Следствия. Так что не тешьте себя иллюзиями; уясните одну вещь – я именно потому и пропускаю вас, что Дункан Клаваретт, в сущности, не имеет к нам отношения. Мы были здесь до него и останемся после; мы – лишь проводники вашей воли, не более. А все решения вы принимаете сами, на свой страх и риск… Лодка подана – садитесь!

В руках старика будто из ниоткуда появляется длинный шест. Похоже, река не из мелких – до дна просто так не достанешь.

Никогда бы не подумала, что этот старикашка может обладать такой ловкостью и сноровкой. Как сильно качает, не попасть бы в водоворот!

Тени, тени, кругом одни тени. Именно это пугает. В детстве я слышала: тень придает глубину, являя собой лик бродящей поблизости смерти.

Осталось недолго.

– Иненна, впереди Вас ждут еще 7 КПП, или, как мы их зовем, семь ворот Замка. На каждом из них вам придется оставить залог – что угодно, любую мелочь. Сами понимаете, отчетность – бюрократия добралась и до нашего мира…

Ну, вот мы и у берега – сходите! А я поплыву обратно. О вашем прибытии я извещу своего начальника, Эрешкигаля, а уж он, коли захочет, сообщит Клаваретту. А может, и не сообщит – не хватало еще оповещать кого попало относительно тех дел, которые касаются исключительно нашего ЧОПа. Велика честь для Начальника следствия!

Что ж, был рад познакомиться! Счастливого пути – и желаю благополучно вернуться!

Ухабистая дорога, петляя, стремительно катится вниз. Холод не отступает: пробираясь под одежду, он неумолимо сковывает ледяными объятиями ее медленно цепенеющее тело. Первые врата пройдены – пришлось оставить на них плащ и розовую ленту; залог пришелся очередному Нароху по вкусу.

Иду дальше. Вот и второе КПП. Ветер крепчает – откуда он здесь, в подземельях темного замка? Новый старик, как две капли воды похожий на предыдущих, приветствует меня глухим, недовольным окриком. Пожалуй, оставлю ему тиару, сережки и пропуск в покои ландграфского Следствия.

Начинают мучительно ныть ноги…

Третье и четвертое КПП видятся, будто во сне. Пальцы не хотят слушаться. Раздеваемся дальше – терракотовое ожерелье, пояс, тотем священного зайца. А вам, четвертый Нарох, – золотая подвеска и блузка.

– Не воспринимайте наши требования со злобой, в них нет оскорбления или обиды. Лишь печальная необходимость! Формальность, мифологема, законы жанра…

Пятые врата. Держите пару браслетов, снятых с моих филигранных запястий. Взгляните: тонкость и изящество – что это, как не произведение искусства? Такого залога достаточно?

– Более чем!

Отлично, очень вам благодарна!

Где-то вдали едва различимо слышится приглушенный собачий лай; из низин и оврагов поднимается белесый туман; мгновение – и он уже здесь, сонно стелется среди голых холмов и затопленных, вязких полей, тянущихся до самого горизонта. Кругом ни души.

А замок-то оказался больше, нежели я полагала. Нет ему ни конца ни края, несть ему числа… Впрочем, сейчас уже, кажется, совсем близко! Пригорок, песчаная насыпь, стоящий вдоль, а не поперек дороги шлагбаум. Царство абсурда.

Шестое КПП. Кто бы мог подумать – снова Нарох! Да поглядите же, дедуля, у меня совсем ничего не осталось! Хорошо, хорошо, не ворчите – вот моя ажурная юбка и нефритовое кольцо в придачу. Теперь вы довольны?

Вперед, Настоат уже рядом! Шестым чувством ощущаю его близость. Думаю, в таком виде я произведу на него впечатление – он точно не сумеет устоять перед моими волшебными чарами.

А вот и последние врата! Пора бы уж… Ну, дорогой Нарох, что теперь будете делать? Поглядите, я и так еле стою на ногах, мороз не дает шевелиться… Имейте же совесть! Пожалейте меня!

– Иненна, прекратите стонать и возмущаться! Поймите: мы здесь абсолютно ни при чем. Все вокруг – результат вашего выбора. И точка. Решение принято – так извольте не роптать и соблюдать условия договора! Иначе как вы планируете отомстить своим недругам? За все происходящее здесь в ответе вы сами.

Чертовы Нарохи непробиваемы, словно гранит… Вот, держите! Муслиновая подвязка. Последнее, что осталось… Как, этого мало? Хорошо, старый развратник – снимаю белье. Видите, я полностью обнажена перед вами!

– Хватит паясничать! Дело не в сладострастии и не в прихотях ЧОПа. Думайте о собственной судьбе, не о нас! Представьте, что никаких Нарохов вовсе не существует. Представили? И как, что-нибудь изменилось?

Вот только психоанализа мне сейчас не хватало! Идите отдохните, дедуля! В сентенциях я не нуждаюсь… Прощайте!

– В добрый путь, своенравная гостья!

Все КПП пройдены. Озябшие ноги беззвучно ступают по заиндевелому мрамору пола. Близится снегопад; под сводами замка, наливаясь печалью, собираются черные тучи. Страх отступает. Странно – сейчас для него самое время… Как чудно пахнет спелою вишней!

Я чувствую – здесь кто-то есть. Зала словно наполнена дыханием; вдоль стен мелькают призрачные, грозные силуэты. Но отчего же так темно и так пусто?..

Там ли я вообще или, быть может, сбилась с дороги? А может, все еще хуже – коченея, лежу где-нибудь возле реки или в гниющем овраге, а все вокруг лишь иллюзия, последний мираж моей несчастной, затухающей жизни.

Нет, это уж слишком! Почему, черт возьми, меня никто не встречает? Хорошо, так и быть – заговорю первой. Кто бы тут ни был, тебе от меня не укрыться!

– Эй, есть кто живой?

Крик отчаяния застревает у меня в горле; силы давно на исходе… Неужто это конец?

Первые снежинки падают на голую грудь.

– Вы шутите? – Глухой шепот раздается у самого уха. Иненна испуганно вздрагивает. О Господи… Все это время он стоял у меня за спиной. И как я могла не заметить? – Здесь нет никого, кроме вас. Так зачем же кричать? Оглянулись бы по сторонам – я всю дорогу шел рядом с вами. Говорите тише, не то разбу́дите Ламассу – он и так устал лаять. Почуял издалека, лишь только вы ступили в пределы этого замка. Глупая идея побеспокоить нас явно пришлась ему не по вкусу. Зачем вы тут, что́ позабыли?

В сером бесформенном одеянии он выглядит, как привидение: черные волосы, бледные тонкие пальцы, глаза, ярко горящие во тьме ночи. Но главное – руки, ужасающе длинные руки, достающие до самой земли. Такое нечасто увидишь. Нечто среднее между ангелом и чудовищем.

Я думаю, мы сумеем найти общий язык. И тему для разговора. Уверена – мы с ним похожи.

– Скажите, вы хозяин этого… дома?

Кивает.

– Я ожидала более теплого приема – во всех смыслах! Поглядите: я сбила себе ноги, добираясь сюда. Мне тяжело, тело ломит; и вообще – вы что, ослепли? Я голая! Немедленно предложите мне хитон или тогу!

– Сказал же вам – тихо! Не смейте кричать. Шепотом, все только шепотом! Проявите хоть толику уважения к спящим животным. Тем более таким большим и опасным, как Ламассу.

Мгновение помолчав, он продолжает:

– Хорошо! Так и быть – возьмите накидку. Хотя без нее вы мне нравитесь больше… Так все же: кто вы? И зачем явились?

Ну и наглец! Можно подумать, это меня здесь подозревают в убийстве! Как смеет он говорить со мной в столь неподобающем тоне? Как-никак, я представитель Великого следствия, и бояться меня – священный долг каждого смертного!

Не моргая, продолжает смотреть как ни в чем не бывало. Искры его взгляда жгут меня изнутри… Гнев и желание, боль и опасность – что́ может быть более притягательным?

– По правилам этикета первым представляется мужчина… Но я облегчу задачу: мне известно, что вы – Настоат. Или будете отпираться?

Усмехается.

– Отпираться от чего? Я впервые слышу это имя. Впрочем, не буду отрицать – я знаю, что в Городе меня так прозвали. Поэтому называйте, как вам будет угодно: я есть тот, кто я есть, ни больше ни меньше.

– Замечательно! Моя очередь: я – Иненна, криминалист Великого следствия; прибыла сюда по поручению самого Дункана Клаваретта…

– «Самого»? – Вы посмотрите, еще и перебивает! Какая смелость, какая дерзновенная отвага! Он достоин моего восхищения. – «Самого»? С каким почтительным придыханием вы произносите это имя… Видимо, одно упоминание Дункана Клаваретта должно ввергнуть меня в ужас. Наивно! Так вы, стало быть, простая ищейка и притом ищейка фантастически глупая, что имела неосторожность забраться в самое логово предполагаемого убийцы. Словно в пасть Тигру. Или Левиафану. И каково вам тут? Страшно?

– Честно? Страшно! Но вы же не причините мне зла… Не могу поверить, что вы на это способны. В вашем лице я вижу прирожденное благородство!

– Ха-ха-ха! Какая откровенная, ничем не прикрытая лесть! Иненна – или как вас там – уверяю: ни к чему петь дифирамбы! – Невероятно! В устах сих имя мое звучит аки хор херувимов. Никто не произносил его столь чувственно и проникновенно. Потрясающий магнетизм! – Не будьте опрометчивы, бросайте все и возвращайтесь туда, откуда прибыли – поверьте, здесь вас не ждет ничего, кроме забвения, тоски и неумолимого рока. Пожалуйста, не тратьте мое время!

– Настоат, так просто вам от меня не отделаться. Не для того я шла сюда, коченея во мгле ночи, чтобы сейчас, добравшись до цели, плюнуть на все, развернуться и убежать в Город. Взгляните: я вся дрожу в предвкушении нашей беседы. Смотрите, не бойтесь!

И накидка призывно падает на пол. В тусклом свете дворцовых покоев обнаженное тело Иненны пылает янтарным огнем, переливаясь в сиянии снега и блистая священной, величественной, первозданной красой.

О, сколько поклонников было у ног моих прежде! Но затем их поглотил Город… Однако уныние неуместно, ибо передо мной – сам Настоат, и приручить его, подчинить своей воле – вот что стало бы подлинным триумфом всей моей жизни. А уж страсть, что разгорится меж нами, не будет иметь себе равных во всей истории мира.

– Дайте мне руку, Настоат. Дотроньтесь – я тут, совсем рядом. – Иненна переходит на шепот. – Какие изящные, длинные пальцы. Почувствуйте, как бьется мое сердце, как в ожидании радости трепещет упругая, девственная грудь. А кожа? Она покрыта мурашками – и это не холод. Вы словно греете меня изнутри. Сейчас это фантазия… Пока лишь фантазия! Сон, мираж, наваждение – но я не сомневаюсь, что вы сумеете сделать их явью. Я совсем рядом. Отбросьте сомнения! Мой голос отзывается у вас в голове; признайтесь – отныне это ваш собственный голос. Теперь мы – одно. Не теряйте драгоценных мгновений! – Она пристально смотрит в его глубокие, черно-зеленые глаза. О да! В них разгорается пламя! – Иного пути нет и не будет. Ближе, еще ближе, мой бандерлог!

Подчиняясь, подобно зачарованной кукле, он подается вперед.

– Наши губы сливаются в поцелуе. Ощущаешь ли ты, Настоат, дыхание моей жизни? Запомни: это тот воздух, которым отныне ты будешь дышать вечно. Ты в моей власти. Я меняю бренное тело на твою непокорную волю. Отныне она принадлежит мне. Возьми же свою добычу – а волю отдай мне! Но прежде… Прежде – скажи то, что должен. Скрепи наш договор необоримою силою слова. Присягни своей Королеве! Говори же! Ну! Говори!

Веки его полузакрыты. Пустой, ничего не выражающий взгляд. Браво, Иненна, дело сделано! Ты – Вавилонская блудница; слово твое – отныне закон.

Из уст Настоата вырывается хриплый, приглушенный шепот – глас существа, полностью утратившего волю:

– Моя королева… Ради вас… я готов на все… Могу прямо сейчас… Когда мы так близко… Взять и… И вырвать твой жалкий змеиный язык!!! – Господи! Неужели… – Или – еще лучше – к чертям перегрызть тебе глотку!

В глазах его искры; голос обретает невиданную мощь, взмывая к самим небесам; эхо чудовищного, бесчеловечного крика содрогает собою весь замок. Каменные стены трясутся, грозя навеки похоронить под собой все живое. Фобос и Деймос – страх и ужас – накрывают костяными крылами пустынные, ледяные просторы дворца.

Настоат легонько толкает меня в грудь, и, потеряв равновесие, я отчаянно пытаюсь ухватиться за воздух. И вдруг откуда-то сверху, прямо из темноты на меня набрасывается огромное, необузданное, объятое яростью существо: острые клыки его сверкают в сумраке ночи, бешеные глаза налиты кровью, а из пасти на нежную кожу потоками льется обжигающая, раскаленная лава – слюна, подобная горячему воску.

Распростертая на земле, я с содроганием слушаю выносимый мне приговор. Голос Настоата вновь звучит на удивление тихо – похоже, самое страшное уже позади.

– Что это было, Иненна? Попытка загипнотизировать? Соблазнить? Не скрою, последнее вам удалось!

Кстати говоря – познакомьтесь: Ламассу, мой преданный друг и соратник. В случае чего – например, новых фокусов – он готов по одному моему слову вгрызться вам в горло. Однако не будем слишком сильно торопить события!

Иненна, примите от меня комплимент – вы потрясающе обольстительны! Но гипноз? Попытка манипуляции? Вы серьезно? Это было очень неделикатно… Сами же все и испортили! Впрочем, в награду за изобретательность, а также из личной симпатии я позволю вам выполнить поручение Следствия. Ламассу, освободи пленницу, она и так уже натерпелась. – Громадная собака, улыбаясь, втягивает железные когти. Утыкается носом в мою щеку, ободряюще похлопывает лапой меня по плечу. Слезает. Слава Богу, опасность миновала! – А теперь, Иненна, перейдем к делу: что вы имеете мне сообщить?

– Постойте, постойте… Дайте перевести дыхание. Настоат, я знаю: мой поступок был некрасивым. Простите… Однако поверьте – говоря о вашем благородстве, я нисколько не кривила душою! – Может, хоть на это он клюнет? Нет… Снова гримаса. Кажется, опять мимо… Нельзя же все время выходить победителем! Попробуем надавить на жалость. – Но зачем… Право, зачем было пугать бедную, беззащитную девушку? Зачем спускать с цепи это… животное? Подобно Зверю, многоликому демону, банши, химере, оно накинулось на меня, мучило, терзало…

– Эй! Не преувеличивайте, сказочница! – бесцеремонно вмешивается в разговор Ламассу. – Никто вас и пальцем не тронул. И запомните – я не животное! И уж тем более не «оно». Это вы – «оно»! Пару раз щелкну зубами – и вообще вас не станет. Так что подбирайте-ка выражения – вы тут не у себя дома и не в Великом следствии, где, как известно, можно молоть языком напропалую. Здесь у нас не просто дворец, а дворец высокой культуры. Извольте соответствовать. Хозяин, а вы что молчите – скажите свое веское слово!

Настоат улыбается. За спиной его будто из ниоткуда возникает черное каменное кресло, припорошенное редкими, смущенно мерцающими снежинками. Садится.

– Ламассу прав: ваши наивные попытки манипуляции смехотворны. Дункан Клаваретт и то более преуспел в этом деле! Так что давайте-ка завершим бессмысленные препирательства, переливание из пустого в порожнее. Я задал конкретный вопрос: зачем вы пожаловали? Отвечайте или ступайте восвояси.

– Я бы даже сказал, подобру-поздорову… – не унимается Ламассу.

– Да, можно выразиться и так. Присаживайтесь и излагайте сущность вопроса!

Позади меня, оказывается, давным-давно стоит кресло… И почему было не сесть в него раньше? Не пришлось бы столь болезненно падать.

– Хорошо! Принимаю ваши условия. Не буду лицемерить и выдумывать отговорки, скажу честно: меня прислали сюда, чтобы составить психологический портрет предполагаемого убийцы, коим, как известно, все считают именно вас. Говорят (и небезосновательно!), что в психологии мне нет равных.

– Интересно, и как же вы планируете нарисовать мой портрет, учитывая, что я ничего, ровным счетом ничего не помню? Скажите, что именно вы собрались анализировать? Тусклые, неподвижные тени прежних воспоминаний? Звездную пыль, оставшуюся после взрыва сверхновой? Забавно!

Иненна, поймите: внутренний мир – это творчество, созидательный поток мыслей и образов, их живое общение друг с другом; а коли нет воспоминаний – отсутствует и личность. Без них она – лишь небытие, зияющая пустота, полное и абсолютное ничто. Вы и сами можете убедиться, что моей личности попросту не существует! Нечто подобное ей – жалкий и кривой суррогат, китч, имитация – родилось лишь в Больнице. Но вряд ли этот симулякр духа заслуживает вашего внимания. И уж точно не поможет в раскрытии преступления. В общем, дерзайте, пробуйте, я не против – посмотрим, что из этого выйдет.

Сардонически усмехаясь в свои триста тридцать два зуба, Ламассу согласно кивает. Нахальная собака – до всего-то ей есть дело! И ведет себя, словно существо высшего порядка – так, будто это он, Ламассу, здесь хозяин, который лишь по недоразумению вынужден играть роль адъютанта. У нас в Великом следствии на него давно бы уже наложили взыскание! И поделом – не пристало четвероногим ставить себя вровень с двуногими. Не Сфинкс, поди… Не удивлюсь, если в итоге именно он и окажется убийцей. Ладно, черт с ним, пусть улыбается – лишь бы не мешал разговаривать с Настоатом.

– Прекрасно, давайте приступим! Расскажите, что вы чувствуете, вспоминая о преступлении…

– «Вспоминая»? Иненна, вы в своем уме? Пытаетесь поймать меня на слове?

– Хорошо, простите, неправильная формулировка… Давайте так: что именно вы ощущаете, думая о преступлении? Жалость, гнев, ненависть, страх? Или, быть может, раскаяние…

– Бред! С чего мне раскаиваться, коли я не преступник? Раньше у меня были сомнения, но теперь, здесь, в этом Замке – можно сказать, у себя дома, – я, наконец, принял свою сущность. Вывернул наизнанку измученный разум, отбросил тягостные мысли, восстановил гармонию бытия… Как ты там говоришь, Ламассу? «Слился с Абсолютом»? – Собака, широко разинув пасть, подмигивает правым глазом. – Вот-вот! И знаете, погрузившись в свою душу, что я там обнаружил?.. А ничего! Ровным счетом ничего, что могло бы побудить меня к совершению преступления. В окружении этих стен я преисполнен собственной силы; я не боюсь никого и ничего – и нет во мне ни ярости, ни злости, ни страха. Значит, таков я и есть настоящий, и допустить даже мысль об убийстве человека – а тем более девушки – мне кажется невозможным.

– Сейчас – да. Но в тот момент, Настоат… Согласитесь, вы могли быть слабы, а слабость всегда идет рука об руку с преступлением, уж об этом я знаю не понаслышке. Подумайте: разве можно исключать нечто подобное? В Больнице вы ощущали тревогу и беспокойство; скорее всего, то же самое было и в момент совершения преступления. Вы были раздавлены жизнью – и предпочли раздавить кого-то другого…

Настоат улыбается. Худая, полупрозрачная рука его, сокрытая за пеленой снегопада, заботливо гладит Ламассу по взъерошенной шерсти.

– Интересная теория! Но вот в чем проблема: чисто гипотетическая слабость в тот или иной момент – так сказать, внезапное опустошение, одиночество, затерянность в мироздании – отнюдь не превращает человека в убийцу. Каждый из нас порой переживает непростые минуты – кто-то говорит об экзистенциальном или мировоззренческом кризисе, отчаянии, «болезни к смерти», «страхе и трепете». Знаю я одного доктора – очень интересуется такими вещами… И что же теперь: всех, кто ощущает себя неуверенным, сломленным, слабым – всех считать преступниками и душегубами? По таким-то законам существует ваше Ландграфство?

– Настоат, послушайте… Вся Вселенная – наше Ландграфство! Принципы эти господствуют везде и повсюду, и Город – лишь крохотный островок, на изнуренной земле которого они просвечивают особенно ярко. Вечная и неизменная природа смертных! Впрочем, нас это не касается – так что давайте лучше вернемся к портрету.

Скажите, а жалость? Уж ее вы наверняка испытываете? Поведайте, поделитесь, какие чувства охватывают вас при мысли о произошедшем убийстве? Вне зависимости от того, кто его совершил. Кстати, знаете что… – Иненна, кокетливо улыбаясь, кладет руки на округлые, обнаженные бедра. – По слухам, убитая девушка была очень красива. Почти так же, как я! А теперь ее нет…

– О, это вы верно подметили, душечка! – вновь встревает в разговор Ламассу. – Более чем верно! Так вот не поленитесь же, милочка, поразмышляйте на досуге над этой превосходной – что уж скрывать – аналогией. Вы и несчастная жертва… Дааа, сходство определенно присутствует. Постарайтесь, Иненна – как следует постарайтесь! – чтобы, для полноты картины, вы сами не разделили ее участь. Все ясно – или требуется расшифровка?

Неслыханная фамильярность! Даже не собираюсь вступать в перепалку – слишком много чести для плешивой дворняги.

– Спасибо за бесценный совет и искреннюю заботу, достопочтенный господин Ламассу. Но впредь… Прекрати меня перебивать! Сколько можно! От этого разговора, между прочим, зависит судьба твоего хозяина!

– Ахаха! Подумать только, – заливается Ламассу. – Вот так новости! Стало быть, вы собственноручно вершите судьбу самого Настоата? Может, и мою тоже? Сильное заявление![27] Да уж, это поистине шутка столетия! Вам бы с таким репертуаром в цирке или на подмостках выступать!

Хозяин, ну что вы? К чему этот укоризненный взгляд?! И вообще – прошу принять во внимание: она взяла и без спросу, без разрешения перешла со мною на «ты»! Как это понимать?.. Все, все, ладно, я умолкаю… Говорите дальше! Собака будет молчать… Вам же, двуногим, все здесь позволено. Человек как-никак венец мироздания, шедевр божественной мысли! Так ведь?! Ха-ха-ха!

Хохот Ламассу слышен, наверное, на окраинах Города. Подожди, Иненна, не отвечай, это тебя недостойно! Стоит ли поддаваться эмоциям? Нет, давай по-другому…

Один: вздохни глубоко – так глубоко, насколько только возможно, и пусть морозный воздух наполнит тебя изнутри. Ты всего лишь сосуд, пустой сосуд без единого признака жизни. В этом твоя сила. Два: почувствуй, как расслабляется уставшее, немощное, многострадальное тело. Ты совсем близко! Три: вместе с дыханием возвращается жизнь – чистая, прозрачная, без всякой примеси гнева. Взгляни: окружающий мир стал спокойнее и светлее.

Вот и все! Клокочущая ярость и дерзкий собачий смех смиренно растворяются в вечности. Снегопад утихает; кажется, близится оттепель… Ах, как красиво блестят глаза Настоата!

– Не обращайте внимания, Иненна! Ламассу порой не прочь пошутить, вот и перегибает палку. Итак, на чем мы остановились? Ах да, на моих чувствах!

– Именно… Расскажите, что вас гложет? Кем вы себя ощущаете? И что думаете о погибшей девушке?

– Я о ней не думаю вовсе. С чего бы? По правде говоря, думал в Больнице, и достаточно много, но лишь когда был слаб и бессилен… Однако сейчас, с высоты новообретенной свободы, я понимаю, что то были мысли не о ней, не о девушке, а о себе самом; то был мой собственный, личный, весьма хитрый, ловкий и изворотливый страх, коварно скрывавшийся под личиной заботы о ближнем. Как видите, я предельно честен – а знаете почему? Все по той же причине: во мне нет страха; он испарился. Я здоров, как никогда прежде.

Последние дни я только и делал, что задавался вопросом: что такое есть я и почему здесь оказался? Вам, наверное, трудно поверить, но Ламассу порой бывает жутко неразговорчив – постоянно спит, грызет косточку и думает о чем-то своем. А Нарохи и вовсе нелюдимы – завидев меня, бегут, скрываются в сонных лощинах. В общем, скучно, Иненна, здесь очень и очень скучно… Вот и приходится развлекать себя рассуждениями о всяческой ерунде.

Хотите постичь мой образ мыслей? Проникнуть в болезненный разум? Извольте! Я приоткрою дверь – хотя не уверен, что увиденное придется вам по душе. Но для нужд следствия… Разве могу я отказать?

Так вот, наше «Я». Что это? «Пучок восприятий», «трансцендентальное единство апперцепции»? Самосознание обезьяны? Я, Оно и Сверх-Я, набор прообразов и архетипов? Кажется, нечто подобное проповедуют ваши Городские алхимики и визионеры. Красиво, ничего не скажешь – да только смысла в этих пустых фразах нет никакого… А знаете – у меня есть собственное мнение на этот счет: подлинное «Я» человека, его ядро, квинтэссенция, сердцевина – может быть явлено лишь во время страданий, трепета или, еще лучше, в преддверии смерти.

Удивительно, насколько быстро в моменты боли, душевных терзаний, усталости и бессилия с нас спадают, подобно увядшей осенней листве, обветшалые скорлупки мнимых приличий, условностей и предписаний. Все, что когда-то связывало нас с миром, моментально рушится, в одночасье обращаясь в прах, пепел, ничтожную серую пыль. Именно это и произошло со мною в Больнице.

А культура, цивилизация, солидарность? Человеколюбие, наконец? О, эти неуместные термины не имеют к нашему «Я» ровно никакого отношения – все они суть производные от окружающей действительности. И едва последняя перестает существовать – исчезают и они, ее нелепые порождения.

Вот что такое человек, Иненна; он обращен внутрь себя – а остальное его не волнует. В каком-то смысле мы все интроверты – просто некоторые, наиболее талантливые из нас, осознают (быть может, не вполне отдавая себе в том отчета), что внешнего мира как такового вовсе не существует – он лишь пустота, бутафория, мертвые декорации, красочная проекция нашей собственной личности. Однако по той же самой причине он есть ее неотъемлемая, живая, одухотворенная часть, отгородиться от которой равносильно самоубийству. И таких-то людей, что стремятся к сохранению цельности своего «Я», к слиянию и воссоединению двух осколков безнадежно расщепленной и изувеченной человеческой личности, мы предпочитаем попросту не замечать или клеймить их как легкомысленных, недалеких прожигателей жизни. Или – еще хуже – с вежливо-снисходительной, лишь подчеркивающей наше пренебрежение улыбкой наклеиваем на них ярлык бездарных, ограниченных экстравертов, нищих и разумом, и духом, и интеллектом.

Хотя по мне, они гораздо глубже, честнее, тоньше – и, в конце концов, смелее всех остальных. По крайней мере, уж для них-то не тайна, что мир сей – это Сатурн, пожирающий собственных детей, и задача человека – не бежать, не замыкаться в себе, как делают интроверты, силясь спасти свое жалкое и никчемное эго. Нет, истинная цель героя – развернуться и, отважно глядя в глаза жестокому, но любящему Отцу, подойти к нему ближе, протянуть руку, схватить и, разинув собственную пасть, не раздумывая, сожрать самого Сатурна, зубами перемалывая его кости. Именно этого мир от нас и желает!

Облегченно вздохнув, Настоат отворачивается.

– Ну вот я и выговорился – давно ждал этого момента. Не зря вы сюда приходили! Иненна, как считаете, не слишком все это сложно, метафорично? Не отпугнет ли Читателя?

– Не знаю. Будем надеяться на его благорасположение! Интересная теория – думаю, она немало поможет в составлении вашего психологического портрета. Вот только странно – вас самого не назовешь экстравертом. Иначе сидели бы вы тут, отгороженным от всего мира, в этом бесконечном, ни дать ни взять наша Вселенная, замке? Неужто не хочется выйти наружу?

– Хозяин, ну не дура ли, а? Вы только взгляните на нее! – оживляется притихший было Ламассу. – Мы что, добровольно тут сидим? И как таких в Следствии держат? Берут кого попало! Эх, умирает наше богоспасаемое отечество, эх, эх, погибает… Сердце мое разрывается! Пойду погрызу косточку и прилягу, забудусь сном…

– Ламассу, хватит кривляться! Когда мы вдвоем, ты почему-то не столь словоохотлив. К тому же, признаемся честно, в ее речах есть доля правды.

Видите ли, Иненна, мы действительно имеем предписание не покидать Замка – но для нас это, разумеется, мало что значит. Я могу хоть сейчас выйти отсюда и навсегда раствориться в пространстве и времени. И ищите меня потом, свищите всем своим «Великим» следствием.

Спро́сите, почему я не ухожу? А взгляните на себя. Или на окружающих. Вот вам и ответ. Все мы живем в таких замках! Никто нас не держит, не охраняет, не конвоирует из одного бессмысленного места в другое. Никто ничего не запрещает – однако каждый свято убежден, что внешнее принуждение существует. Вопрос лишь в том, кого именно мы почитаем блюстителями правопорядка – высшие силы, Ландграфство, родителей, общественное мнение, нравственный долг, собственную слабость… Вот никто и не выходит из замка. И только если внезапно случится пожар, или землетрясение, или обрушится иной дворец по соседству, мы в ужасе и панике выбегаем наружу и с изумлением видим, что все это время были свободны. Абсолютно, пугающе и необъятно свободны.

И вы такая же, Иненна… Точно такая же, как все остальные, что втайне молятся о пожаре в собственном замке. А разница между нами – и это самое главное! – заключается в том, что я лишен иллюзии несвободы. Все, что надо, у меня уже есть; оно здесь, внутри – окружающий мир поглощен мной полностью, до последней пылинки. Потому я и не выхожу из дворца – не из страха, нет; просто не вижу необходимости! И в этом мое преимущество перед вами: пожар мне не нужен, саморазрушение – не мое. А значит, я по определению не могу быть убийцей – уж вам-то, как психологу, должно быть это понятно.

Иненна вздыхает.

– Все это, конечно, прекрасно, но я так и не получила ответа – что́ вы испытываете, представляя убийство? Печаль? Жалость? Негодование? Или что-то другое?

– Удивительно! Неужели все нужно говорить напрямую? Хорошо, будь по-вашему! Слушайте: я ничего, ровным счетом ничего не испытываю. Мне все равно. Преступление совершено; кем – меня не касается Что будет дальше – и с вами, и с Великим следствием – мне наплевать. Я не в силах изменить то, что уже в прошлом. Так какой смысл переживать или надеяться?

Как думаете, зачем человеку эмоции? Разве для того, чтобы пожирать себя изнутри? Обгладывать, словно говяжью косточку? Нет! И Ламассу, несравненный знаток по этой части, думаю, со мной согласится. Эмоции даны нам, чтобы делать окружающий мир ярче; с ними он поет, искрится, сияет, что водопад при свете полуденного солнца. Без эмоций нам были бы недоступны ни созерцание, ни овладение тайнами бытия, ни проникновение в самые глубины мироздания… Да-да, не удивляйтесь, именно так: сердце – это особый, сокровенный, ни на что не похожий инструмент человеческого познания!

Однако мысль моя не о том…. Парадоксально, но все это слезливое, сентиментальное пустословие ведет к четкому, ясному и логически неопровержимому факту, который – готов поспорить – придется вам не по вкусу. Но ничего не поделать, сами завели эту шарманку – так вот вам мой вывод: Иненна, задумайтесь, сколь жалок и смешон тот человек, что не способен возобладать над собственным инструментом познания! Тот, кто покорно склоняет голову перед эмоциями, подчиняется им, порабощается, уничтожается, стирается в прах. Тот, кто направляется ими, подобно безвольной игрушке в руках незримого господина. И что – вы всерьез полагаете, я добровольно изберу этот путь? Думаете, я позволю себе пасть столь низко и отступиться от разума? Нет, ни за что на свете! Поэтому какие чувства? У меня их нет! По крайней мере, в отношении того, что мне неприятно; а преступление – как раз тот самый случай.

Вам, наверное, не понять – но я, как мужчина, не могу позволить себе то, что истощает мои силы. Печаль, раскаяние, гнев, злоба, ревность – избавьте! Знаете, где они сейчас? Вот здесь, у меня в голове – не в груди, нет, именно в голове! И находятся они там под моим полным и неусыпным контролем; заперты, замурованы в стальной, непробиваемой клетке – и выйти из нее невозможно!

Не напомните, как там пел ваш прославленный менестрель: Heart over mind, yes I’m my father’s son?[28] Так ведь? Неплохо! Благозвучно и мелодично. Я и сам порой напеваю. Да только смысл внушает брезгливость и отвращение! Все должно быть иначе: разум и только разум, он превыше всего. А это – гимн неудачника, что не в состоянии совладать с собственным сердцем. Так что не задавайте более глупых вопросов: убитую девушку я никогда не знал, а если б и знал – то теперь позабыл бы. А посему – плевать я хотел с высокой колокольни, что там с ней сталось и кто ее зарубил…

– Заколол, – поправляет Ламассу.

Интересно, откуда он знает? Конфиденциальная информация!

Настоат презрительно машет рукой.

– Зарубил, заколол – какая разница? Неважно! Плевать! Что вы морщитесь, отводите глаза? Цинично? Быть может. Искренне? Однозначно! И я почему-то убежден, что все мы такие – лишь хотим казаться лучше, добрее, человечнее, не понимая, что человечность – это и есть эгоизм, безразличие, равнодушие к тому, что нас не касается.

Ну что, этого достаточно для составления психологического портрета? Или хотите еще? Время аудиенции подходит к концу.

– Все правильно, – слышится ехидный голосок Ламассу. – Молодец! Так ее, Хозяин. Давно пора расходиться. Караул устал. Все ясно, мадам?

– Постойте, Настоат, еще пару вопросов!

– Нет. К сожалению, я слишком устал, чтобы далее беседовать с вами. К тому же, мне попросту надоело. Я излил душу, словно на исповеди. Возможно, продолжим в следующий раз.

Он медленно подходит ко мне; на бледном, полуживом лице его черные бездонные глаза выглядят особенно жутко. Длинные ледяные руки неподвижно висят, словно плети. Склонившись надо мной, почти касаясь моих губ, он размеренно шепчет:

– В следующий раз, Иненна… Если он, конечно, наступит.

И разражается смехом.

– Но… Как же так? Нам еще столько всего предстоит обсудить! Вы не можете просто взять и уйти!

– Могу. Теперь я могу практически все. Ступайте! Если увидите Дункана Клаваретта, обязательно передавайте привет – его я тоже жду к себе в гости. Впрочем, я не уверен, что ваш путь обратно будет счастливым – говорят, многие остаются в этом замке навечно. Главное – не оборачивайтесь, а то может приключиться какой-нибудь казус – типа того, что некогда произошел с Форейем и Ифретикой. Не слышали о таком? Ну и правильно – возможно, это лишь мифы. – Вздыхает. Мрачно улыбающаяся собака, мягко ступая по мрамору пола, подходит совсем близко. Настоат гладит ее по загривку. – Ламассу, ты знаешь, что делать! Прощайте, Иненна! Приходить сюда в одиночку было, конечно, огромной ошибкой…

И, сделав шаг назад, Настоат растворяется в вечности.

Ни дыхания, ни слов его боле не слышно. Снег падает, словно все это лишь сон или сказка. Детская новогодняя сказка. Господи, пусть будет так!

Изрыгая пар из оскаленной пасти, Ламассу хрипло рычит: «Нет, Иненна, это не сказка… Идите за мной! Отсюда начинается остаток вашей дороги».

* * *

Мы медленно бредем на восток сквозь непролазную чащу; засохшие, окаменелые деревья голыми безлистными кронами касаются самых небес. Из промерзлых буераков растекается сонная мгла. Мне холодно и одиноко.

Ламассу становится страшнее и больше. Почему, ну почему он молчит? Уж лучше бы издевался, как давеча у Настоата. Но нет – ни улыбки, ни ехидного замечания, ни насмешливого взгляда. Будто путь мы держим на плаху… Я словно Цинциннат, приглашаемый к казни. Какая ужасная аналогия!

Если бы Великий Архитектор был сейчас здесь, подле меня, ему бы я вверила всю свою жизнь, без остатка. Жаль, что после его исчезновения я вовсе о нем позабыла… И почему сейчас, на этой сырой, припорошенной снегом земле я вдруг помыслами своими обратилась к Нему, о ком не помнила столько столетий? Наверное, на тонущем корабле все делают так же. Или в бою, перед лицом неминуемой смерти. Но ведь это не мой случай, правда?

Все будет хорошо – обязательно, непременно будет. Все еще будет… Пусть не хорошо, нет, но хоть как-то… Я на это согласна.

Ламассу выше меня ростом, один коготь – больше всей моей кисти. Глаза налиты огнем… Чего он ждет? «Мы уже близко. Готовьтесь!» Голос его перестает быть членораздельным. Яростное дыхание вперемежку с глубоким, пронзительным хрипом.

Лес расступается перед нами. Просторная, испещренная рытвинами, поросшая ветхим буреломом поляна; сразу за ней – река: вот она, граница мглистого замка. Доберусь до нее – и я в безопасности; там начинается мир, эспланада, предместья Вечного Города. Только сейчас я поняла, что являюсь его частью, – отрицать это было бы глупо. Уж лучше дождливый Город, нежели темный, сотканный из наваждений, погребенный среди снегов замок. Правильно шептал внутренний голос – мне здесь не место.

Поднимается вьюга. Ламассу смотрит на меня сверху вниз: он достиг невообразимых размеров – пожалуй, ему не составит труда дотянуться до Луны, что неспешно плывет сквозь пунцовые тучи. Лапы его подобны могучему дубу; раскидистой, тысячелетней секвойе. Он – чудище…

Почему мы остановились? Здесь, посреди промерзлой поляны. Почему мы молчим? «Ламассу, что происходит?» – «Ничего. На самом деле все уже произошло. Ждем лишь Нарохов, – дан мне ответ. – Они всегда присутствуют как свидетели».

Я оглядываюсь. Со всех сторон – из леса, с лодочной станции, из грязных своих обиталищ, даже откуда-то снизу, из-под земли или сквозь камышовые заросли болотистой поймы вылезают сотни и сотни Нарохов. Они подобны муравьям, тараканам, что мириадами обступают нас с Ламассу. И вот все на месте – каждый из них смотрит и ждет; молча кутаются они в старые, потрепанные, истерзанные ветром накидки; глубокие морщины покрывают их лица.

Ламассу делает шаг назад; шепчет: «Теперь мы у цели. Как видите, это конец. Завершение вашей дороги. – Медленно склоняет голову и задумчиво озирает Нарохов. – Приветствую вас, братья!»

Ужас происходящего холодит меня изнутри – дикий, неописуемый, необъятный. Ноги подкашиваются, руки дрожат, тело не подчиняется. Я падаю ниц. Как же так, почему именно сейчас? Ведь никогда прежде я не была столь жива, как на этой омертвелой поляне… Нет, я не хочу! Это несправедливо! Хотя… Возможно, я сама заслужила… Простите все, кого я встретила в жизни!

Ламассу заходит мне за спину; я слышу его горячее, громоподобное дыхание. Не оборачивайся, Иненна, только не оборачивайся – просто прими неизбежное! Самое время быть честной: я знаю – жизнь моя пролетела бесцельно, и вот она уже позади. Взмах крыла бабочки… И оказалась я точно такой же, как все остальные. С самого начала шла я к этой поляне: холод и озноб посреди дремучего леса – вот закономерный итог всей моей жизни. И никуда от этого не укрыться.

Почему он медлит? Тянет, издевается, ждет покаяния… Слишком поздно! Давай, Ламассу, верши свое дело! Хоть здесь прояви отзывчивость и сострадание.

Шорох… Похоже, он припадает к земле. Изготовился для своего последнего, смертоносного прыжка. Представляю, как сейчас сверкают его кровавые зубы…

Вот и все, Иненна. Конец твоей сказки…

* * *

– Именем Великого следствия, что здесь происходит?

Низкий раскатистый голос бесцеремонно прорезает тьму, сгустившуюся над поляной. Толпы Нарохов приходят в смятение. Словно движимые единым разумом, они покорно расступаются перед грозной поступью того, кто осмелился бросить им вызов. Ламассу усмехается. Тихо, едва слышно он шепчет: «Ну наконец-то… Дождались».

Высокий черноволосый офицер, положив руку на сверкающий изумрудами эфес остро отточенной шпаги, степенно проходит сквозь притихшие толпы сгорбленных, несчастных Нарохов. Какая безрассудная решимость! Неужто теперь спасена?

– Я вынужден повторить свой вопрос: что здесь происходит? Несанкционированный митинг? Кто организатор? Конституция вам такого права не давала! Вы что, посягаете на свободу и суверенитет Ландграфства?

Один, самый смелый из стариков тихонько лепечет:

– А в чем, собственно, дело? У нас есть права… Мы закона не нарушаем. А свобода собраний, как известно, дарована свыше… Гражданское общество – понимаете?

Офицер разражается смехом.

– Ха-ха-ха, дедуля! Что ты несешь? Права… Ты способен их защитить? Нет? Тогда и сиди смирно – считай, что их нет. Забыл наш священный девиз? «Закон? Это сабля!» Нет оружия – нет прав. Все тебе ясно?

– Но мы никому не мешаем…

– Как это – никому? Поступила жалоба от местных жителей – говорят, здесь злостно нарушается общественный порядок.

– Какая жалоба? – смущенно шепчет Нарох. – Мы и есть местные жители!

– Вот вы и пожаловались! Просто, наверное, уже позабыли. А если и не жаловались, то все равно Великое следствие лучше вас знает, как обеспечить свободу, благополучие и процветание вверенного ему населения. Мы – орган социальной защиты! Как видите, порой складываются ситуации, когда вам требуется защита от собственной глупости, и я готов любезно взвалить на себя сию непосильную ношу.

На этом – все. Есть вопросы? Нет? Замечательно. Тогда расходитесь! А помитинговать всегда успеете – мы без проблем отведем вам для этого уютный закуток где-нибудь подальше от Города, оградим его решеткой, поставим охрану и часовых – в общем, сделаем все, чтобы, не дай Бог, не ущемить чьих-то прав. Ведь это святое! Ха-ха…

Понуро склонив головы, вытирая старческие слезы, Нарохи расходятся по своим жалким лачугам, зарываются в землю, растворяются в лесной чаще.

Офицер торжествует. Его красивые зелено-голубые глаза устремлены на Иненну.

– Девушка, пойдемте со мной – вместе мы выберемся наружу. Этот замок – неподходящее место для вашего совершенства.

Господи, он великолепен! Мой куртуазный рыцарь, благородный спаситель! Что Настоат – вот он, подлинный герой, хозяин моего сердца!

– Стоять! – раздается глухое рычание сзади.

Крадущейся походкой Ламассу вразвалку, словно бы издеваясь, приближается к офицеру. Как сильно он изменился! Уменьшился, втянул клыки, ростом стал едва ли по пояс. Выглядит, как обыкновенная шавка – брехучая, наглая, но безобидная. Безродная – не сошедшая с небес, а вылезшая из подвала. И чего я так испугалась? У страха глаза велики – возомнила, будто он демон… Негодяй, больше ты меня не обманешь!

– Куда это вы собрались? Искали организатора? Так это я, собственной персоной! А кого вы здесь надеялись встретить? Настоата? Ну-ну… Я всегда знал, что вы не особо блещете умом, Дункан. Кстати, не пора ли представиться? Иненна, познакомьтесь – это не кто иной, как ваш начальник, господин Клаваретт. Или, как мы с Хозяином предпочитаем его называть, Главный полицейский урядник, ГПУ.

Что, не удалось разыграть красивую сценку и на глазах у изумленной публики внезапно обратиться из простого солдата во всесильного Начальника следствия? Так вы не расстраивайтесь – поверьте, это лишь первая из череды неудач, что уже стоят у порога. И закончится все, господин Клаваретт, вот увидите, горькими слезами на полу опустевшего Ландграфского замка. Того самого, где сейчас восседает Курфюрст, столь ненавидимый вами. Скоро, совсем скоро вы поймете, что нет печальней повести на свете, чем повесть о Дунка́не Клаваретте.

Ну а про вашу судьбу, Иненна, я вообще умолчу – все в итоге сложится ужаснее некуда! «Печаль будет длиться вечно» – даже не сомневайтесь!

Дункан утомленно качает головой. Похоже, удары Ламассу бьют мимо цели – хотя, возможно, это лишь маска. В любом случае, держится он отменно. Браво, Дункан, похоже, я в тебе не ошиблась.

– Послушайте, уважаемая Собачка, мы правда устали. Скажу честно: я лишь недавно проснулся – и проснулся с диким похмельем. Пожалуйста, проводите нас к выходу – и мы более не побеспокоим вас своим навязчивым присутствием.

– Что? Как вы меня назвали? – хрипло рычит пес. – Зарубите у себя на носу: я вам не «уважаемая собачка», а Досточтимый господин Ламассу. Не забывайтесь – вы на моей территории, так что проявите смирение.

– Хорошо, хорошо, господин Ламассу! Не смею перечить, – улыбается Дункан. – Так что, прово́дите нас к выходу? На сегодня у нас большая программа – да и на завтра, по правде говоря, тоже. Иненне с утра предстоит осмотр тела жертвы – только ей как самому талантливому сотруднику Следствия я могу доверить столь ответственное поручение.

Польщенная неожиданным комплиментом, Иненна кивает.

– Почту за величайшую честь! После посещения Настоата мне еще сильнее захотелось раскрыть это дело.

Вой Ламассу возносится к небу:

– Ну-ка цыц, голубки! Щебетать будете позже. Подумать только: какая самонадеянность! Во-первых, никакого осмотра тела не состоится – уж это я могу вам гарантировать. Более никто из вас труп не увидит… Вчера у вас был шанс, Дункан, но вы его упустили. Испугались. А теперь уже поздно.

А во-вторых… Во-вторых, велика честь, чтобы я – лично я! – провожал вас отсюда. Обойдетесь. Выход – туда! – И его мягкая, косматая лапа нехотя отрывается от земли и указует путь в сторону Города. – Переплывете реку – и прямо, только лишь прямо, никуда не сворачивая. И вскоре окажетесь снаружи, в своем маленьком, затхлом, промозглом мирке, покинуть который вы по-прежнему не в состоянии.

Дункан кланяется; рука его крепко сжимает пальцы Иненны. Пора возвращаться домой!

Ламассу подходит вплотную.

– А на прощание я вам скажу: очень не советую появляться здесь снова. Забудьте об этом Замке! И не вздумайте присылать сюда своего маленького ублюдка, Йакиака – в следующий раз при встрече я порву его на части. Обещаю. И сделаю это с огромным удовольствием, как делал уже не раз прежде. И никакое Следствие, никакая власть его не спасут – здесь ваши законы не действуют. Мы вне Города! Вы даже не представляете, с чем имеете дело и с чем способны столкнуться!

Иненна, а что касается вас… Не воображайте, будто сегодня вам повезло. То, что вы с Дунканом уходите отсюда, – это не ваша сила, и уж тем более не удача; это наша священная воля. Добрая воля. Которая, в случае чего, может перемениться.

Угрозы Ламассу более меня не пугают. Они – словно выстрелы в пустоту. Стоит ли опасаться, когда теперь я с ним – с моим красивым, милым Дунканом.

Но вот обстановка… Холод, снег, вьюга; поземка, стелющаяся по одиноким равнинам… Я так и не поняла, что такое есть этот Замок и кто в нем хозяин.

– Ламассу, вы говорите, словно хранитель этого места. Я чувствую себя, будто в Аду. Окрест меня – мир теней, не иначе, – тихо шепчет Иненна.

– Не порите чепухи! Ад пуст – все демоны в Городе. Отбросьте иллюзию внешнего сходства – это лишь диктат слов и навязчивых мыслей, тирания сознания. Дворец сей – предбанник, из которого можно попасть вниз или вознестись выше. Так что не перебарщивайте с метафорами!

Все, что происходит здесь, видится вам совершенно превратно. В ином, сумеречном, полностью искаженном свете. Впрочем, по-другому и быть не может – даже Хозяин пока плутает в потемках. И вообще – поинтересуйтесь у Дункана: уж он-то, как никто другой, знает – или хотя бы догадывается, что «Ад – это Другие». В любом случае, скоро ему это будет явлено. Так ведь, господин Клаваретт? Вы уже в предвкушении?

Дункан упорно молчит. Какое ослепительное, стоическое самообладание! Ироничная усмешка играет на его губах, однако в глазах я вижу печаль и тревогу…

– Что, нечего сказать? То-то же… А то – ишь! Вообразили себя героями катабасиса. Не слишком ли много чести для двух идиотов?

Ладно, я устал… Идите! – рычит Ламассу. – Идите и вкусите сполна прелесть цепких объятий друг друга; напейтесь или погрузитесь в работу; ведите и дальше подковерные игры против Курфюрста. В общем, займитесь всем тем, чем обычно, а на большее и не претендуйте. Запомните, Дункан: оные убийства – не вашего ума дело. Слышите, Иненна? То же самое касается и вас. На этом пути – лишь холод, смерть и забвение. Ничего больше. Остановитесь, пока есть возможность!

А теперь оба – пошли вон отсюда! Мне пора отдыхать. Да и Хозяин, должно быть, заждался…

И одним прыжком, воспарив над землей, он оставляет ледяную поляну, а вместе с ней и нас – одних, совершенно одних – наедине друг с другом. И долго еще откуда-то сверху, а может, из леса – или еще дальше, из самых покоев Настоата, – я слышу резкий, что барабанная дробь, лай; слышу протяжный вой, подобный и смеху, и плачу; слышу, наконец, гробовую тишину – и от крика ее не убежать и не укрыться; она – самый громкий звук в мире.

Но это не страшно – ведь со мной Дункан. Позабыв обо всем, он целует, обнимает мое нежное тело. Рука его скользит ниже… Не сейчас, дорогой, позже!

– Иненна, ты вся дрожишь! Возьми плащ – и тронемся в путь. Город уже близко.

Как быстро мы стали одним целым! Такое ощущение, что я знаю его целую вечность.

– Скажи, милый, ты ведь не злишься, что я явилась сюда одна, по собственному произволу, без твоего приказа и ведома? Что на свой страх и риск пришла в этот замок, отыскала подозреваемого, говорила с ним, даже обманывала, пытаясь самостоятельно раскрыть преступление? Скажи, ведь не злишься?

– Нет, Иненна, конечно же, нет. Я должен, но как-то не получается. Шел сюда и представлял, как вышвырну тебя вон из Великого следствия, если, конечно, застану в живых. А потом увидел кучу зевак, старых больных оборванцев, что столпились на поляне в ожидании действа, да еще бесцеремонного Ламассу с его вечной ухмылкой. И посреди всего этого сброда – тебя, слабую, беззащитную, испуганную, дрожащую. И из души моей все как-то исчезло, испарилось, как будто и не было. Не порицание тебе нужно, не гнев, злость и обида. Но забота. И понимание.

– Дункан, я и подумать не могла, что ради меня ты осмелишься войти в этот Замок. Сколько сплетен и домыслов я слышала раньше! О высокомерии твоем, надменности, чванстве. О многом другом, о чем теперь и говорить стыдно. Похоже, все это – ложь!

– Ну, не совсем все, – смущенно улыбается Дункан. – Впрочем, это неважно. Смотри, выход! Видишь, все просто. Мы на пороге! Пора переступить и вернуться. А Город и не заметил нашего отсутствия.

– Опять дождь… Не думала, что успею о нем позабыть. И рада, как никогда прежде. Мы дома!

Ах, Дункан! Как нежно он целует меня в губы… Волосы промокли насквозь, вода холодит мое тело. Не беда – я вся горю изнутри. Наверное, это и есть любовь, о которой я слышала в детстве. Милый! Твой офицерский мундир, и шпага, и эполеты – все это сводит с ума…

Как и глаза Настоата – их невозможно забыть!

– Дункан, а ты правда разрешишь мне осмотреть тело убитой?

* * *

В темени нас двое – я и моя собака.

Ламассу сидит молча, будто задумавшись; снежинки ярко блестят на его густой темной шерсти. Непростой день был сегодня – как хорошо, что он наконец завершился.

– Не грустите, Хозяин. Скоро будет веселее! Не скажу, что лучше, но веселее уж точно! Энтропия и динамика нарастают. Близимся к апофеозу.

– Легко тебе говорить, Ламассу, – ты занят хоть чем-то. Спишь, косточку гложешь да Нарохов иногда принимаешь. А я? А что я? Тоска окружает со всех сторон света, мир навевает печаль и дикую скуку. Ты знаешь, я даже спать разучился. С тех пор, как мы здесь, я глаз не сомкнул. И не тянет… Странно, очень и очень странно!

Замок – словно одушевленный, живой организм, он шевелится, дышит, поет песни. И вообще – мне порой кажется, что он построен специально для нас, для нашего пребывания. Не заточения, нет – именно пребывания. Никто даже не охраняет. И не приходит. Только Иненна…

– А кто вам еще нужен? И так полным-полно героев! Вы, я, Энллиль, Курфюрст, Деменцио Урсус, Дункан Клаваретт, Йакиак. Сегодняшняя гостья. Уйма второстепенных персонажей. И каждый из нас теоретически может оказаться убийцей. Зачем нам еще кто-то? Читатель запутается. Это ж не «Война и мир» и не «Одиссея»! У нас своя эпопея!

Смеясь, Ламассу усердно чешет лапой за ухом.

– Ладно, хватит болтать ни о чем! Cкажи, что́ там Иненна? Ты выполнил мое поручение?

– Конечно! Все сделано безукоризненно! Препроводил, напугал до смерти. Больше она сюда не сунется! Да и другие ищейки – сарафанное радио работает превосходно! Хозяин, в этом Замке господствуют лишь наша воля, наш закон – и весь окружающий мир, все Следствие горько пожалеют, если еще хоть раз рискнут заявиться сюда без нашего ведома. Думаю, я сумел донести эту простую и банальную истину до Иненны – и, можете не сомневаться, сделал это более чем выразительно, при помощи весьма красочных образов и аргументов. Их она запомнит надолго.

– Отлично, Ламассу!

– Одно смущает меня, Хозяин… Видите ли, по невнимательности своей, рассеянности, неаккуратности – да еще будучи на голодный желудок, я… Как бы это сказать… Несколько упустил глубинную часть вашего поручения. Недопонял… И закралось у меня смутное подозрение… – Ламассу подходит ближе и, недоверчиво озираясь по сторонам, шепчет на ухо: – Быть может, на самом деле вы хотели, чтобы я ее не напугал, а скорее… того… хм, прикончил?.. – Секунда тягостного молчания. – Хозяин, не буду юлить: я хочу слышать не слово, не речь, но то, что сокрыто за ними. Даже не мысль, а нечто большее, потаенное, невыразимое. Чистую энергию сокровенных страстей и желаний. Скажите: надо было закончить все здесь, не дав ей выйти наружу?

– Что? Нет, нет, Ламассу… Я не думаю… не знаю. Наверное, ты все сделал верно… Наверное – верно… Да, именно так…

– Ну вот и прекрасно! Будто камень с души долой, – улыбается Ламассу. Голос его обретает былое звучание. – Но все же – поразмышляйте на досуге, чего именно вы хотите. Стоит раз и навсегда определиться с тайными желаниями, чтобы, не дай Бог, не оказаться с ними наедине, по ту сторону реальности. Или, как говорил демиург, «по ту сторону принципа удовольствия».

– Обожаешь ты демагогию, Ламассу! Вы с Энлиллем, часом, не родственники? Он точно такой же. Ладно, не о том речь… Хотел спросить: как думаешь, зачем Иненна сюда приходила? Ведь не составлять же мой психологический портрет, в самом деле?

– Естественно, нет. Как вы могли вообразить подобную глупость? Видимо, хотела выбить признание. Точнее, выманить хитростью. Вот же святая простота! Между прочим, Хозяин, вы ей понравились.

– Мне она тоже…

– Я заметил. Но теперь, к сожалению, слишком поздно. Скоро она окажется в объятиях Дункана – и это абсолютная неизбежность. Зря вы ее отвергли!

– Ламассу, странно: я думал, она тебе не по вкусу. Так ехидно задирал ее, издевался, высмеивал. И не по-доброму, как обычно, а с желчью, я бы даже сказал – с остервенением. Мне показалось?

– Отчего же! Вы совершенно правы. Но вывод – неверный: у вас сложилось превратное представление о моих конечных намерениях. Поверьте, я забочусь о ней точно так же, как и о вас.

У каждого поведения есть свое объяснение – и я, хоть и принадлежу к псовым, вовсе не исключение. Вы что, не проходили в яслях бихевиористскую теорию личности? Стимул – реакция, стимул – реакция, и так до бесконечности. Это каждый сопляк нынче знает. И как вы живете с такими пробелами в образовании? Напомните – проведу парочку мастер-классов!

Так вот: у меня был собственный стимул над ней издеваться – попросту говоря, причина. И если вы о ней не знаете, то это вовсе не значит, что причины не существует. Отсюда и все ваши нелепые догадки. Доступно объяснил?

– Глупый вопрос. Конечно же, нет! Ждать от тебя ясности – себе дороже. Ламассу, в какую игру ты играешь?

– Скоро узнаете. Хотя лучше бы это навсегда осталось загадкой. Тайной за семью печатями. Помните, как у Эль Грехо? «Снятие пятой печати» … Это как раз наш случай!

– Не уходи от темы. Мы говорим про Иненну!

– Я тоже. И про убийцу. «Мне отмщение, и аз воздам».

– Все, хватит нести ахинею! Если Иненна и впрямь уже в объятиях Дункана – значит, не слишком-то я ей был интересен.

Ламассу разражается смехом.

– Ха-ха-ха! Какое простодушие! Какой детский, наивный взгляд на человеческую природу! Будто это вы здесь собака. Неужто не видите? Иненна… Приглядитесь – что такое она есть? Чем живет? При всей своей хитрости, ловкости, даже манипулятивности – которую, впрочем, легко можно понять, учитывая ее прошлое, – она все же дарит любовь, а не забирает. А вы взяли и отвергли сей дар. Символический обмен, так сказать, не состоялся. И теперь любовь свою она преподнесет Дункану – и будет права. Видите, Хозяин, все могло бы сложиться иначе. По-другому… Но осталось, как прежде, – в том и состоит наша с вами трагедия!

– Опять! Ты можешь говорить по-людски, по-человечески? Какая еще трагедия? И как – по-другому?

– По-другому – это не так, как обычно; не так, как было всегда. Что тут неясного? Развилка, иное направление, понимаете? Быть может, даже спасительное. А теперь лучше вам с Иненной более никогда не встречаться. Кончится плохо. Вот я и издевался – чтобы Иненна убралась восвояси. После вашей ошибки уже ничего не поделать… Это все, что я могу сообщить.

Голова полнится мыслями. Снова загадки… Может, Ламассу прав – стоило больше внимания уделить гостье – и все могло бы пойти по-другому. Хотя откуда ему знать? Опять болтает невесть что!

Вдали Нарохи заводят пронзительную, тягучую песню. Каждый вечер одно и то же. Они словно возносят молитвы, воют, обращаясь к Луне, поют о своей темной, безрадостной участи. Что я здесь делаю, среди этих дремотных, мертвенных пустошей? Один, в окружении верной, но полоумной собаки да многих сотен дряхлых, полуживых стариков. Они – ошметки вечности, ее гниющие, разлагающиеся останки. Объедки со стола бессмертной природы. Их руки – что черви; извиваются где-то там, на поляне…

Кажется, я слишком устал. Я засыпаю… Это все Замок – он нашептывает мне, рисует сказочные, мимолетные картины, сотканные из музыки и шума прибоя. В коконе его дыхания мне тепло и уютно, в нем я слышу мотивы надежды. Замок – материнское чрево, а я, наверное, еще не родился… Долго ли еще скитаться в поисках света? И не я ли его погасил?

– Хозяин, все в порядке? – доносится издалека голос. – Похоже, вы еще нездоровы. Бормочете бессвязную чушь. Даже у меня шерсть дыбом встает.

– Ламассу, как хорошо, что ты рядом. Я почти что уснул… А может, уже сплю. Все плывет перед глазами. Сон или явь, реальность или выдумка… Здесь очень тихо. Только где-то журчит вода. Знаешь, я хотел бы искупаться в реке. Говорят, ниже по течению – балки… Я только что гулял там. Или, может, мне показалось?.. Гулял и любовался, заглядывал в поросшие бурьяном овраги – и вдруг задался вопросом: как удивительно – они все зовут меня Настоатом: Иненна, Дункан, весь Город… Почему так? Ведь можно иначе… Как думаешь, имя это… Оно мне подходит?

– Хозяин, вы устали! Ложитесь; обсудим все завтра. И вообще – стоит ли бередить раны? Сейчас – явно не время…

– Да, я знаю… Но все же. Я хотел бы услышать твой голос. Мнение друга.

– Хорошо, будь по-вашему! Я попробую объяснить… В имени – сакральный смысл; это не звук, а воплощение образа, абсолюта. Nomen est omen[29]. И если вас зовут Настоатом – значит, на то есть основания. Но я бы не торопился – все течет и меняется. Даже мне порой бывает трудно понять, что ожидает нас впереди. По крайней мере, с полной уверенностью. А без этого знания – не ответить на ваши вопросы. Ход предстоящих событий все скажет лучше меня.

Я ощущаю обжигающее дыхание Ламассу на своей загрубевшей, подобно панцирю, коже. Он лижет мне руки, лицо, губы. Я и не заметил, как он оказался совсем рядом. Горькие слезы текут по щекам.

– Не плачьте, Хозяин – все впереди! Помните: имя, подлинное или мнимое, не есть нечто вечное, неизменное – оно даруется другими, но зависит только от вас. Время еще есть, оно не упущено. Слушайте только себя! Ну и моих советов, конечно! Но довольно об этом – вы должны отдохнуть. Доброй ночи, Хозяин! Сегодня она будет темной – и не только для вас…

Замок укрыт белым саваном снега. Озябший, он смотрит на меня сверху вниз. Кутаясь в плед из ночных сновидений, готовится рассказать красивую сказку. Настоат, послушай ее – она тебе пригодится… А может, это вовсе не сказка.

Слушай – и засыпай.

Великий альгвасил открывает свою книгу – в ней записано все от начала времен…

Глава VIII

Sic transit gloria mundi[30]

Великий альгвасил открывает свою книгу – в ней записано все от начала времен. Про себя он истово клянет злосчастную участь – и действительно, не повезло: именно ему поручено сегодня вести протокол. А день обещает быть долгим. Но пока еще рано – те двое, от кого зависят жизнь и судьба Вечного Города, по-прежнему стоят на балконе.

Сегодня мне, кажется, немного получше, но тело по-прежнему ноет – хотя и не так, как вчера, когда боль словно разрывала меня на куски. Не знаю, как пережил эту ночь – она была темной… Мир отторгает меня; выталкивает то, что серые люди зовут бессмертной душою. Подобное словоблудие мне претит, оно отвратительно: речь сия – признак слабых и ничтожных умов. Но стоит ли отрицать неизбежное? Правда всегда останется правдой – даже будучи выражена столь косно и опрометчиво: сознание мое гаснет – и это священная истина.

Плоть вопиет, что час мой все ближе… Теперь уже счет идет не на столетия и годы – нет! На дни и недели, самое лучшее. Стану ли я чем-нибудь после, чем-то высоким иль низким – или просто обращусь в дыхание, прах, тишину, из которой я и родился?

Сколько слышал я от полуживых, или прокаженных, или ведомых на казнь, что в предсмертные минуты помыслы все обращаются к вечности, к сокрытой стороне бытия – слышал и верил, наивный, и верил, будто себе. И вот я сам у порога… И что? Хоть сейчас я готов исчезнуть, уйти, испариться, что роса при первых лучах восходящего солнца.

Все это пустое, все совершенно неважно – другой вопрос волнует меня; острой иглой он засел в сердце, и колет, и колет, и колет… Личная судьба меня не заботит: гниение в гробу, ледяное ничто или геенна огненная – какая, в сущности, разница? Но что будет после моей смерти с Ландграфством – вот что действительно не дает мне покоя. Решения нет – все варианты внушают лишь ужас. «Предчувствие гражданской войны». Есть только один выход, который кажется мне верным, – но слишком многие будут против, и в том числе он – в первую очередь он! – мой ближайший советник и единственный друг в призрачном, окружающем королевстве зеркал… Даже не знаю, с чего начать разговор…

Деменцио! Сколько всего мы пережили вместе! И вот, неумолимо подкрадывается час расставания… Еще пара недель – и меня не станет. Выживешь ты в водовороте страстей и событий, что накроют наш Город, лишь только весть о моей кончине достигнет окраин? Я очень хочу верить, что все будет в порядке!

А помнишь, как несколько лет ты правил заместо меня? Года четыре – не больше! Конечно, тебе хотелось остаться подольше, но помехой была моя жажда власти – она порабощала, подчиняла, жгла меня изнутри, и противостоять ей я был не в силах. Волна ее улеглась лишь недавно – и, глядя назад, я со стыдом вспоминаю, что некогда обратил тебя во временщика, призванного блюсти покой спящего Города.

Какая ирония! Все, чего я желаю сейчас, – скинуть тяжкое бремя и отойти от дел навсегда, но не позволяет этот дикий, чудовищный, бессознательный страх – ужас возмездия, что склизкими щупальцами опутывает мне сердце. Как глупо и смешно: я был бессилен тогда – и еще ничтожнее стал сейчас. Жизнь прожита зря… Sic transit gloria mundi.

Улыбаясь, Деменцио смотрит вниз. По длинным узким улочкам старого Города, прилегающим к величественному дворцу Курфюрста, нескончаемым потоком идут измученные, уставшие от двухдневного марша войска.

– Ave, Caesar, morituri te salutant![31] Мой правитель, Принцепс, они приветствуют вас! Какое прекрасное, упоительное зрелище! Как гордо развеваются их стяги, хоругви под ожесточенными порывами ветра! Солдаты готовы на все ради Ландграфства! Они – словно агнцы, ведомые на заклание… Но цель того стоит – благополучие и счастье Великого Города.

– Я вижу, Деменцио! Вижу, как никогда ясно. Дай Бог, чтобы ты ошибался… Довольно крови! И зачем, скажи, мы придумали эту нелепую войну в Сайриане?

Деменцио заботливо накидывает пальто мне на плечи. И правда – я весь продрог, вымок до нитки. И даже не заметил… Как странно: раньше я не чувствовал ничего внутри, теперь же – снаружи. Зато в груди просыпается нечто, чего прежде никогда я не знал и даже помыслить не мог о его существовании.

О, если б можно было все изменить, все начать сначала! Как хотел бы я спокойно доживать последние часы в тишине и покое, лежа на мягкой перине и улыбаясь надвигающейся вечности…

– Война, ваше величество… Мать всему. По прошествии стольких лет уже и не вспомнишь, зачем мы ее объявили. Подозреваю, что для отвлечения внимания – таков был первоначальный замысел. Найти нечто такое, что в глазах всего мироздания служило бы абсолютным злом, уничтожить которое – долг каждого законопослушного гражданина. И мы нашли. СайГИЛ – помните эти волшебные буквы? Сайрийский Город Истинных Лжепророков[32]. Он оказался для нас как нельзя кстати – на фоне его мы выглядели едва ли не святыми. Какая удача! Жаль, не оправдались наши надежды, что кровью солдат мы сумеем проложить путь к мировому господству – если не политическому, то хотя бы моральному.

Вся Вселенная ополчилась супротив нас. Враги везде, враги повсюду, они обвиняют нас в немыслимых злодеяниях. Но не беда, ибо нравственное превосходство – на нашей стороне. Ведь мы, в отличие от них, знаем, что порой, как ни печально, смерти, убийства, отравления, посягательства на чуждые земли бывают вполне обоснованны, ибо диктуются не чем иным, как государственным интересом. Цель оправдывает средства! К сожалению, такова сущность политики – тут ничего не попишешь.

Да, из нашего плана ничего не вышло; мы стали изгоями – но идея была великолепна: уничтожение СайГИЛА, обильно замешанное на священной крови собственных граждан, – чем не ритуальная искупительная жертва во славу Вселенной? Мы – Авраам, Город – Иаков… Точнее, Исаак (постоянно путаюсь в этих мифологических персонажах!). К сожалению, никто не понял глубины сокровенного замысла – но это отнюдь не отменяет его гениальности! Мы еще возьмем свое – вот увидите!

– Деменцио, я поражаюсь твоей памяти – для меня эта история давно сокрыта во мраке. И мне импонирует, что в словах твоих я слышу железные нотки. Это правильно – ты знаешь, что по-другому никак. Мы должны жестко отстаивать интересы Ландграфства! Иначе потеряем Город… Враг ведь не дремлет! Хотя по мере приближения смерти я все чаще задумываюсь, существует ли он на самом деле…

– Конечно, существует, ваше величество! Иначе с кем же мы боремся? Образ врага порождает врага – таков закон жизни. И ветряные мельницы порой оживают – поэтому лучше сокрушить их заранее, пока они недвижимы. Вы все делаете верно, даже не сомневайтесь!

– Спасибо! Но тягостные мысли не покидают меня… Везде я наблюдаю признаки разлада, гниения, необустройства. Город мой рушится, осыпается, что карточный домик, а самая власть выскальзывает из рук, просачивается, как песок сквозь пальцы. Не такого конца желал я себе и вверенному мне государству. Одна надежда на них – трех наместников, взявшихся невесть откуда и ниспосланных мне, должно быть, самою судьбой: Мене, Текел и Фарес – надеюсь, их таланты спасут Город от гибели. А что будет со мной – теперь уже безразлично.

Деменцио подходит ближе. Капли дождя красиво блестят на его золотых эполетах. Дай обниму тебя, друг, – вместе как-то полегче… Очень многое предстоит обсудить. Сегодня, не позже – откладывать дальше уже невозможно.

– Государь, бросьте! Может, вы и правда бессмертны, как говорят горожане! Кто знает? Есть версия, что смерть – это лишь выдумка, шутка, обыкновенный трюк шарлатанов, а вы будете жить вечно! Так что долой пессимизм! Впереди еще много свершений – Ландграфство нуждается в вас, как рыба в воде. Вы – наше море. Поэтому думайте о земном, а вопросы судьбы оставьте богам – если, конечно, они сами не сдохли… – Курфюрст с трудом улыбается. – Видите, я всегда умел вас рассмешить и успокоить. Пойдемте внутрь, не хватало еще простудиться! Войска будут идти до самого вечера – успеем помахать им ручкой!

Еле держась на ногах, ведомый преданным Деменцио Урсусом, Курфюрст выходит с балкона, окаймленного каменной балюстрадой, и, тяжело дыша, опускается в просторное кресло. Изможденное тело, бледные исхудавшие руки, прорезанные мягкой синевой вен, морщинистая кожа и бесцветное, слегка одутловатое лицо, покрытое холодной испариной, полузакрытые веки, под которыми притаились молочно-серые, устремленные в одну точку глаза – облик ландграфской власти, столетиями заставлявшей трепетать врагов и друзей Вечного Города, никогда не был столь человечен, столь слаб и осязаем, как в эти минуты.

Раньше, облаченный в парадный мундир или рясу, я ощущал себя Духом, Идеей, Абсолютом, вершащим судьбу мира, неприкосновенным символом государственной мощи, ее монолитом, а теперь обратился в бренное тело, которое не дает и никогда более не даст мне покоя. Сакральный статус утерян – даже солдаты смотрят на меня с сожалением. В движениях своих – медленных, заторможенных – я подобен сонной больной черепахе…

Переведя дыхание и совладав с дрожью, Курфюрст растерянно шепчет:

– Альгвасил, Лисаветт! Сегодня протокола не нужно… Ты свободен! Я думал, останутся силы поработать с бумагами, но, как видишь, уже не могу… Ступай! И, пожалуйста, не обессудь за попусту потраченное время.

Лисаветт послушно кивает, и, покидая кабинет, невзначай бросает взгляд на Деменцио Урсуса, который, склонив голову, ходит из угла в угол небольшой, аскетически обставленной Залы приемов. На груди у него сияет роскошный, переливающийся черными сапфирами и янтарем орден Почетного Инноватора Ландграфства – тот самый, что был получен им за доблестную многолетнюю службу и реформы, навсегда изменившие облик вековечного Города.

Курфюрст закрывает глаза. Как трудно и страшно… С чего же начать? Может быть, после? Нет, времени слишком мало – вполне возможно, завтра для меня не наступит…

Давным-давно, на заре жизни, еще в бытность Первосвященником, я был бесстрашен, неумолим, непреклонен, даже жесток; ничто не могло поколебать моей воли. Да, я был фанатиком – но именно из фанатизма я черпал свою силу. А сейчас? Я сомневаюсь во всем, я размяк, словно глина в руках демиурга… Кто же тот скульптор, что из камня обратил меня в размазню?

Я начал мечтать, сны стали являться ко мне посередь ночи. Раньше я спал, как младенец – мертвый, мертвый младенец… Что-то зашевелилось во мне – наверное, это совесть. Мне горестно и больно оборачиваться назад – сколько зла породил я собою! Но это было неотвратимо – потому как я действовал не ради себя, а во имя Города, порядка, прогресса. Именно так! Это все извиняет. Или?..

Больше всего я боюсь, что спасительная пелена самообмана спадет с глаз моих прежде, нежели я успею подохнуть. Осознать себя зверем, когда ты только-только стал человеком, – что может быть хуже?

– Послушай, Деменцио! – Голос Курфюрста хрипит, в горле – сотня иголок. Каждое слово причиняет невыносимую боль. – Ты можешь и дальше пытаться меня успокоить, но мы оба знаем, что это конец. Скоро вы останетесь без меня…

– Вы хотите сказать – осиротеем, ваше величество?

Раздосадованный, Курфюрст смущенно отводит глаза.

– К чему сие раболепие и низкопоклонство? Не надо! Мир стоял и до моего появления – и ничего, как-то держался. Старая добрая песня: «Если не Курфюрст, то кто?» Неужто и ты оказался падким на пропагандистские сказки для идиотов?

В сущности, все очень просто: достаточно извести толковых соперников, прибрать к рукам финансы и большую часть информации, а остальное – дело техники… Вот так и рождается диктатура. И я говорю это без самодовольства, гордости и нарциссизма – лишь с горечью и сожалением.

Деменцио пренебрежительно машет рукой.

– Интересно! Такое ощущение, что вокруг – мир розовых пони. Как вы намерены править без диктатуры? Это Ландграфство – тут не может быть демократии! Власть – аппарат принуждения, и если принуждаем не мы, то с неизбежностью принудят нас. Вот и весь выбор. «Политика есть искусство возможного», а враги ожидают лишь шанса – мгновенной, секундной слабости, чтобы вгрызться в сочное тело Ландграфства. А там уже наши зубы – и чужим здесь не место! Как говорится, твори свою Волю – таков да будет Закон.

Слабый смех Курфюрста перерастает в мучительный кашель.

– Кха, кха, кха… Надо было назначить тебя Министром госпропаганды! Жаль, поздно разглядел твой риторический дар… Впрочем, регалий у тебя предостаточно – Почетный Инноватор, Первый советник, Глава правительства, Казначей, Святейший кардинал, Распорядитель дворцовых имуществ, Генеральный секретарь, Заместитель главнокомандующего… Ничего не забыл?

Деменцио кивает. Двоякий ответ: то ли да, то ли нет – непонятно.

– Ваше величество, что вы ходите вокруг да около? Скажите, что вас гнетет, и я найду необходимое средство!

Пронзительные ярко-красные глаза Советника искрятся молодостью и задором. Как жаль, дружище, что сейчас мне придется тебя расстроить…

– Хорошо, Деменцио! Только прошу, прими мое решение с пониманием…

– Разумеется. Разве могу я иначе?

Он подходит к балкону и, бросив задумчивый взгляд на солдат, молча бредущих под колким моросящим дождем, задергивает шторы.

Скоро пойдет артиллерия – кулеврины, гаубицы, мортиры, единороги. И, конечно, моя гордость: ракетные комплексы «Аскендеры». Было бы неплохо снять про них мультик и показать затем на экране, дабы все узрели наше могущество. А еще лучше – во время обращения к Ландграфскому сейму. Точно! Курфюрсту произнести эту речь будет, естественно, не под силу. Вот и выступлю я.

«Аскендеры»… Моя прелесть, мое изобретение! Само совершенство. Браво, Деменцио Эосфор Урсус! Браво!

Курфюрст в нерешительности потирает изможденные руки. Какие тощие, страшные пальцы – словно у мертвеца. А эти синие, полупрозрачные ногти… Кровь отказывается течь по жилам – замерзает, застывает прямо в моих венах. Ужасное зрелище!

Ладно, все, хватит! Довольно жалости к себе и самоуничижения. Пора переходить к делу.

Помолчав пару секунд, он начинает:

– Вот что, Деменцио! Ты, наверное, знаешь, что вопросы престолонаследия – самые сложные вопросы в мире… Не вопросы крови, нет! Власть – всему голова, и именно о ней приходится думать в первую очередь. Особенно когда наступает время прощаться. Преемничество… Призрак сего жуткого слова преследовал меня всю мою жизнь. В общем… – Тяжкий вздох. – В общем, я принял решение. Мой преемник… Он должен быть лучше, талантливее, амбициознее меня. Кроме того, я хочу быть всецело уверен, что он сохранит то немногое, чего сумел я добиться. Кто-то близкий, понятный, из моего окружения. И такой человек есть у меня на примете…

Мужественное лицо Деменцио озаряется светлой улыбкой.

– И? Кто же он?

Я чувствую сладкий привкус триумфа!

За окном слышен шум – должно быть, приближаются катапульты и бронетехника. Стоя по колено в воде, солдаты толкают чугунные пушки. Как хорошо, что наши самолеты умеют летать сами – не надо тащить их, подобно воздушным змеям. И это тоже моя разработка! Ландграфские инновации работают великолепно. Скоро их вдохновитель станет главою всего – преемником почившего в бозе Курфюрста. Ждать осталось недолго!

– Деменцио, прости меня ради Бога! Мой преемник – твой конкурент. Тот, кого ты ненавидишь… Но я хочу – нет, я требую! – чтобы вы немедленно помирились. Нелепые детские обиды нам теперь ни к чему. Будете работать вместе… Слушай и внимай моему слову: Начальник Великого следствия Дункан Клаваретт – будущий глава государства!

Как гром среди ясного неба… Я не верю – это какая-то шутка!

Первый советник, словно в забытьи, опирается на подоконник. Тишина… Слышно, как в углу тикают древние, полуразвалившиеся часы, как их маятник, злорадно насмехаясь над Деменцио Урсусом, описывает в воздухе широкую, издевательскую улыбку: влево – вправо – и снова обратно.

Невообразимо! Как же так, где я мог ошибиться? Не верю собственным ушам… Дедуля, ты в своем ли уме? Дункан Клаваретт – эта наглая, самодовольная скотина – как посмел он обойти меня на повороте?

Ну ничего, я этого так не оставлю… Еще не поздно все поменять! Скоро, скоро вы познаете ярость Деменцио Эосфора!

– Ваше величество, не понимаю! Назначить Дункана Клаваретта преемником? Я, конечно, против него ничего не имею… Он мне даже нравится – где-то там, в глубине души… И не враги мы с ним вовсе – в конце концов, вместе работаем на благо Ландграфства! Но не кажется ли вам, что это решение… Как бы помягче выразиться… несколько недальновидно, опрометчиво, что ли? Политически нецелесообразно! Задумайтесь: что скажет народ? Прежние времена давно канули в Лету – теперь он безмолвствовать не станет. Кажись, не Гришку Отрепьева на царство выкрикиваем! Родная душа, это чревато очень и очень серьезными последствиями для государства. А главное – для всех нас! Ваше величество, может, стоит еще пару дней поразмыслить?

Курфюрст раздраженно стучит пальцами по подлокотнику кресла.

– Да пойми ты, Деменцио, – нет у меня этих дней! Давай говорить откровенно – так, как мы всегда делали прежде. Я знаю, что ты хотел стать наследником. И это правильно! Не стоит стесняться вселенских амбиций, ибо они – признак выдающегося ума и железной воли. Более того, в любой другой ситуации я поддержал бы тебя всем, чем возможно. Вся мощь государственного аппарата – огромной махины! – была бы брошена на избрание тебя новым Курфюрстом. Придумали бы какие-нибудь нацпроекты, организовали бы верноподданнические демонстрации; на худой конец, поругались бы с теми, с кем еще не успели, – и под этим предлогом устроили бы маленькую победоносную войну. А уж Ландграфский избирательный ареопаг посчитал бы голоса, как надо – не зря же мы туда Памфила Кудесника посадили. Да кому я это рассказываю – ты и сам в курсе всех технологий.

Друг мой, да вот беда – ты абсолютно прав, когда говоришь про грядущие перемены. Мы стоим на пороге серьезнейших потрясений; новое время стучится в прогнившие двери. Даже не стучится, нет, – оно их выламывает… И удержать прежний порядок вещей теперь уже невозможно.

Взгляни на меня – всю свою жизнь я противился переменам, шел против хода истории. И чего я достиг? Лишь того, что мягкий бриз недовольства вот-вот обратится в великую, всесокрушающую бурю.

Деменцио, железная длань революции уже занесена – и не дай ей Бог пасть на твою многострадальную голову. Раздавит, как букашку, и никто не услышит глас вопиющего в ночи, и никто не прибежит на истошные крики о помощи. А все потому, что ты – продолжение меня: моей политики, моей идеи и даже – признаемся честно – моих преступлений. Ты – больше, чем друг, ты – мое alter ego, а потому подпустить тебя к власти – значит обречь Город на неминуемую гибель. И тебя вместе с ним… Вот почему Дункан и только лишь Дункан способен меня заменить. Он достоин – можешь не сомневаться!

Дурной старикашка! Нотации мне читать вздумал… Что бы он себе ни возомнил, все будет по-моему! Просто придется пойти иным, чуть более извилистым и тернистым путем. Что ж, мне не впервой!

Жаль Курфюрста – он сам выбрал свою участь!

– Ваше величество, не смею перечить. Вы разбираетесь лучше. Но позвольте сообщить – отовсюду, со всех концов Ландграфства, ко мне поступают сигналы о вопиющей нелояльности Дункана Клаваретта. Я не говорил вам о них, не желая без особой надобности травмировать и без того ранимое старческое сердце. К тому же я не любитель сплетен – и вам это прекрасно известно. Но коли речь идет о будущем государства, я не имею права молчать!

Знаете ли вы, мой Повелитель, что́ Дункан Клаваретт говорил своим приближенным? Какие крамольные, еретические речи он произносил? Вижу, вы не в курсе. Так я расскажу! Позавчера поздно ночью, выйдя на балкон во время Дня городского единства (приуроченного, между прочим, к вашему светлейшему тезоименитству), он жестом повелел оркестру замолкнуть, а танцующим собраться подле него. И затем, гордо протянув руку, средним перстом (средним, какое кощунство!) указал на самый изысканный и величественный дворец, что сиял на фоне темного небосклона. На наш с вами дворец! И когда все притихли, он прилюдно воскликнул: «Курфюрст! Деменцио! Вы меня слышите? Я присягаю новому миропорядку, что снесет вас, подобно цунами!» Немыслимая пощечина общественному вкусу! И все, кто был на приеме – от мала до велика, от халдеев до высших сановников Города – стали свидетелями сего дьявольского откровения. Можете спросить кого угодно: он не просто еретик – он отступник, который ненавидит нас, как никто и никогда прежде!

Опустив голову, Принцепс закрывает глаза.

– Деменцио, да брось ты! Он наверняка был пьян…

– Конечно, был пьян, и это еще одна причина, почему ему нельзя быть Государем. Он не просто «был пьян» – он всегда пьян! Всегда! Кроме раннего утра… Да и то – раз на раз не приходится.

Курфюрст вздыхает и сокрушенно машет рукой.

– Неприятно. Но не смертельно! Вылечится… «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в меня камень»!

– Ваше величество, не произносите сих страшных слов! Они лицемерны… Этой фразой можно оправдать все, что угодно. Поймите, пьянство – лишь частный случай, лишь один из множества недостатков, каждый из которых сам по себе несовместим со священной и неприкосновенной властью Курфюрста, коея, как известно, исходит от самого Бога. А способен ли Дункан править сообразно непостижимой воле Господней, править благочестиво, добродетельно и бескорыстно?.. Сомневаюсь!

Хорошо, если этот аргумент вас не прельщает – приведу еще один: не далее как сегодня Городской приорат направил мне официальный запрос о ходе расследования по делу Настоата. А ответа, ваше величество, я им дать не могу! Оно и неудивительно – мне сказать попросту нечего! А все потому, что уже несколько недель подряд Великое следствие занимается всем чем угодно, только не раскрытием преступления. Ни допросов, ни свидетелей, ни даже ареста подозреваемого!

Но и это еще не все! Хотите анекдот? Так вот: сегодня утром некая Иненна – новая любовница Дункана и, по совместительству и «случайному» стечению обстоятельств, еще и высокопоставленный криминалист Великого следствия – соизволила-таки, спустя почти месяц с момента совершения преступления, пожаловать на осмотр тела убитой. И как вы думаете, что она там обнаружила? А? Сейчас будет смешно: ровным счетом ничего! Тела жертвы как не бывало – точно так же, как и любых записей о его поступлении. Оно испарилось! Понимаете, просто исчезло из морга, охраняемого, кстати, лучшими кондотьерами Следственной гвардии. Как вам такой поворот? По-вашему, подобный бардак – это нормально? А Дункан и в ус не дует – пропала мертвечина, да и черт с ней! Новая появится!

Впрочем, оставим морально-этическую сторону этого бреда. Ведь есть проблема похуже: теперь все мы, вся Городская администрация, извините за выражение, в полной и беспросветной жопе! Я даже представить себе не могу, каким образом после таких чудес и оказий, допущенных Великим следствием, можно вообще раскрыть преступление: у нас не осталось никаких следов его совершения. Будто убийства и не было вовсе – нет ни жертвы, ни очевидцев, ни мотивов, ни преступника. Комедия, да и только!

Народ начинает роптать – кругом сумятица, раздрай, неразбериха. Разброд и шатание всюду. Наши бесчисленные «доброжелатели» уже пустили презабавнейший слух: якобы это убийство, своей жестокостью потрясшее Город, – не что иное, как очередной медиапроект ландграфской власти – так сказать, мистификация, результат творческого замысла «выжившего из ума Курфюрста». Это дословная цитата, прошу вас заметить! Якобы мы с вами это преступление инсценировали, а затем красиво осветили его в прессе – и все ради того, чтобы исподволь, подспудно наделить неограниченными полномочиями Великое следствие и его единоличного хозяина – Дункана Клаваретта. Ничего себе подозрения, а? И вы еще планируете назначить его воспреемником собственной власти? Глупо, опрометчиво и безрассудно! Вот увидите: нас с потрохами сожрут за такие художества! Не забывайте: Vox Populi, Vox Dei[33]. Не умышляйте себе святотатства!

Медленно раскачиваясь из стороны в сторону, Курфюрст встает со своего кресла. Ноги дрожат. С трудом подойдя к окну, он распахивает его настежь. Мелкие капли дождя колют землистое, морщинистое лицо, по которому пробегает судорога отчаяния.

– Не хватает воздуха… Почему здесь так душно? Мы словно в преисподней.

Почетный Инноватор саркастически усмехается.

– Вот что, Деменцио… Я знаю все это и без тебя! Не пристало нам прислушиваться к подлому гласу плебеев, к сплетням легкомысленной и безмозглой толпы. Эти же самые люди всего пару недель назад обвиняли меня в сокрытии факта убийства, а теперь, оказывается, я сам его и придумал. В первых обвинениях хотя бы была доля истины: я не желаю раскачивать лодку, покуда она не зашла в гавань, а значит, кое-какую информацию действительно порой приходится придержать, не давая ей всеобщей огласки. Но та ахинея, которую ты только что рассказал, – она за гранью моего понимания… А потому – плевать! Пусть думают все что угодно!

Солнце уже село – как быстро летит неодолимое, неподвластное время. Войска все идут – и будут идти целую вечность. Таков уж наш Город! Иного в нем не дано.

Сквозь пелену дождя призрачно и умиротворенно сияют огни Адмиралтейства. Я люблю смотреть на них вечерами. И что я здесь делаю? Ведь когда-то я мечтал стать капитаном, первооткрывателем, конкистадором… Мечтал плыть сквозь штормы и ненастья, чтобы в кои-то веки догнать неуловимый, убегающий от меня горизонт; хотел в сопровождении оглушительных раскатов грома или при свете танцующего огня факелов гордо водрузить Ландграфское знамя на самую вершину Темпло Майор, или дворца Ла Монеда, или, на худой конец, Пекинского комиссариата! А потом оказалось, что таких мест даже не существует…

Мечты… Как не вовремя вы проснулись! Должно быть, это и есть наказание. Мечтать, гния здесь, среди бесконечных болот, на одиноком, покосившемся троне…

Курфюрст стоит молча; ветер ожесточенно бьет щеколдой в пыльную оконную раму. Будто встрепенувшись, Государь продолжает:

– А знаешь, мне до безумия интересно, что произошло с телом убитой… Быть может, Иненна его и украла? Кто она такая? Откуда взялась? Я раньше о ней даже не слышал.

Деменцио укоризненно качает головой.

– Я же говорю, новая любовница Дункана. Из какого-то там стародавнего рода. Скорее всего, появилась здесь задолго до нас – а может, даже и до Великого Архитектора. Аристократия, мать ее… Соль земли! Мне докладывали, что некогда она хотела с нами связаться, увещевала восстановить ее в прежних правах – кажется, это было вскоре после казни Майтреа. Тогда же вы ее и послали, а теперь даже не помните. Я еще отправлял ей нашу стандартную телеграмму – мол, отвяжитесь от нас и не пишите сюда боле. Да уж, красиво мы ее приложили! И справедливо: ибо наглость и бесцеремонность древней аристократии может сравниться разве что с ее бездарностью и пороками. Согласитесь, при строительстве Нового мира такие попутчики нам ни к чему… Впрочем, подлая аристократия все же сумела пролезть в Городскую администрацию, и революционный задор оказался намертво скован дворянской коростой. Детская болезнь «правизны» оказалась непобедима.

– Деменцио, хватит! Сейчас не до политфилософии. Лучше ответь на вопрос, который я задал: как думаешь, могла Иненна выкрасть тело убитой?

– Сомневаюсь, ваше величество. Да и зачем ей? Единственный вариант – по прямому указанию Дункана Клаваретта, чтобы скрыть полный провал в работе Великого следствия. Мол, тела нет – но вы держитесь…

– Чушь! Дункан бы на такое никогда не решился… Но вот что я думаю: кто вообще сказал, что преступник – мужчина? Ведь между девушками вполне мог возникнуть конфликт на почве ревности, зависти и еще Бог знает чего. Чем не мотив для убийства и последующего сокрытия тела?

Деменцио вздыхает. Поправляет мне воротник. Кладет на левое плечо руку. Сквозь тонкую, холодную, почти мертвую кожу я ощущаю жар его плохо скрываемой ярости.

– Государь, это маразм! Глупая, пустая, неправдоподобная идея, лишенная всяких логических оснований. Неужели вы не понимаете, что сейчас происходит? Вы – самый рациональный человек из всех, кого я когда-либо видел, – хватаетесь за соломинку, пытаясь убедить себя, что у Дункана все не так плохо, что расследование близится к завершению. Но это не так – истина проста и печальна: Дункан не справляется, он исчерпал себя, ищет да не обрящет. Сам того не сознавая, он лишь отдаляется от источника света.

Впрочем, если хотите, могу арестовать Иненну – предлогов хоть отбавляй: например, за преступную халатность при обращении с телом. И вы лично раскрутите ее на признание… Но вот вопрос: тот ли это путь, в котором нуждается Город?

Как трудно дышать! В груди – камень, и с каждым новым вздохом он растет, расширяется, крепнет. Скоро заполонит собой весь окружающий мир. Мой собственный, медленно погибающий мир…

– Нет, Деменцио! Конечно же, нет. Не стоит делать резких телодвижений – все и так хуже некуда. Будем ждать.

Первый советник улыбается.

– Так, может, и с назначением Дункана стоит повременить? По крайней мере, до тех пор, пока не прояснится ситуация с телом?

– Деменцио, да она и не прояснится – неужели ты не понимаешь? Время упущено… А ждать бесконечно я не могу. Решение принято – и оно будет исполнено, чего бы мне это ни стоило. Но в одном ты прав: Дункан Клаваретт непременно должен раскрыть дело, поймать преступника и передать его в руки Фемиды. Иначе никак – народ не поймет. Грядущая власть должна обрести твердый фундамент: почет, уважение, восхищение толпы, признание заслуг перед Ландграфством – вот что необходимо Великому следствию.

Почетный Инноватор взрывается негодованием:

– Ваше величество, да послушайте же себя! Какой еще почет? Какое уважение? Неужели вы не видите, что Дункану и дела нет до интересов Ландграфства?

Курфюрст медленно, едва не спотыкаясь, возвращается к креслу. От боли никуда не укрыться! Стоишь – и старые трухлявые кости гнутся, трещат, рассыпаются, отлетая словно щепки от гнилого полена. Сидишь – и невыносимо ломит все тело. Будто внутри тебя сотни иголок, и каждая из них так и норовит, терзая измученную плоть, вылезти, проскрестись на свет Божий…

– Деменцио, меня поражает твое фарисейство! Скажи, а тебе? Тебе лично есть дело до интересов народа? Давай говорить откровенно!

– Напрасно, ваше величество! Напрасно вы упрекаете меня в лицемерии! Для меня интересы Ландграфства – отнюдь не пустой звук. И где-то там, – Деменцио указывает на грудь Курфюрста, – где-то там, в глубине души, вы это знаете! Без человека не было бы и меня. Точно так же, как, например, и Великого Архитектора.

– Ну надо же… Золотой ты человек, Деменцио! Все о Ландграфстве думаешь! Какое двуличие! Не отпирайся! – Курфюрст повелительно бьет ладонью по подлокотнику кресла. – И не спорь – тем более, что ты все делаешь верно! Лишь дурные правители забывают о своих интересах и полностью отождествляют, растворяют себя в государстве. Почему? Сейчас объясню! Позволь изложить мою концепцию власти. Хотя ты ее и так знаешь – к чему притворяться? Чай не первый год вместе.

В жизни своей я имел дело с самыми разными правителями, царствовавшими в больших и малых, богатых и бедных, аристократических и плебейских республиках и тираниях. Были среди них песьеголовцы, кинокефалы – свирепые, бесстрашные люди с головами бульдогов и мопсов; укары, отколовшиеся от нас и дерзновенно возомнившие себя вершителями собственных судеб; бестолковые союзники из сатрапий третьего мира, которым – признаемся честно – нужны лишь деньги да военная помощь; и, конечно, вековечные, заклятые враги нашего Города – властители Объединенного Запада. Последние, правда, давно не считают меня равным… Что ж, не беда, им самим хуже – ибо мы способны создать миру такие проблемы, от которых никому и никогда не укрыться. А потому разговаривать с нами все же придется!

Сейчас, в преддверии смерти, весь этот калейдоскоп царей, князей и архонтов – таких одинаковых и таких непохожих – проходит перед моим внутренним взором. И знаешь, что́ я наконец осознал? Глупо требовать от правителя, чтобы интересы государства он ставил превыше своих. И народы – агнцы Господни – должны раз и навсегда зарубить эту истину у себя на носу. Не дай им Бог привести во власть человека, который будет радеть за них больше, нежели за свою собственную участь!

Деменцио, ты пытаешься убедить меня, что ты бескорыстен? Зря! Очень напрасно… Ибо подобные альтруисты бывают лишь двух типов: первый – это святые, но ни одного из них я так и не встретил. Попробуй, возведи на престол Мать Терезу, или Нильса Мунделу, или, например, Мухандеса Ханди, или еще кого-нибудь из вымышленных персонажей – и посмотришь, что́ будет. Святым не место во власти! Они провалят все, что возможно; они оторваны от мира, от бытия, они – его исключение; изгои, бастарды Вселенной, не похожие на обычного человека. А посему законы, кажущиеся им естественными и сообразными, на деле ведут к хаосу, разрушению и смерти. Святые идеально подходят лишь для создания религий или сожжения на костре, причем и то, и другое – скажем прямо – всегда заканчивается океанами и океанами крови…

Но есть и второй тип политических альтруистов – это фанатики. Для них не существует ничего, кроме Города, Ландграфства, Нации. Всю свою жизнь они видят сквозь призму сопричастности великой идее, концепции «всеобщего блага», которое, как известно, неминуемо оборачивается упадком, деградацией и общественным произволом. И таких правителей, к сожалению, повидал я немало… Что уж греха таить – на заре истории я и сам был таковым. Какая ирония: с раннего детства я презирал бунтарей, пассионариев и смутьянов – всех тех, кто движим не материей, но сверхценной идеей, пока однажды не осознал, что в своей жгучей, обжигающей ненависти я и есть главный фанатик! К счастью, по мере старения все изменилось: жар неистовства, бушевавший в моем сердце, стал холоднее и мягче; сейчас – он потух вовсе. Фанатизм испарился. Хотя, может, изменился не я, а сам Город, который боле не приемлет буйства и исступления. Впрочем, я отошел от темы…

Так вот, правители подобного рода готовы на все, на любые преступления, кощунства и лиходейства, коли верят они, что зверства сии оправданы интересами государства. Помнишь историю про Талинса, Верховного песьеголовца, который якобы оставил после себя лишь потертую шкурку, косточку, кисет да сапоги – и три златых в придачу? Альтруист и бессребреник – тут не поспоришь! Жаль только, что количество соплеменников, заживо сожранных его прихвостнями, исчислялось сотнями тысяч – уж об этом теперь никто и не вспомнит…

Или еще один, более яркий пример: Алеман, что затеял «окончательное решение эльфийского вопроса» – или, говоря проще, вознамерился истребить всех ученых, банкиров и колдунов, имеющих хтоническое происхождение; уничтожить их как «не соответствующих традиционному фенотипу гуманоидной расы». Уж он-то, поверь, думал о себе в последнюю очередь – и свято верил, что ведет свое Племя к победе. И каков итог? Половины сородичей как не бывало – запинали всем миром; и правильно сделали – ибо фанатиков, как и святых, нельзя подпускать к власти! И не потому, что они якобы не думают о народе – напротив, они заботятся о нем чересчур рьяно!

Курфюрст умолкает. После долгого монолога у него пересохло во рту.

– Деменцио, дай воды! Я тебе, случаем, не надоел? Мне кажется, ты почти уснул – только храпа не слышно.

Почетный Инноватор смеется.

– Нет-нет, ваше величество, напротив! Очень познавательно и интересно. Я внимательно слушаю. Не понимаю только, какое отношение все это имеет к нам и к будущему Дункана Клаваретта?

– А ты потерпи – скоро поймешь! Я еще не закончил. – Курфюрст собирается с силами. – Так вот: существует и третья группа правителей – самая многочисленная и распространенная: те, что идут во власть ради достижения своих собственных целей – и ни за чем больше. Всеобщее благо, конечно, до некоторой степени заботит и их – но далеко не в первую очередь, а лишь постольку, поскольку оно не противоречит их личным интересам. И Дункан – ярчайший пример подобного рода. Второй пример – это ты, Деменцио. Именно так! Разница лишь в том, что Дункан, в отличие от тебя, предельно честен перед собой и другими – и не скрывает своих сокровенных, глубинных мотивов. Разве это не достойно уважения?

– Хм… Не уверен! Уж больно печальную картину вы рисуете перед моим взором… Но что же народ? Ужель обречен он на бездну страданий, коли такой правитель и есть ваш идеал Государя? Макиавеллизм нынче не в моде – прошу, не озвучивайте подобных теорий! Ведь мне – вашему покорному и преданному слуге на все времена – изощренный цинизм всегда был противен. Мне претит обхождение с народом, как со скотом, с бездушною массой!

Курфюрст машет иссохшей рукой.

– Да прекрати ты паясничать! Думаешь, я не вижу, что ты насмехаешься? Макиавелли – это как раз ты: Змей-искуситель, Лукавый, хитрец, что опутал всех нас паутиной обмана. Проблема лишь в том, что за много столетий я успел тебя полюбить – вот и терплю эти издевки, хотя давно пора послать тебя на все четыре стороны.

И насчет народа ты в корне не прав: как раз при правителе-эгоисте перед ним открываются поистине грандиозные перспективы. И это не оксюморон, не парадокс – это подлинная правда жизни, как бы нелепо сие утверждение ни звучало! Пойми: если мы имеем дело не со святым и не с безумным фанатиком, то все, что нужно обычному человеку, – просто задуматься, трезво и вдумчиво оценить, насколько цели и интересы политика соотносятся с его собственными, человека, потребностями и идеалами. И если они совпадают, то поддержать такого правителя – долг каждого здравомыслящего гражданина; если же нет – гнать его в шею!

Вот и все! Никаких причитаний про «доброго Царя-батюшку», никакой надежды на Спасителя и Мессию, никаких нелепых и беспочвенных ожиданий, что Государь якобы будет заботиться о тебе сильнее, нежели о собственном благе. Пора отбросить детские сказки – и заменить наивно-идеалистическую, патерналистскую веру в «Отца Отечества» сугубо рационалистической концепцией совпадения интересов. – Курфюрст переводит дух. – Что скажешь? Как тебе, Деменцио? По-моему, недурно для старика! В общем, запомни: Дункан Клаваретт – наш единственный кандидат, и мы его поддержим, как бы ты к этому ни относился!

Взгляд Деменцио Урсуса мрачнеет с каждой секундой. Чернеет, подобно грозовой туче.

– Не вижу логики, Государь! Набор клише и пустых штампов. Подобные мысли не вяжутся с вашим обликом: с глубиной и монументальностью личности, деяниями, совершенными на протяжении последних столетий. Я думаю, не стоит расшифровывать, что́ конкретно я имею в виду: изгнание оппозиции, установление единомыслия, геополитические мегапроекты. Остальное можете припомнить сами, коли я что упустил. Так что теория – это одно, а на практике… На практике вы – типичнейший Pater Patriae, Отец Отечества, а потому глупо рядиться в лучезарные одежды поборника гражданской свободы! Будьте последовательны до конца! Признайте: вы – Царь царей, Гелиант, Солнцеликий! И не отступайте ни на йоту от этой идеи!

– Все так, Деменцио. Ты прав, как обычно… И именно поэтому я и хочу, чтобы следующий правитель был в чем-то отличен. Текущую систему уже не изменишь – она навязала мне, что и как делать. Не я ей – она мне! И теперь ничего не исправить – остается только ломать… Власть, История, Хронос – это космическая сила, что не зависит от человеческой воли; она диктует собственные условия, законы и прихоти, а мы, правители, вынуждены ей подчиняться. Я был не злонамерен, но слаб – и не смог бросить ей вызов. А когда ветер истории переменился, подул в иную, прямо противоположную сторону, я уже слишком забронзовел, обратился в неподвижного идола и не сумел вовремя повернуть парус. Так и плывем мы – на всех парах, да против воли истории… Прямо на острые рифы! И Дункан Клаваретт способен сойти с этого гибельного курса.

Знаешь, почему я уверен, что он добьется успеха? Дункан – само воплощение тимократии, доблестной власти героев и честолюбцев. Не философы должны руководить государством, нет – древний бог Аристокулос Плейтос жестоко в том ошибался! Только правители с поистине вселенскими амбициями, великие храбрецы и честолюбцы могут привести народ к спасению и преуспеянию. Им нет нужды воровать, строить яхты, дворцы, фермы для уток, ибо не к богатству стремятся они, но к славе. Деньги для них – мусор, ничто, мишура, пыль времен, нужная лишь здесь и сейчас – исключительно как средство, инструмент для достижения цели.

А теперь взгляни на тех, кто стоит подле нашего трона… Да, Деменцио, ты все правильно понял: сравнение сие – явно не в нашу пользу. Обогащение всегда было первейшим мотивом ландграфской администрации – признаемся честно! К чему нам экивоки, иносказания, фигуры умолчания? Мы – это коррупция, непотизм, бедность; Дункан – Республика талантов, меритократия, ореол славы и процветания. Это как раз тот самый случай, когда интересы правителя и вверенного ему государства совпадают полностью и абсолютно.

Конечно, ему плевать на всеобщее благо, счастье народа и тому подобные вещи. Ты все верно подметил. Молодец! Да только не учел главного: Дункан будет вынужден заботиться о Ландграфстве, как бы безразлично оно ему ни было, ибо без народного счастья и благоденствия никогда не обретет он ни искомой славы, ни почета, ни вящего обожания. А тем более – места в истории… Честолюбцы – вот кто деяниями своими движет время вперед; они и только они – авангард всемирной истории. А посему Дункан – идеальный вариант для нашего Города. И на том давай поставим жирную точку!

Точку здесь буду ставить я – и никто больше! Что ж, жребий брошен. Курфюрст, Дункан, поверьте – у вас нет ни единого шанса!

– Да, и вот еще что, Деменцио… Нужно ускорить расследование. То, что происходит сейчас, – недопустимо. Так больше продолжаться не может. Похоже, мне придется вмешаться и самому выбить признание.

– Воля ваша, мой повелитель! Прикажете отыскать Иненну?

Курфюрст задумчиво переводит взгляд на дверь, отделяющую Залу приемов от внутренних чертогов замка.

– Нет… Оставь в покое несчастную девушку. Поступим иначе. – Набрав полную грудь воздуха, он хрипло кричит: – Лисаветт! Альгвасил! Ты еще здесь, во дворце? Скорее сюда! – Судорожный топот за дверью. – Как хорошо, что ты не ушел… Есть поручение: срочно арестуй и приведи ко мне Настоата!

За окном, зловеще гремя и разбивая брусчатку, ползут смертоносные Онагры и Скорпионы[34].

Глава IX

Summa theologiae[35]

Иненна, Дункан, Курфюрст, Деменцио; политические интриги и хитросплетения; превратности судьбы; борьба за власть и возможность всадить нож в спину – все это, конечно, прекрасно, но не пришло ли время вернуться? К себе, к собственной жизни; к своему почти уже забытому микрокосму… Смотреть на мир чужими глазами – что может быть занимательнее? Но где же я в этой истории? Где мои чувства, мысли, воспоминания? Где сердце мое, состоящее, как известно, целиком из железа?

Я здесь один, совершенно один, на самом краю света – в этом бесконечном, ледяном замке, изредка поющем мне заунывные песни. Даже Ламассу куда-то запропастился – уже несколько дней от него ни слуху, ни духу. Не оставил ли меня мой единственный верный попутчик?

Тихо падает снег. Вдали слышен звук топора – не покладая мозолистых рук, Нарохи добывают древесину для своих лодок. Зачем они здесь? Ведь вокруг – ни души, и сами они – точно не души. Кто они – сторожа или слуги, подчиняются мне иль охраняют? Впрочем, нет смысла выяснять подобные глупости – пусть все идет, как идет. Все, как и прежде. Выхода нет.

Позади меня раздается смех.

– Пессимизм? Как-то на вас не похоже… Не придумывайте, молодой человек! Исход обязательно найдется. Вопрос в том, заметите ли вы ту развилку, что ведет прямиком к выходу, или так и будете плутать в потемках… Точно как эти неприкаянные души. – Незваный гость протягивает мне руку, на которой блестят десятки тающих, словно умирающих снежинок. – Что вы так удивленно смотрите? Не ждали? А я тут, пришел вас навестить!

Удовлетворенно развалясь в кресле и добродушно посапывая, гость смотрит на меня с улыбкой. Раньше я и не замечал, насколько он похож на кота, упивающегося сытой, размеренной жизнью.

– Холодно у вас тут… Почему не топите? Никогда не понимал людей, пренебрегающих минимальным комфортом. Добродетель отнюдь не подразумевает самобичевания. В крайнем случае, могли бы и о госте подумать. Я уж не молод – кости-то ломит. И лишний вес дает о себе знать… По правде говоря, это очень нелепый предрассудок – якобы жир греет. Ничего подобного! Как раз наоборот – мне из-за него только холоднее… Ну что вы молчите – будто привидение увидели. Могу вас уверить – я не оно. Я – Он!

И вновь заливается веселым, приветливым смехом.

– Энлилль? Доктор? Немыслимо! Уж кого-кого, а вас я ожидал встретить в последнюю очередь.

– Что, не рады увидеть старого друга?

– Рад, Энлилль! Очень и очень рад! Вы один из немногих, от кого меня пока еще не тошнит… Да и Читатель, подозреваю, успел по вам соскучиться. Выглядите, кстати, не очень. Круги под глазами. Устали с дороги?

Энлилль снисходительно машет рукой.

– А, это мелочи! Здоровье у меня, как у быка. Хотя, конечно, время берет свое. Я всегда был с ним не в ладах. Как говорится, «медленно мельницы мелют богов, но старательно мелют».

Темно-синие глаза доктора искрятся задором.

– Поразительно… Идти сюда – несколько дней. На дороге врата, подле врат – Нарохи, которые никого и никогда не пускают. Одну лишь Иненну как-то пустили – наверное, потому что она из Ландграфского следствия. Но вы-то… как вы здесь очутились?

Доктор заговорщически подмигивает.

– Молодой человек, ну что вы! Как ребенок, ей-богу! Двери этого дома всегда открыты для доброго доктора. Меня здесь ждут. И добираться сюда совершенно недолго – десять минут, и я в вашем кресле. Очень, кстати говоря, неудобном. Пожалуйста, купите новое, не экономьте на подобных вещах! Надоело здесь ерзать – попробуйте сами: это же пытка! – Энлилль с трудом перекатывается с левой ягодицы на правую. – Ну а если серьезно, то ваш Замок и моя Больница, в сущности, одно целое, просто разбитое на две половинки. Вот почему меня рады видеть везде: и у вас, и в наших больничных покоях. Скажу больше: путь к нам всегда лежит через вас – ибо как можно попасть ко мне, минуя ваш Замок, расположенный прямо перед больничным фасадом? Дорога-то одна – других пока не построили. Дорога, что ведет к храму. Не так ли?

– Понятия не имею! Не представляю, о чем вы сейчас говорите.

– Ладно, ладно… Все как обычно! Кстати, не предложите ли мне чаю? Прохладно, не хотелось бы простудиться.

Этот доктор все же чертовски забавный! Только безумного чаепития в стране чудес мне сейчас не хватало.

– Энлилль, я бы с удовольствием. но, как видите, вокруг одни пустоши. Так что придется сидеть и мерзнуть – иного нам не дано. Тем более, строго говоря, я вообще-то здесь в заключении.

– В заключении? Ха-ха-ха. Бросьте! Не смешите старика… Это лишь видимость; мы оба знаем, что вы здесь – полноправный хозяин, а посетители из Города, ненароком заглядывающие к вам, – не более чем гости. Помните, как ловко вы спровадили Иненну? Да-да, не удивляйтесь, я в курсе всех произошедших событий!

Слухи ходят по Городу, один страшнее другого. Говорят, вы так запугали бедную девушку, что по возвращении в Великое следствие она взяла да и выкрала тело жертвы. Ха-ха, представляете? Вот так конфуз! Коллизия! Кто-то даже считает, что вы ее загипнотизировали. Или соблазнили. А может, речь идет о преступном сговоре, в том числе при участии Дункана Клаваретта, Курфюрста или Деменцио Урсуса. В общем, вариаций масса! Но не волнуйтесь – что вы так помрачнели? Успокойтесь, я не верю ни единому слову этих городских сумасшедших! Их длинные языки и лживые речи оскорбляют слух добропорядочных граждан!

Неужели?.. Что он несет? Очередная нелепая шутка?

– Доктор, о чем вы? Тело исчезло? Куда? Как?

Энлилль накрывается невесть откуда взявшимся пледом. Пристально и оценивающе смотрит в глаза.

– А вы разве не знали? Да, тело пропало! Третьего дня. Как и куда – одному черту известно. Да и то не факт… Если честно, я подозреваю, что его вовсе никто не воровал – оно исчезло, повинуясь неумолимому круговороту жизни: мы в самом начале цикла, и убийство для нас отныне не в прошлом, а в будущем. Я говорил: все неустанно и безостановочно повторяется – вот тело и испарилось, дабы убийство могло свершиться вновь. Замкнутый круг, понимаете?

– Нет, абсолютно не понимаю! И не хочу понимать. Это чушь! И вообще: кто вам сказал об исчезновении тела?

– Как это кто? Я – ваш лечащий врач, официально назначенный Следствием. Физиотерапевт и психиатр – так сказать, целитель человеческих душ. Поверьте, у меня очень широкая специализация! Так вот – вполне логично, что я располагаю полным доступом ко всем материалам дела.

И вот что я имею честь сообщить: молодой человек, не беспокойтесь, все в порядке – никаких следов вашего пребывания в морге обнаружено не было. А если бы и было… – Энлилль привстает с кресла, наклоняется к моему уху и, картинно озираясь по сторонам, шепчет: – А если бы и было… Я нашел бы, что́ сделать.

И вновь удовлетворенно растекается в кресле.

Я смотрю вверх. Темное, темное небо. Где купол этого замка – неужто еще выше, над самим небосклоном? Подобно сотням переливающихся звезд, в холодном, разреженном воздухе мерцают снежинки. Мерцают торжественно и величаво… Кажется, будто ржавчина мироздания еще не успела коснуться сего молчаливого места. Возможно, это иллюзия, порожденная моей любовью к умиротворенному, расправившему крылья замку; я – его единокровное дитя, хозяин вечного дворца скорби, и сейчас я вижу это как никогда ясно.

Нет никаких сомнений: я там, где и должен находиться; замок – мое естественное место во Вселенной, к которому я стремился всю свою жизнь. Куда бы я ни шел – жаждал попасть сюда, хотя никогда прежде и помыслить не мог о существовании этого места. Мое бытие здесь есть бытие-в-свободе. Наверное, точно так же, как бытие Энлилля – во внутренних покоях Больницы.

Кажется, доктор все понимает. Улыбаясь, он всматривается вдаль, и свежий ветер колышет его седые, торчащие в беспорядке волосы. Энлилль… Ты мне не веришь. Неужто всерьез думаешь, что я украл тело?

А что, если действительно так? Я почти не сплю и плохо помню события прошлой недели… Или, может, это был Ламассу? Ведь он предрекал исчезновение тела.

Хотя есть еще один вариант.

– Знаете, доктор… После нашего последнего разговора – еще тогда, в тесной каморке в Больнице, – я и представить не мог, что вы можете быть преступником. И сейчас эта мысль вызывает во мне отторжение. Но что, если это ошибка? Что, если вы так и задумали? По правде говоря, у вас были и средства, и возможность для совершения преступления – лишь мотива я пока что не знаю. Так может, вы и убили? А теперь тщитесь убедить меня, внушить, что это я причастен к исчезновению тела.

Между тем, именно у вас, как вы только что проговорились, был доступ к материалам дела – а значит, и возможность беспрепятственно посещать морг в любое время дня и ночи. Понимаете, какие напрашиваются выводы?

Впрочем, дорогой доктор, я вас ни в чем не обвиняю – просто хочу показать, что ваши подозрения относительно меня имеют ровно те же самые – и, надо сказать, достаточно зыбкие – основания, что и мои относительно вас. Мысленный эксперимент – и не более!

Энлилль добродушно смеется. Похоже, его сегодняшнее прекрасное расположение духа делает его невосприимчивым к любой критике.

– Молодой человек, ну что вы! Бросьте! Я совершенно не хотел вас обидеть. Я пришел сюда поболтать; узнать, чем вы живете. Главное – не волнуйтесь; поймите: кто бы ни был убийцей – я, вы или кто-то еще, – после исчезновения тела ни единого доказательства вины уже не осталось. Убийца не будет наказан. А посему – нам с вами точно не о чем беспокоиться!

– Энлилль, я и не беспокоюсь! Меня волнует не возможное наказание, и не осуждение, и даже не казнь. Меня волнует внутреннее самоубийство, которое неминуемо свершится, коль я узнаю – или вспомню, – что я на самом деле чудовище.

– Мы все здесь чудовища – таков закон мироздания. Примите свое естество! Поверьте, даже сотни и тысячи монстров никогда не заставят ваш внутренний свет померкнуть – они слишком слабы и ничтожны, чтобы заслонить собой его вечный источник. Свет гораздо сильнее, чем кажется, и прекрасно умеет справляться даже с самыми страшными и дикими хищниками. Знайте: наш внутренний огонь неуязвим и неисчерпаем, а вместе с ним неисчерпаемы и мы сами. Поэтому не бойтесь признаться себе в том, кто вы есть; смело взгляните в лицо обступившим вас демонам, ибо на самом деле их даже не существует. Они – ничто; лишь всполохи, тени, уродливые отражения вашего собственного неугасимого пламени.

Запах далеких костров доносится к нам с дуновением ветра. Где-то там, подле реки, Нарохи выжигают остатки вырубленного леса, а затем, приладив к тощей гнедой кобыле полуразвалившийся плуг с погнутым лемехом, силятся взрыхлить каменистую землю. Сизифов труд! К утру лес вырастет снова… Зачем они делают это, коли знают, что все бесполезно? Бросают вызов судьбе? Или просто работают, надеясь, что это кому-нибудь нужно? Мне жаль их, они чисты и невинны. Наивны – прямо как ангелы. Или дети…

Ледяная земля промерзла, наверное, до самого основания. Но я этого не ощущаю, на мне – лишь накидка. Я давно заметил, что чувствую себя, как в саркофаге. Странно, но и Энлилль, похоже, тоже не мерзнет – он лишь притворяется, а плед – обычная маскировка. Даже пар не идет изо рта, как, например, у Нарохов. Кто он? Тогда, после долгого разговора, я думал, что, наконец, понял; думал, что уяснил его сущность. Но сейчас… Кажется, он непознаваем.

– Доктор, знаете, все вокруг говорят, что Дункан Клаваретт – самый умный, скрупулезный и опытный следователь во всем Городе. Его, мол, не проведешь, как ни старайся. Но я вот считаю, что высшее проявление хитрости – это когда никто, ни одна душа во Вселенной даже представить не может, что ты склонен к лукавству. Подлинное коварство есть только там, где оно ускользает от поверхностного взгляда; там, где его как бы и нет. В этом понятии заложено его отрицание. Так вот, доктор: я не знаю ни одного человека, кто назвал бы вас хитрецом. Но слушая искусные – и искушающие – речи, видя, как вы исподволь, ненароком пытаетесь внушить, что я и есть тот самый убийца, я понимаю: нет в мире никого, кто мог бы сравниться с вами в лукавстве.

В ярко-зеленых глазах Энлилля загорается веселая искорка.

– Вы меня раскусили, молодой человек! Я действительно не считаю хитрость пороком. Она – лишь инструмент, что может служить самым благим целям. Но подумайте: коли вы так просто вывели меня на чистую воду – разве могу я быть хитрецом? Парадокс! Скорее наоборот… И уж точно я не Лукавый; я – его противоположность.

А вот вы в очередной раз продемонстрировали изумительную сообразительность. Браво! Похоже, этот замок делает вас вездесущим – от вашего всепроникающего взора невозможно укрыться… В общем, я совершенно уверен: человек подобного склада ума вполне мог спланировать идеальное убийство – и в итоге избежать наказания!

– Все гнете свою линию… Понятно! Теперь, значит, решили попробовать через тщеславие. Бесполезно! Я не Дункан – вот на него это могло бы подействовать. А главное – где вы видите идеальное убийство? Убить, а потом самому чуть не сдохнуть? Гениально!

– Но ведь не сдохли? Вполне возможно, вы знали, что я вас спасу, а потому и попросили доставить именно в нашу Больницу! А не в Лазарет имени Тиберия и Иди Амина, или в Госпиталь, где обитают эти… как их… госпитальеры.

– Какие еще госпитальеры, что вы несете? Чушь! Ни один нормальный человек никогда в жизни не рискнет провернуть подобное дело.

Доктор кивает.

– Именно! Именно! Ни один нормальный… Но вы-то не совсем нормальны. А точнее, совсем не нормальны! Вы умны, а это, поверьте мне, аномалия – которая, кстати, многое объясняет.

– Энлилль, за всю жизнь я не прочитал ни единой страницы. Уж в этом я абсолютно уверен, несмотря на потерю памяти. Мой разум чист – как вы некогда выразились, он – tabula rasa. Поэтому прекратите пороть чепуху! Повторяю: через тщеславие ничего не добьетесь!

– А я и не пытаюсь! Но насчет себя вы в корне неправы. На мой взгляд, вы самый умный человек из всех, кого я когда-либо видел… Скажите, вы не торопитесь?

– Нет, а что? Куда мне вообще торопиться? Тут на сотни миль – ни единой души. Кроме нас с вами.

– Это спорно, есть ли у нас души… Впрочем, не о том речь! Позвольте поделиться с вами моей собственной концепцией разума, познания, гнозиса. Давно хотел ее с кем-нибудь обсудить.

– Забавно. Возвращаемся к философским беседам? Конечно, валяйте! Я весь внимание!

– Благодарю! Так вот, что такое человеческое мышление? В чем разница между разумом и интеллектом? Непростые вопросы – не так ли? Возьмем, к примеру, такого колоритного персонажа, как Вассермелон-ман. Вы же в курсе, кто это? Нет? Хорошо, я поясню: Вассермелон-ман – это придворный менестрель, рапсод и алхимик, каждодневно прославляющий (уж не знаю, по зову души, кошелька или сердца) нашего «величественного», преподобного Курфюрста и всю его братию. Считается, что он бесконечно умен. По слухам, нет во всем подлунном мире ни одной книги – повести, эпоса или трактата, – которой бы он не прочел. Седая, косматая голова его с густой бородой по колено подобна исполинской машине, что хранит в своих недрах все, некогда увиденное и услышанное от людей, зверей и даже богов, если, конечно, те еще не покинули наш многострадальный мир.

Кроме того, Вассермелон-ман – еще и член секты социолетов. Ну, вы знаете: обобществление, эксплуатация, класс-гегемон – все эти наукообразные термины… Говорят, наш герой сумел довести своей болтовней даже Дункана Клаваретта, и тот, услышав привычный социолетский рефрен типа «наследие великого Талинса, равенство, кибуц, социальная справедливость», сгоряча рубанул: «Когда я слышу слово ”равенство”, я хватаюсь за пистолет!» Ха-ха-ха. В общем, разозлился, зашугал бедного Вассермелона. Такой вот исторический анекдот. Дункан потом долго оправдывался и извинялся за свою вспыльчивость – пришлось даже пожаловать Вассермелону новую, расшитую алмазами жилетку о 26 карманах, о которой тот мечтал всю свою жизнь. Ха-ха…

– Энлилль, и что? К чему мне все эти истории? Вы вообще понимаете, о чем сейчас говорите?

– Конечно, понимаю! И вы скоро поймете – имейте терпение!.. Так вот, Вассермелон-ман. Он знает все, что только можно знать о Вселенной! Да вот вопрос: исходя из всего вышесказанного; из облика его неряшливого, отвратительного, грязного; из удивительной трусости и преклонения перед властью – можно ли назвать его умным? Как по мне, он полный дурак! А значит, здесь более уместно иное слово, иной эпитет, не связанный с понятием «разум». Например, «интеллект» – ведь именно этот термин характеризует Вассермелона в первую очередь; именно он соразмерен и сообразен той циклопической массе – дикой, необузданной орде – цифр, дат и фактов, что покоятся в его голове.

Так как же соотнести два этих понятия – «разум» и «интеллект»? Поверьте, это далеко не праздный вопрос: ведь будучи еще Архитектором, я долго размышлял на данную тему, ибо хотел я, чтобы творения мои – замки, дома и последние хижины, в общем, все человеческие обиталища, – по замыслу своему, бытию и началу подобны были моей собственной Мысли, чтобы a priori носили они в себе частичку, отпечаток сотворившего их Духа и Разума. А коли не знал я, что такое разум, как же мог я уподобить их собственной сущности? Тогда-то и сформулировал я эту идею – метафору, коей и хочу сейчас поделиться!

Итак, что есть мышление? Оно словно прекрасный, величественный дворец, возвышающийся надо всем мирозданием; над Вселенной, трепещущей пред его божественным ликом. И в этом смысле разум подобен архитектору, что творит и созидает, связуя в единое целое разрозненные элементы бытия. Интеллект же – а с ним вместе эрудиция и память – не более чем строительный материал, из которого и возводится сей изумительный по своей премудрости замок. Все просто: коли нет архитектора, то сам по себе материал, каким бы волшебным и уникальным он ни был, ни во что осмысленное построиться не может. Вот и выходит, что интеллект – только материя, разум же – идеальная форма, высшая сущность, сама природа сверхчувственной Мысли. Так сказать, ее господин, Бог и владыка.

Всю свою жизнь вы можете собирать строительный мусор – и он останется таковым, даже если будет сделан из чистого злата, платины и бриллиантов. В отсутствие архитектора он ничто – лишь груда обломков, из которой никогда и ни при каких обстоятельствах не возникнет подобие замка. Вот почему воспитать в себе внутреннего архитектора (который, по правде говоря, являет собой лишь часть внешнего, универсального) намного важнее, нежели изо дня в день копить, аки последний сквалыга, крупицы строительных материалов. Разум – это в первую очередь логика, система, сообразно которой и строится дворец нашей мысли. И неважно, мал он или велик, возведен из простого, неотесанного камня или из драгоценной слоновой кости – ибо даже маленькая беседка, построенная талантливым архитектором, ценнее для мира, нежели заслоняющая собой солнце гора строительного мусора. Отыскать знания – не проблема; но выстроить их в стройную, цельную, логически непротиворечивую систему – о да, это сверхзадача для человека!

Разум же Вассермелона – вернемся к нашим баранам! – подобен пыльному, гнилому чердаку с затхлым, пропитанным плесенью воздухом, и на чердаке том в беспорядке раскиданы мириады, квадриллионы тонн никому не нужного мусора. Архитектора здесь отродясь не бывало и, видимо, никогда боле не будет. Я даже подозреваю, что Вассермелон сам, подобно множеству иных несчастных созданий, сделал все возможное, чтобы убить в себе архитектора… Печально. Впрочем, стоит простить бедолагам неуважение к собственному разуму; простить, ибо не ведают они, что творят, изничтожая в себе архитектора.

Переведя дух, доктор торжественно умолкает. Довольная улыбка сияет на его усталом, слегка опухшем лице. Пожалуй, сейчас самое время порадовать старика.

– Энлилль, вы правы! Это прекрасно! Превосходная речь… Удивительно только слышать ее от вас – самого иррационального существа во Вселенной. Не вы ли говорили мне о цикличности мироздания, бесконечном повторении, всеобщей одухотворенности материи и тому подобных вещах? И как все эти конструкты умещаются у вас в голове?

Черт, не сумел удержаться от критики! Надеюсь, доктор на меня не в обиде…

– Ну что вы, молодой человек, какие обиды! – ни с того ни с сего восклицает Энлилль. Забавное совпадение. – Знаете, в чем ваша ошибка? Вы опрометчиво разделяете разум и интуицию, веру и дискурс, слово и речь, меж тем как на самом деле они являются одним целым. Глупо полагать, что строгая логика ученого не совместима с бредом шизофреника или религиозным исступлением флагелланта. Одно дополняет другое; одно немыслимо без другого, как текст без контекста, а потому никаких очевидных противоречий и расхождений между разумом, верой, чувством и интуицией попросту не существует. Все едино во мне, ибо человек объединяет в себе противоположности. Как говорил демиург, «человек – это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости». Точнее не скажешь!

Вот и вся незадача: проблема не в окружающем мире, а в нашем его восприятии, в терминах и определениях, властно и ультимативно зажавших нас в своих тесных рамках, словно в ежовых рукавицах… В конечном счете, молодой человек, все упирается в Слово – с него некогда начался мир; с него же начинается и человеческий разум.

В задумчивости я выкладываю из осколков льда слово «вечность».

– Интересно… Энлилль, я не в первый раз слышу от вас, что началом всего было Слово. Возможно, и так. Но почему бы тогда не предположить, что им же все и закончится? А значит, Слово – это предел, за границами которого есть нечто – и это нечто принципиально недоступно ни вашему, ни моему восприятию. Но давайте рискнем! Любопытство и любознательность извечно толкают нас дальше – и действительно, что мешает нам дерзновенно пересечь этот предел, отказавшись от идеи имманентной незыблемости и непобедимости Слова?

Не понимаете? Трудно, согласен! Взгляните на любую вещь, предмет или явление, даже на человека – и мысленно попытайтесь оторвать их от Слова, что проникло в самую ткань их существа. Разорвите связь между обозначающим и обозначаемым – и прозреете в суть бытия. По крайней мере, так говорит Ламассу – и, мне кажется, у этой идеи есть перспективы… Попробуйте – быть может, самые простые и элементарные вещи предстанут перед вами совершенно в ином свете.

Вот, например, рука – посмотрите на нее: какая она худая, истощенная, бледная. Но все же это рука, и мы оба знаем, что такое она есть и для чего служит. В ней нет ничего загадочного, необычного. А теперь постарайтесь забыть это Слово, отключите все мысли, ассоциации и взгляните на нее, будто никогда прежде не видели и даже представить не можете, как это шевелящееся нечто способно существовать в нашем мире. Не правда ли, страшно? Рука перестает принадлежать вам – она обращается в чуждую сущность… И где, скажите мне, грань, что отделяет ее, например, от змеи? От мертвой лианы? От дождевого червя, выползшего погреться на солнце? И самое главное – не является ли подобное восприятие единственно верным? Этот вопрос не дает мне покоя.

Энлилль тяжко вздыхает. Закрывает лицо руками, пару мгновений оставаясь почти неподвижным. Мокрые волосы в беспорядке ниспадают на лоб.

– Настоат, это уже не философия… Это бред, безумие, шизофрения!

Я улыбаюсь.

– Или просто пародия на ваши собственные измышления… Хотя и вариант с бредом мне тоже подходит. Знаете, говорят, у человека, сидящего в темноте в одиночной камере, возникают зрительные и слуховые галлюцинации, видения, образы. Вот я и подумал – а чем этот замок не одиночная камера? Может, мне все это снится? Может, и вас, и Ламассу, и всех остальных на самом деле не существует? Что, если вы – лишь плод моей буйной фантазии? Да и преступления никакого не было… Бред неотличим от мечтаний, а те порой обращаются в наваждения и кошмары.

Энлилль задумчиво озирается по сторонам.

– Молодой человек, не вижу здесь никаких призраков и наваждений. Замок как замок… Не знаю, что вас смущает. Да, это не совсем обычное место – но и ситуацию вашу тоже не назовешь тривиальной, так что не ищите противоречий там, где их нет. В ненормальном мире все места ненормальны – и это как раз абсолютно нормально! Понимаете? Но даже если предположить, что всех нас не существует, что вы спите или погибли, то какой из этого вывод?

– В том-то и дело, что никакого. От осознания ничего не меняется… Я здесь, внутри этого мира, и выбраться из него, как из тюрьмы или из симуляции, попросту невозможно. Значит, остается только смириться!

– Верно! Вы меня радуете. Впрочем, спешу успокоить: поверьте, я совершенно реален – точно так же, как и все остальное. И замок тоже существует – просто не все его видят, а вы в нем живете. И это абсолютная истина. Так что давайте не будем сбивать с толку доверчивого Читателя красивыми, но ложными посылами воображаемого мира, множественных личностей, компьютерной симуляции, суперсимметрии, мультивселенной, психического расстройства и тому подобных вещей. Это – путь в никуда. Роман надо читать буквально, не забывая при этом об экзегезе, интерпретации, герменевтике – аллегорическом и символическом толковании. В общем, все как в Библии: повествование линейно, конец предсказуем. Но от этого не менее противоречив и парадоксален.

Энлилль встает с кресла. Кутаясь в плед, он подходит ко мне ближе.

– Однако мы заболтались! А вам сейчас нужно сосредоточиться. Ибо впереди – большие перемены, а вместе с ними – серьезные испытания. Вы же, вместо того чтобы готовиться, проводите дни и ночи напролет, пытаясь рационально осмыслить иррациональную действительность. Разве не глупо? Думайте о будущем, а не о том, что вас окружает!

– Какие перемены, доктор? Какие еще испытания? О чем вы говорите?

Черные глаза Энлилля красиво переливаются в сумраке ночи.

– Как, а вы разве не слышите? Оно и неудивительно… А все потому, что вы слишком много говорите и еще больше думаете. И только лишь о себе! Только о себе… Ну же, прислушайтесь! Забудьте хоть на секунду о собственном эго – и все станет понятно.

Доктор, разочарованно качая головой, вновь медленно опускается в кресло.

И мы молчим. Снег падает на мое оледенелое тело; обжигающая пелена его лежит на бледной, почти невидимой, прозрачной, как стекло, коже. Лежит – и даже не думает таять.

Я начинаю смутно различать отдаленные звуки. Похоже, Энлилль прав – что-то действительно происходит. Да, теперь я слышу – за рекой, возле поймы раздаются тревожные крики. Стрельба, стоны, заливистый собачий лай. Господи, только не это… Ламассу?

Стрела скорби пронзает мне сердце – дорогой друг, что они с тобой сделали?.. Неужели теперь я один?

– Снова думаете о себе? – усмехается доктор. – Даже сейчас, в эту минуту? Неисправимое самолюбие!

Нечто приближается: я отчетливо слышу шаги; громкое дыхание; темный, расплывчатый силуэт. Лунная дорожка, ведущая к нашей поляне, готова вот-вот осветить незнакомца.

И он выходит из тьмы обступившего леса…

Мой смех сотрясает собой своды древнего замка. Ламассу! Ты поистине неуязвим и бессмертен!

С оскаленных клыков не каплет – ручьем льется кровь; шерсть слиплась – но ни единого ранения не вижу я на могучем его теле.

– Хозяин, смотрите, что у меня есть! – Ламассу разевает пасть, и из нее выпадает потрепанный свиток. Победоносная улыбка озаряет его кровавую морду. – Возьмите!

– Что это?

– Приглашение. Приходили люди Курфюрста, хотели арестовать вас и доставить к нему во дворец. Само собой разумеется, мне это показалось, кхм… не совсем деликатным. Пришлось вежливо объяснить, что в нашем замке действуют иные законы. Негоже применять силу – иначе мы применим в ответ. В общем, рота солдат, что прислана была по вашу душу, теперь надолго запомнит, кто здесь хозяин! Пусть в следующий раз направят хотя бы корпус – все будет повеселее!

– Так что за бумага?

– Ах, да! Если не вдаваться в подробности, я – скажем так… убедил наших гостей слегка изменить тактику. Ребята оказались понятливые – телеграфировали во дворец, что операция ни при каких обстоятельствах выполнена быть не может. Ну, Курфюрст и пошел на попятную – прислал нам официальное приглашение посетить его скромную, уютную обитель. Вот оно, держите – «милостивое прошение Его Величества Курфюрста по возможности явиться к нему на беседу. Желательно – не откладывая, сразу после торжественной мессы». Это дословная цитата. Я прочел свиток, пока нес – вы же не против?

– Конечно нет, Ламассу! Тебе можно! Как думаешь, стоит пойти?

– Обязательно, – добродушно рычит Ламассу.

– Всенепременно, – мурлычет из кресла Энлилль.

Решено. Завтра отправляюсь к Курфюрсту.

– Только помните, молодой человек: все и всегда повторяется. Все и всегда! – ни к селу ни к городу добавляет Энлилль.

Занавес.

Глава X

Ab hoste maligno libera nos, Domine[36]

Дневник Курфюрста. Избранные записи.

На переднем форзаце: «Тебе и только тебе доверяю я сокровенные мысли. Старый пергамент, изодранный, грязный, лишь ты – мой единственный верный друг и попутчик; лишь тебя я храню, подобно зенице ока, в этом безумном круговороте лиц и событий.

Как желаю я открыться, донести порывы свои до вечного суда поколений! Пусть те, что окружают меня днем и ночью, знают, сколь глубже, умнее, человечнее есть я, нежели остальные обо мне полагают».

Более поздняя приписка: «Наивный дурак! Какой омерзительный, отталкивающий, полный бездарной сентиментальности стиль – неужели это писал действительно я? Романтический юноша, молокосос, зато с нелепейшими притязаниями на величие… Только воспарив над миром, став его полновластным Хозяином, я вижу, сколько жалок и смешон я был прежде. Какое счастье, что теперь все изменилось!»

Последняя приписка на переднем форзаце: «Здравствуй, милый друг! Похоже, приходит время прощаться… Как стыдно читать те пафосные, напыщенные речи, что были начертаны мной столетья и тысячелетья назад.

Надеюсь, ты унесешь в могилу все мои тайны. Скоро я брошу тебя в печь, а затем огонь вечности сожрет и мою душу.

Говорят, рукописи не горят. Это, конечно, гротеск, преувеличение, выдумка… Вскоре нас обоих не станет, и следы наши будут развеяны ветром. И поделом нам – мы звери: я чудовище, ты – мое отражение.

Пора отправляться в дорогу! Последние минуты, секунды, мгновения… Похоже, кроме тебя, я так и не нашел никого ближе и честнее во всей моей долгой, пустой и горемычной жизни.

Но все же… все же… Я верю: кто-нибудь, когда-нибудь – быть может, через сотни и тысячи, миллионы и миллиарды лет – воспомнит обо мне, сжалится, помянет, тихо всплакнет и, сидя в полудреме у занесенной снегом или поросшей бурьяном могилы, искренне, с печальной улыбкой прошепчет: несмотря ни на что – он был человеком!»

* * *

Первая запись в дневнике: Мое совершеннолетие (приписано позже: «Для нужд личного архива уточнение: примерно VI–VII столетие до моего воцарения»).

Теперь я совсем взрослый! Черт возьми, сколько всего пережито, понято, прочувствовано, перепробовано. Сколько всего позади! Проклятое время – отрочество минуло, а я уже опустошен, утратил надежду. Близится старость…

Я точно знаю: жизнь не таит боле сюрпризов. Юношеские порывы смешны; романтизм всегда был мне противен! Ах, если б можно было избавить мир от романтиков – ради оной великой идеи я свернул бы горы, выпил бы океаны! Да что уж там – отдал бы жизнь, принес ее в жертву, возложил на алтарь человеколюбия и гуманизма!

Обучение в церковно-приходской школе явно не идет мне на пользу. Что узнал я? Доисторические таинства, заклятия, ритуалы? Миропомазание, конфирмация, причастие, евхаристия – к чему мне вся эта шелуха? Семь Сестер и древний демон Баал-Зевул по-прежнему царствуют надо всем миром; впрочем, они неотличимы от нас – те же пороки, тщеславие, зависть… Я вообще начинаю подозревать, что не они нас, а мы создали их по своему образу и подобию. А эти нелепые мифы, сказания о божественных путешествиях, войнах, интригах, изменах? Бред, да и только! Культурный артефакт, «реликвия», тяжкое наследие анимизма и тотемизма.

Мы в самом начале пути, мы – еще дети. История Города рождается в муках, обретая течение свое в вечности. Но уже сейчас миру необходимо нечто большее – нечто потаенное, глубокое, сокровенное, чего лишены и Сестры, и их почитатели, и самый страшный из всех – Баал-Зевул (черт бы побрал это имя!).

Большими буквами: Долой лживых кумиров! Время – вперед! Я ЕСТЬ АВАНГАРД ГРЯДУЩЕЙ МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ! (подчеркнуто три раза)

Пару столетий спустя: (более поздняя приписка: «Для нужд личного архива: 539 г. до моего воцарения»).

Сегодня пала Кадингирра. Мир неудержимо меняется. Грозовые тучи надвигаются с Востока.

А я по-прежнему в стороне от великих событий… Вот же дерьмо – иначе не скажешь!

Эти идиоты все так же возносят молитвы и одаривают подношениями Сестер и Зевула. Пытаются умилостивить и задобрить. Слепцы! Неужто не видят они зарницы занимающейся бури?!

30 лет спустя: Пригожий весенний денек (более поздняя приписка: «Для нужд личного архива: 509 г. до моего воцарения»).

Утром была провозглашена Республика. Прежний царь выжил из ума – по слухам, изнасиловал одну из матрон, местных добродетельных женщин. По другим – расстрелял мирную демонстрацию. По третьим – распустил Генеральные штаты… В общем, информации полным-полно – и в то же время нет никакой. Но первая версия, конечно, самая дикая. Рисковать властью ради бабы… Запредельная глупость! Вот теперь и ютится, прозябает в изгнании. Туда ему и дорога!

В тот же день, вечером: Час назад сообщили, что готовится интервенция. Близятся «окаянные дни» – холод, голод, разруха… Но ничего, обороной Города руководит Гай Моцей Сцевола – а значит, все будет в порядке. Наши жизни – в его руках.

Чуть позже, ночью: Постойте-ка… Кажется, уже в одной руке…Как бы то ни было, интервенция побеждена! ОДНОЙ ЛЕВОЙ!

Спустя несколько дней: Город обрел долгожданную славу – и моментально погрузился в застой и стабильность. Не одно, так другое!

Как мне все это претит! Пора выбираться из чертовой семинарии. Что я вообще здесь делаю – ведь я и в богов-то не верю!

С Востока приходят дивные вести – в далеких краях отыскались села, над которыми властвует некий Архитектор. В имени его я ощущаю великую силу. Вот увидишь, мой добрый друг, вот увидишь – когда-нибудь он приидет сюда, в наш Вечный Город; приидет – и именем своим сметет Сестер и прочих лживых пророков. Я чувствую – Он грядет, и мысль сия греет мне душу.

Вопрос один – что делать дальше? Может, записаться в солдаты? Говорят, грядут долгие, кровопролитные войны – ибо над южной оконечностью Лучезарного моря раскинул крылья, расправил могучие плечи – не Атлант, нет! – богатый и притом дьявольски изощренный полис Картаго. Он должен быть разрушен – иначе у Города нет будущего, нет ничего впереди, окромя гниения, позора и смерти.

Да, решено, так и поступим – завтра же вступаю в ополчение. Хватит замыкаться в четырех стенах, надеясь, что судьба сама приведет меня к власти. К тому же военная карьера – это престижно! Надо следовать духу времени.

По правде говоря, мне очень страшно! К чему лицемерие – разве есть кто-то, кто не боялся бы смерти? Но гибель в бою всяко лучше медленного угасания в душной, жарко натопленной келье.

Прощай, adieu, постылая епархия! Мой путь – это путь воина, самурая. Вперед! Скоро я стану Героем!

Сто лет одиночества. Внешний рубеж. Аванпост обитаемого мира (более поздняя приписка: «Точная датировка неизвестна. Вероятно, где-то между 500 и 400 гг. до моего воцарения»).

На Западном фронте без перемен. До Картаго мы так и не добрались – оказалось, что сначала нужно разбить кочевников, северных варваров. Решающие столкновения еще впереди.

Живем в лагерях или на бивуаках, словно невольники, скот и собаки. Во время дождей утопаем в грязи и испражнениях. Редкие погожие деньки проходят всуе – сушим вещи, начищаем мечи, чиним онагры.

Наш полковник – баран; неудивительно, что ему никто не пишет. Бесконечная муштра, тренировки, отработка строевого шага. К чему нам все это? Против нас – звери, строевым шагом их не испугаешь.

Третьего дня, во время рекогносцировки, перегрызли глотку двоим из нашей центурии. Крови было – целое море. Хорошо, что вовремя подоспели аэропланы – иначе мы бы все там полегли. Одного песьеголовца я заколол лично – штык вошел по самую рукоятку. После этого всю ночь не мог уснуть. За что мы воюем? Может, и не стоило тогда уходить из дорогой моему сердцу, по-домашнему милой, уютной монашеской кельи?

Эти таежные леса – граница между цивилизацией и варварством, животным и человеком. Знать бы еще, на чьей стороне мы воюем. Звери – они, конечно, звери; но разве мы сами не обратились в животных? Вот и получается, что граница между человеком и дикостью проходит отнюдь не по Западному фронту, а по нашим сердцам, душам, умам и окровавленным, в панике дрожащим рукам, судорожно сжимающим шею противника.

Впрочем, хватит о грустном! Давеча познакомился с презабавнейшим персонажем: приехал в наш лагерь с инспекцией из Городского магистрата. Управился за полчаса, а затем, сидя у костра, весь вечер непринужденно рассказывал мне байки о столичной жизни. Кто кого вые**л, кто кого уе**л, кто сдох за последние столетия. Подарил замечательную коллекцию порнографических картинок – лучшие дамы Республики в пикантных позах. Думаю, теперь мой досуг станет несколько краше!

А в конце, глядя прямо в глаза и угощая спелым, наливным яблоком, будто только что сорванным с Райского древа, задал мне странный вопрос: не хочу ли я когда-нибудь стать Императором? Или, выражаясь мягче, Курфюрстом – разница лишь в сочности терминов. И черт меня дернул сказать: «Конечно, хочу! Кто же не хочет?» Вот и боюсь теперь, как бы не оказался он провокатором… Хотя, если подумать – зачем я ему нужен? Есть же полковник, есть центурион – вот их бы и провоцировал.

В общем, ничего страшного! Было что-то искреннее, честное, откровенное в его движениях и манерах. И сказал он мне напоследок: «Друг мой, вот увидишь, все обязательно сбудется! День триумфа уже близок». И подал мне руку, и пожал я ее, и скрепили мы уговор клятвой преданности и побратимства. А наутро он покинул наш лагерь, уехав с инспекцией дальше на север. Осталась только визитка: «Деменцио Урсус, Городской магистрат, бывший офис Верховного Судии, вниз по Подземной, 13. Писать до востребования». Забавно, ничего не скажешь! Может, когда-нибудь встретимся.

Три столетия спустя: (более поздняя приписка: «Для нужд личного архива: начало 216 г. до моего воцарения»).

Война все идет. Варвары с севера отброшены, остается только Картаго. Однако противник сей оказался куда могущественнее, нежели нам сообщали. Проклятая пропаганда!

Май того же года: Боевые действия ведутся из рук вон плохо. Появились слухи о моем грядущем повышении, но я им не верю. Помощи ждать неоткуда.

Со дня на день к врагу подойдут подкрепления – и после этого, боюсь, фронт окончательно рухнет. Резервов у нас нет. Думаю, все пропало!

Июль: Поразительно, но мне действительно пожаловали чин дивизионного генерала! Уж не знаю, по чьей именно протекции.

Неприятель сосредотачивает силы. Все указывает на то, что готовится генеральное наступление – для нас оно грозит стать последним. Канонада не смолкает даже ночами. Отныне надежда только на чудо.

Прав был мой Папа: «Ничто не утрачивается с миром. Все можно потерять в войне». И стоило ли развязывать эту бессмысленную бойню?

Август. Господи! И за что мне эти напасти?

Надо ж было такому случиться: в первый день командования дивизионом мы попали в засаду. Перебиты почти все, стратегический пункт потерян, начался прорыв фронта. И все из-за того, что я не сопоставил предполагаемую дислокацию вражеских войск со вчерашними донесениями разведки. Чудовищная оплошность!

Две недели спустя: Из-за моей ошибки половина армии оказалась в котле, внешние укрепления прорваны. Иноземцы, басурмане, гнусные наймиты Картаго уже ante portas[37] – подогнав требушеты[38] и реактивную артиллерию, взяли Город в осаду.

Я разбит, уничтожен, унижен… Остается лишь один выход!

Вечером того же дня: Вот и конец. Я смотрю на меч – блестящий, красивый, познавший столько страданий… Родной и удивительно близкий. Пришел мой черед – да, сегодня ты изопьешь моей крови, моей желчи, моих криков, проклятий и стонов. Напоследок уединюсь с одной из служанок – и все, на том и закончим. «Пора в путь, душа моя!» На пир, в Вальгаллу!

Стук в дверь… И кого там несет в минуту прощания со всем сущим? Не человек – зверь; только ангел или демон, бессердечный злодей способен оторвать меня от размышлений о вечном.

Спустя час: Планы резко меняются. Как ты думаешь, кто был за дверью? Мой ангел-хранитель – Деменцио Урсус. Вырвал из рук меч, врезал пару раз в челюсть, а затем, уже лежачему, дал с ноги в печень. И сообщил об очередном повышении – ввиду катастрофической ситуации на фронте и отсутствия иных претендентов меня назначают главой гарнизона.

Слезы умиления текут по щекам. «Полноте плакать – ступайте царствовать! Вы как дитя!» – рассвирепев, ревет Деменцио Урсус.

– Готов, готов, я готов! Всегда мечтал о почете и славе! Простите минутную слабость!

– Ничего. – Деменцио переходит на шепот. – Но помните: «Не к добру людям исполнение их желаний». Ошибетесь – погибнете. Не допустите, чтобы было, как в сказке: «Дикобразу – дикобразово».

Последних слов я так и не понял.

На следующий день: Все готово к решающей битве. Моральный дух слаб; децимация не помогла, еще более истощив наши силы, но я отчего-то верю в победу. Как странно – вчера я был на грани отчаяния, почти дошел до самоубийства, а сегодня строю планы на будущее – хотя обстановка к этому располагает все меньше.

Враг предложил почетную капитуляцию: я остаюсь во главе гарнизона, но мы прекращаем сопротивление и пускаем захватчиков в Город. Их главнокомандующий говорит, что иного выхода нет: мы сохраним себе жизнь, а они одержат честную и славную победу, имя которой сохранится в веках. И не придется даже строить огромного деревянного коня, пытаясь запихать в него уставших, одуревших от жажды и зноя солдат.

Червь сомнения гложет мне душу. На улицах всюду валяются мертвые; сил убирать трупы у нас уже не осталось. Грядут чума и холера, нашествие саранчи, кровавые реки, мор и смерть первенцев – все это нам прочат захватчики, коли не примем их требований. Страшная перспектива! Городская община умоляет меня сдаться, но… я колеблюсь. Решиться на капитуляцию я по-прежнему не могу. Ситуация патовая, если не сказать хуже – цугцванг. Надо переговорить с Деменцио Урсусом!

Вечер: Посовещались. Предложение о капитуляции отклонено. Стоять и умирать – все, что нам остается! Вопрос только, каким образом рассказать об этом жителям Города?

Деменцио заявил, что победа будет одержана: мол, ауспиции – гадания по полету птиц – предрекают триумф и большое количество военнопленных. При этом сам он ни во что сверхъестественное не верит и никаких таинств, разумеется, не производил. Просто обнадеживает нас, повышая моральный дух армии. Правильно! Тотальная война требует тотального фанатизма.

К сожалению, по-прежнему остаются кое-какие нюансы. Например, как отдать приказ, обрекающий на смерть почти всех защитников Города, при этом не рискуя собственной шкурой? А что, если мы проиграем? Что, если придется сдаться в плен и стать коллаборационистом и полицаем? С такой-то подноготной оккупационные власти Картаго точно не погладят меня по головке! Как бы сделать так, чтобы одновременно возглавить Сопротивление, держать в руках все его нити – и в то же время не оказаться на первых ролях, играя роль не инициатора, но послушного исполнителя? Да уж, задачка! И вновь мне нужен Деменцио Урсус.

Через пару часов: Решение найдено! Мы отыскали бывшего Консула, заставили его под страхом смерти и пыток вернуться на прежнюю должность и официально отдать мне приказ об отказе от дальнейших переговоров.

Отлично, ответственность с себя мы благополучным образом сняли! Жаль только, что новоявленный Консул лишился зубов и теперь с неделю будет зализывать раны. Ну ничего, оно того стоило!

Приказ по армии: «Всем вернуться в окопы! Продолжаем сопротивление. Период неудач позади. Ни шагу назад!»

Картаго, ты будешь разрушен! Я обещаю!

Спустя час: Близится полночь. Следующий день решит нашу участь.

Деменцио, как обычно, спокоен. «Не бойтесь, мой командир! Из беспорядка рождается слава, из войны и смертей – новая жизнь. “Хаос – это лестница”,– слышал я в одном сериале. Так и есть: ваша лестница к заоблачным вершинам власти».

Надо бы выспаться – разум должен быть чистым.

Раннее утро следующего дня: Выспаться так и не удалось.

Ночью один из офицеров – совсем юный, почти ребенок – с криком и шумом ворвался в комендатуру. Откуда такая дерзость? Пришлось дать ему аудиенцию.

Оказалось, у него есть план на грядущее сражение. Выслушал. Мне понравилось. Стоит попробовать – все равно терять уже нечего.

Имя офицера я, к сожалению, не запомнил.

Деменцио Урсусу изменения в текущей диспозиции сообщать пока что не буду. Все узнает по факту.

Вечер: Победа, триумф, виктория! Полная и безоговорочная! К этому я шел всю свою жизнь!

Неприятель взял бастион и равелины, сокрушил заградительный вал и ворвался в Город. Начались бесчинства, грабежи, мародерство… Сотни и тысячи мирных граждан полегли тут же; огнем и мечом враг пробирался к самому сердцу – нашей комендатуре.

И тогда мы исполнили предначертанное: свежий легион, ранним утром форсировавший реку, обошел противника с фланга и, с трудом продравшись сквозь болотистую, поросшую терновником пойму, ударил с тыла в тот самый миг, когда неприятель был уже уверен в победе. Одновременно вторая колонна стрелков рассыпным строем устремилась к густой, полузатопленной кипарисовой роще, беглым огнем прижав к ней вражескую конницу и лишив ее пространства для маневра. Кавалерия пала. Отрадное зрелище!

Усталый, измотанный грабежами, обескровленный собственным остервенением враг бросился в бегство – и был перебит до последнего солдата. Никто не выжил – что за чудесная, поистине благословенная баталия! Когда-нибудь о ней напишут в учебниках.

Заходящее солнце озаряет руины Вечного Города. Стоны, кровь, кишки на брусчатке… Это ничего – скоро все восстановим! Кроме кишок, конечно, с ними уже ничего не поделать.

Трупы приходится скидывать в волчьи ямы. Хоронить негде, земля полнится смертью, а воздух – агонией и смрадом. Кажется, это надолго… Ночью совершим тризну.

Проклятому Картаго и его союзным городам-государствам теперь точно придется несладко. Всем им подписан смертный приговор! Ждите своего часа – мы уже выступаем!

Юный офицер – герой и творец сей виктории, автор победного плана – награжден медалью и повышен до дивизионного генерала. Идет по моим стопам. Браво! Всего за день он стал мне как сын – ему я обязан триумфом, а может, и жизнью.

Лишь одно заботит меня этим вечером: Деменцио всенародно приписал авторство гениального плана лишь мне да себе, напрочь позабыв о юном герое. Нас искупали в овациях, а затем, в кулуарах, произошла неприятная стычка – разъяренный несправедливостью молодой офицер бросил перчатку в лицо Деменцио Урсусу; тот в долгу не остался и отвесил ему оплеуху. Чуть было не дошло до дуэли – еле их успокоил.

Боюсь, эта ссора надолго – «посеявший ветер пожнет бурю». Впрочем, время все лечит.

Ах да – я, наконец, запомнил имя молодого героя: Дункан Клаваретт. Звучит величественно и монументально.

80 лет спустя: (более поздняя приписка: «Для нужд личного архива: 146 г. до моего воцарения»).

Вот мы и под стенами Картаго. Наконец-то! Будем драться изо всех сил – как львы или тигры! Никаких предложений о почетной капитуляции, никакого соглашательства и конформизма – война до последней капли крови! Разрушение и надругательство над нашим Городом требуют возмездия и воздаяния.

Метрополия ставит мне палки в колеса. Мало провианта, фуража, кончаются пращи, стрелы и топливо, нет «Тополей» и авиации. Объемы хищений и казнокрадства поражают воображение. Интенданты совсем потеряли страх, а совести у них никогда не было: беззастенчивое воровство лишает нас даже тех крох, что посылаются Городом. Вопиющее безобразие!

Три недели спустя: Великий день наступил: Картаго разрушен! Маятник качнулся в противоположную сторону – все, как и было обещано. Мы обильно посыпали плодородную землю солью и пеплом – отныне здесь всегда будет только пустыня. Справедливость восторжествовала!

Сопротивление было яростным, ожесточенным. Защитники понимали, что обречены на погибель. Силы экспедиционного корпуса значительно поредели. Пришлось дать пару залпов с драккаров и бригантин, лениво крейсировавших на горизонте.

К вечеру подошли дредноуты – новейшее, эпохальное изобретение Деменцио Урсуса – и, встав на рейд, шквальным огнем сокрушили последние укрепления города. А затем залили оазис и сопредельные деревни греческим огнем и напалмом. Боже, как я люблю его запах поутру!

Ночь после штурма: Мало кто понял, но сегодня мы одержали двойную победу – не только над неприятелем, но и над собственной властью. Правительственные свиньи, должно быть, надеялись, что мы всей армией сгинем в бескрайних пустынях Картаго. Однако судьба рассудила иначе. Грандиозный успех! Скоро я вернусь в Город – и тогда посмотрим, как запоет вся эта шушера!

Конец месяца: После долгих раздумий принял решение перебить всех оставшихся жителей Картаго – в назидание потомкам. Созвал военный совет. Дункан и Деменцио голосовали против: первый из милосердия, второй – из прагматических соображений: ему, мол, необходимы души для поднятия производительности собственных поселений. Все остальные голосовали за. Отлично! Значит, геноцид будет вполне легитимным.

«Убивайте всех, Господь узнает своих!»

Через три дня: Внезапно ударили морозы – невиданное для этих мест дело. Дункан наполовину в шутку, наполовину всерьез предположил, что земля гневается за злодеяние – убийство мирных жителей Картаго. Деменцио рассмеялся ему в лицо и возразил: «Лишь идиоты могут распространять подобные байки. Земля не умеет гневаться – уж в этом можете не сомневаться. В отличие от некоторых, я учился в школе и знаю географию и биологию». Опять чуть было не дошло до драки.

Вечером обнаружил у себя первый седой волос… Долго смотрел на него, не в силах пошевелиться.

Конец месяца: Все, мы здесь закончили! Жителей не осталось, город пуст и разграблен, крепость разрушена. Пора возвращаться – дома меня ждет триумф. Представляю, с какими кислыми лицами наши власти предержащие будут петь мне осанну; курить фимиам, описывая доблесть армии и мои заслуги перед Республикой. Они бы, конечно, предпочли поражение – собственно говоря, на него они и рассчитывали, посылая меня практически без снабжения к стенам доселе непобедимого неприятеля.

Отныне да помнят враги нашего Города: войну с Картаго мы можем и повторить! Священные слова сии начертаем на каретах и дилижансах, и в довершение всего украсим себя торжественными оранжево-черными георгинами.

Духовные скрепы – это действительно важно!

Две недели спустя: Сегодня последний раз стоял на развалинах города – завтра мы отплываем. Будущее окутано пеленою тумана. Quo vadis, камо грядеши?[39] Война завершена – сумеем ли мы преуспеть в мирной жизни? Это будет непросто.

Уже собирался идти обратно, когда услышал знакомый вкрадчивый голос – Деменцио подполз тихо, бесшумно, словно осторожный, умудренный опытом змий.

«О чем думаете, друг мой? Позвольте угадаю – о будущем? Все будет хорошо, поверьте! Впереди нас ждут новые, еще более великие свершения. Ваше восхождение только начинается.

Но почивать на лаврах рано – как минимум с десяток сановников Республики по-прежнему сильнее, богаче и влиятельнее вас. Впрочем, мы можем опереться на армию – но и у них есть свои боеспособные части. Исход противостояния далеко не предрешен.

Я думаю, вам нужно вернуться в лоно Церкви и потребовать для себя должность Первосвященника и Патриарха. Ибо меч у нас есть – теперь нужен Дух. Согласны?»

И протягивает мне яблоко.

Забавно! Меня всегда поражала изумительная, ничем не объяснимая страсть Деменцио к спелым яблокам. Мне кажется, он готов жевать их целую вечность.

«Возможно, Деменцио! Идея нетривиальна – и, пожалуй, достаточно интересна. Мне нравится. Но нужно немного подумать. А сейчас давай просто постоим и посмотрим в последний раз на руины. Они словно памятник нашей доблести… И кровожадности».

«Так и есть. Распластавшись, Картаго лежит перед нами. Как долго мы к этому шли! Но главный враг отнюдь не повержен, он – внутри государства. И вскоре будет вам явлен».

Кого он имеет в виду? Непонятно. А спросить я пока не решаюсь.

Сумеречные дни заката: (более поздняя приписка: «Запись без датировки. Для нужд личного архива: ориентировочно – за 50–70 лет до моего воцарения»).

Республика гибнет. Повсюду видны следы неустроенности, запустения, краха. Поля и нивы поросли чертополохом, в Городе – темно, холодно, неуютно. Морозно – аж до костей! Дефицит стал нормой жизни, введены талоны на пропитание. День ото дня ширится черный рынок: все из-под полы, перекупщики ощущают себя королями. Идеология выдохлась; предчувствие неумолимо надвигающихся бедствий охватывает все слои общества. О том же говорит и Оракул: впереди – катастрофа. Правда, в наше просвещенное время его лживому шепоту мало кто верит.

Легендарная победа над Картаго более не вдохновляет. Пока велась почти четырехсотлетняя война, на нее можно было списать все неудачи. Теперь – бесполезно: разруха не может длиться веками.

Нелепый официоз подменил собой естественное дыхание жизни. Бесконечные парады, речевки, лозунги, угрозы внешним врагам. Над нами потешается весь покоренный и непокоренный мир. А главное – все бесполезно: ничего более не воодушевляет на подвиг – ни сверхидея, ни славное прошлое, ни завывания правительственных идиотов. Появилась даже статья за тунеядство и леность: Проклят, кто дело Республики делает небрежно, и проклят, кто удерживает меч Ея от крови!

По Городу циркулируют памфлеты, высмеивающие сенаторов, генеральных секретарей и иных власть имущих. В сих инвективах, несомненно, есть доля истины – оно и неудивительно, ибо большая их часть составлена нами – мной и Деменцио. Подтачиваем режим изнутри, готовим почву для грядущих преобразований, которые не то что назрели – нет, давным-давно перезрели! «Наше дело правое, победа будет за нами»!

В политике все то же: два столпа власти – Курия Правительства и Священного Синедриона (КПСС) и ее младший собрат, партия «Единого Города» – погрязли в коррупции, мздоимстве, ростовщичестве, мелочных склоках и произволе. Когда-то мы мечтали о меритократии, Республике философов и титанов – а в итоге имеем Республику пигмеев, карликов и лилипутов, заботящихся лишь о причитающейся им синекуре.

Даже патриотизм стал какой-то казенный, выхолощенный, если не сказать – низкопробный. Усилиями власти он превратился в пустой, безжизненный трафарет, фетиш, лишенный эмоций и внутреннего содержания. Мол, сегодня мы показали, что умеем любить Родину. Открыли рты, высунули языки, в экстатическом порыве салютовали и подали Хозяину лапу. Прогнулись, когда надо, кивнули в унисон, изъявили покорность. А может, и полаяли, коли нам разрешили. И в награду получили кусочек вкусного, ароматного, хотя и слегка тухлого мяса. Живи не хочу! Наслаждайся! Свобода!

Так более продолжаться не может. Ветер перемен крепчает, а власть пребывает в иллюзорном, замкнутом, воображаемом мире. Что ж, не хочет идти на компромисс – значит, будет полностью сломана. Таковы законы природы: кто не гнется, тот погибает.

Лишь тебе, рукопись, я доверяю страшную тайну: верные мне легионы уже на подступах к Вечному Городу. Плевать, что сейчас я расписываюсь в госизмене – если все провалится, доказательств и так будет предостаточно. Трибунал мне обеспечен.

Но если удача окажется на моей стороне, то через пару дней я стану полновластным хозяином Города. Исполнительная власть уже сейчас под моим частичным контролем, законодательная – слаба и беспомощна, а судебной у нас никогда не было – так, одна фикция, форма без содержания. В общем, серьезных врагов не предвидится. Но страх все же присутствует.

Деменцио категорически против – говорит, слишком рано. Он упорно настаивает на собственном варианте – мол, необходимо рукоположиться, принять сан Патриарха, возглавить Священный Синедрион и духовную курию. Иного пути, якобы, нет… Бред, да и только!

На развалинах Картаго я некогда пообещал Деменцио придерживаться его плана – и сейчас он чуть ли не каждый день попрекает меня в обмане и клятвоотступничестве. Но ничего не поделаешь, он должен понять: такова политическая необходимость. Надеюсь, наша размолвка будет улажена, как только правительство падет под ударом моих легионов – и власть закономерно перейдет ко мне в руки. Назначу его Первым советником – это послужит основой для примирения.

Но все это впереди. А пока остается ждать и молиться.

Восемь дней спустя: Лафеты пушек красиво блестят на солнце. Мои легионы на расстоянии однодневного перехода от Города; еще сутки – и я хозяин всего!

Такое ощущение, что мои подчиненные не знакомы с принципами фортификации – они чуть было не повторили ту же ошибку, что некогда армия Картаго, окружившая Город лишь с одной стороны и не удосужившаяся форсировать реку. Я отдал приказ обложить столицу по всему периметру городских укреплений, и теперь дело за малым: дождаться, пока у правительства сдадут нервы.

На этот раз против выступил Дункан. Нет единства в команде! Говорит, нельзя распылять силы – их у нас и так кот наплакал. Наша цель – психологическая атака, политическое давление, а не взятие Города в осаду; на последнее у нас точно не хватит ни сил, ни ресурсов. Возможно, в чем-то он прав – надо было просто ввести легионы в Город и захватить правительственные и административные здания – Осенний дворец, телефон, телеграф, почту, железнодорожную станцию, – а не останавливаться лагерем в диких предместьях. Но что сделано, то сделано! Будем воевать, ибо нам предуготована победа.

Утро следующего дня: Дункан мрачнее тучи. Принес последние донесения: тот легион, что форсировал реку, не выходит на связь. Тешу себя надеждой, что известия приходят с некоторым опозданием и скоро все прояснится.

Ближе к полудню: Похоже, нервы начинают сдавать у нас, а не у правительства. Отправил адъютанта на поиски пропавшего легиона. Известий по-прежнему нет.

Час назад обошел лагерь: войска начинают редеть. Надеюсь, это обман зрения и мне показалось.

Что делать дальше? Мы в ловушке. Еще и от Деменцио ни слуху ни духу! Неужели предательство?

Два часа пополудни: Пришли новости относительно моего легиона. Ей-богу, лучше бы они не приходили! Адъютант говорит, что бо́льшая часть солдат была распропагандирована агитаторами; меньшая – попросту разбежалась. В общем, из трех легионов у меня осталось два – да и те укомплектованы едва ли наполовину. Дезертирство из войск продолжается.

Я словно в оцепенении: мысли путаются в голове, руки трясутся. Дункан предлагает немедленное отступление – его план таков: форсированным маршем добраться до северных границ государства, где по-прежнему гремит моя слава, пересечь Рупейкон и начать сбор подкреплений. Блицкриг провалился – значит, пора перейти к войне на истощение. Шансов мало, но они есть.

Как заведенный, Дункан повторяет: «Медлить нельзя, войска разбегаются – сиюсекундно отдавайте приказ об отступлении! Иначе мы все здесь погибли».

Я жалок… Вместо того чтобы принять судьбоносное решение – сижу и пишу эти строки.

Отдаю себя во власть Провидения.

Вечер: Делегировал командование армией Дункану Клаваретту – так будет лучше для всех. Он сразу же отдал приказ об отступлении.

Я остаюсь здесь; на закате покончу с собой. Первая попытка – тогда, в осажденном Городе – окончилась неудачей, вторая – завершится моей смертью.

Какая ирония – в прошлый раз я был среди защитников Города, сейчас – среди осаждающих. История движется по спирали.

Принесли две бутылки вина. Умирать пьяным – не так страшно.

Близится полночь. На закате совершить самоубийство мне не хватило духу. Теперь – самое время.

В Городе карнавал, богослужение и молебен. Отмечают мое отступление. Хлопки фейерверков перемежаются бравурными маршами, баллады – заунывными мотивами псалмов и песнопений. Вот оно, подлинное ликование! Валтасаров пир – празднество перед смертью. Моей смертью.

Как мало нужно для народного счастья – всего лишь сохранения опостылевшего, но привычного строя. Стабильность, мать ее за ногу! Она как наркотик – однажды попробовав, слезть уже невозможно.

Достаю гладиус[40]. Эффект déjà vu[41] – помню, как смотрел на него два века назад. Все повторяется – лишь исход на этот раз будет печальным.

Неожиданный стук в дверь. Как все это знакомо!

Спустя пару часов: Деменцио на пороге. Ну конечно, кто еще это мог быть? Нужна полная аналогия.

Тяжело вспоминать наш диалог – но я постараюсь быть честным. Хотя бы перед бумагой.

Деменцио со всей силы бьет мне под дых.

– Говорил вам – рано! Не послушались, решили все сделать по-своему – и благополучно обосрались. Браво! Так провалиться – это надо суметь!

Хватит ныть! Сопляк! Осталось только попричитать: «Судьба, верни мне мои легионы!»

Успокойтесь! Возьмите себя в руки. Самоубийство отменяется – я пришел с радостной вестью. Вам опять повезло – игра продолжается. Слышите празднование? Как думаете, по какому оно поводу?

– Моего отступления?

– Нет. Правительство Республики пало – вот народ и гуляет.

– Что за чушь! Как это… пало? Мы разве не проиграли?

– Вы – да! Но есть силы гораздо более могущественные, нежели ваши жалкие легионы. Дух всегда побеждает меч.

– Какой еще дух?

– Семь Сестер, идолы и кумиры – все ушло в прошлое. Как вы некогда и мечтали… А за ними и то правительство, что было основано на их сакральном авторитете. Даже Баал-Зевул вынужден пока затаиться. Но он, несомненно, вернется!

Деменцио Урсус саркастически усмехается.

– И кто теперь вместо них?

– Догадайтесь!

– Что? Неужели?.. Великий Архитектор с Востока? Скажите, не молчите, я прав?!

– Естественно! Кто же еще? И это с ним вы хотели тягаться своими пушками да солдатиками? Смешно! Я же говорил, ваше время придет, но пока – слишком рано. Почва для единовластия еще не готова.

– И что теперь делать?

– А то вы не в курсе! Возглавьте, наконец, этот чертов Священный Синедрион! Подобное постигается подобным – знаете такой принцип? Так вот, у него есть продолжение: подобное уничтожается подобным. А значит, сокрушить Архитектора можно лишь силою Духа, но никак не Мечом и Оралом. А посему – оружие в ножны. A Farewell to Arms[42]. И не доставайте его, пока не придет время.

– Хорошо, Деменцио! Так и сделаю.

– Правильно! Пора бы уже научиться мыслить самостоятельно – и трезво оценивать аргументы ваших советников. Слушайте меня – не Дункана Клаваретта! Перестаньте уже внимать его юношескому бреду – иначе полностью утратите свободу действий. «Мы опираемся на чужие руки с такой силой, что в конце концов обессиливаем».

А теперь – спать. И с утра – в Город. Вы амнистированы. Поняли? Никаких возражений! В третий раз спасать от самоубийства я вас не буду. Троицу я не люблю!

И почему-то смеется.

На том мы и порешили.

Пять часов пополуночи. Почти утро. Предрассветные минуты двадцать шестого дня октября. Допиваю вторую бутылку вина – до сих пор не могу привести себя в чувство.

Из зеркала на меня смотрит угрюмый старик – всего лишь за сутки я поседел полностью. Выгляжу, как развалюха. А эти морщины – Боже, какой ужас!

Мысли роятся у меня в голове. Оглядываясь назад, я понимаю: эти десять дней потрясли мир, а я, к сожалению, выкинут на обочину. Да уж, воистину, Великий Архитектор во главе Города – кто мог такое предвосхитить и предвидеть? Впрочем, верхи не могли, а низы не хотели давно – странно, что революции не произошло раньше. И как я умудрился проморгать столь серьезного оппонента?

Как бы то ни было, все завершилось благополучно. А я уж думал – конец. Приятное облегчение разливается по уставшему телу; никогда еще вино не казалось мне таким сладким.

Что касается будущего, отныне все просто: будем воплощать план Деменцио Урсуса – и надеяться, что на этот раз нам повезет. Пора бы уж!

Полстолетия спустя: (более поздняя приписка: «Для нужд личного архива: 33 г. до моего воцарения»).

Жернова истории продолжают вертеться. Все идет своим чередом: Священный Синедрион подвластен моей воле; я – его верховный Иерарх, Игемон и Понтифик. Именно так и планировал Деменцио Урсус. И это прекрасная новость.

Но есть и плохая – влияние Великого Архитектора сильно как никогда. Его приверженцы отныне повсюду – в армии, при дворе, среди бюрократии и купцов, производителей и мануфактуристов. В общем, весь Город отныне внимает его Слову.

А ведь когда-то одно упоминание Великого Архитектора преследовалось по закону – за него резали, сжигали, травили зверьми, вешали и четвертовали. Лишь маргиналы, фанатики да бедняки, забившиеся в подземные гекатомбы, осмеливались противостоять республиканской машине. Хотя что им было терять? «Ничего, кроме цепей – а обрести они могли целый мир! Призрак бродит по Городу – призрак Нового царства» – помню, помню эти слова… Манифест архитекторской партии – как давно это было!

«Вне закона!» – кричали те, кто противился переменам. И оказались повержены, как и все староверы.

И теперь Великий Архитектор располагает всей полнотой власти – это необходимо принять как данность. Что делать дальше – я без понятия. Снова, в который раз я в жизненном тупике.

От Дункана вести приходят раз в несколько месяцев – он командует армией на дальних подступах к Городу. Где-то на Севере, где по-прежнему ведутся бои то ли с белыми ходоками, то ли с Ордой, то ли с медведями и песьеголовцами, то ли еще черт знает с кем. «Зима близко!» – по слухам, начертано на их нечестивых знаменах. «Оттепель неизбежна!» – смеясь, парирует Дункан, снося голову очередному подонку.

Удивительно, но пришествие Архитектора не только не затормозило его блестящую карьеру, но и придало ей новый импульс. Даже амнистии не потребовалось – Дункана словно и не было в моем лагере; об его участии в осаде Вечного Города все попросту позабыли. Слава Богу, он по-прежнему сохраняет лояльность. Не скрою, верность сия меня восхищает – не знаю, как бы я поступил на его месте.

Лишь Деменцио ведет себя, словно все идет по нашему плану. «Ждите! – ласково шепчет он. – И не порите горячку! Возможность скоро представится».

Но какая возможность? Все беспросветно… И в довершение бедствий – как гром среди ясного неба! – с утра объявили, что у Архитектора родился ребенок. Сын, Ноэль Майтреа, наследник его власти. Вот уже и династия – причем полностью легитимная, пользующаяся популярностью у народа. Плебс доволен и счастлив – и, конечно, не ждет перемен. В подобной ситуации Архитектор непобедим и неприкасаем.

«Чушь! – успокаивает Деменцио. – Это нам на руку! Чем сильнее он становится, тем проще выгорит дело. Сыграем по его собственным правилам. Обратим силу Архитектора в его слабость».

Каким образом? Черт его знает!

Впрочем, после прежних провалов я предпочитаю не задавать лишних вопросов.

Спустя пару десятилетий: (более поздняя приписка: «Для нужд личного архива: 9 г. до моего воцарения»).

Архитектор везде, Архитектор повсюду! Более того, теперь их уже двое – Ноэль Майтреа тоже избрал для себя политическую карьеру. Проповедует днем и ночью. И как с этим бороться?

6 лет спустя: (более поздняя приписка: «Для нужд личного архива: 3 г. до моего воцарения»).

Дункан вернулся в столицу. Привез с собой какого-то карлика, полурослика, спасенного им якобы из берлоги белых медведей. Говорят, очень верный и исполнительный. Что ж, это похвально – я рад, что мои советники обзаводятся собственной свитой.

Но еще важнее другое – прежде чем отбыть обратно на Север, он пожертвовал круглую сумму на организацию грядущих увеселений для черни: фестивалей, мистерий, скачек, процессий и цирковых представлений.

Я посчитал неразумным вводить его в курс дела и рассказывать о наших с Деменцио планах по свержению Архитектора. Боюсь, Дункан был бы от них не в восторге – слишком многим он обязан действующей власти, чтобы присоединяться к мятежникам. Одной неудавшейся революции ему было более чем достаточно.

Тем не менее его пожертвование пойдет на благие цели – вооружение наших сторонников и подкуп исполнительной власти. Это не так трудно сделать, учитывая, что Дункан и Архитектор до сих пор не успели познакомиться лично. А теперь, наверное, и не успеют. Отлично!

«Это все ерунда! – как обычно, усмехается Деменцио Урсус. – Подобной стратегией можно было сокрушить Республику, златом подточив ее основания, но против Великого Архитектора требуется нечто другое. Большее. И оно есть у меня – можете не сомневаться! Вот, прочтите-ка. Понимаете, на что я намекаю?» И сует мне газету, где черным по белому сказано: Архитектор и Ноэль боле не вместе; между ними обнаружились некоторые… хм… разногласия.

Этого следовало ожидать. Архитектор-Отец слишком категоричен, Сын – мягок и нежен. Да и здания у них совершенно различны: у одного – строгие и тяжеловесные, у другого – воздушные, легкие и будто светящиеся изнутри.

«Замечательно, Деменцио! Но что это нам дает? Проблема в том, что мы слабее и Отца, и Сына, так что их размолвка не делает нас фаворитами. Мы по-прежнему в жопе».

«Но не в такой глубокой, как раньше! Да что с вами? Преждевременное старение явно не идет вам на пользу. Вон какие морщины – а ума и сообразительности не прибавилось!

Послушайте, эта новость открывает перед нами блистательные перспективы! Отныне мы не будем выступать в качестве третьей силы. Напротив, уничтожая Майтреа, мы станем действовать от имени Великого Архитектора; а сокрушая Папашу, поднимем на щит священное имя его Сына. И все… Дело в шляпе!

Как долго я этого ждал! Готовьтесь, скоро мы выступаем!»

И привычным движением протягивает мне спелое яблоко.

Слова Деменцио – бальзам на мою усталую душу.

Три года спустя: (более поздняя приписка: «Для нужд личного архива: один день до моего воцарения»).

Все готово! План Деменцио реализуется, как по нотам.

Впрочем, и сам Архитектор оказался глупее, нежели мы полагали: уже догадываясь о заговоре, он, вместо того, чтобы арестовать нас к чертовой матери, внезапно исчез – ни слуху, ни духу! Как сквозь землю провалился! Кто-то говорит, что он впал в депрессию и оставил Земной Град, Град дольний, возвратившись к себе на Олимп, в Горнее царство, что расположено где-то там, на Востоке. Другие утверждают, что всю полноту власти он передал Сыну – мол, понял его превосходство. Как бы то ни было, доподлинно ничего не известно.

Ясно только одно – цель близка, как никогда прежде. Ибо Ноэль запутался и, даже не подозревая, попал в наши сети. Какая ирония – тот, кто проповедовал перед рыбаками, теперь сам оказался в роли мелкой рыбешки.

Как именно? Все просто: сегодня я выступил перед Священным Синедрионом. «Ввиду длительного отсутствия нашего досточтимого правителя, Великого, Несравненного, Всеблагого, Предначального и Совершенного (хе-хе!) Архитектора, Синедриальной Курии представляется логичным и целесообразным временно – подчеркиваю, временно (да, да, конечно!) – взять на себя полномочия Суверена, главы духовной и светской власти». Прекрасную речь составил мне Деменцио Урсус! Прирожденный спичрайтер! Все были в восторге. И, естественно, открытым голосованием решение было принято единогласно.

Разумеется, члены Священного Синедриона были сполна вознаграждены за самоотверженную службу – кто дворцом, кто имением, кто аквадискотекой и складом грязи, а кто и просто деньгами. Богоугодные дела не вершатся без злата – сию прописную истину я усвоил еще со времен приснопамятной, канувшей в Лету Республики.

Но даже после этого второе – ключевое – решение прошло туго, со скрипом. А заключалось оно в том, чтобы признать Ноэля ответственным за поругание чести Отца, вероотступничество, идолопоклонство и дикую, кощунственную ересь. Благо, куча цитат, вырванных из контекста, стали для нас великолепнейшим аргументом:

«”Идите за мной, и я сделаю вас ловцами людей”, “Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями”, “Возрадуется праведник, когда увидит отмщение; омоет стопы свои в крови нечестивого”, “Не мир я принес вам, но меч” – что это, как не призыв к свержению конституционного строя? Да вас бы за подобный репост давно уже посадили! Статья 282, экстремизм. А он, что, может действовать безнаказанно? Разве позволено ему попирать честь Города – честь, покоящуюся на божественном имени Архитектора, его авторитете, заветах и вероучении? Сын пошел против Отца, и мы – Священный Синедрион, что ныне являемся средоточием всей государственной власти, – должны восстановить вселенскую справедливость. Во имя Отца мы обязаны покарать Сына!»

Договорить мне не дали… По гулкому ропоту, прокатившемуся по забитым до отказа трибунам Синедриона, я понял, что перегнул палку. Слишком категорично! Отдельные смельчаки позволили себе выступить против – однако страшнее всего было то, что лидер оппозиции, кардинал Ма́ттеус, и одиннадцать его ярых сторонников начали медленно, но верно перехватывать инициативу. Ситуация становилась все более взрывоопасной.

Пошли разговоры о государственном перевороте, преступлениях Деменцио и Дункана (который, между прочим, и вовсе был ни при чем!), моих собственных ошибках и «перегибах». Обвинили в «волюнтаризме». Инертная масса Синедриона начала колебаться. Помню, в тот момент я подумал: все, революция закончилась, так и не успев начаться.

Ма́ттеус уже на трибуне. Готовится нанести нам сокрушительный, разящий удар и… внезапно закашливается. Деменцио вскакивает со своего места, расправляет широкую грудь и звенящим в тишине голосом – так, чтобы слышали все до последнего ряда – героически восклицает: «Это знак! Предатель! Кровь Архитектора встала у тебя поперек горла! Прочь с трибуны, изменник, ренегат, отщепенец! Досточтимый господин кардинал, ваше место возле параши!»

И затем, обращаясь к притихшему залу, довершает нашу победу: «”Берегитесь лжепророков, что приходят в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные!” Сия максима – отныне да будет законом!»

Ма́ттеус был уничтожен.

Все остальное – лишь заключительный эпизод. Проголосовали, как надо: двенадцать выступили против, остальные – подавляющее большинство – за. Тем не менее риск был огромен… В будущем надо быть аккуратнее.

Синедрион даровал мне чрезвычайное право суда и следствия – иными словами, карт-бланш на собственноручное вынесение приговора Ноэлю и его особо рьяным адептам. Думаю, необходимо проявить милосердие и великодушие – лишняя кровь нам сейчас ни к чему. Однако окончательное решение я приму завтра – и озвучено оно будет на помосте посреди Площади Кальварии.

А теперь – полуденный сон; после треволнений сего утра он подобен океану воды для обессилевшей рыбы.

Интересно, и почему все мои метафоры сегодня так или иначе связаны с рыбой?

Вечером того же дня: Ноэля необходимо изгнать. Не думаю, что в будущем он будет опасен. Не тот темперамент. Как говорится, «характер определяет судьбу», а его судьба – не бороться, но смиренно принимать выпадающие на человеческую долю несчастья. «Ударившему тебя по щеке подставь и другую». В общем, никакой угрозы от него не исходит.

Деменцио тихонько подкрадывается сзади.

– Вот и все! Финальный акт нашей трагикомедии. Придумали уже, что будете делать с Майтреа?

– Придумал. Подвергнем его остракизму, отправим в ссылку. Негоже без надобности пятнать руки кровью.

Деменцио берет в руки нож, откуда-то доставая сочное яблоко.

– Глупо! Вам свойственна недооценка своих оппонентов. Поймите, – шипит он, наклоняясь ко мне ближе, – Ноэль и Архитектор суть одно целое, разделенное на две ипостаси. Майтреа силен и опасен, как никто другой во Вселенной. Он есть Змий, что под ангельской внешностью припрятал ядовитое жало. Один промах – и оно вонзится вам в самое сердце!

Острием ножа он касается моей кожи.

– Прекратите! Я здесь хозяин – мне и решать. Ноэль будет изгнан – на то моя воля.

Деменцио разражается смехом.

– Воля? Да что вы говорите! И где же вы ее проявили? Может, когда пытались два раза сдохнуть, но даже в этом почему-то не преуспели?

Я взял для вас власть, разработал план и обеспечил поддержку Синедриона. Дункан, каким бы остолопом он ни был, выиграл за вас войну – он тот, кто хитростью и отвагой сокрушил непобедимый Картаго. А что сделали вы? Просрали осаду, позорно потеряв один из своих легионов? Сотни лет прозябали в лесах, ожидая счастливой развязки? Вели сей дневничок, плачась в нем, подобно сопливой девице?

«Мы подобны карликам, сидящим на плечах великанов; мы видим дальше и больше лишь потому, что пользуемся их несравненным величием». Не правда ли, очень знакомо!

Вы – эпигон. Так что давайте-ка поспокойнее – волю свою будете проявлять, когда станете Государем. А пока слушайтесь моих указаний – и все будет в порядке. Ноэля необходимо казнить – и никаких возражений. Deus vult[43]. И на том точка.

Дорогой дневник! Признаюсь, я испугался. Нож в его руке и безумные речи произвели на меня впечатление.

– Хорошо, будь по-вашему! Я умываю руки. Но как же обоснование? Что мы скажем народу? Ведь нужно нечто большее, нежели просто ересь и богохульство.

Деменцио улыбается.

– А это уже не ваши проблемы. Я все устрою. Да и для будущего оправдание тоже найдется – историю пишут победители. И завтра мы ими станем. Даю слово!

Немного помолчав и зачем-то перекрестившись, он продолжает:

– Мой друг, я не хочу, чтобы вы обижались. Поверьте, это в ваших собственных интересах! Я – покорный слуга, и порой интересы короны – вашей грядущей короны – вынуждают меня говорить горькую правду. Так что не обессудьте! И будьте уверены: Meine Ehre heißt Treue[44].

Засим, откланявшись, он удаляется.

Утро следующего дня. Ни свет ни заря Деменцио в моем кабинете. Он вообще когда-нибудь спит?

А вот я сплю – причем после вчерашнего разговора ужаснее некуда. Был ли я прав, уступив ему давеча? Не поздно ли все переиграть и отказаться от казни? Но, черт возьми, страшно! Смогу ли я без Деменцио взять бразды правления в свои руки и притом не допустить ни единой ошибки?

«Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» – крутится у меня в голове. Нужно отбросить подобные мысли! Неуверенность в себе, слабость, сомнения – вот корень всех зол! Между чистой совестью и властью я выбираю второе. Грехи можно отмыть, искупить кровью, наконец, приобрести индульгенцию, а нового шанса вознестись к вершинам власти, скорее всего, уже не представится. А значит, компромисс с совестью неизбежен. Mea culpa[45].

– Quod erat demonstrandum[46], – усмехается Деменцио. – Не переживайте, все пройдет, как по маслу! А теперь взгляните, кого я привел.

В кабинет, хромая и смущенно озираясь по сторонам, входит молодой человек – сгорбленный, истощенный, будто убитый собственным горем. Где-то я его уже видел.

– Кто это?

– Не узнаете? Это Тиориаск, один из оппозиционной фракции Ма́ттеуса. Вчера тоже присутствовал на заседании. Он из тех двенадцати, кого мы давеча столь знатно уделали. Мордой – и в говно. Ха-ха-ха… Вы ведь не обижаетесь, друг мой? – шепчет Деменцио, обнимая Тиориаска за плечи. – Ничего личного – лишь констатация факта.

Я отвожу глаза.

– Все ясно. Тиориаск… Да-да, припоминаю. И что он здесь делает, в моей опочивальне?

– Как это что? Он – один из ближайших сподвижников нашего оппонента, личный друг Ноэля Майтреа – впрочем, как и вся оппозиция. И сегодня он планирует умереть, – внезапно добавляет Деменцио. – Само собой, насильственной смертью.

Я не в силах вымолвить слова… Это уж слишком! Похоже, Деменцио окончательно слетел с катушек.

– Да не пугайтесь вы, все будет нормально! Я не душегуб. Никто его убивать не собирается – все понарошку. Он и сам уже согласился – так ведь, дружище?

Тиориаск удрученно кивает.

– Послушайте, ваше величество… Да-да, ваше величество – я не ошибся! Думаю, с сегодняшнего дня этот титул более чем уместен. Так вот – сейчас расскажу, как все будет: мы объявим Тиориаска убитым, возложим на Ноэля вину за это немыслимо жестокое, зверское злодеяние, быстренько сварганим ДНК-экспертизу, чтобы ни у кого не возникало сомнений, и, наконец, представим результаты на суд граждан Вечного Города. Все это необходимо успеть за сегодня – и тогда площадь Кальварии станет для вас не просто местом триумфа, но самым что ни на есть коронационным залом, дверью в великое будущее.

А теперь о практической стороне дела: от вас требуется распечатать казну и выдать Тиориаску 30 золотых тетрадрахм. И две сотни сестерциев мне – на организацию следствия и экспертизы. Давайте скорее – время уже поджимает!

Немного поспорив для виду, я сдался. А что еще оставалось?

Совесть, честь, благородство – простите… Таковы обстоятельства! Когда-нибудь я непременно смогу назвать себя человеком… Но не сегодня.

Глубокая ночь самого важного дня моей жизни: Ну вот и все! Ноэль повержен. Я – полновластный хозяин Великого Города.

Архитектор так и не явился – зря я боялся, что он придет на помощь своему Сыну.

Липкое ощущение собственной подлости… Как его скинуть, содрать, уничтожить – или оно уже успело проникнуть под кожу?

Впрочем, я пытаюсь себя успокоить – ведь казнь не состоялась: Провидение ниспослало молнию, что забрала Майтреа. Длань Судьбы, Фатум, Случайность. При чем же здесь я? Ноэль умер бы и без наших с Деменцио ухищрений…

На исходе дня на Город налетела невиданная буря. Обещают, что она продлится неделю. Боюсь, как бы ни было воспринято сие в виде дурного предзнаменования – народ-то у нас суеверный…

Во имя общественного успокоения придется провести добрый десяток реформ. И, конечно, восстановить Республику – по крайней мере, по форме. С пожизненным Консулом-Первосвященником во главе. По виду – Республика, по содержанию, конечно, Монархия. Надеюсь, никто не раскусит обмана… Завтра брошу клич: Nobis libertas appropinquat[47] – думаю, должно сработать.

199 г. по моем воцарении. Первый срок. Весна жизни. Новоявленная Республика процветает. Под сенью закона вершится моя беспрекословная, неограниченная воля. Либеральные реформы начала правления дали результат – уровень жизни растет, валюта стабильна, на внешнеполитической арене – тишь, гладь и всеобщее уважение. Цены на рожь и пшеницу – основной предмет нашего экспорта – растут, даже не думая замедляться.

Общество словно бы в спячке: всем только и нужно, что хлеба да зрелищ. Panem et circenses. Празднества, роскошь и бриллианты, мастерски собранные из цельного серебра и драгоценных камней экипажи. Эпоха гламура и глянца. Прекрасно! Повальная аполитичность позволяет мне без стеснения делать все, что заблагорассудится. Я правлю, а они пусть пьянствуют и наслаждаются жизнью – лишь бы не лезли в политику. Не их ума дело.

Сейчас единовластие особенно важно: оппозиция по-прежнему сильна, пресса под ее частичным контролем – что ж, не беда: прикроем пару газет, церковных журналов; посадим тех, кто их финансирует. Первым тяжелый кулак новой администрации почувствует, естественно, Мехше Родосский, известный также как Родох – промышленник и предприниматель, вздумавший поддерживать моих оппонентов. Его мы упрячем в места не столь отдаленные. За что? Пока не придумал. А концессии Родоха отдадим лоялистам – например, моим друзьям по семнарии, соседям, соратникам по воинской службе; наконец, тренеру по фехтованию и соколиной охоте.

Дункан говорит, что я стал циничным. Возможно и так: подворотни Вечного Города были мне школой; «бей первым» – этот принцип я усвоил надолго. А если Дункану что-то не нравится – никто его здесь боле не держит. Пускай отправляется на свой обожаемый Север или, еще лучше, на Острова и оттуда критикует меня, сколько угодно. А? Что? Его это не устраивает? Тогда пусть сидит и помалкивает. И через пару столетий, быть может, я назначу его Начальником следствия.

А вот Деменцио все понял достаточно быстро: со времен Революции (так мы теперь называем низложение Ноэля и Великого Архитектора) его манера общения стала гораздо более сервильной и раболепной. И правильно: я – господин, он – мой советник, и не стоит позволять себе лишнего. «В конце концов, у меня не так много способов доказать, что я свободен. Свободны всегда за чей-то счет»; в данном случае – за счет Деменцио и остальных граждан. Это. Отныне. Должен. Понять. Каждый.

Что еще достойно упоминания? Ах, да! Кровью и златом усмирил наконец бунтующие провинции Юга, наместником туда назначил бородатого олигофрена – князька из местного клана. Неважно, насколько он хорош в управлении, меня это не волнует. Главное – у него есть два самых ценных качества: преданность и узколобость. Пускай радуется жизни, обогащается и пирует, думая, что все блага дарованы ему Богом, – лишь бы не вздумал оспаривать мои приказания. Недалекими алчными самодурами повелевать куда проще, нежели вольнодумцами типа Деменцио или Дункана.

Лишь одно меня беспокоит: дождь, проклятый непрекращающийся дождь – невыносимый, колкий, холодный… Недельная буря времен Революции так и не стихла. Кто-то говорит, что она мне в наказание, другие – что наказан весь Город, третьи – что беспощадная гроза – эта кара Великому Архитектору за то, что не спас Сына. И тем, и другим, и третьим я без промедления затыкаю глотки. Однако, против моих ожиданий, драконовские меры не помогают – перешептывания и пересуды только усиливаются…

476 г. по моем воцарении: Северо-восточные племена, прежде находившиеся под моей властью, взбунтовались и взяли Город в осаду. Пришлось в спешном порядке вызывать Дункана, до сей поры пребывавшего в многолетней опале. Кто еще, кроме него, способен отбросить орды захватчиков?

– Первосвященник, я спасу вас лишь при условии, что вы назначите меня Начальником следствия и дадите надежные гарантии, что я таковым и останусь. Я сыт по горло безвестьем; мне претит, что вы и все остальные позабыли о моем славном боевом прошлом. Ваши прихвостни – все эти шуты, трубадуры, церемониймейстеры, камердинеры и прочие великосветские проститутки – смотрят на меня, как на парию, хотя мои заслуги перед государством неоспоримы. На фоне этих ничтожеств даже Деменцио выглядит каким-никаким, но человеком. А посему хочу себе третью должность в Республике! Иначе Город падет, а вы останетесь лежать под его дымящимися руинами.

Что ж, делать нечего – пришлось согласиться. Правда, в глубине души я и сам был рад подобному повороту. Дункан всегда был для меня чем-то бо́льшим, нежели простым, заурядным подчиненным – по мере дряхления я все острее испытываю к нему отеческие чувства. Даже период опалы – не что иное, как попытка перевоспитать блудного сына. Быть может, когда-нибудь, после моей смерти или отставки, именно он возглавит наш древний, утопающий в дождях, несчастный и многострадальный Город – и взойдет над ним яркое солнце новой эпохи.

А пока все по-прежнему: я правлю от лица Великого Архитектора, якобы удалившегося к себе в эмпиреи. Для сомневающихся повторяю: Я есмь Его воля, помазанник, верный слуга и наместник, подотчетный Ему и никому боле.

Однако кое-какие нововведения все же присутствуют: народ уже позабыл о нашей с Деменцио роли в низвержении Ноэля Майтреа – а значит, самое время укрепить его духовным авторитетом теперешнее мое царство. Сначала робко, раз в десятилетие, а затем все чаще и чаще мы именуем себя детьми не только Великого Архитектора, но и его Сына. Пока все идет более чем удачно. Смерть Ноэля – это искупление первородного греха Человека: сие допущение отныне принимает форму догмата.

Между тем, приходят последние реляции с фронта: виктория! Дункан не оставил противнику ни единого шанса: нападавшие отброшены, осада снята, потерь почти нет. Блестяще! Все, как в светлые дни моей юности – как давно это было! Окончательная победа теперь – дело времени, а его у меня предостаточно.

Деменцио организовал фейерверк и в очередной раз провозгласил меня спасителем Города. Грандиозная манифестация: «Первосвященник являет собой воплощение воли и духа Великого Архитектора, в нем проявились любовь и милосердие, воспринятые им от Майтреа!» – провозглашает он пред толпою. А та недоверчиво мнется, переступая с ноги на ногу и сжимая в руках плакаты с давно набившими оскомину лозунгами: «Дело Понтифика живет и побеждает!»; «Священный Синедрион – ум, честь и совесть нашей эпохи!», «Спасибо Патриарху за счастливое детство!» и почему-то «Не болтай! Болтун – находка для варвара и песьеголовца». Превосходно! Хотя Дункану, конечно, все это придется не по вкусу: о нем и его подвигах – ни единого слова…

А теперь – время исполнить обещанное. «Urbi et orbi[48]. Поздравляю Дункана Клаваретта с назначением на должность Начальника следствия!» – охрипшим от ветра голосом кричу я с высокой трибуны. Впрочем, так и не объяснив, что именно стало мотивом сего повышения.

1058 г. по моем воцарении: «Темные века» у порога – былое процветание кануло в Лету.

Повсюду – феодализм, раздробленность и разобщенность. Власть моя неустойчива; жизнь утекает из нее, как из мертвого тела. Да и сам я все чаще задумываюсь о вечном.

Холера, тиф, лихорадка, оспа, макабр, пляска смерти, моровое поветрие, коронавирус – какие только бедствия и недуги не пали на наш Город! Подданные мучаются, гниют и стонут ночами. Дворец обезлюдел. И то верно: когда рушится мироздание, не до преклонения перед властью. Лишь верный Деменцио всегда рядом – хоть ему я могу излить свои мысли.

– Скажи, почему мы еще живы? Почему никто не проткнет нас мечами за то, что мы совершили? Так и вижу, как заходят солдаты и во все горло орут: «Караул устал. Который тут Первосвященник? Слазь!»

А помнишь, каким заносчивым я был прежде? Стыдно и больно вспоминать о тех временах! Как думаешь, что будет дальше? Есть ли надежда? Может, подать в отставку и отправиться в монастырь? Или в паломничество, стать пилигримом?

– Не волнуйтесь, ваше величество! Все образуется – Город обязательно выстоит! Помните: Наша Республика имеет то преимущество перед остальными, что управляется непосредственно Господом Богом. Иначе невозможно объяснить, как она вообще существует. Так что прилягте и успокойтесь – негоже вам нервничать. Все под контролем! В вашем возрасте думать о делах государства – первейшее средство к погибели. А мы будем править за вас – главное, не уходите от власти!

Спите, ш-ш-ш-ш, только спите! Закройте глаза и погрузитесь в горнюю бесконечность. А дождь будет петь колыбельную.

Ш-ш-ш-ш.

И тихо, стараясь не напугать, выползает из комнаты.

Со всех сторон давят варвары. «Боже, избави нас от ярости чужеземцев», – трижды повторяю я, лежа в постели. Призвать бы Дункана на защиту Вечного Города – но он, конечно, не согласится. После того случая, когда о его боевых подвигах вновь «позабыли», он дал себе клятву никогда более не возвращаться на армейскую службу. Как жаль, что мы с ним так и не нашли понимания… Он мне как сын, но для него я, похоже, враг и предатель. Что ж, я сам виноват – теперь уже ничего не поделать…

Во сне ко мне являются страшные образы. Вижу себя в гробу, при свечах, только вместо лица – лошадиная морда. Губы ее шевелятся, шепчут: Ab hoste maligno libera nos, Domine[49]. Огромный Козел, Повелитель мух пожирает мне ноги. Затем вижу могилу, обелиск из черного камня. Вместо цветов на ней растут руки, извиваясь при каждом дуновении ветра. Подле надгробия сидит человек в капюшоне; дыхание его сотрясает горы и долы, вздымает моря-океаны. Ужас сковывает мне сердце; я бегу, бегу как можно быстрее, но ноги не слушаются. Я увяз; пытаюсь спрятаться – вокруг сплошная равнина. Человек в капюшоне совсем близко, от него веет холодом…«Зачем? Зачем ты вылез из грязи и испражнений? Весь мир утонет вместе с тобою… – Я вижу его лицо, знакомое мне до боли. – Зачем ты съел меня, о несчастный? Я прорасту сквозь твое тело». Обратившись в жука скарабея, Великий Архитектор заползает мне в горло.

Я просыпаюсь от дикого кашля. Холодный пот и удушье – и так теперь каждую ночь…

1517 г. по моем воцарении. Эпоха Возрождения и Реформации. Кажется, лихолетье позади: эпидемии отступают, искусство вновь занимает подобающее ему место, открываются университеты и медресе, экономика готовится к выходу из тысячелетней рецессии. По крайней мере, так утверждают многочисленные советники и министры.

Впрочем, меня это уже мало волнует – я практически не поднимаюсь с кровати. Лежа подписываю принятые и одобренные кем-то законопроекты, лежа выслушиваю доклады сановников, лежа смотрю в гигантское, во всю стену, окно – а там по-прежнему дождь, и грозные молнии вспыхивают по всему небосклону.

Говорят, Дункан пьет днем и ночью – а что еще делать, коли служба его заключается в бессмысленном, монотонном перекладывании бумажек? Все жалуются мне, рассказывают дикие истории о его пьяных ночных похождениях. Понятно, понятно… На том и закончим – ибо что я могу сделать? С военной карьерой он давно распрощался; преступников у меня для него нет – а значит, Начальнику следствия только и остается, что искать истину бытия в горьком вине. К тому же я и сам – почти живой труп, так что все закономерно: рыба гниет с головы.

Деменцио подле моей кровати – шепчет, что неумолимо наступает эпоха преобразований.

– Об Архитекторе все давно позабыли. Как и папаша, Ноэль Майтреа сброшен с корабля современности. Древним сказкам никто боле не верит. А значит, пора секуляризоваться!

– Что делать? Что сделать? – в недоумении бормочу я, переворачиваясь с левого бока на правый.

– Отбросить религию! Синедрион к чертям распустить, теократию упразднить, правоверных кардиналов и инквизиторов сделать светскими феодалами – благо, они уже наворовали себе столько, что давно хотят легализоваться и жить, как свободные люди.

– Деменцио, у меня нет сил на всю эту катавасию! Я хочу царствовать, но не править. Текущие вопросы – по твоей части. Поэтому давай сам – выпишу тебе мандат, энциклику на четырехлетнее регентство. Для красоты проведем еще плебисцит – народ проголосует, как надо, а если нет – мы посчитаем по-своему. А я пока побуду теневым императором, нацлидером, аятоллой, незыблемым авторитетом. Здесь, в этой кровати. Как в бункере. Действуй!

– Благодарю, ваше величество. Также прошу назначить меня Инноватором, дабы перед лицом всего мира подчеркнуть сущность моей будущей власти.

– Хорошо, будь по-твоему!

– А теперь послушайте, что я планирую сделать: небольшой «ребрендинг» нашего Города. Республика принимает форму Ландграфства; должность Понтифика и Первосвященника раз и навсегда упраздняется – верховный правитель отныне зовется Курфюрстом. Синедрион объявляем вне закона и разгоняем. Если понадобится, жестко – в случае необходимости я готов подогнать танки и хорошенько пострелять по Мраморному дому.

Кроме того, предлагаю устроить церковный Раскол, Схизму, дабы всякие там игумены, диаконы, капелланы и прочие ортодоксальные иереи боролись друг с другом, а не с синодальными реформами, автокефалией и Новым Царством. Пусть режут, изничтожают, сжигают на кострах своих прежних единомышленников и единоверцев, а мы спокойно постоим в сторонке. Да, возможно, какие-то протопопы, пресвитеры и иные безмозглые клирики выступят против литургических нововведений и грядущей десакрализации власти, но мы быстренько им покажем, кто отныне Хозяин, куда ветер дует, а в случае необходимости – и где раки зимуют. Ну, а ныть втихаря, брюзжать, жаловаться, сетовать на новое вероисповедание – это никому не возбраняется! Стенаниями и камланиями нас не напугаешь.

Ваше величество, в детали можете не вникать: я подробно изложу их в своих 95 тезисах – апрельских тезисах сего года.

Сон медленно одолевает мое дряхлое тело.

– А еще я хочу показать Времени его место: переведу стрелки часов назад или вперед – пока не решил. Поработаю и с языком: Республиканская гвардия отныне будет именоваться Республиканской лейб-гвардией – это значительно повысит ее эффективность. Станем непобедимы, все будут бояться! К западу от внешнего рубежа укреплений я возведу «Город Солнца» – оттуда пойдут все технологии, все инновации, какие только есть на Земле. Под эгидой государственного протекционизма, избавленные от тлетворной заморской конкуренции, будем растить собственных Илонов Мопсов. Вот увидите: мои слова отольются в граните! Ваше величество, денег в казне нет, но вы держитесь – всего доброго, хорошего настроения и, конечно, здоровья. Спокойной ночи!

Но нет, не пугайся, Читатель! Последние проекты, разумеется, мне уже снятся – Деменцио Урсус слишком умен, чтобы уподобляться столь жалкому, несчастному клоуну.

«Секуляризоваться» – надо же, какое умное слово…

2014 г. по моем воцарении: За последнюю сотню лет чего мы только не пережили: войны, крушение, распад государства, гражданские междоусобицы, голод. Выстояло Ландграфство – выстояло и стоять будет впредь. А иному Городу не бывать!

Но все это далеко, безумно далеко от меня. Знаю я: дни мои сочтены – в этом не остается сомнений… Изнуряющий кашель не дает продохнуть; озноб, лихорадка, кошмары, из-за которых я не сплю целыми днями. В них мне являются все, кто только возможно: Ноэль, Архитектор, прекрасная незнакомка, странный человек без лица, но с трехглавой собакой, Крысиный король, пророчащий скорую смерть и адские муки; даже тот несчастный песьеголовец, которого я заколол в бытность свою бравым солдатом.

Деменцио молчалив и печален. Говорит, на юго-восточных рубежах неспокойно: укары возжелали себе воли, воздвигнув огромный идол Мадания – древнего божества свободы, равенства, братства. Пока его строили, мы делали все, что только возможно, дабы помешать сему гнусному замыслу: поддерживали воров и убийц, засевших в Верховном Ареопаге, давали денег – и одновременно шантажировали их грядущим отсутствием, даже пытались перемешать языки – лишь бы Маданий вершиной своей не коснулся купола неба. Но тщетно – идол был возведен…

«Что же, – молвил Деменцио, – они за это заплатят. Стремление к вольности – недопустимо. Сначала они – затем мы; что будет дальше? Natura abhorret libertatem – природа не терпит свободы. Пора положить конец распространению сей мерзкой заразы».

Спустя несколько дней придворных интриг и раздумий решение было принято – войска введены. Дункан с отвращением отказался занимать пост главнокомандующего. «Не пристало боевому офицеру пятнать честь братоубийством – даже в мыслях своих не могу я обратить себя в ренегата, в презренного душителя вашей и нашей свободы. Для сих постыдных, мерзопакостных целей, являющих собой акт государственного терроризма, ищите кого-то другого!» – высокомерно провозгласил он в ответ на мое строжайшее повеление незамедлительно явиться в штаб действующей армии. Как ни крути, это было вполне предсказуемо – ни на какие компромиссы с моей властью Дункан давно уже не идет.

Пришлось назначить Мустелу Путориуса[50] – маленького, бестолкового иезуита из Южной столицы. Что ж поделать, коли никто из приличных людей так и не соблаговолил пойти нам навстречу и возглавить интервенционные силы!

Вскоре мы о том пожалели: Путориус сделал все так, что хуже и вообразить себе невозможно. Сначала говорил, что никакой интервенции нет и в помине; затем все признал, но заявил, что так того требовали обстоятельства; по ошибке сбил аэроплан; провозгласил начало «Великой весны Города»; создал два террористических режима на территории Укарской Республики. И в итоге рассорил нас со всем миром… Деменцио был в бешенстве: «Ваше величество, где вы отыскали этого дегенерата? Он испортил все, что мы возводили столетиями. Это больше, чем преступление, – это ошибка».

В общем, полный провал… Пришлось обратить свои взоры на Сайриану, отыскав там воплощение истинного, рафинированного зла, нигде более не встречающегося в нашем мире. СайГИЛ – Сайриский Город Истинных Лжепророков – дааа, их мы раздолбали как надо, но прощения ближних и дальних соседей так и не обрели. Печально! Деменцио говорит – отныне выход только один: шантаж, шантаж и еще раз шантаж. Насоздаем миру столько проблем, что он будет вынужден принять нас в свои жаркие, гостеприимные объятья. «Насильно мил не будешь» – к счастью, в политике этот принцип не действует.

Господи, и все из-за одного идиота! Путориус, готовься, скоро мы тебя высечем – народ уже ропщет, жаждет твоей крови. Теперь он ее, несомненно, получит.

Воистину, кадры решают все… А мы с Деменцио – у разбитого корыта.

2021 г. по моем воцарении. Конец второго правления. Последняя запись в дневнике. Я с трудом передвигаю ноги. Зрение, прежде столь острое, стало отказывать – весь мир я вижу сквозь пелену, в странном, неясном, словно сумрачном свете. Цветов для меня более не существует – все стало черным и белым, оттенки исчезли… Впрочем, так было всегда – только раньше это касалось ума, теперь же – лишь зрения. И видит Бог, так даже лучше!

Ясность сознания вроде бы сохраняется. С другой стороны, все сумасшедшие убеждены в своем здравомыслии.

Больше писать я не буду – мое время уходит. Довольно! Все более явно ощущаю я дыхание смерти. А посему – последняя запись. Через несколько дней оставлю еще пометку на переднем форзаце – и в печь, все сожгу, дабы не сохранилось и следа моего царствия. Прости, старый друг, но я не могу допустить, чтобы позорная летопись сия стала достоянием гласности. Вся жизнь моя – это борьба с искушением; борьба, которую я проиграл…

Я верю: лишь только меня не станет, как над Городом взойдет долгожданное Солнце. Дождь не может быть вечным. Я – причина его, я – прародитель; так пусть же со смертью моей Ландграфство наконец расправит крылья и, встрепенувшись, скинет серую мглу, холодный, дождливый туман, окутавший его до окраин. Надеюсь, дело во мне – и с уходом моим все прекратится.

Дункан пьет у себя в замке; я хотел стать ему приемным отцом, усыновить – по древней, стародавней традиции. Но он отказался… Неважно, я все равно вижу в нем сына!

Одна навязчивая мысль гложет меня изнутри: не пора ли объявить его наследником царства, провозгласить грядущим Курфюрстом? Он справится – я в этом уверен. Но есть препятствие – Деменцио и его самолюбие; обидеть его я не хочу, мы столько всего пережили вместе! Буду еще думать – хотя ответ, что уж греха таить, мне давно ясен…

Третьего дня сообщили, что в Городе произошло преступление. Два человека погибло, одна из жертв – красивая девушка; подозреваемый – в местной больнице. Нельзя дать ему сдохнуть – он должен ответить за свое злодеяние! Как только поправится – сразу на виселицу, и пускай корчится, раскаиваясь в святотатстве!

Почему я так его ненавижу? Долго думал и, наконец, осознал: не его, не его я презираю, а собственные грехи и пороки, воплощенные в чужом теле; себя я хочу казнить – да так, чтобы помучиться… Только духу мне не хватает – вот и жажду взглянуть, как кто-то подобный мне подыхает в конвульсиях. Боже, какое малодушие, какая дикая трусость! Нет такой низости, в которой бы я не был запятнан…

Однако это не все: намедни мне было явлено чудо – и, кажется, оно знаменует последний шанс на мое воскрешение! Дабы преступник не сдох, я отправил к нему лучших врачей, целителей и гомеопатов. Но глава местной больницы не пустил их на порог – выгнал, в ярости прокричав: «Курфюрсту – курфюрстово, а доктору – докторово!» Само собой разумеется, я навел справки: врач сей зовется Энлиллем; послужной список прекрасный, в общем – ничего необычного. Однако увидав фото – дагерротипный портрет – я утратил дар речи… Это был – о Господи… невероятно… Сам Великий Архитектор!

Тысячелетиями мы терялись в догадках, куда исчез он после смерти Майтреа, а оказалось – все это время он был совсем рядом, в местной больнице! Боже, какая удача! Как только решусь, обязательно обсужу это с Деменцио – он обязан устроить нам встречу. И на коленях – на коленях, рыдая – я буду молить доктора о прощении; буду плакать и унижаться, лишь бы даровал он мне то, чего я столь жажду – спасительного искупления! Я хочу, чтобы Архитектор стал соправителем Дункана – пора вернуть власть в Городе тому, кому она причитается по справедливости. Достойным и честным людям.

Не мне… Ибо в отражении своем я по-прежнему вижу лишь труса, подлеца и убийцу.

Но скоро все поменяется. Да будет так – и ныне, и присно и во веки веков.

Аминь!

Глава XI

Ecce homo, Caesar![51]

Смущенно улыбаясь, Лисаветт преграждает вход в Тронную залу.

– Собакам нельзя! С собаками нельзя! Равно как и с котами в трамвае. Прошу вас: далее – только люди. Я бы и рад пропустить, но из-за слабого здоровья Курфюрст на карантине. «Блестящая изоляция»! Чем меньше посетителей – тем лучше.

Мы с Ламассу усмехаемся: не много ли он на себя берет? Великий альгвасил – он же архивариус – выглядит ужасно нескладно: росту замечательно высокого, с длинными, как будто вывернутыми, ножищами, всегда в стоптанных козловых башмаках, и держит себя добродушно. Знакомый образ.

– Идите, Хозяин! Я подожду возле двери. Сей крест вам нести самому, а я побуду здесь, с Лисаветтом. Думаю, он будет счастлив компании друга, пускай даже четвероногого. У меня недоброе предчувствие – его время уже на исходе: последние дни хорошего человека. Поэтому не стоит с ним спорить – давайте проявим такт и смирение. Он этого заслуживает.

– Хорошо, будь по-твоему. Надеюсь, ты не уйдешь от меня к другому Хозяину!

– Что вы, как можно? Поверьте – мы с вами навечно!

Лисаветт с непониманием смотрит на дружелюбно виляющую хвостом собаку. Опыта общения с животными у него, видимо, нет. Точно так же, как и с женщинами. Впрочем, какое мне дело? Пора идти дальше.

Двери широко распахиваются передо мной, Лисаветт почтительно отступает, и по кроваво-красной дорожке я торжественно шествую в глубь Тронной залы. Все как в моих детских мечтах – даже обстановка похожа. Жаль, нет толп восторженных почитателей – но когда-нибудь они непременно появятся!

Огромная люстра из хрусталя, стекла и алмазов переливается над полупрозрачным мозаичным полом; в ее ослепительном декоре отражаются сотни, миллионы огней, играющих бликами по зеркалам, развешанным на обитых бархатом стенах. Всюду роскошь, изящество, грация: рыцарские доспехи и гобелены, кариатиды и барельефы, полотна древних мастеров и витражи, расписанные масляной краской. Неудивительно, что в Городе этого нет – на всех богатств не хватает! Да вот беда: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие». Незадача!

Справа – облицованный изразцами камин с тлеющими остатками папирусов и пергаментных свитков. Кажется, кто-то боится последствий; а может, дрова совсем отсырели – вот и приходится топить государственными архивами и манускриптами. Вдали я вижу пустой трон с шелковым балдахином, за ним – герб: три меча, скрещенных на фоне двуглавой змеи, каждая из голов которой изготовилась для смертельного броска во имя и славу Ландграфства. Похоже на кадуцей[52] – только куда более агрессивный.

Возле двери в углу валяются скипетр и расшитая золотом плащаница. Чуть поодаль – корона; на ее буром, словно терновом венце выгравировано изображение Левиафана, сверху и по бокам обрамленное символами Понтифика, Города и Великого Архитектора. Аромат мирта и благовоний наполняет Тронную залу. Все как в больничных покоях, только здесь к нему примешивается запах денег и едва уловимый смрад могильного тлена. Странно – гроба вроде не видно. По крайней мере, пока.

Я улыбаюсь.

В соседних залах играет оркестр. Что там – пир, бал, любовь во время чумы и холеры? Музыка преотвратная – какофония органа и флейты, синтезатора, фанфар и расстроенного клавесина. Наверное, григорианский хорал[53] или техно, киберпанк с элементами кадрили и вальса – а скорее все вместе. Не думаю, что во дворце есть гости – оркестр играет в пустоту, для обстановки. Просто потому, что когда-то это приносило радость и отдохновение.

Возле трона накрыт стол; он ломится от яств и напитков. Время ужина – дело близится к ночи. Что ж, это хорошая новость – в своем замке я не ел много дней. Неприятно только, что придется разделить вечернюю трапезу с ними – теми двумя, что молча сидят за столом и разглядывают мои длинные руки. Какая бестактность!

Первый – старик: худые костлявые пальцы мелко трясутся; шея, как у тысячелетней морщинистой черепахи; волос почти нет; глаза впали; серая кожа обтягивает неровный, с острыми скулами, череп. Понятно – он уже не жилец. Со дня на день подохнет. Скорее бы! Ибо и дураку ясно, что это тот самый Курфюрст, который создает мне проблемы. Выглядит точно так же, как в сказках и снах, песнях, которые поет мой зачарованный замок.

Второй – естественно, Деменцио Урсус. Его я тоже узнал: вечный прислужник, лакей и клеврет, что на побегушках у своего господина. Красные глаза без зрачков, высокий лоб, бакенбарды. Вычурный фрак, отглаженная рубашка с накрахмаленным воротником, блестящие запонки – в общем, щеголь и бонвиван, стремящийся следовать моде. Зачем, коли он всего лишь приспешник? Никакой индивидуальности, никакой самостоятельной роли – бессмысленное и бесцельное отражение воли Курфюрста. Хотя, возможно, я ошибаюсь.

Деменцио смотрит на меня, улыбаясь. Смело! Не боится взглянуть мне прямо в глаза. Кроме него, это позволяют себе только Энлилль и Ламассу. Великолепная троица!

Трясущейся рукой Курфюрст подливает в бокал красного вина. Куда тебе алкоголь, дедуля? Ты и так дышишь на ладан. Выпив пару глотков, он начинает:

– Присаживайтесь, Настоат! Угощайтесь. Рад, что вы почтили нас своим лучезарным присутствием. Мы долго вас ждали!

Ирония? Неуместно!

– Могли бы пригласить по-человечески, а не устраивать военную операцию. Тем более что Ламассу пресек ее на корню. Как видите, я готов к диалогу – явился сюда добровольно.

– Зато опоздали! Пришли к ужину, а мы вас ждали после всенощной или обедни. К тому же взяли с собой собаку! Вопиющее неуважение к традициям и устоям Вечного Города. Хорошо, что ее не пустили.

Вдали слышен раскатистый смех Ламассу: «Не пустили? Попробовали бы вы меня не пустить! Перегрызу глотку, собаки!»

– Он сам не пошел. Сказал: «Твоя ноша, Хозяин! Тебе ее и нести! Всему свое время: время разбрасывать камни, и время собирать камни. Идите!» И я пошел. Именно так все и было.

– Охотно верю! – вступает в разговор Деменцио Урсус.

Ценное замечание.

Слева от меня – иглобрюх, шаровидная рыба, которой не посчастливилось стать частью деликатеса («фугу» – или как там ее называют?). Насупившись, лежит на тарелке, приправленная зеленью и ананасами, и смотрит исподлобья так печально-печально. Еще бы – плавать в лазурном, вспененном океане, наслаждаться свободой, резвясь с акулами и китами, высокомерно пугать пескарей колючками и угрожающим видом – и вдруг оказаться на столе у неведомых двуногих созданий. В общем, пусть лежит дальше – а я отведаю трюфелей в соусе из молока кагуана.

– Итак, зачем я здесь? Я, конечно, ценю гостеприимство, но хотелось бы знать цель визита. Господин Курфюрст…

– Ваше величество! – поправляет Деменцио Урсус.

Одет с иголочки, словно франт или денди, а вот плебейские замашки никуда не девались. Ради карьеры готов на что угодно. Подхалим, лизоблюд и канцелярская крыса.

– Хорошо – ваше величество. Что я здесь делаю? Зачем меня побеспокоили, заставили покинуть мой замок?

Деменцио усмехается.

– Вам нужно конкретное или метафизическое объяснение? Первое даст Курфюрст; второе – по моей части. Вы никогда не задумывались над тем, что судьба с самого начала вела вас в наши объятия? Только представьте: квадриллионы, квинтиллионы факторов сплелись воедино лишь для того, чтобы в определенный момент времени вы оказались здесь, в этой точке пространства. И если бы за миллиарды лет хоть что-то пошло по-другому, вас с нами бы не было. Например, если бы не произошло убийства, или дождевая вода оказалась чуть холоднее и из-за простуды вы не перенесли операцию; или если бы кто-нибудь из ваших пращуров, предков случайно не встретился бы со своей спутницей – или встретился при иных обстоятельствах. И так до бесконечности – до самого сотворения мира.

Не удивляйтесь! Ведь на самом деле – это безумно лестное объяснение! Все мироздание, вся Вселенная мириадами лет трудилась в поте лица лишь ради того, чтобы вы оказались в этом дворце, с нами, здесь и сейчас. Одна крошечная ошибка – и все пошло бы насмарку. Большой взрыв, Всемирный потоп, первое деление клетки, возникновение ДНК, Содом и Гоморра, эволюция, изгнание из рая, четырехсотлетняя война с Картаго – это лишь этапы пути, который в итоге привел вас сюда. Длинного, извилистого, ветвящегося пути, конечной точкой которого и является наш разговор с вами.

Я не понимаю – Деменцио юродивый или прикидывается? Если второе, то он не так прост, как мне поначалу казалось.

– Отлично, это все ясно. Любите почесать языком… Похвально! А что насчет конкретного объяснения от Курфюрста?

– Его Величества…

– Именно! Что насчет него?

Курфюрст в задумчивости водит пальцами по шершавой скатерти иссиня-черного цвета.

– Настоат, вы правы – пора перейти к делу! Позвольте вопрос: вам не надоело сидеть в замке, под присмотром моей стражи?

– Какой стражи? – Я смеюсь во все горло. – Взгляните: я абсолютно свободен! Ваши люди пытались ко мне сунуться, насильно привести во дворец – и что из этого вышло? Ламассу и Нарохи – вот сила, на которую у вас нет управы.

Курфюрст качает головой.

– Не придумывайте – это была лишь демонстрация, не более. Моя власть непредставима и необъятна – подобно крылам огромного коршуна, она простирается надо всем Городом, над всею Вселенной.

– Но не над моим замком – он вне мира. У нас действуют иные законы – и вашему произволу там явно не место.

– Ладно, оставим бессмысленные препирательства! Вы здесь – и это самое главное. Давайте говорить напрямую: я знаю, что вы повинны в убийствах. Неужто вас не мучает совесть? Может, пора, наконец, признаться, пока вас окончательно не приперли к стенке? Со своей стороны я гарантирую гуманность и милосердие Ландграфского правосудия. Смертной казни не будет – я обещаю!

Так-так… А не пришло ли время отведать утку, фаршированную икрой и сочными, огненно-красными зернами пропитанного медом граната? Выглядит аппетитно! Кусочек отложу для Ламассу – он будет в восторге. Такие вещи он обожает – боюсь, как бы в своих непрестанных поисках изысканных лакомств он ненароком не перешел на человечину.

Ну а что до Курфюрста – его наступление выглядит смехотворно. Жалкое, полуразвалившееся существо с хрупкими, гнилыми костями; белки глаз выцвели, посерели; на босых ногах – сухие наросты; длинные ногти не стриглись, наверное, много десятилетий. И сие воплощение ветхости имеет наглость взывать к моей совести, ставить мне ультиматум? Полноте – одно дуновение ветра, и вы развалитесь на черепки и осколки!

Впрочем, сейчас объясню поподробнее.

– Послушайте! Вы хозяин званого ужина – и где же радушие? Гостеприимство? Мы оба – даже все трое, если Деменцио Урсуса считать за человека, – понимаем, что у вас на меня ничего нет. – Почетный Инноватор заговорщически ухмыляется. Удивительно, но моя шутка пришлась ему по душе. – Так вот: у вас нет ни единой улики – иначе меня бы давно уже арестовали. Точнее, попытались бы арестовать – и из этого ничего бы не вышло. Я уже не тот, что был когда-то в Больнице: сломленный, разбитый, испуганный… Теперь я здоров – и силы мои безграничны. Я ощущаю их здесь, внутри, в железном моем, молибденовом сердце, работающем, как новый мотор. Запугать меня не получится – обломаете зубы! Тем более они и так уже почти сточены. Ваше величество, вы более не хищник, вы – жертва. Не стойте у меня на пути! Кончится плохо.

Деменцио Урсус одобрительно кивает. Улыбается. И тем страннее звучат его угодливые, подобострастные речи:

– Как смеете вы в столь неучтивой манере разговаривать с правителем Вечного Города? Без должного почтения, уважения, пиетета? Окститесь – власть дана нам от Бога; Курфюрст – его Помазанник на Земле. Не забывайтесь!

– Деменцио, не лезьте, куда вас не просят. Сейчас разговаривают большие ребята. А ваш удел – бодаться с Дунканом Клавареттом. Вы друг друга достойны.

Хороший удар! Внутри он вопиет, корчась от боли, но продолжает вести себя как ни в чем не бывало. Отличная мина при ужасной игре. Может, он мазохист? Или на самом деле не так слаб, как я думал?

Однако я не закончил. Теперь добьем и Курфюрста:

– Есть еще один момент, ваше величество. Скажите, кто это здесь говорит про чистую совесть? Когда я был в Больнице, доктор имел честь поведать мне историю вашей… кхм, карьеры. – Пережевывая косточки граната, я перехожу на шепот. – Особенно интересен эпизод с Ноэлем Майтреа. Помните, когда вы были Понтификом, Первосвященником, Патриархом?

Курфюрст резко бледнеет. Вилка выскальзывает из рук, со звоном падая на тарелку. И долго еще эхо отражает тот единственный звук, что нарушает тишину Тронной залы.

Эк его проняло! Нокаут. Видимо, история доктора – чистая правда.

Это знак! Коли даже убийца говорит о моих злодеяниях, ждать и откладывать боле нельзя. Завтра же прикажу Деменцио отправиться в Больницу к Энлиллю. Пора обратиться своим сердцем к Нему – Великому Архитектору, коего я оскорбил и отринул… Надеюсь, есть возможность искупить содеянное – и на смертном одре одним черным пятном на душе станет меньше. Только бы доктор не отказался от встречи! Только бы не анафема, не проклятие, не презрение со стороны Великого Архитектора! Но нет, все будет в порядке – Судьба не случайно дала мне второй шанс: я знаю – ей присуща высшая справедливость. Так же, как и милосердие к павшим…

А что скажет Деменцио? Смотрю на него – он абсолютно спокоен.

– Ваше величество, не поддавайтесь на провокации! – шепчет он мне. – Вы же видите: Настоат хитер, как лис. Пытается вывести вас из себя, сломить дух, заставить сомневаться в себе и своем прошлом. Поверьте, вы всегда все делали верно: ни единой ошибки, ни одного преступления – лишь защита государственных интересов. Сейчас не о чем сожалеть. Ноэль – богоотступник, ересиарх, лживый пророк, кудесник и прорицатель, лицемерно проповедовавший всепрощение и заботу о ближнем; его Отец – Сыноубийца, который даже не потрудился прийти своему ребенку на помощь. Они – шайка плутов, ушлых мошенников, узурпировавших власть в нашем Городе, тогда как мы – созидательная сила, восстановившая вселенский порядок. Каяться надо им – не нам! Однако вы посмотрите: Ноэль умудряется гадить даже после своей смерти… Спустя две тысячи лет! Невообразимо!

Возможно, Деменцио в чем-то прав… В моей душе – борьба: не знаю, кого надо слушать… Ладно, все это после, а сейчас – разговор с Настоатом.

Из соседней залы доносится Lacrimosa. Всегда любил ее первые такты. Глядя на Курфюрста, я понимаю – сейчас эта траурная, заунывная мелодия как нельзя кстати. Пожалуй, ее стоило бы сделать гимном Города. Или хотя бы моего Замка.

Ламассу и Лисаветт, несомненно, танцуют за дверью – я чувствую их сонные, неживые движения; тягучие глиссе и па-де-де, словно в кошмаре. Темные, страшные образы.

Пытаясь привлечь мое внимание, Курфюрст с раздражением бьет десертным ножом по бокалу.

– Прекратите! Кто вы такой, чтобы говорить о политике, истории, деяниях власти? – Голос его становится громче. Того и гляди оборвется, лопнет, как неумело натянутая струна на гитаре. – Вас не было там! Лишь дураки могут судить о том, что погребено в прошлом, исходя из морали и представлений современной эпохи. Мы жили в другое время; мы были другими – и вызовы, стоявшие перед Городом, не чета нынешним. Так что не лезьте в пределы, которые вам не знакомы; говорите по существу и не пытайтесь навязать мне чувство вины. Лучше ответьте: вы намерены признаваться или будем и дальше тянуть здесь шарманку?

– Волынку, ваше величество, – укоризненно поправляет Деменцио Урсус. Тоже мне, любитель изящной словесности.

Подливая вино, я смеюсь им в лицо.

– Признаваться? В чем? Я ничего не совершал! В отличие от вас, повторяю! – Толстым слоем намазываю паштет из гусиной печенки на ароматную, свежевыпеченную булку. – Знаете, что́ я заметил? Все блюда у вас слегка пересолены. Должно быть, это от слез, пролитых подданными. А может, и вами. В любом случае, сейчас – ваше время плакать и признаваться. Не мое – ибо я ни в чем не виновен.

Вдали я слышу лай Ламассу – или просто в ушах звучит голос совести:

– Хозяин, ну зачем же так жестко? Сжальтесь над стариком – сейчас он не тот, что был прежде.

– Поделом ему за все прегрешения!

И Ламассу умолкает.

– В общем, господин Курфюрст, отстаньте от меня со своими нравоучениями. Я не признался Дункану, не признался Энлиллю, а вам и вашему лакею – и подавно признаваться не намерен.

Странно: мне кажется, что Деменцио Урсус удовлетворенно кивает. Точно, никаких сомнений – он мазохист: чем сильнее бьешь, тем больше ему нравится. Скользкий тип, многоликий. Змея… Никак его не ухватишь!

А вот Курфюрст – другое дело. Моя канонада не просто задела его, нет! Она раздавила, расплющила, уничтожила его изнутри – как я и планировал. Жалкое зрелище! Еще бы! Осознавать, что ты, Великий самодержец, Принцепс, Законодатель, – не имеешь ровно никакой власти… Да, это, наверное, больно!

Курфюрст пытается встать с кресла. Тщетно – ноги не держат. Деменцио берет его под руку, помогая подняться. Какая трогательная предупредительность! А сам наверняка готов воткнуть нож в спину. Хотя… вряд ли у такого ничтожества есть собственные амбиции.

Нависая над столом, сломленный, иссохший Курфюрст готовится к новой атаке.

– Замечательно. Как вижу, человеколюбие вам чуждо. Этого следовало ожидать. Тот, кто хладнокровно отнял две жизни, не может быть приятным собеседником.

Непонятливый старикашка! Талдычит одно и то же.

– Я сказал: лучше думайте о себе. Сколько жизней на вашей совести? А насчет меня – неизвестно. Я уверен, что на руках моих нет крови – но может появиться, коль вы от меня не отвяжетесь.

В сопровождении Деменцио Урсуса Курфюрст подходит ко мне ближе, садится на стул справа, кладет руку на мое ледяное запястье. Какие горячие пальцы – кровь, оказывается, еще бежит по его жилам.

Lacrimosa играет все громче. Чудовищные танцы Ламассу по-прежнему у меня перед глазами.

– Послушайте. Давайте сменим тональность, – страдая одышкой, хрипло шепчет Курфюрст. – Мы не враги вам. Наоборот, я пытаюсь помочь – преследуя, естественно, собственную выгоду.

Он наклоняется к моему уху. Я отчетливо ощущаю запах старости, тлена, исходящий от его гниющего, ветхого тела. И все это вперемежку с одеколоном Деменцио Урсуса. Гремучая смесь – разложение и самодовольство, прах и бесконечная жизнь. Ведь Деменцио, говорят, гораздо старше Курфюрста…

– Я хочу предложить сделку, – гнет свою линию самодержец. – Признание вины, детальное описание преступления в обмен на все что угодно. Например, побег из тюрьмы, новую личность, инсценировку убийства или самоубийства. Откажетесь – и будете вне закона, civiliter mortui – в состоянии гражданской смерти[54]. Согласитесь – и обретете свободу. Ступайте на все четыре стороны! Объявим вас в розыск, но, естественно, никто никого не найдет… Нам нужно лишь формальное раскрытие дела: официальное объявление, праздник, триумф государства, а главное – Великого следствия. И все!

Совсем другой разговор! Сразу бы так – а то совесть, раскаяние, искупление, чувство вины… Абстрактные материи! А мне нужна конкретика, нечто реальное.

– Ваше величество, предложение заманчивое. Но этого мало! Как вы поняли, кнут на меня не подействует, а вот пряник я хотел бы побольше. Пока – слишком мал. Предложите что-нибудь ценное, по-настоящему стоящее. То, что меня заинтересует, – и будет вам сделка! Quid pro quo[55].

Курфюрст улыбается.

– Прекрасно! Не зря мы рассчитывали на ваше здравомыслие. Итак, условия такие: с нашей стороны лишь одно требование – вы пишете собственноручное признание и официально вручаете его не мне, не Деменцио, не кому-то другому, а лично Начальнику Великого следствия Дункану Клаваретту. Он должен снискать лавры победителя – баловня судьбы, раскрывшего преступление. А взамен, как я сказал, вы получите все что угодно! «Просите, и дано будет вам».

Деменцио Урсус морщится. Видимо, идея ему не по душе – но выступить против он не решается.

– Надо же, какой альтруизм, какая трепетная забота о подчиненных! И почему вы так хотите помочь Клаваретту? Впрочем, не мое дело – в ваши политические игры я лезть не намерен. Хотя очень интересно узнать, почему Деменцио Урсус не в восторге от этой затеи…

А этот Настоат вовсе не промах! Сумел прочитать меня, как открытую книгу. Достойный оппонент – не то что немощный Курфюрст или его напыщенный протеже Дункан. Кажется, я начинаю догадываться, с чем мы столкнулись…

Настоата необходимо перетянуть на свою сторону. Это трудно, ибо за его спиной – Энлилль, мой давний, но любимый противник. Пора разорвать эту связку! Иначе – я проиграю.

Курфюрст на мгновение закрывает глаза.

– Молодой человек, давайте не будем удаляться от темы – в кои-то веки мы нащупали точку соприкосновения. Я жду вашего ответа, ваших условий. Скажите, что́ вы хотите в обмен на признание?

– Мои требования необъятны. Вы уверены, что способны их выполнить?

Принцепс кивает.

– Хорошо! Тогда слушайте. Первое: инсценировка самоубийства – отныне меня ни для кого более не существует. Личность моя растворилась в сумраке времени, я наложил на себя руки. Где захоронен и что́ сталось с прахом – неясно… Полное забвение и безвестность, прогулки по лунным дорожкам.

Второе: Замок в мое полное распоряжение. Хочу, чтобы меня и Ламассу никто более не беспокоил и чтобы Нарохи получили свободу – они достаточно уже отслужили. Манифест вольности Нарохов: кто хочет, тот служит, а остальные – пусть отдыхают.

Третье: требую, чтобы имя мое никто более не поминал всуе. Вас и всего ландграфского сброда не должно быть в моей жизни. Желаю видеть лишь доктора и собаку – никаких посещений, визитов, бесед и допросов… Своего рода омерта – несотрудничество с Городом и государством.

Четвертое: Замок должен быть раз и навсегда отделен от внешнего мира! Мы с ним – одно, и никто не смеет вмешиваться в то, что внутри происходит.

Таковы мои первопринципы, заповеди, максимы; важнейшие, не подлежащие обсуждению требования. Возможно, позже к ним прибавятся новые. Если вы согласны – будем говорить дальше; в противном случае – я ухожу.

Курфюрст протягивает руку.

– Без лишних слов и дискуссий. Я согласен! Скрепим наш договор рукопожатием – и вернемся к трапезе. Скоро будет десерт: сладкая замороженная кровь медведя с Крайнего Севера.

Я улыбаюсь.

– Надеюсь, это будет бурый медведь – Ursus arctos? Каково это, Деменцио, пить кровь своих соплеменников? Хотя правильнее было бы посмотреть под иным углом зрения: мы с Курфюрстом вот-вот вкусим плоть одного из рода Урсусов. Забавно! А если серьезно – ваше величество, я рад, что вы пошли на уступки! Договорились!

Я готов пожать руку, но Деменцио неожиданно встает между нами.

– Позвольте! Позвольте… Государь, не слишком ли тяжкие условия нам навязаны? Это какое-то ярмо, иго… Как после битвы в Кавдинском ущелье. Позор и бесчестье! Нельзя заключать подобное соглашение – оно черным пятном ляжет на светлое имя Города и всех его поколений. Нам предлагают дикость и варварство! Ландграфская власть не может идти на поводу у всяких… авантюристов. Вывести замок из-под юрисдикции Города? А что дальше – легализуем офшоры? Разрешим демонстрации, аборты и митинги? «Каждый да держит отчину свою» – откатимся к феодализму? Нет, я решительно протестую!

Что? Это меня он назвал авантюристом? Остроумно!

Курфюрст тяжко вздыхает.

– И все же, Деменцио, я принимаю условия. Принимаю безоговорочно и благодарно! Иного пути у нас нет и не будет.

Почетный Инноватор наклоняется к самому уху правителя. Шепчет – можно подумать, я их не слышу! С тех пор, как я познакомился с Ламассу, у меня слух, как у собаки.

– Ваше величество, одумайтесь! Как же интересы Города, податного сословия, населения, черни? Только представьте – а вдруг убийца не он, не Настоат? Понимаете, что тогда будет? Заключи вы этот договор – и преступник будет вечно разгуливать на свободе!

Курфюрст обнимает Деменцио за широкие плечи.

– Хватит, прекрати лицемерить! Я обещаю – мы продолжим поиски убийцы. И если Настоат окажется невиновен, мы обязательно обелим его имя. Все будет сделано по совести! Просто сейчас нам нужно выиграть время, чтобы успеть передать власть в руки Дункана Клаваретта. Я должен сделать это, пока жив, ибо на тебя надежды мало. Если я умру прежде признания Настоата, ты узурпируешь власть, а Дункана отправишь в Березов…

– Уверяю, у него на меня точно такие же планы!

– Именно поэтому я и должен организовать все при жизни – чтобы никто после меня не сгинул в могилу! А Настоат удалится, будет наслаждаться свободой в своем запорошенном, сокрытом в глубоких снегах замке…

Хорошую комбинацию он придумал – Дункана Клаваретта на царство! А я-то думаю, зачем вся эта свистопляска. Что ж, я не против – возможно, из Начальника следствия выйдет неплохой государь. По крайней мере, лучше, чем Деменцио Урсус.

Между тем последний не отступает:

– Всемилостивейший Курфюрст, не принимайте поспешных решений! Вы всегда избегали ошибок – по крайней мере, par excellence[56]. Но то, что происходит сейчас, не поддается рациональному осмыслению! Нельзя вести переговоров с преступниками – их нужно мочить, уничтожать, убивать; возможно, даже в уборной…

Самонадеянно! Я ведь все слышу! Кого ты там собрался «мочить» – да еще и в уборной? Ламассу, быстро ко мне! Пора пустить кровь этому негодяю!

– Стойте, стойте, Хозяин! – издали шепчет мне Ламассу. – Не все так однозначно! Не горячитесь – потом будете раскаиваться… Потерпите, не надо срывать сделку!

Отчаявшись найти понимание у Курфюрста, Деменцио резко поворачивается ко мне.

– Настоат, выйдите на пару минут – своим присутствием вы смущаете Государя. Сакральная особа правителя не может подвергаться психологическому и духовному давлению. Соседняя комната к вашим услугам – давайте оставим Курфюрста одного. Ему нужно хорошо подумать!

Какие гнусные, смешные уловки! Так и быть, выйду – но тебе, Змий, это все равно не поможет. Пустая трата времени – я и так вижу, что ради Дункана старикашка пойдет на любые уступки.

Курфюрст устало отмахивается от Деменцио Урсуса.

– Друг, только из уважения к тебе сделаю вид, что собираюсь еще поразмыслить. Мое решение принято, оно окончательно и бесповоротно. Пересмотру не подлежит. Ты можешь делать все, что угодно, но сегодня мы с Настоатом придем к соглашению. Точка!

Вот это правильно! А я пока прогуляюсь по замку. Заодно посмотрю, как играет оркестр – и есть ли во дворце гости.

* * *

Все вокруг – лишь видимость. Даже звукам нельзя доверять: никакого оркестра нет и в помине; танцующих, веселящихся гостей – и подавно. Дворец пуст и безлюден – видимо, он умирает вместе с хозяином.

Откуда тогда Lacrimosa? Все просто – из музыкальной шкатулки, играющей в Красной комнате, что скрывается позади и ниже Тронной залы. Это сердце дворца; нечто подобное есть и в Великом следствии, и в Больнице – помните, мы там уже были. Но Красная комната – нечто особое: она живет своей жизнью, ей не нужен ни Курфюрст, ни Деменцио Урсус – и в этом ее уникальность.

Внутренние покои Больницы немыслимы без Энлилля, кабинет Дункана стал бы простой кельей без деятельного присутствия Начальника следствия. Здесь – все иначе. Правитель и советники – лишь атрибут; красивый, но необязательный элемент декора, без которого ничего не изменится. Есть они, нет – это неважно; Красная комната была задолго до них и останется после. Она – дух и плоть Города; Она пускает кровь, что течет по его жилам. Это – История, «глубинное государство», Она же – «глубинный народ», о котором любят судачить мало что смыслящие в политике простофили. И Курфюрст, и Деменцио – Ее порождение; они не добры и не злы, они таковы, какими их сделало коллективное сознание Города.

Музыкальная шкатулка играет сама по себе; ее некогда завел слепой часовщик – хотя это, наверное, просто легенды. Шестеренки вращаются, механизм отлажен и заведен на века; фарфоровая балерина танцует, не зная устали и покоя. Мелодия переключается по своему произволу – в зависимости от того, что происходит во дворце и во всем Городе. Каждый из нас несет ответственность за то, что́ играет шкатулка, ибо мы и есть создатели и архитекторы Красной комнаты.

Странные мысли! Они приходят откуда-то извне – я никогда не задавался подобными вопросами. Быть может, навеяны обстановкой – сценами Страшного суда, изображенными на фресках по всему периметру комнаты. Даже на потолке – мозаика, в центре которой – Спаситель на огненной колеснице: квадрига несется по кружевным, опаловым облакам, запряженная белым, рыжим, вороным и бледным конями. Сам Мессия отдаленно напоминает и Энлилля, и Ламассу, и Деменцио Урсуса: полный, розовощекий пес во врачебном халате и фраке Почетного Инноватора – воистину «солидный Господь для солидных господ», не иначе.

Позади я слышу шум, что выдергивает меня из небытия, отвлекая от созерцания мозаичной фрески. Оборачиваюсь. Открывается дверь – ну конечно, кто бы это мог быть? Естественно, Деменцио Урсус.

Входит бесшумно, крадучись, словно в храм или в гробницу. Бросаю на него беглый взгляд.

– Ну что, ваш Хозяин отдохнул, собрался с мыслями? Готов продолжать обсуждение?

Деменцио укоризненно качает головой.

– Это ваши отношения с Ламассу можно рассматривать сквозь призму хозяин – подчиненный. Диалектика «раб – господин». А я – Советник, соратник, сподвижник; и еще неизвестно, кто из нас кому более нужен!

– Ладно, меня это мало волнует! Как и Курфюрст, я готов к соглашению. Каковы мои гарантии?

Почетный Инноватор саркастически усмехается.

– Гарантии? Вы в своем ли уме? – Деменцио переходит на шепот. – О каких гарантиях идет речь? Их нет и быть не может! Неужто вы настолько глупы, что не видите, к чему клонится дело? Вам рассказывают сказки дядюшки Мопса, вешают лапшу на уши, а вы наивно верите, подобно ребенку… Позвольте я поведаю, что́ будет дальше!

Я киваю. Интересно, какую хитрость он умышляет.

– Вы напишете признание и будете громогласно объявлены преступником. Но никто, естественно, вас не отпустит – никакой инсценировки самоубийства не будет. Вас прилюдно казнят или прирежут где-нибудь в подворотне; возможно, прямо сегодня – и все концы в воду! А Ламассу усыпят – просто из мести. Поверьте, мы все здесь повязаны – я, Курфюрст, Великое следствие, Лисаветт, Дункан. Особенно Дункан! Он уже не раз подобное проворачивал… Однако сейчас это видится мне ошибкой, а точнее – не соответствует моим интересам.

Ваша судьба мне глубоко безразлична; сдохнете вы, выживете, окажетесь на плахе, в тюрьме или в своем замке – это заботит меня в последнюю очередь. Но допустить исполнения плана Курфюрста, а значит, воцарения Дункана Клаваретта, – нет уж, увольте! Я сделаю все, лягу костьми, чтобы этого не случилось. А посему – я ваш единственный друг в окружающем серпентарии. Просто потому, что наши приоритеты сегодня – только сегодня! – полностью совпадают.

Возможно, в его словах есть резон. И действительно – что́ помешает Курфюрсту избавиться от меня, как только моя часть сделки будет выполнена? Удивительно, что столь простая мысль не пришла мне в голову раньше.

– Деменцио, не боитесь, что я расскажу обо всем вашему господину? Вряд ли он будет рад подобной диверсии.

– Я уже сказал вам: хозяев у меня нет и не будет. Кое-кто некогда возомнил себя моим Господином – и я отпал от него, как только появилась возможность. До сих пор живем, не общаясь. Но то дела минувших дней…. А что касается Курфюрста – он и так знает, что я решительно против, новостью для него это не станет. Да и гнев его, по правде говоря, скорее смешон, чем ужасен. Есть вещи куда более страшные, и все они – в области Духа.

Музыкальная шкатулка наконец умолкает; балерина замирает вполоборота, улыбается и, глядя на Почетного Инноватора, застывает в смиренном поклоне. Едва уловимый лязг шестеренок, скрежет – механизм запущен снова. Вместо Lacrimosa – подумать только! – начинает играть не какая-то сюита, соната или симфония, а самая настоящая ария – Le veau d’or est toujours debout[57]. Неожиданно, хотя и логично!

Деменцио Урсус протягивает мне спелое яблоко.

– Угощайтесь, это для вас! Сочное, вкусное – таких на стол не выкладывают. Знак моего уважения. А теперь послушайте, что́ я вам предлагаю: откажитесь от сделки и даже не думайте о том, чтобы вести переговоры с действующей властью. Мы с вами в одной лодке. Уверяю, победа Курфюрста и Дункана Клаваретта – это неминуемое поражение и смерть для нас с вами. И vice versa:[58] восторжествуем мы – окажутся в проигрыше оппоненты. Игра с нулевой суммой, понимаете? Либо мы, либо они. Есть лишь одно, но ключевое отличие – мы будем милосерднее, добрее, человечнее наших врагов, гуманнее всех тех, кто бросил нам вызов.

Нелепая демагогия! Хитрость и попытка манипуляции. Но яблочко я все же съем, так как в одном Деменцио прав на все сто процентов: доверять Курфюрсту смерти подобно.

– Мне интересно, товарищ Советник: кого именно вы называете врагами? Уж не своего ли Хозяина, Господина? Ладно, ладно, – исправляюсь я, заметив гневный взгляд Деменцио Урсуса, – не Хозяина. Суверена. Вы же клялись служить ему верой и правдой – а сейчас предаете!

– Во-первых, я никого не предаю, ибо ни в чем не клялся и присяги не приносил. Более того, это я возвел Курфюрста на престол; он мне дважды жизнью обязан. Если б не я, он сдох бы еще в юности. Я вел его, готовил к великой миссии, оберегал от невзгод, одаривал советом и благодатью. И чем он мне отплатил? Тем, что выкинул на помойку? Но, если честно, я не в обиде – политическая целесообразность диктует и не такие маневры. Однако за собой я оставляю священное право на самооборону – и если мне угрожает опасность, то я буду драться, как лев, змея и дракон; буду «порхать, как бабочка, и жалить, как пчела» – и сокрушу всех оппонентов.

Во-вторых, я забочусь в первую очередь о судьбе Ландграфства – а для него смерти подобно воцарение Дункана. Клаваретт темен, тщеславен, мстителен и самонадеян; не уважает культуру и историю нашего Города, готов вздернуть его на дыбу, мучить, пытать, лишь бы воплотить в жизнь свои утопические, умозрительные мечты и проекты. Он – идеалист, и идеалист в худшем смысле этого слова: его не интересуют ни окружающий мир, ни реальность. Для Дункана Клаваретта материально лишь то, что у него в голове. Немыслимые реформы, установления, переустройство, преобразование всех и вся. А Город нуждается в сильной, незыблемой власти – отеческой, патерналистской. Именно таковым и был наш Курфюрст. Был, пока не сломался…

И последнее – да, я зол на Суверена; я обижен и оскорблен. Но по-прежнему люблю его – и защищаю. Именно поэтому лучшим вариантом для него станет почетная отставка, уединение на лоне природы. А мы созовем Земский собор, конклав или Национальный конвент для обсуждения будущего государства. Сам я готов отказаться от трона и титула Государя; обещаю – я не буду претендовать на должность Курфюрста. Но и Дункану Клаваретту стать правителем не позволю. Уж лучше полностью сменю конфигурацию власти: демократия снаружи, престолонаследие – внутри. «Многие же будут первые последними, и последние первыми».

Я все сказал! Более глубоко лезть в мои мысли я не советую. Окончательный выбор за вами.

Ария Le veau d’or завершается пронзительными нотами. Красиво, величественно, монументально! Интересно, какая мелодия будет следующей?

– Деменцио, что конкретно вы предлагаете? Возможно, я не доверяю Курфюрсту, но на вас я полагаюсь еще меньше. Я уже говорил: мне нужны твердые гарантии – вы способны их предоставить? Если да – ударим по рукам; нет – идите к черту!

Почетный Инноватор кивает.

– У меня есть все, что пожелаете! Я готов прямо сейчас дать не просто гарантии, а официальный документ за моей подписью: декрет, буллу, ордонанс, прокламацию – в общем, все что угодно для незамедлительного вывода вас и вашего замка из-под юрисдикции Города. Полная автономия – автаркия, если хотите! Курфюрст, конечно, может выступить против, оспорить мою волю, но, скорее всего, он даже не узнает о составленном мною эдикте. Вокруг него – вакуум, пустота; я контролирую все источники информации.

Согласитесь – это гораздо более привлекательное предложение, нежели то, которое вам сделал правитель. Взамен – лишь одно условие. Какое? Сообщу завтра; здесь – неподходящее место, да и времени у нас осталось не много. Пора возвращаться!

Даю слово – завтра я буду у вас в замке. С подписанным ордонансом, который вручу лично. Насчет ответной услуги – не беспокойтесь, сущая мелочь! С вашими талантами оказать ее будет нетрудно. И уж поверьте, – заливисто, как ребенок, смеется Деменцио Урсус, – речь идет не о продаже души, подписании договора, скреплении его кровью и тому подобных безумствах. Маленькое политическое одолжение – не более. Которое, между прочим, вам самому будет на пользу.

Любопытно. Что у него на уме? Может, действительно стоящее предложение?

– Деменцио, я подумаю. Что от меня надо?

– Ничего! Просто не давайте согласия Курфюрсту. Отложите ответ хотя бы до завтра: утро вечера мудренее. Вот увидите: мой вариант понравится вам больше. Я знаю, мы сумеем договориться.

Все, съели яблочко? Замечательно! Я выброшу огрызок – Красная комната слишком пленительна и сокровенна, чтобы оставлять в ней лишнее, наносное.

Возле двери Деменцио оборачивается.

– В самом деле, Настоат, между нами есть определенное сходство! Там, где другие видят лишь хаос и беспорядок, для нас очевидна структура. Возможно, мы не родственные души и в чем-то даже противостоим друг другу, но мыслим практически одинаково. Мы оба понимаем: беспорядок – это единственный выход и спасение; то, без чего нам не выжить.

Откланявшись, он выскальзывает в Тронную залу.

Беспорядок. Бес-порядок… Какое едкое, колючее слово!

* * *

Вот и все. Пришло время прощаться.

– Господин Курфюрст, простите, но я вынужден вас покинуть. На сделку, предложенную вами, я пойти не могу, однако обещаю ее непременно обдумать.

От неожиданности Принцепс проливает вино на сутану. Сколько столетий назад был упразднен титул Первосвященника, а он до сих пор не переоделся в мирское, светское одеяние.

– Что… Что? Деменцио, ты слышал? – Почетный Инноватор усмехается и кивает, подмигивая мне левым глазом. – Почему? Ведь вы же были согласны… Что поменялось? Вам нужны новые уступки? Хорошо, я готов – только давайте вернемся к переговорам…

Впервые мне становится его жалко. Бедный, измученный старик, доживающий последние дни, а может – часы и минуты. Но свои интересы – прежде всего: предложение Деменцио Урсуса слишком заманчиво. Да и стоит ли договариваться с тем, кто уже не одной, а двумя ногами в могиле? Каков смысл? Завтра его не станет, и придется начинать все с начала – только на этот раз непонятно с кем: то ли с Деменцио Урсусом, то ли с Дунканом Клавареттом, то ли еще с каким претендентом. Вопрос: на кой черт мне все это надо? Я жажду уединения, вечности и покоя. Плюс еще кое-чего, о чем пока никому не известно…

– Ваше величество, я взвесил все за и против. Возможно, я передумаю, но пока – ответа не будет…

Мгновение помолчав, я набираю воздуха в жабры (или что там внутри моего чахлого тела?) и кричу во все горло:

– Ламассу, ты меня слышишь? Мы уходим – пора возвращаться. Замок плачет, покуда мы вдали от дома… Господа, а вам, – обращаюсь я к Курфюрсту и Деменцио Урсусу, – спасибо за ужин. Семга была превосходна. Не зря Энлилль говорил, что вы любите рыбу и умеете ее потрошить и готовить.

Почетный Инноватор смеется.

– Он прав – было дело! А теперь – до свидания! Мы никак не ожидали, что вы отвергнете щедрое предложение Всемилостивейшего Государя… И кто вас на сие надоумил? Впрочем, неважно. Прощайте!

Каков хитрец! Одновременно издевается и надо мной, и над Курфюрстом. Красиво! Но я все же умнее: в итоге ты будешь плясать под мою дудку, а не наоборот можешь не сомневаться.

До встречи в моем замке, Деменцио! Там ты примешь все условия, которые я продиктую, – условия, о которых ты и помыслить не мог прежде.

Жатва близится – я обрету все, что мне причитается.

* * *

Деменцио обнимает меня, гладит по голове. Я раздавлен. Сегодняшний день – полная катастрофа. Мне казалось, я почти убедил Настоата – на затем что-то пошло не так, и он передумал. Возможно, постарался Деменцио – теперь уже не узнаешь… И ведь сделка была столь выгодна гостю! Я готов был к любым уступкам, требованиям и обязательствам. Может, он испугался обмана? Напрасно: никогда в жизни я не был столь честен…

Да, это мог быть нечестивый альянс; переговоры с преступником и убийцей – разумеется, нонсенс. Но сей договор спас бы будущее Великого Города – он позволил бы воцариться Дункану Клаваретту. А я взял бы всю ответственность на себя, тем самым искупив злодеяния, совершенные прежде. Ценой собственной совести, возможно – души, я установил бы вечный мир на гиблых ландграфских болотах. Но все пошло иначе, нежели я думал…

Слезы наворачиваются на глаза, в горле – ком, дышать становится трудно. Я не плакал, наверное, с юности, а скорее – с отрочества, с самого детства. Точно уже и не вспомнишь. Почему, ну почему все, что я делаю сейчас, оборачивается полным провалом? Ведь раньше мне сопутствовала удача – она вела меня, сродни путеводной звезде, счастливому клубку Ариадны. Всегда и везде – под стенами Картаго; в годину войн, испытаний и Революции; даже в Темные века, когда мы с трудом, но сумели отбиться от варваров… Может, удачу мне приносил Деменцио Урсус? Не случайно все стало хорошо в тот самый миг, когда мы с ним познакомились: давным-давно, в лагере, разбитом на окраине Ойкумены, – две с половиной тысячи лет назад, сразу после того, как я заколол первого песьеголовца.

Деменцио и сейчас рядом – утешает, держит за плечи. Но не стоит обольщаться: теперь он против меня – я знаю это, чувствую, я уверен. Он где-то далеко, в своих мыслях, преследует собственные интересы – вот удача и отвернулась из-за нашей размолвки… Подозреваю, что сегодня он совершил акт государственного саботажа, изменил Родине, а точнее – действующей власти: подговорил Настоата отказаться от сделки. Но кто я таков, чтобы порицать его, бранить или хаять? Бог ему судья – не я.

«Кругом измена, трусость и обман»…

– Ваше величество, не плачьте! – Печально вздыхая, Деменцио наливает вино. – Все хорошо! А будет еще лучше. Жаль, что план не сработал, но мы непременно придумаем что-нибудь новое. Мы выстоим, выпутаемся, станем сильнее.

Представьте, что вы – в самолете или на дельтаплане, и притом – в самом сердце невиданной бури. А еще лучше – вообразите, что вы птица. Молнии, гром, жуткий ливень; ветер сносит вас в кипящую бездну, град вот-вот сломает хрупкие крылья… Ужас сковывает тело, сердце бешено бьется, трепет перед неизбежным разрывает вам душу. Но вы упорно летите, поднимаясь все выше и выше, не сворачивая, не зажмуривая глаз – летите к благородной, дерзновенно притягательной цели. Тучи вокруг становятся тяжелее и больше; черной грозой ад нисходит на землю. Подобно лезвию, льдинки пробивают тонкое оперение, вонзаясь в нежную кожу. Кровь сочится и капает вниз, смешиваясь с потоками водопада.

Последнее усилие – в тот самый миг, когда надежды уже не осталось… Еще один вздох, один крик; мгновение – и буря под вами. Вы сделали это, вы победили! Сверху – сверкающее синевой, бескрайнее, глубокое небо. Изумрудный горизонт залит полуденным солнцем. Все невзгоды, страдания, боль и потери – все осталось внизу, позади, вместе с бурей. Свежий ветер, ласковый бриз заживляет кровоточащие раны. Вы молоды и свободны, полны сил. Как прежде!

Потерпите, ваше величество! Вы летите сквозь шторм, ураган – но просвет уже виден. Счастье – не за горами. Прекрасная птица вашей души вот-вот вырвется к небу! А сегодняшняя неудача – не более чем эпизод, вспышка молнии, «последняя туча рассеянной бури». Верьте мне: все образуется. Я всегда говорил: я – ваш ангел-хранитель.

Вдохновляюще! Однако слезы по-прежнему катятся градом… Сегодня меня растоптали, сокрушили, втоптали в грязь, вывернули наизнанку. Пускай так – я заслужил. Но одно не дает мне покоя: Настоат на свободе, убийца разгуливает по Городу. А Дункан все так же не при делах.

Придется действовать по-другому. Как хотелось бы этого избежать!

– Деменцио, у меня есть для тебя поручение. Знаю, ты ненавидишь Дункана Клаваретта, но сейчас обидам не место. Встреться с ним, наладь отношения – а главное, намекни, что ситуация с Настоатом зашла чересчур далеко. Пора схватить его, заковать в цепи – он ведет себя в Городе, будто хозяин. Этакий барин, смутьян – имеет наглость перечить моей воле! В нем нет ничего человеческого: ни капли раскаяния, сострадания, жалости к убиенным. Он – преступник, я не сомневаюсь. Пора принимать меры!

Первый советник вздыхает.

– Ваше величество, что конкретно вы предлагаете?

Курфюрст закрывает глаза и тихо, монотонно, словно молясь, шепчет:

– Все тебе нужно говорить напрямую… Хорошо! Передай Дункану Клаваретту, чтобы он подкинул улики. Более так продолжаться не может. Пусть фабрикует дело и незамедлительно арестовывает Настоата – довольно он попил нашей крови. Следствие, задержание, суд – все необходимо провести в кратчайшие сроки, пока я еще в этом мире. Негодяй сполна заплатит за то, что сотворил с нашим Городом. Кровь на его руках вопиет, взывая к отмщению.

Деменцио отрицательно качает головой.

– Всемилостивейший Государь, я не согласен. «Месть есть наслаждение души мелкой и низкой». Оставьте Настоата в покое. Мы ведь даже не знаем, действительно ли он виновен. А что, если убийца – не он? Не опускайтесь до такой подлости!

– У меня нет сомнений, что он – это смерть. Выполняй!

Почетный Инноватор поднимается из-за стола.

– Очень некрасиво, ваше величество! Безответственно, бессовестно и неэтично. Но воля ваша – я повинуюсь. Завтра же переговорю с Дунканом Клавареттом – и к чести его, я уверен, что он на это не согласится.

– Тогда все возьму в свои руки… – Слезы вновь текут по щекам. Боже, как страшно и больно. – Деменцио, до чего мы дошли… Как низко мы пали!

Первый советник угрюмо смотрит в мозаичный пол Тронной залы.

– К сожалению, люди всегда были такими. По крайней мере, вы-то уж точно… Простите за прямоту! Но теперь… Теперь приходит время меняться.

Подойдя ближе к Курфюрсту, Деменцио поправляет сбившуюся набок сутану.

– Ваше величество, довольно вина! Оно пагубно на вас действует… Давайте попьем чаю – и терзания отступят сами собой. Тщета бытия вас не сломит, ибо я всегда буду рядом!

Погруженный в свои мысли, Курфюрст не отвечает. Почетный Инноватор направляется к двери.

– Лисаветт, пожалуйста, не пускайте к нам никого – у нас с Государем тайная вечеря. Очень многое предстоит обдумать и обсудить. Душевный покой – вот чего нам не хватает…

Великий альгвасил понимающе кивает. Деменцио закрывает дверь на засов.

Смущенно улыбаясь, Лисаветт преграждает вход в Тронную залу.

Глава XII

Metamorphoses Dementiis Ursusi[59]

Metamorphosis Primа. Dementio Ursus et Dunсan Klavarett[60]

В Великом следствии все, как обычно. Неразбериха, гвалт, работа идет ни шатко ни валко – каждый занят своим делом: кто-то допрашивает подозреваемых, кто-то бьет и пытает; старая секретарша раскладывает бриллианты и самоцветы по ячейкам особо рьяных, отличившихся служащих.

В углу скребется мышь; естественно, в шуме и гаме происходящего ее не услышишь. Зато можно увидеть – мясистая, широкоплечая фигура ее, как у атлета, гордо высится на фоне грязных, обшарпанных, перепачканных чернилами стен. Мышь явно никого не боится – и правда, кого тут стесняться, она у себя дома.

Справа у стола секретарши – маленький человечек. Одетый в шинель, с шарфом, он усердно корпит над документами. Каллиграфический почерк его заметен даже отсюда. Хороший работник – когда-нибудь он пригодится!

Далее – целый ряд столов и бюро, похожих на церковные аналои. За ними – всякая шушера: пьют шампанское, обжимаются с проститутками, фабрикуют улики. В общем, нормальный рабочий процесс – тишь да гладь, да Божья благодать!

Особенно отрадно, что как минимум половина присутствующих – двойные агенты. Мои собственные шпионы, которые никогда и ни за что не дадут Дункану предпринять что-нибудь без моего ведома. Прекрасно!

А где же сам Начальник Великого следствия? Куда он запропастился?

– Мадемуазель, не подскажете, как найти Дункана Клаваретта?

Старая секретарша оценивающе оглядывает меня с ног до головы. Думаю, парадный мундир, ордена и эполеты должны произвести впечатление.

– Какая я вам мадемуазель? Я сто лет как не девушка. Кто вы такой? У вас назначено? Если нет (а я точно знаю, что нет!) – то идите своей дорогой. Шантрапе здесь не место. Это – Великое следствие.

– Будете гореть в адском пламени, дамочка, за подобные выражения. Я – Деменцио Урсус, Почетный Инноватор, Первый советник, Глава всех и вся. Пришел к вам с проверкой.

Собравшись с силами, я громко кричу, дабы меня мог слышать каждый:

– Плохо работаете, господа! К вящему неудовольствию Его Величества Курфюрста, преступление не раскрыто. И это полбеды! Мятежники и диссиденты множатся день ото дня, население ропщет, общественный порядок оставляет желать лучшего. Чем вы вообще занимаетесь? Бесчинствуете? Развлекаетесь? Немедленно проводите меня к Дункану Клаваретту – выскажу свои нарекания!

В ответ – лишь молчание. Тихий смех. Перешептывания. Взгляды с издевкой.

Секретарша поднимает трубку и сиплым, старческим голосом, аки гарпия, шепчет:

– Охрана? Геркулес? Тут пришел какой-то хлыщ. Бузотер. С проверкой от ландграфской администрации… Как вы сказали, Деменцио Урсус? – глядя исподлобья, пренебрежительно бросает старуха. Я удрученно киваю. – Да, все правильно, Деменцио Урсус. Второе лицо в государстве – что-то типа премьер-министра, только на ландграфский манер. Что говорите? Отловить, аки Керинейскую лань, и вышвырнуть вон, как котенка? Ха-ха-ха. Хорошо, так и сделаем! Если не получится – позовем вас на помощь!

Обращаясь ко мне, Фурия поправляет очки и кривит и без того неприглядное лицо в виде перевернутой груши. Вылитый гуманоид!

– Мне кажется, вы все слышали. Катитесь отсюда, господин Инноватор! Проверки нам сейчас ни к чему – работы невпроворот, не до Курфюрста.

Куда я попал? Паноптикум, богадельня, царство абсурда! Придется отступить, чтобы потом вернуться с преторианцами – они быстро наведут здесь порядок. Разорят это гнездо скоморохов.

Поворачиваюсь к двери – и слышу за спиной тихий, вкрадчивый голос:

– Ваше светлейшество, многоуважаемый господин Урсус! Простите… Простите моих коллег – по незнанию, неопытности, забывчивости, недомыслию… Они… как бы сказать… повели себя некорректно. Извините-с!

Другое дело! Речь не мальчика, но мужа. Оборачиваюсь на голос: тот самый человечек, что работал с бумагами – крохотного роста, в очках, с лысиной, – обеспокоенно смотрит на меня, переминаясь с ноги на ногу. Какое маленькое, добродушное существо – просто находка!

Я улыбаюсь.

– Извинения приняты. Кто вы?

Человечек вытягивается по стойке смирно и взволнованно рапортует:

– Высокочтимый Деменцио Урсус, я – Йакиак, первый помощник, титулярный советник, заместитель Начальника Великого следствия, правая рука, десница Дункана Клаваретта…

– Десница? Что еще за должность такая? Насмотрелись дешевых фэнтези-сериалов? Ладно, неважно – не люблю архаизмы. К вам, дорогой Йакиак, это отношения не имеет… Впрочем, я о вас наслышан – рекомендации великолепные! Не могли бы вы отвести меня к Дункану Клаваретту – я вижу, вы здесь за главного, а остальные, – обвожу презрительным взглядом всю гоп-компанию во главе со старой каргой, – меня не очень-то принимают. Не хотят служить Богоспасаемому Отечеству, – я повышаю голос, – и лично Его Величеству Сиятельному Курфюрсту. Прискорбно. Поверьте – вам уготован самый горячий, жаркий котел в Преисподней. Всем, кроме Йакиака, ибо он – единственный праведник!

Титулярный советник расплывается в смущенной улыбке.

– Конечно, конечно, господин Урсус! Сию же секунду провожу вас в приемную Дункана Клаваретта. Это огромная честь служить высшей власти – она дарует мне то, чего сам я лишен: решительность и смысл жизни. Светлейший Курфюрст, вы и Дункан – суть не что иное, как Святая Троица, что распростерла крылья над Вечным Городом, защищая его от невзгод и страданий… Пойдемте, пойдемте за мной – тут совсем рядом, буквально за следующей дверью. Пару шагов…

Усмехаясь, прохожу мимо старухи. Лети, горгулья, поплачься на широкой груди Геркулеса.

Йакиак быстро семенит маленькими ножками – я за ним не поспеваю. Наверное, точно так же и Настоат некогда бежал за Малышом в поисках каморки Энлилля. Да-да, не удивляйтесь, мне все известно – я имел честь прочитать главу IV, Via ad Sancta Sanctorum.

– Первый советник, я хотел предупредить вас. Загодя, заблаговременно! Дункан сейчас не один. С ним Иненна Эштари, криминалист Великого следствия.

Мило! Вместо работы прохлаждается в объятиях любовницы. Впрочем, почему бы и нет? Надо взять на вооружение. Сколько лет назад от меня ушла Лелит, а я все так же не могу забыть ее глаза, руки, дыхание; огонь, что полыхал в ее сердце… Ладно, «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой».

– Йакиак, это та самая Иненна, после визита которой из морга исчезло тело убитой? – Титулярный советник робко кивает; кажется, эта ситуация ему не по нраву. Должно быть, ревнует Дункана к новой фаворитке. – Превосходно!

Наконец, мы у цели: приемная Начальника следствия. Она просторнее, чем я полагал. Даже окно прорубили – солнечный свет струится откуда-то сверху. На двери – выспренняя табличка: «Дункан Фортес Аурициум Эдип Клаваретт». Полностью из драгоценных камней и металлов: золото, серебро, палладий, аквамарины, топазы. Любит он мишуру – признак провинциала.

Йакиак почтительно кланяется и возвращается на рабочее место. Великолепный сотрудник – мне бы такого!

Поправляю мундир – предстоит нелегкая встреча.

* * *

Вот они, два сизокрылых павлина!

Дункан Клаваретт задумчиво расхаживает по комнате, изредка бросая на меня злобные взгляды; длинноногая Иненна стоит возле окна, всматриваясь в туманную дымку. Делает вид, что я ей неинтересен. Но внутри, я чувствую, она кипит от негодования – еще бы, ту прекрасную телеграмму, что я отправил ей от имени Ландграфской администрации, так просто не позабудешь. «Ваше прошение рассмотрено тчк Новой власти сейчас не до Вас тчк Идите в жопу тчк С уважением Деменцио Урсус». Ха-ха-ха, забавное было время, интересное, динамичное – сразу после Революции, свержения Великого Архитектора. С Энлиллем, кстати, мы не виделись много тысячелетий – сегодня наконец встретимся снова. Я уже в предвкушении!

Однако до этого еще надо дожить: впереди – разговор с Курфюрстом и Настоатом, причем с последним – в его замке. Это как игра на чужом поле – пожалуй, меня ждет тяжкое испытание. Непростой денек будет сегодня!

Впрочем, сейчас надо сосредоточиться на Клаваретте: наша встреча – пустая формальность, но это не делает мою миссию более приятной.

Иненна оборачивается, смотрит мне прямо в глаза. А она ничего: длинные русые волосы, царское одеяние, обнаженные лодыжки – волнующе и притягательно. Чертами лица похожа на Лелит; возможно, дальние родственницы; хотя скорее – игра моего взволнованного воображения. Слишком много воспоминаний о прошлом! Осиная талия и тонкие руки – сколько в них совершенства и грации. Неплохой вкус у Дункана! Хоть в чем-то мы сходимся…

– Зачем пожаловали, Деменцио? – прерывает мое созерцание звонкий голос Иненны. – Пришли сюда, чтобы молчать? Если так, то лучше молчите рядом с Курфюрстом. Здесь вам не рады!

Дункан насмешливо кивает. Сразу видно: Иненна – главная в отношениях, а этот подкаблучник способен только поддакивать. Размазня.

– Неужто и правда явились с проверкой? – Смотрите-ка, у Начальника следствия прорезался голос. – Не верю! У вас тут и так полным-полно соглядатаев. К тому же мы вам не подчиняемся: Великое следствие – вне Городского закона. Поэтому говорите, что до́лжно, и проваливайте как можно скорее! У нас мало времени.

Я перевожу взгляд на Иненну.

– А на что же вы его тратите? На адюльтер? Представляю, мадемуазель, сколь маняще и соблазнительно звучат из ваших уст стоны. «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» – наверное, с этих слов начинается ваша прелюдия с Дунканом. – Иненна смущенно опускает глаза. В самую точку! – Не подумайте, господа, я не моралист, и ханжество мне чуждо. Более того, я даже приветствую, хм… нерабочие отношения. Но дело-то не раскрыто; убийца не найден! А вы здесь предаетесь любовным утехам…

– Прекратите грубить криминалисту Великого следствия! – перебивает меня Дункан. Тоже мне, заступник, добрый самаритянин нашелся! – Деменцио, ты привык лгать, клеветать, распространять вздорные сплетни. И невдомек тебе, что расследование – это не так просто! Мы сужаем круг подозреваемых, работаем, ищем улики – а вы с Курфюрстом только и способны, что пожинать лавры.

– Что? Сужаете круг подозреваемых? И как, надеюсь, в него входит не все население Города?

Точное попадание! Дункан Клаваретт рвет и мечет:

– Да как ты смеешь? Может, убийца – как раз ты?

– Может, и я. Только доказать надо, а не молоть языком… Попробуйте – получится интересно!

Ладно, это уже чересчур: Дункан тяжело дышит, он красный как рак – того и гляди будет приступ. Или снова вызовет на дуэль. Мне всегда нравилось играть с людьми в кошки-мышки – но сейчас, похоже, я слегка перегнул… Жалко Начальника следствия!

– Хорошо, так и быть… – Я стараюсь говорить в примирительном тоне. – Давайте переведем беседу в конструктивное русло. Я не ругаться сюда пришел и уж тем более – не издеваться. И проверки, естественно, никакой не будет – делайте все, что вам заблагорассудится.

В качестве жеста доброй воли я снизойду до Великого следствия и помогу, исключив себя из списка подозреваемых. Все просто: мне нет смысла врать, так как, окажись я убийцей, меня все равно не посадишь – я слишком силен и могуществен. Моя персона неприкасаема – а потому мне ничего не стоит быть откровенным. Быть может, я и преступник, но никак не убийца. Мошенник, хитрец, искуситель – кто угодно, но крови на моих руках нет. Я вообще презираю мокруху: душа должна быть чистой, не запятнанной смертоубийством – иначе она перерождается в иную, менее возвышенную субстанцию, зловонное, аморфное вещество. В грязь. А грязь мне неинтересна.

Дункан, искоса глядя на Иненну – видимо, ожидая поддержки, – презрительно машет рукой.

– Демагогия! А теперь давайте начистоту – что вам здесь нужно?

Правильно – давно пора перейти к делу. Негоже задерживаться в этом вертепе надолго.

– Я пришел не по своей воле, а по поручению Курфюрста. И, скажу прямо, его приказ не вызывает у меня особого энтузиазма. Не говоря уж о том, что беседовать с вами, господин Клаваретт, это более чем сомнительное удовольствие. Не многие могут выдержать, но я постараюсь…

– Короче! – вмешивается Иненна. – Говорите, как есть. Это насчет исчезновения тела из морга? Курфюрст приказал арестовать меня? Допросить? Уволить из Следствия? Надевайте наручники!

Улыбаясь, она протягивает мне тонкие, аристократические запястья; от неловкого движения оголяются белоснежные плечи. Атласная кожа, туника пастельно синего цвета с вышитыми золотом изображениями льва, быка и сирруша. Аромат секвойи и мирта. Грудь просвечивает сквозь прозрачное одеяние – да, сосредоточиться на разговоре будет непросто.

– Иненна, что вы? Ни о каком аресте нет даже речи! – Подумать только, стоило ей улыбнуться, как я стал чертовски покладистым и обходительным. Нельзя, нельзя превращаться в Дункана Клаваретта! – Я пришел сюда по иной причине: передать поручение, а точнее – «рекомендацию», намек, «пожелание» от Всемилостивого Государя.

Видите ли, господин Клаваретт, расследование по делу Настоата идет слишком вяло. Народ теряет терпение, а вместе с ним – и покорность. Не пора ли что-нибудь сделать? Как-то, – отвожу глаза, – изменить текущую ситуацию… Возможно, не совсем стандартными, традиционными мерами: скрытно, по-хитрому, витиевато. У вас же есть целый арсенал таких средств – используйте их, не бойтесь, мы прикроем!

Дункан достает из секретера толстую папку.

– Что вы имеете в виду? Говорите яснее – сразу заметно, что вы не военный. Не умеете формулировать мысли.

Иненна, похоже, все поняла – а этому тугодуму придется объяснять на пальцах. Мозгов как у задиристого, драчливого петуха!

– Господин Клаваретт, это не я не умею формулировать мысли – это вы не способны уловить простейших намеков. Повторяю: расследование чересчур затянулось. – Я понижаю голос и говорю медленно, с расстановкой, как с идиотом: – Больше ждать невозможно. Городу нужен убийца – и в самые кратчайшие сроки. Если вы не знаете, кто преступник – а вы не знаете! – то сажайте наиболее подозрительного; того, в ком все видят злодея, а именно – Настоата. Если понадобится, найдите дополнительные улики, пусть даже и не совсем… хм, обоснованные и… соответствующие действительности. Я понятно выражаюсь?

Дункан Клаваретт барабанит по столу пальцами.

– Да, мне все ясно. Я сразу понял, к чему вы клоните, – просто хотел, чтобы вы немного помучились, поистязали себя, пытаясь сказать напрямую. Видите эту папку? – Он указывает мне на кипу бумаг, что достал из секретера. Я киваю. – Догадываетесь, что в ней? Конечно же, нет! Вы ведь слыхом не слыхивали об оперативной работе. Это – материалы по делу только за сегодняшний день. У меня таких папок десятки, многие документы я составлял лично. Теперь, слава Богу, помогает еще и Иненна. – Как же без комплимента любовнице! – Йакиак работает, не покладая рук; трудятся и другие помощники, даже шпионы – в общем, все Великое следствие. И сейчас вы, господин Урсус, – Дункан подходит ближе, – предлагаете мне взять и разом перечеркнуть всю работу? Сфабриковать и подбросить улики? Вы в своем ли уме? Соображаете, что говорите?

Слушая Дункана, Иненна с улыбкой приглаживает непослушные локоны. Видимо, в амплуа оскорбленного героя он кажется ей неотразимым.

– А как же моральная сторона дела? – театрально вступает она в разговор. – Вас ничто не смущает? Лично я не уверена, что Настоат в чем-то виновен. Скорее уж Ламассу – он трикстер: способен загрызть любого, кто ему не по нраву. Но и его нельзя просто так посадить – это как минимум подло. Должны быть веские основания.

Знаете, что меня восхищает больше всего в жизни? Две вещи: «звездное небо над головой и моральный закон внутри нас». И одну из этих вещей вы бесцеремонно попираете своим омерзительным предложением.

Я смеюсь над этими дураками.

– Иненна, где-то я уже слышал байки про звездное небо и моральный закон, покоящийся внутри человека. Даже здесь вы вторичны! Впрочем, скажу честно: мне идея Курфюрста тоже не по вкусу; более того – я согласен, что Настоат вполне может быть невиновен.

Тем не менее есть одно «но», которое вам, слаборазвитым в умственном отношении существам, осознать пока не под силу. Ничего – я помогу! Загвоздка заключается в том, что расследование давно уже перешло из уголовной в политическую (а я бы даже сказал – всегосударственную) плоскость. А в политике неважно, кто убил конкретного человека, двух, десять, сто, тысячу… Имеет значение лишь Big Data:[61] космические величины – миллионы, миллиарды, возможно – триллионы жертв.

Именно поэтому для успокоения Города, поддержания общественного порядка и спасения тысяч и тысяч жизней порой необходимо пожертвовать одним праведником, подкинув ему улики, а затем – отправив на плаху. Именно так мы некогда поступили с Ноэлем Майтреа – и все во имя счастья и благополучия Города. Правда, аналогия неполная: Настоат на роль праведника, а тем более мученика, не подходит; к тому же связываться с ним – чрезвычайно опасно. Поэтому я бы рекомендовал подыскать иного убийцу, ибо злить человека в Замке, а тем более с огромной собакой – смерти подобно.

Дункан бьет кулаком по столу.

– Что вы несете, Деменцио! Мы не собираемся никого подбирать на роль душегуба. Это не кастинг, это – расследование: кто виновен, тот в итоге и сядет. А ваши затхлые представления о политике и морали мне глубоко отвратительны: они противны не только чувствам, но и здравому смыслу. Пожертвовать одним ради благополучия сотен – это больше похоже на жертвоприношение, нежели на цивилизованное государство!

– Дункан, вы мечтатель и идеалист! В этом нет ничего плохого для обывателя, но для третьего лица в государстве это – непозволительная роскошь. Поймите: история, политика – не что иное, как система зеркал, отражающих, преломляющих, а порой – до неузнаваемости искажающих облик смотрящего в них Государя. Вы хотите стать Курфюрстом, но не понимаете элементарных вещей: «Война – это мир. Свобода – это рабство. Незнание – сила». О, сколько разочарований ожидает вас впереди! «Умножающий мудрость умножает печаль»!

А сказки о морали, справедливости, нравственном долге – они простительны для Иненны (не в обиду вам будет сказано, милая девушка!), но никак не для вас – государственного человека. Выживание и благоденствие Города порой требуют двоемыслия, изворотливости и обмана – и это как раз тот самый случай. Найдите убийцу – а не можете, назначьте его, и наше многострадальное Ландграфство обретет, наконец, успокоение и согласие.

– Какое успокоение? – звонким голосом щебечет Иненна. – Успокоение во грехе, скотстве и мерзости? Нет уж, спасибо. Мы – сторонники иного взгляда на государство. У человека должно быть право выбора – свобода, неприкосновенность личности. На том и стоит народовластие, демократия, а вы сделали из Города посмешище. Вы и старикашка Курфюрст, которого я презираю еще со времен Революции.

Разговор становится все более интересным. Приятно побеседовать с тюфяками о сущности власти.

– Знаете, пару столетий назад я написал статью – программную, важную, ключевую. Естественно, под псевдонимом – Нотаниэль де Бовицкий. Такая легкая отсылка к Ноэлю Майтреа. Получилось charmant![62] Не читали? Называется «Долгое государство Курфюрста». Там я изложил все свои взгляды…

– Читал, как же! – усмехается Дункан. – Так вы, стало быть, еще и литератор? Бросайте эту затею, получается нескладно и неэстетично. Да и мысли там не ваши, чужие, а именно те, что должны прийтись по нраву Курфюрсту. Прославление оптиматов и бичевание популяров, ничего больше. Конъюнктурщина, трюизм и банальность! Не литература, а вульгарная, бездарная писанина – где-то на уровне «околоноля», но не выше.

– И все же. Хочу напомнить пару цитаток – сейчас они удивительно к месту. «Иллюзия выбора является важнейшей из иллюзий, коронным трюком чуждого образа жизни и чуждой демократии в частности». «Ландграфская система, как и вообще наше все, смотрится, конечно, не изящнее, но честнее». И последняя: «Современная модель ландграфского государства начинается с доверия и на доверии держится. В этом ее коренное отличие от модели иных городов, культивирующих недоверие и критику».

– Я и говорю – корявая графомания. Чем хвастаетесь?

Дункан начинает меня утомлять. Упрямый, как осел, и кичливый, как обезьяна.

– Корявая – не корявая, а смысл есть! Нашему Городу противопоказана демократия. Как минимум по трем фундаментальным причинам. Первая – необъятность территории. Ландграфство, благословенное Отечество наше, раскинулось по полям и болотам, южным пустыням и тундрам, где обитают лишь белые ходоки да несмышленые суслики. Взгляните на карту: мы доминируем! Вечный Город затмевает собой все остальное. Нас боится весь мир – и поделом. Будет война – мы попадем в рай, а они просто сдохнут.

– Несусветная глупость! – перебивает Иненна. – Только умственно отсталый мог сказать нечто подобное.

– Я знаю. Фраза не моя, Мустелы Путориуса – просто привел для патетики. Я вообще не приверженец концепции Рая.

Вторая причина – внешняя угроза. О какой демократии вы говорите, коли на границах – укары и песьеголовцы? А еще дальше живут василиски, пожиратели снов и сциоподы, которые с завистью взирают на обильные, хранимые Богом и Дьяволом земли Ландграфства.

– Да-да, вечная мерзлота и болота – очень заманчивые трофеи, – издевается Дункан.

– Хватит перебивать! Дослушайте – потом будете спорить! На наши богатства испокон веков зарились все, кто жил по соседству. Это крест Вечного Города, юдоль, трагедия, злосчастие, злоключение; и в то же время – великая миссия, призвание, предназначение. Ради этого мы и живем – дабы не позволить супостатам захватить наши земли.

И, наконец, третья причина. Попробуйте произвести что-нибудь, вырастить на трясине! А у соседей – урожаи сам-десять, а в плодородные годы – и сам-сто. Следовательно, чтобы быть конкурентоспособными на международной арене, чтобы содержать армию, флот, воздушные силы, жрецов и авгуров, нам приходится изымать гораздо больший процент прибавочного продукта. Отсюда – огромный аппарат принуждения; отсюда же – никакого народовластия, ибо кто добровольно согласится отдавать плоды труда своего, коли рядом нет человека с дубиной? Суровый климат – вот главный источник абсолютизма, политического единобожия, а значит, никакой демократии у нас не может быть в принципе.

Запомните: в наших болотах естественная форма жизни – это безраздельное, ничем не ограниченное самовластие; преемственность из поколения в поколение. В политике все законосообразно: «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые». И мы с Курфюрстом, в отличие от вас, это всегда понимали! Единственная альтернатива – нежизнеспособность и распад государства, вседозволенность, гражданская война, братоубийство. А посему «самодержавие или смерть» – вот девиз нашего Города!

Дункан и Иненна, едва сдерживая смех, переглядываются. Понятно… И что я мечу бисер перед свиньями? Слишком разоткровенничался – подобно неразумным детям, они всегда будут смеяться над тем, что кажется им чересчур умным.

Пойду-ка я отсюда! Ни к чему вести бесполезные споры. Задание выполнено, пожелание Курфюрста донесено до Начальника следствия, а уж то, что он отказался, – это было вполне предсказуемо.

– Чушь! – улыбаясь, восклицает Дункан. Видимо, он все же решил подкинуть дровишек в затухающее пламя спора. – Нелепая идеологема! То, о чем вы говорите, было характерно для истории Города на протяжении многих тысячелетий, однако сейчас совсем иная эпоха. Новое время! Политический ландшафт разительно изменился, и те три источника самодержавия, что вы имели честь обозначить, утратили всякую силу. Деменцио, вы закоснели в своей дикости, бесповоротно застряли в прошлом. Суждения ваши глубоко архаичны, действия – иррациональны и безрассудны. Предупреждаю: я камня на камне не оставлю от дворца ваших иллюзий, нагромождения ветхозаветных мысленных построений!

Дункан бросает торжествующий взгляд на Иненну, намекая, что сейчас будет жарко. Ну-ну, давай, переходи в наступление – посмотрим, на что ты способен! Пока же я слышу лишь аргументы ad hominem[63], которые, по правде, нисколько меня не тревожат. Где ваши козыри, господин Клаваретт? Явите их миру!

– Итак! Размер территории. Некогда нужно было скакать годами и месяцами, чтобы доставить приказ Государя куда-нибудь на окраину, и в те времена централизация была более чем обоснованна: один человек, один институт, один центр принятия решений; иначе воспоследует неописуемый хаос. Однако ныне расстояния попросту не существует: у нас есть телефон, телеграф, система коммуникации и сигнальных огней, наконец, широкополосная голубиная почта. Я отдаю распоряжение – и спустя мгновение оно на другом конце Города. Нет более разницы между раскинувшимся на полмира Ландграфством и каким-нибудь автохтонным, заштатным княжеством-полисом-королевством. Таким образом, первый аргумент отметаем. Видите, как просто, Деменцио? Это называется – логика. Учитесь!

Самонадеянный мальчишка! Впрочем, стоит признать – красиво. Уважаю. Хотя и терпеть не могу. Возможно, он не столь бездарен, как я полагал прежде.

– Второе: внешняя угроза. Скажите (только честно!): кому мы нужны? Есть земли куда более привлекательные. Ранее, в эпоху Первой Республики или Понтификата, – да, было всякое; но сегодня война за ресурсы – бессмыслица и анахронизм, если не сказать – самоубийство! Она невозможна, ибо ценность материала несопоставима со стоимостью переработки. Рабочая сила, интеллектуальный потенциал, технологии – вот за что идет конкуренция. А ресурсы – дешевле покупать, нежели завоевывать. Не говоря уж о том, что в Городе есть Аскендеры – ракетно-катапультные комплексы, начиненные апейроном. Оружие массового поражения. И кто рискнет нападать? Разве что бесноватые фанатики, подобные вам? Но в других государствах я таковых не наблюдаю. Вы – уникальны, гордитесь! Даже вожди песьеголовцев – и те более адекватны.

Ну и третий ваш аргумент – признаюсь, самый наглядный. Однако и его я разобью в пух и прах: слушайте и восхищайтесь! Видимо, события последних столетий прошли мимо Ландграфской администрации, и вы до сих пор не осознали, что основной прибавочный продукт создается не в сельском хозяйстве и не на болотах, топях и трясинах. Нет, наиболее дорогостоящая продукция – это промышленное производство, а уж ему климат – никак не помеха. Даже напротив, в прохладе производить проще, нежели на жаре – на обогрев тратится куда меньше средств, чем на охлаждение и вентиляцию. Промышленная революция – именно она хоронит ваши оторванные от жизни идеи и измышления. Поэтому, Деменцио, не лезьте в спор, коли не способны отстоять свою точку зрения! Демократия – вот единственный путь, уготованный нашему Городу. «Мир хижинам, война дворцам». Аксиома.

А Дункан оказался не столь слаб, как я полагал ранее. Рискнул ввязаться в дискуссию. Похвально! Впрочем, бессмысленные пререкания ни к чему не ведут. Пора закругляться.

– Да что вы говорите? Хорошо, пусть так! Уважаю ваше мнение, но остаюсь при своем: власть должна быть сильной и жесткой, сродни мощному, железному кулаку, готовому в любой момент обуздать неприятеля – внутреннего или внешнего.

Начальник следствия достает из-под стола початую бутылку скотча или бурбона. Наливает в чайную чашку – видимо, для маскировки. Добавляет лед, перемешивает. С утра – и уже пьянствует. Немыслимо!

– Деменцио, «сон разума рождает чудовищ», – произносит он, отхлебывая виски. Похоже, спор ему все больше по вкусу. Мне же – напротив. – Да, власть должна быть кулаком – единым, сильным, не боящимся решительных действий. Железным, как вы и выразились. Но не просто кулаком, а стальной, вольфрамовой рукой в бархатной перчатке. Понимаете, что это значит? Главный признак уверенной в себе власти – ее умение быть слабой, идти на уступки, не бояться полемики и диалога. Не разгонять инакомыслящих гладиусами, но холить их и лелеять, предоставляя трибуну и возможность обличать все, что угодно. К черту ваш ригоризм! Именно так и строится здоровое общество: пар выходит во время критики и дебатов; котел не перегревается, давление не нарастает – а значит, взрыва не будет. Революция переводится в мирное русло, растягивается во времени, превращаясь из эксцесса в будничный, обыденный элемент цикла жизни. И не надо никого подавлять – наоборот, заимствовать, инкорпорировать чужие идеи, тем самым заставляя их служить общественному благу. Оппозиция должна быть частью системы, а не ее антитезой и доппельгангером – внешним, деструктивным фактором, разрушающим целостность государства. А для этого необходимо отказаться от притеснений, забыть о социальном отчуждении, терроре, репрессиях, проскрипциях и арестах.

Под влиянием выпитого Дункан распаляется все сильнее.

– Кроме того, правительство, бюджет должны быть как можно беднее. Не надо округлять глаза – я знаю, что говорю! – И самодовольно хлопает себя по груди. Ну все, теперь его не остановишь! – Да, государству нужно предоставить минимум средств. Ибо посудите сами – если они не у правительства, то у кого? Естественно, внизу, у населения! А это более высокий уровень жизни, поддержка со стороны всех слоев общества, а главное – стимулирование потребительской активности и покупательского спроса. А еще – минимизация коррупции, отсутствие денег на узурпацию власти, отказ от геополитических мегапроектов и лживо прикрывающей их госпропаганды. Разве не превосходно? Что вы молчите, Деменцио? Не пора ли покончить с империализмом на международной арене? Необходим мир без аннексий и контрибуций – в первую очередь с Укарской Конфедерацией. Да и в своем Отечестве требуются перемены: регионы – подтянуть, метрополию – урезонить. Пора бы!

Речь Клаваретта становится все более сумбурной. Дернуло же меня начать спор – теперь так просто его не закончишь.

– Ваша пропагандистская истерия у меня вот где сидит. – Доставая из ящика стола новую бутылку, на этот раз вина, Дункан проводит ею по горлу. – Сколько можно? «Мы самые лучшие, самые святые, всегда правые», а остальные – отбросы и негодяи. А несогласные внутри государства – сплошь «пятая колонна» и нацпредатели. Смешно! Только полный олигофрен будет пестовать шовинизм и ксенофобию, разбавляя их нотками первобытного трайбализма. Выдумали свой собственный, державный путь – мол, «умом Ландграфство не понять, аршином общим не измерить, у нас особенная стать – в Ландграфство можно только верить». Ну, верьте дальше – и будем столетиями сидеть в том же… хм… афедроне!

Я смеюсь: чем сильнее он пьянеет, тем забавнее становится.

– Дункан, поменьше размышляйте о глобальном, о политике и судьбах Ландграфства! Позаботьтесь о собственной Внутренней империи, о Следствии и об Иненне. И все будет в порядке! А я, пожалуй, пойду – хватит уже распинаться.

– Ха-ха, сдаетесь? Бежите в испуге? И поделом! Коли не умеете спорить, так и не лезьте! Лучше пишите свои сопливые статейки, романчики и фельетоны. Для вас это – «ультранормальность».

Однако напоследок зарубите себе на носу: есть только одна, магистральная дорога истории – путь прогресса и процветания, свободы и народовластия. Нет никаких Северных или Южных, Западных и Восточных путей цивилизационного развития – только один, общечеловеческий, планетарный, вселенский, универсальный. Ничего иного нам не дано. Альтернатива – прозябание в бедности и ничтожестве, медленное угасание и бесславная, постыдная смерть на глазах у всего мира. Как там писал философ в своих письмах? «Вечный Город предназначен только к тому, чтобы показать человечеству, как жить не надо». И все из-за вас… Понимаете?

– Понимаю! Да только вы упускаете тот факт, что до нас здесь было еще хуже. Что, хотите восстановить власть Архитектора? Желаете жестких правил, нарушение коих карается потопом, казнями египетскими и мучительной смертью? Или, быть может, вам больше по нраву Первая республика – правительство проходимцев и нуворишей? Хотите вернуться в 90-е до нашей эры, до воцарения Курфюрста?

Дункан с трудом стоит на ногах. Зря я стал ему отвечать – теперь все затянется еще дольше.

– 90-е до нашей эры? А что изменилось? Где те сановники и вельможи? А я вам отвечу: они все так же у власти! И чувствуют себя еще более вольготно, чем прежде. Посмотрите, кем вы себя окружили: один Мустела Путориус чего стоит – многоходовочки, демагогия, лихоимство, нелепые обещания, а теперь еще и назначен главнокомандующим интервенционными силами против укаров. Так сказать, карательными отрядами на чужой территории. Я отказался, ибо я – человек чести, а он… слабак и бездарь! И это – лишь частный пример; таких, как он, – сотни.

Я киваю.

– Скажу по секрету – мы с Государем тоже его недолюбливаем. Скоро снимем в связи с утратой доверия. У меня аллергия на его беспросветную глупость! Идиосинкразия, как и на других насекомых.

Начальник следствия улыбается.

– Замечательно! На его фоне даже вы с Курфюрстом выглядите гигантами мысли… А вообще, если честно, я вас уважаю. Все-таки столько времени вместе! Много воспоминаний…

Понятно. Алкоголь сделал свое дело – теперь Дункан любит весь окружающий мир. Даже меня и Курфюрста. Не могу сказать, что это взаимно.

– И все же, Деменцио, хорошо я вас уделал? Возразить нечего! Виктория присуждается мне! Браво!

Подняв вверх руки, подобно бабуину, Начальник следствия издает победный клич. Детский сад – и что я с ним разговариваю?

Иненна с гордостью смотрит на Дункана. Наверное, думает: «Именно за это я его и полюбила – такого непосредственного и смешного». Как мило – я ему даже завидую… Два трогательных, воркующих голубка, один из которых распушил хвост и упивается своей мнимой, эфемерной победой.

Ребенок, мне искренне жаль, что когда-нибудь твои светлые мечты рухнут. Свобода – недостижимый идеал, демократия – выдумка сказочников и фантазеров. Город – наша реальность, и выбраться из нее невозможно.

Я живу слишком долго; кто-то даже считает – с самого Начала времен; и – даю слово, Читатель! – мне всегда было грустно смотреть на тех, кому только предстоит познать горечь разочарования…

Поэтому – оставлю Дункана в покое; не буду контратаковать, разрушая его воздушные замки. Негоже спорить с женщинами, пьяными и детьми. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное». Пусть радуется, пока может – как ни прискорбно, но от злого Рока никому из нас не укрыться.

А моя миссия завершена. Ответ получен – улики подбрасывать он не намерен. Все, как я и думал.

Пора возвращаться к Курфюрсту. Время второй метаморфозы.

* * *

Metamorphosis Secunda. Dementio et Princeps Senatus[64]

Снова я в Тронной зале. Со вчерашнего дня Курфюрст недвижим – застыл, словно статуя, изваяние. Практически не подает признаков жизни. Непросто ему – несчастья сыплются словно из рога изобилия; даже я утратил лояльность. А что поделать? Он сам меня вынудил: во-первых, решил передать власть Дункану Клаваретту, а во-вторых – планирует совершить еще более жуткое святотатство. Какое? Подожди, всему свое время!

На мне – яркий кафтан бирюзово-черного цвета, блестящий, переливающийся, а главное – меняющий оттенок в зависимости от освещения. Передовые технологии – сам разработал (не зря же я ношу гордый титул Почетного Инноватора!). Сидит на мне идеально, почти как кожа – а все потому, что сделан из тонких, неопалимых, полупрозрачных чешуек. Да и снимается элементарно – раз, и ты уже в новом кафтане. Удобно!

Спро́сите, к чему такие изыски? Все просто! Парадный мундир, предназначенный для посещения Великого следствия, вряд ли подойдет для предстоящего разговора. Недостаточно броский. Каждый облик, каждая метаморфоза требует особого внешнего вида. Курфюрст – что сорока: любит блестящее, выспренное, золотое (наверное, потому ему и нравится Дункан!) – вот и приходится соответствовать. Впрочем, я совершенно не против: мне это одеяние куда более по душе, чем официальный костюм или фрак, приличествующий великосветскому обществу.

Вокруг – полумрак, горят только свечи; их чад, дрожание огня, запах воска создают ощущение, что дворец – это храм, базилика, молельня.

Тишина. Шкатулка в Красной комнате, похоже, уснула. Наконец-то! Как она меня раздражает – постоянно играет что-то без спросу.

Люстра погашена со вчерашнего вечера – с тех пор, как Настоат вывернулся из жарких объятий Курфюрста, отверг сделку и вместе с собакой ушел восвояси. Последняя, кстати, прелюбопытнейшее существо: чувствую, этот Ламассу знает намного больше, чем мы все вместе взятые. Не он ли тот кукловод, что дергает за ниточки, заставляя Настоата следовать своей воле? А через него – и всех нас? Четвероногое – только облик; кто он на самом деле – совершенно неясно. Хотел бы я с ним пообщаться, но такое ощущение, что он избегает встречи: вчера не стал заходить, во время прощания скрылся за Настоатом. Только кивнул – даже не протянул лапу: ни мне, ни Курфюрсту – лишь Лисаветту. Более чем уверен – сегодня, когда я буду в их замке, он вновь найдет уважительную причину со мной не встречаться. Может, боится? Или презирает? Хотя последнее вряд ли: мы с его хозяином одного поля ягоды, однако его он почему-то любит. Правда, есть немалая вероятность, что это лишь видимость.

Ладно, не о том думаю! Пора переходить к делу. Побыстрее все здесь закончу – и к Настоату.

При моем появлении Курфюрст даже не шелохнулся. Сидит за столом, погруженный в свои мысли, – в том самом кресле, где я вчера его и оставил. Наверное, спит. Или уже умер? Если так, то будет печально… Ностальгия, воспоминания, угрызения совести – ведь я не лишен сердца, как многие полагают; состою из плоти и крови, так что как минимум наполовину я человек. А может, и полностью, как утверждал Ноэль Майтреа. Что ж, ему виднее!

После смерти Курфюрста я буду плакать. Честно, искренне, откровенно. Будут ли грустить Дункан, Настоат, Иненна или хоть кто-нибудь из приближенных? Я сомневаюсь! Скорее всего, Лисаветт проронит слезинку – и все, более никто. Вот и получается, что я – единственный, кто в душе своей сохранит образ умершего Государя. Пускай противоречивый и неоднозначный – светлый и темный, величественный и ничтожный, – но все же образ правителя, достойного поминовения и молитвы. Да-да, я тоже молюсь – хотя и не Тому, о Ком вы подумали…

Подхожу ближе: застывшие черты лица, окаменелая поза, горечь во взгляде, непроницаемая маска смерти. Кажется, все кончено! Надо закрыть Курфюрсту глаза – иначе как-то не по-людски. Касаюсь его кожи – сухая, холодная, но не ледяная. Кровь еще течет, пульсирует по венам; а значит – «в работу пущен сердца выстывший мотор». Жив! Аллилуйя!

Трясу за плечо.

– Ваше величество, очнитесь! Вы вновь впали в анабиоз. Не бойтесь – это лишь сонный паралич, сейчас он отступит!

В глазах проступает мысль, Курфюрст вздрагивает, возвращается к жизни.

– Деменцио, это ты? Ты? Я был где-то далеко, вне Города, на самом краю света – у горизонта, где земля сливается с небом. Звезды улыбались мне, мерцали, отражались в клокочущих волнах океана. Под благовест заутрени Плеяды возносили священные гимны. Я был словно в Раю, наблюдал за собой издалека, из горних высей, будто покинул бренное тело…

Я киваю. Жаль разочаровывать старика, но Рая (увы и ах!) не существует. А это лишь эйфория, экзальтация, выброс эндорфинов, что происходит во время паралича или клинической смерти. Не буду разрушать пленительных иллюзий – пусть пребывает в счастливом неведении. Как говорится, «коли веришь – есть; не веришь – нет… Во что веришь, то и есть…».

Да и вообще, Рай – это жалкий эрзац вечности. Кому нужен он, коли можно бесконечно наслаждаться покоем? Умники скажут: а как же стимул, пряник, поощрение? «Если Рая нет, все позволено»? А я отвечу: да, именно так – Nihil verum est licet omnia[65]. И точка.

– Государь, все в порядке! Я здесь, рядом, а вы просто уснули. Простите, что разбудил! Но я к вам с новостями.

Курфюрст с трудом поднимается с кресла.

– Надеюсь, на этот раз с хорошими?

– Как сказать! Мне кажется, да, но вам они вряд ли придутся по душе.

На столе – вчерашнее вино и несколько грязных фиалов. Ничего, я не брезгливый. Наливаю себе пару глотков – Дункану, значит, можно пить с утра, а мне нет? К тому же, в отличие от него, я не пьянею.

Эстетика вина всегда меня привлекала – но не в том смысле, как вы, наверное, подумали. Прозрачные бокалы, терпкий аромат, утонченный букет, консистенция – это для меня пустые звуки. А вот что действительно важно, так это глубокомысленные лица тех, кто якобы во всем разбирается. За фужером я вычислил не одного идиота. Знаете, как это обычно бывает? Провожу собеседование, наливаю вина – простофиля сует нос в бокал, томно крутит его, вращает, болтает, наклоняет из стороны в сторону, затем – закрывает глаза, а спустя мгновение – вновь открывает, смотрит на свет, щурится, кивает и задумчиво изрекает: «733-летняя выдержка. Виноград сорта мускат, выращен на подветренном склоне холма неподалеку от озера Коцит. Терпкий букет с легким привкусом лимонной цедры, пряностей и эвкалипта. Лоза вызрела идеально. А каково послевкусие!» И улыбается, олух. А ты ему: «Понятно! Пошел вон отсюда! В ваших услугах более не нуждаемся. Слишком много внимания уделяете второстепенным вещам – пить надо было, а не рассуждать о том, что неважно. Значит, и в работе не преуспеете: не умеете отделять зерна от плевел». Видите, как все просто! Советую взять на вооружение как самый простой способ выявить полудурка.

Ладно, что-то я заболтался. Пора возвращаться – Курфюрст ждет ответа.

– Ваше величество, хотел сообщить: поручение выполнено – сегодня ни свет ни заря я посетил Великое следствие. Переговорил с Дунканом Клавареттом. Как я и предполагал, он отказался фабриковать улики. Я знаю, вы расстроены – но поверьте, это отличная новость! Значит, в Дункане еще осталось что-то человеческое, справедливое, милосердное. Его отказ спас вас от греха, а я изначально был против этой затеи: если Начальник следствия не в состоянии честно отыскать и наказать убийцу – значит, ему не место во власти. И нечего предоставлять преференции! Вопиющая бездарность Дункана лишь подтверждает мой тезис, что из него выйдет скверный, непутевый правитель, enfant terrible[66] Вечного Города. Масштаб личности не тот – слабая масть, полное отсутствие многогранности и харизмы!

Кстати, сейчас Начальник следствия абсолютно невменяем – мало того, что он с утра пьяный в стельку, так еще и находится под сильнейшим влиянием Иненны – любовницы, допустившей исчезновение тела. Поэтому, если Дункан вступит на престол, то подлинным Сувереном Ландграфства станет именно она. Представьте себе эту картину! Бедствия будут неисчислимы, последствия – баснословны. Нельзя допустить возвращения к власти родовой аристократии, эвпатридов, номенклатуры, иначе откатимся в Средневековье. Подумайте о будущем, перемените решение! Сегодняшний день – буревестник грядущего шторма.

Еле волоча ноги, Курфюрст бродит по Тронной зале.

– Деменцио, опять ты за свое! Никаких изменений не будет. Однако насчет Иненны ты прав – она нам мешает.

Остановившись передо мной, Принцепс поправляет полы сутаны. Тяжко вздыхает.

– Необходимо срочно принять меры, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. Голос звучит твердо и резко. Откуда столько мужества и решимости? Видимо, последняя искра затухающей жизни… Теперь нет сомнений – огонь вот-вот догорит, и со дня на день Курфюрст почиет в бозе. Главное, чтобы не успел наворотить того, чего потом вовек не исправишь. – Иненна не должна стоять у нас на пути, а точнее – на пути у Дункана Клаваретта. Связь с ней делает его слабее. Ты понимаешь, что́ я имею в виду? Не молчи, отвечай!

Подобное развитие событий застигает меня врасплох. Да, Читатель, такое тоже возможно! Отвожу взгляд.

– Видимо, вы намекаете на то, что нам необходимо повторить историю с Ноэлем Майтреа? Только тайно, втихаря, чтобы никто не прослышал? Так сказать, скрытно удалить Иненну со сцены? – Отвратительное ощущение! В желудке урчит – даже яблоко я съесть не в состоянии. – Нет, ваше величество! Знайте: я против! Не намерен участвовать в сем постыдном, человеконенавистническом действе!

Курфюрст мрачно кивает. Секунда молчания. Затем, словно встрепенувшись, он удивленно поднимает глаза.

– Деменцио, погоди… О чем ты? Я имею в виду – Иненну необходимо изолировать, перевести куда-нибудь подальше от Дункана и Великого следствия. Возможно, даже похитить, но ненадолго. А ты что подумал?

Поразительно! Что это: искусная игра или я действительно его неправильно понял? В силу своей испорченности посчитал, что он говорит об убийстве? Похоже, что так… Принцепс не настолько умен, чтобы сначала закинуть удочку, а затем, убедившись, что не клюет, сразу пойти на попятную.

Хотя недооценивать его тоже не стоит. Неровен час, наймет кого-нибудь отморозка, чтобы разобраться с Иненной, а мне потом отдуваться. Как впоследствии объяснишь горожанам, что я ни при чем, наоборот, я делал все ради предотвращения преступления? Учитывая мою репутацию, вряд ли кто-то поверит. Пора, пора на пенсию, Государь, иначе из-за вашего сумасбродства нас всех здесь похоронят!

– К сожалению, вынужден не согласиться. Похищение – это тяжкое преступление, но самое главное – совершенно бессмысленное. Оно не обусловлено государственной необходимостью. Тогда к чему затевать подобные вещи? Скажите, как вы себе это представляете? Кто будет исполнителем? Это вам не войну развязать или провокацию на границе устроить – здесь все гораздо сложнее! Поймите: чем бесчеловечнее преступление, тем проще его организовать и тем вероятнее, что оно будет оправдано и воспето будущими поколениями. Мол, так было надо: «должен – значит, можешь». Debes ergo potes[67]. Великое видится на расстоянии.

А посему – смею заверить: похищение организовать на порядок труднее, нежели геноцид или избиение младенцев. К тому же, Иненна – это мелкая рыбешка! Зачем нам с ней связываться? Ради Дункана идти на преступление? Нет уж, спасибо – это нелепо и глупо! Тем более, что сам Начальник следствия вряд ли будет рад внезапному исчезновению – пускай и временному – собственной фаворитки. Как бы не оказали вы ему медвежью услугу!

Курфюрст не сдается:

– Так-так… А не ты ли учил меня, что цель оправдывает средства? Сейчас как раз тот самый момент, чтобы продемонстрировать свои принципы на практике. Некогда я уступил тебе в вопросе с Майтреа, хотя речь шла не о похищении, а о самой что ни на есть казни. Теперь я требую ответного шага – изолируй Иненну, освободи Дункана от ее тлетворного, разлагающего влияния, направь все помыслы его на благо Ландграфства. И я уверен – когда-нибудь он скажет спасибо! Да, ты правильно понял – это не что иное, как благодеяние вопреки его воле! Точно так же творит Демиург – совершает зло, которое в итоге оборачивается благом.

Я смеюсь.

– Интересный взгляд на теодицею. Вам бы трактаты писать! Даже я до такого не додумался…

– Деменцио, мне не до шуток! Скажу тебе напрямую – это не просьба и не увещевание. Это приказ. Я знаю, ты можешь его проигнорировать, спустить на тормозах, саботировать, но тогда будь готов, что я приму ответные меры – сегодня же объявлю официально о преемничестве Дункана Клаваретта. И весь Город ахнет, поняв, что ты отныне в опале. Все враги твои (а их – Легион!) поднимут голову, удары посыплются слева и справа; почуяв кровь, оппозиция вгрызется тебе в глотку – и рухнешь ты, подобно несчастному Зверю. Поэтому делай, что я тебе говорю! Делай – и не задавай лишних вопросов! – Голос Принцепса давно не был столь мощным. Второе дыхание – верный предвестник бродящей поблизости смерти. – Не вздумай перечить!

Надо же, как мы запели! Наличие цели делает его чересчур смелым – раньше он никогда не позволял себе говорить со мной в таком тоне. Дурак, неблагодарная сволочь! Ему же хуже – теперь у меня нет колебаний: придется форсировать выполнение плана, и Настоат мне определенно в этом поможет.

А пока – подыграю. Возможно, даже организую похищение Иненны. Но это будет последней ошибкой, допущенной Государем.

– Хорошо, ваше величество! Приказ будет исполнен. Однако моральную ответственность я целиком возлагаю на вас. Помните, когда я требовал казни Майтреа, что вы сказали? «Я умываю руки»? Вот-вот… Теперь эти слова повторяю уже я. Не волнуйтесь, я найду исполнителя, проинструктирую, передам вашу волю – и на том моя миссия будет завершена. А что из этого выйдет – расхлебывайте сами!

В Красной комнате вновь играет шкатулка. Странные, бессмысленные такты, ноты в беспорядке накладываются друг на друга. «Сумбур вместо музыки». Что и говорить, шкатулочка непростая – передает на свой лад окружающую обстановку. Словно саундтрек к нарастающей энтропии. Еще несколько дней – и произойдет взрыв. Развязка. Чувствую, мы уже близко!

Курфюрст возвращается к своему креслу.

– Насчет помощника – есть кто на примете? Нужен человек лояльный, честный, умеющий держать язык за зубами. И в то же время добрый, не жестокий, чтобы не было чрезмерного самоуправства. Какого-нибудь эксцесса исполнителя.

– Конечно, ваше величество, ведь это так просто – заниматься организацией уголовщины. Все последние тысячелетия только о таком и мечтал! А жизнь без мечты, как известно, есть жизнь непрожитая, неполноценная, пустая. Вот судьба и смилостивилась, предоставила мне возможность! А если серьезно – есть один человек, на которого я могу положиться. Лично мне он внушает доверие, хотя многие бы со мной не согласились.

Принцепс подозрительно глядит исподлобья.

– И кто же это? Надеюсь, не Настоат, а то, я смотрю, вы нашли общий язык.

Намекает на наш сговор? Бьет по мне рикошетом? Догадался-таки, старикашка! Сделаю вид, что не понял подвоха:

– Государь, вам лучше не знать. Для вашей же пользы! Это аксиома: заказчик должен быть как можно дальше от исполнителя.

Читатель, тебе я тоже пока не скажу, а то ненароком проболтаешься, кому не следует. Сорвешь мне все дело, выставишь дураком перед Курфюрстом. Впрочем, лучше бы похищение вовсе не состоялось…

– Будь по-твоему, Деменцио! Не буду влезать. А теперь – последняя просьба. Самая важная – та, о которой я говорил прошлой ночью. Хочу удостовериться, что ты не забыл!

Как же, такое забудешь! То самое святотатство, которое страшнее всех остальных прегрешений – даже возведения на престол Дункана Клаваретта. Я втайне надеялся, что Курфюрст одумается, отступит – но нет: упорно стоит на своем. Выхода нет, я подчиняюсь.

– Всемилостивейший Принцепс, я помню! Сегодня выполню поручение. Прямо из дворца направлюсь к Архитектору, буду просить прощения, каяться. За себя и за вас – хотя лично я угрызений совести не испытываю. Это была политическая борьба: если бы победил Он, нас с вами давно бы не стало.

– Деменцио, Он и победил изначально – а мы коварно убили Его Сына.

Я сокрушенно вздыхаю.

– Никого мы не убивали! Его забрала молния, Вселенная, мироздание. Поверьте, у меня богатый опыт общения с Архитектором – ничего хорошего из этой затеи не выйдет!

Курфюрст опускает глаза к полу.

– И тем не менее. Все последние дни во снах ко мне является доктор. Боже, как я перед ним виноват! Узнай, спроси, могу ли я хоть как-то искупить или загладить содеянное? И еще: Деменцио, я хочу, чтобы Энлилль вернулся к власти, пускай и не на первые роли – и да освятит его духовный авторитет грядущее правление Дункана. Иди же, мой друг, иди и моли о прощении! Тем паче, что именно ты некогда настоял на казни его Сына. Иди и спаси мою душу!

Как тяжело жить с дураками! И зачем я сделал его Курфюрстом? Теперь придется испить сию чашу до дна… Помыслами своими он обращается к Архитектору. Это хуже всего, это настоящая катастрофа!

В общем, прочь из дворца! Архитектор подождет – для начала надо уладить все дела с Настоатом.

Грядет третья метаморфоза.

* * *

Metamorphosis Tertia. Eosphorus et Nastoatus[68]

Неплохо он здесь обустроился! Просторный Замок, раскинувшийся на сотни верст; Нарохи – верные прислужники и дешевая рабочая сила; умопомрачительный вид – весь Город как на ладони. Идеальное место! Только чересчур холодно – я к этому не привык. Метель, снег, поляна, скованная льдом и коростой, – слишком мрачно! Мне ближе огонь, жар, пламень, затухающие на ветру искры – это величественно и прекрасно! Моя стихия. Даже пепел – и тот приятнее, нежели липкая, промозглая изморозь.

Впрочем, я не жаловаться сюда пришел. Настоат – хозяин, ему виднее.

– Кто здесь? – слышу далекий голос.

– Это я, Деменцио Эосфор Урсус. Собственной персоной. Как и обещал – сегодня я в вашем Замке. С очень заманчивым предложением!

Шаги совсем рядом. Как быстро и незаметно он подобрался! Из тумана показываются длинные руки с худыми, когтистыми пальцами, затем – бледное, под цвет снега, лицо, нескладная фигура, босые ступни, обтянутые синей, загрубевшей кожей. Что это – новомодная обувь или часть его чудовищно изможденного тела? Неважно! Вчера он выглядел приличнее – видимо, тусклый свет, струящийся из-под купола замка, искажает облик всего, на что падает.

Вдали слышен рев бурной реки; крики Нарохов, пытающихся навести переправу. Откуда-то сверху – а может, из-под земли – доносятся монотонные звуки валторны. Половодье – слишком много слез было пролито в Городе; все они стекают сюда – и река выходит из берегов, неистовствуя и пенясь, жадно изрывая каменистое русло, исторгая из себя кости, черепа, тину. Спящая твердыня Замка не шелохнется, она возвышается над суетой – безразличная, черствая, отрешенная. Равнодушная, как и все в этом мире.

Мы стоим друг против друга, подобно герою и его отражению. На нем – лохмотья, обноски, гниль, грубая, поросшая грязью ткань. На мне – тоже. Не мог же я явиться в сей призрачный замок в придворном, царственном одеянии, во фраке или мундире, кафтане из переливающейся кожи. Нужно соответствовать обстановке, мимикрировать, подражать оппоненту, на манер Протея или хамелеона. Таков закон мироздания: хищник маскируется под травоядного, жертва – под убийцу, рыба – под рыбака, крыса – под Гамельнского крысолова. Похоже, мы с Настоатом прекрасно усвоили это вселенское правило.

А где Ламассу? Его не видно, не слышно. Как я и думал – избегает встречи со мной. Неспроста. Должно быть, не хочет вмешиваться – предоставляет Хозяину полную свободу действий. Похвально! Где бы найти такого соратника?

Настоат прерывает молчание:

– Я вас ждал. Знал, что сдержите слово, придете. Давайте не будем тянуть – времени мало, вода прибывает с каждой минутой. Скоро затопит весь Замок – и вам здесь не выжить. Останемся только мы с Ламассу да Нарохи, ибо для нас река не представляет угрозы. Все живое должно умереть, дабы воскреснуть. Иначе – никак. Поэтому говорите быстрее и возвращайтесь в Город, если желаете уцелеть, не то упокоитесь среди ледяных буераков. Замок частенько забирает тех, кто приходит снаружи.

Резонно. Пожалуй, стоит поторопиться.

– Настоат, не буду ходить вокруг да около – сразу скажу, что́ мне от вас надо. Но для начала возьмите обещанный ордонанс – распоряжение о вашей полной свободе. Держите! И в придачу еще яблочко – вкусное, спелое, красное. Как я погляжу, у вас дефицит витаминов. Можете поделиться с Нарохами.

Улыбаясь, Настоат берет яблоко. Отличное начало!

– Итак, мое предложение: мне нужно, чтобы Курфюрст в ближайшие дни был смещен, а вы возглавили заговор. Понимаю, идея неординарная, если не сказать – странная, но кроме вас, мне довериться некому, а в одиночку точно не справиться. К тому же – и это самое главное – вы, как никто другой, заинтересованы в свержении Государя, поскольку он уже отдал приказ Дункану сфабриковать против вас улики. Тот пока колеблется, еще не согласился – но кто знает, что́ будет завтра? А значит, если Курфюрст останется во главе государства, то вы, несомненно, труп. Покойник… Понимаете?

Настоат поднимает руку, лежащую на земле, и назидательно машет ей у меня перед глазами.

– Не смешите! У Курфюрста и Дункана ручонки коротки, чтобы бросить мне вызов. Присмотритесь! Кто кого должен бояться?

Убедительная метафора – ничего не скажешь! Наглядно. Однако отступать пока рано.

– И все же проблемы они вам могут создать. Гораздо безопаснее будет избавиться от Курфюрста – конечно, образно выражаясь: кровопролитие недопустимо.

Настоат застывает, как истукан. Иногда мне кажется, что он мертвый – от его взгляда веет тоской и унынием.

В окружающем нас антипространстве звуки слышны особенно резко: каждый крик похож на последний, каждый треск подобен хрусту ломающейся кости, каждый шорох – шипению змеи, изготовившейся для укуса. Впрочем, змей я не боюсь, в жизни повидал их немало. Однако Замок все же пугает: он – средоточие печали, что волнами расходится по Вечному Городу, накрывая его, словно цунами.

– Нет! – Голос Настоата прорезает сгустившийся туман над поляной. – Политика меня не касается – я вне ее, вне вашего Города. Устраняйте Курфюрста сами. Одного не могу понять: почему бы просто не подождать, пока он загнется? Осталось потерпеть самую малость, он на последнем издыхании – и будет вам праздник! К чему эта суета, мышиная возня, когда все можно предоставить реке неумолимого времени? Плывите по течению – и окажетесь там, где и надо.

Переговоры идут трудно. Ладно, попробуем по-другому:

– Есть завещание. И Закон о престолонаследии, который позволяет Курфюрсту по собственной воле выбрать преемника. Поэтому без отстранения – нам с вами крышка. Дункан придет к власти – и первым он расправится со мной; возможно, даже распнет на кресте, а затем – ваша очередь.

Настоат усмехается.

– Не порите чепухи! Дункан не кровожадный. Хотя вам, скорее всего, придется несладко: «побеждающий наследует все», а остальным – vae victis[69]. И поедете вы в скрипучей кибитке куда-нибудь далеко-далеко – в какой-нибудь Богом забытый вилайет, уезд или провинцию. На вечное поселение, а может, и на каторгу. Ха-ха-ха!

Пожалуй, я промолчу! Ситуация не из приятных – видимо, конструктивного диалога не выйдет. Пора возвращаться – тем более вода прибывает, журчит где-то рядом с поляной. Становится опасно.

– Деменцио, вы меня удивляете! Завещание, Закон о престолонаследии… А переправить – никак? Украсть, уничтожить, подменить, потерять? Алгоритм действий понятен любому ребенку! Сам я в заговоре участвовать не намерен, но направить вас на путь истинный мне нетрудно. Произведите махинации с бумагами – так, как вы обычно делаете с плебисцитами, – и готово! Не подкопаешься! Не вы ли душеприказчик Курфюрста? Следуйте своему предназначению, и все будет в порядке!

Его эскапады начинают меня утомлять. Пророк, бодхисаттва нашелся! Чувствую, глаза краснеют еще больше; пар накапливается внутри тела.

– Настоат, идите к черту! Вы что, считаете себя таким умным? Думаете, мне это не пришло в голову? Я давно уже не душеприказчик – ни в прямом, ни в переносном смысле. Все бумаги – у Лисаветта, где именно – неизвестно, а сам альгвасил чист и неподкупен. Всецело предан Курфюрсту. К тому же я слишком осмотрителен, если хотите – труслив, чтобы осуществлять заговор своими руками. Мне нужна помощь! Именно поэтому я к вам и обратился – но вижу, здесь толку не будет. Я пошел – а вы оставайтесь среди этой гнили, промерзлых пустынь и оврагов, убивающих всякое движение жизни. Когда Дункан станет правителем, вы вспомните о моем предложении.

И вот тогда, поверьте, все будет, как в древней нравоучительной притче: «Когда они пришли за Деменцио, я молчал: ведь я не Деменцио. Когда они пришли за горожанами, я молчал: ведь какое отношение, в сущности, я имею к Городу? Когда они пришли за старой гвардией, я молчал: ведь это меня не касается. Когда они пришли за Ламассу, я молчал: ведь он – всего лишь собака. А потом они пришли за мной – и о горе! – не осталось никого, кто мог бы подать голос!»

Теперь понимаете, что́ ждет вас, коли Курфюрст успеет умереть прежде отставки? Его нужно насильно отправить на пенсию, немедленно, как можно скорее, чтобы Закон о престолонаследии более не имел юридической силы. Хотя кому я это рассказываю? Вы не от мира сего. Прощайте!

Прочь из этого окаянного замка! Он высасывает силы, пожирает меня изнутри.

– Постойте! – Настоат громко смеется. – Куда это вы собрались? Мы не закончили. Без моего слова невозможно найти обратной дороги. Будете препираться – утонете: в отличие от меня, вам не дано дышать под водой. Неужто еще не поняли? Это ловушка! Но из нее можно найти выход. Все просто: я дам вам то, чего вы столь жаждете, только несколько по-иному. Однако взамен – мои условия должны быть приняты – целиком, до последней буквы, последнего знака. И никаких споров и пререканий – представьте, что вы в Ландграфском сейме, парламенте, который, как известно, не место для дискуссий.

Неожиданный поворот! Видимо, я прижат к стенке. Остается только смириться и получать удовольствие.

– Говорите! Я весь внимание.

– Мой план прост и гениален. (Скромность? Никогда не слышал!) И состоит он в следующем: сам я, естественно, принимать участие в заговоре не буду. Однако есть тот, кто сделает это вместо меня – причем с гораздо бо́льшим успехом. Заинтриговал? Интересно? Ответ покажется вам абсурдным – но в нем есть толика здравого смысла: человеком, который отстранит Курфюрста, станет не кто иной… как сам Дункан!

Нелепица! Нонсенс!

– Настоат, все это увлекательно, но вы, должно быть, забыли, что смещение Принцепса затевается именно ради того, чтобы Дункан ни в коем случае не пришел к власти.

– Не перебивайте, не то упокоитесь здесь навеки. Смотрите – воды уже по щиколотку, поэтому слушайте и соглашайтесь!

Прав был Государь – с оным существом лучше не иметь ничего общего. Выбраться бы отсюда живым!

– Так вот, – продолжает Настоат, – Дункан возглавит дворцовый переворот, отстранит Курфюрста – и тем самым скомпрометирует себя, продемонстрировав всему Ландграфству неуемное властолюбие и полную неразборчивость в средствах. А вы будете тут как тут – и дальше уже решать вам, каков финал этой истории: арест Начальника следствия, отставка, почетная ссылка или сохранение компромата до лучших времен. А можно вообще встать на сторону Курфюрста, пресечь заговор на корню и продемонстрировать старику, на кого можно положиться, а на кого – нет. Как видите, простор для политического творчества грандиозный!

Удивительно, но в этом что-то есть. Безумный план – и оттого может сработать. Лишь один вопрос, самый главный:

– Хорошо, допустим! Однако есть маленькая проблема: как вы заставите Дункана следовать в фарватере своей воли? Что, просто предложите ему поучаствовать в заговоре? Вы, кого подозревают в убийстве? Конечно, Начальник следствия так сразу и прислушается, придет в восторг и разыграет комбинацию, как по нотам – словно оркестр партитуру. Не смешите меня – это попросту невозможно!

Настоат задумчиво смотрит на огрызок яблока, валяющийся под ногами. Я даже не заметил, когда он успел его съесть.

– Уж вам ли не знать, Деменцио, как проворачиваются подобные вещи. Тот же трюк с яблоком, только в гораздо большем масштабе. Зародить соблазнительную идею, холить ее, лелеять, подпитывать амбициями, честолюбием, обильно поливать лестью, рисовать пленительные картины прекрасной, воплотившейся в реальность мечты… А в случае с Дунканом все еще проще: он уже жаждет власти, горит изнутри, и гордыня сия – один из смертных грехов – неминуемо приведет его к преступлению.

Наша задача – спровоцировать взрыв как можно скорее, дабы успеть локализовать его и предотвратить пагубные последствия, не дав пороку в душе Дункана разрастись до неимоверных размеров. Тем самым мы окажем неоценимую услугу Городу и всему человечеству – впрочем, как и самому Начальнику следствия. Правда, меня это мало заботит – гораздо важнее выполнение моих требований. Примете их – и завтра же я решу вопрос с Дунканом, а в качестве бонуса укажу дорогу из замка. Останетесь живы, спасетесь от половодья.

Я вздыхаю.

– Разве у меня есть выбор?

Настоат ухмыляется.

– Не знаю. Насчет свободы воли – вам лучше побеседовать с доктором, он специалист по рассуждениям на отвлеченные темы. Но в одном я уверен: принятие моих условий позволит вам избежать утопления – совершенно ненужной смерти в Городе, который и так погряз в убийствах и беззаконии. Мне кажется, летальных случаев уже более чем достаточно – а посему соглашайтесь, и Нарохи отвезут вас обратно на лодке. Переправа будет комфортной.

– Выдвигайте условия!

Что еще остается?..

– Прекрасно. Помимо тех требований, что я озвучил Курфюрсту, я хочу еще кое-что. Во-первых, полное прекращение дела. Res judicata[70] – никаких пересмотров и апелляций. Я невиновен в убийствах – и точка. Данный принцип должен быть зафиксирован на бумаге. Для всех в Городе я должен быть мертв – конечно, в юридическом смысле этого слова.

– «Тот страшен, кто за благо почитает смерть»… Простите, не смог удержаться!

– Комментировать будете после! Сейчас – слушайте. – Настоат повышает голос. – Во-вторых – и это ключевое условие: я требую беспрепятственного доступа в каждый дом Города – дворец или хижину, собор или землянку. Я буду приходить неожиданно, без предупреждения – и забирать то, что мне причитается. К каждому приду я в свой срок – не надо бояться: нет во мне зла, лишь неотвратимость и неизбежность. Ваши действия ничего не изменят: можете славить меня или ненавидеть, заклинать или возносить молитвы – все будет, как предначертано: я окажусь там, где должен. Как говорится, следует оплакивать людей, когда они родятся, а не когда я прихожу к ним. Такова моя сущность – и никого не навещу я повторно.

Настоат умолкает. Странное требование – но мне оно кажется вполне справедливым.

– Вы закончили?

Удовлетворенно кивает.

– Да! Будете торговаться?

– Нет, отчего же! Невелика цена! Вы – часть круговорота жизни, не мне с этим спорить… Я принимаю ваши условия – полностью и безоговорочно. И очень жду помощи с Дунканом Клавареттом – как можно скорее, время уже истекает. Не то проиграем, и Начальник следствия окажется у власти… Спецслужбам нельзя давать таких полномочий!

– Не бойтесь, вы на верном пути! – Настоат протягивает мне руку. Крепко жму ее – такое ощущение, что это кость, покрытая льдом и обтянутая кожей: нет в ней ничего живого. – И прощайте, Деменцио! Не уверен, что увидимся вновь, но свою часть сделки я непременно выполню. Если обманете, я обязательно вас навещу. Обещаю. Вы же не хотите этого, так ведь?

И улыбается. Кровь в жилах стынет…

Воды уже по колено – замок превращается в лабиринт смерти. К счастью, лодка подана – хромой и сгорбленный Нарох призывно машет рукой. Ветер крепчает, подводное течение становится все сильнее.

– Залезайте быстрее, не то унесет! Неподалеку водоворот – умрете от страха прежде, чем захлебнетесь… – кричит старик что есть силы. – Кстати, вы меня не узнаете? Мы с вами встречались однажды. Давным-давно, в опочивальне у Первосвященника. Тогда у меня было иное имя.

Понятия не имею, о чем он говорит! Наверное, совсем спятил. Оборачиваюсь на Настоата – его уже нет, растворился в тумане. Ушел, не попрощавшись. Пожалуй, так даже лучше.

С трудом забираюсь в высокую лодку. Спасаюсь на ковчеге – какая ирония!

Ну вот и все, приключение окочено. В ледяной замок я больше ни ногой, мне тут явно не рады. Ну его к черту, этого Настоата! Даже по моим меркам он – буйнопомешанный психопат и кровопийца.

Скорее бы домой! Доберусь до дворца, выпью горячего облепихового чая, обсохну, обогреюсь возле камина – и вперед, к Великому Архитектору.

Близится апофеоз дня: четвертая метаморфоза.

* * *

Metamorphosis Quarta et Ultima. Legio nomen mihi est[71]

– Здравствуй, старый друг! – Я стою перед доктором, всматриваясь в его усталое, поросшее щетиной лицо. – Совсем вы себя запустили: поседели, потолстели; такое ощущение, что утратили вкус к жизни. Не таким надеялся я вас увидеть – а деятельным, энергичным, полным сил, искрящимся дерзким задором. Таким же, как я… Что с вами стало?

Я в самом сердце Больницы – добраться сюда было непросто. Анфилада залов, роскошные фрески, потолок, возносящийся к звездам, – завораживающее, восхитительное место! Наверное, я хотел бы здесь поселиться, но путь во внутренние покои, мне, конечно, заказан… Аромат мирры, эфирных масел, музыка небесных сфер, магнификаты – все это напоминает о прошлом. Зеркальные стены, покрытые амальгамой, отражаются друг от друга, создавая ощущение бесконечности, портала в иную, более светлую и счастливую реальность. Суперсимметрия – мне ее не хватает…

Сбоку, вдали – тесная каморка Энлилля, но туда он меня, естественно, не пригласит и не впустит. Настоат был внутри, ему можно – а я, видимо, не достоин… Я – сирота этой Вселенной, отринутый всеми, брошенный, ненавидимый, позабытый. И даже старые знакомые не спешат признать во мне человека.

– Кто вы? – Голос доктора звучит сипло, едва слышно. – Мы разве знакомы?

– Не узнаете? Да, я изменился, возмужал; а может, наоборот, постарел – смотря что́ брать за точку отсчета. Впрочем, последнее – вряд ли: я в самом расцвете сил, молод, силен и успешен. Позвольте представиться: Деменцио Урсус, Почетный Инноватор и Первый советник Курфюрста. Я – тот, кто повинен в смерти вашего Сына.

В глазах Энлилля блестят слезы.

– Зачем пожаловали? Поиздеваться?

Хочу обнять его и утешить – но он не поймет. Слишком многое лежит между нами.

– Нет, что вы! Злорадство мне чуждо… Наоборот, пришел извиниться и выполнить поручение Государя. Он искренне раскаивается в том, что произошло в момент его воцарения. Мне тоже жаль – но вам стоит понять: смерть Ноэля Майтреа была неизбежна. Я должен был его уничтожить; он был опаснейшим конкурентом – не только мне, но и вам, между прочим. А Курфюрст вообще имел к этому отдаленное отношение – я его заставил, вынудил, запугал. Так было нужно… Поймите, я сделал великое одолжение – без гибели Ноэля не было бы ни вас, ни меня: его творческий завет затмил бы обоих, а это – равносильно небытию. И наоборот: своим преступлением я обессмертил и ваше, и мое, и, как ни странно, Его имя. Вот почему, возвратившись в прошлое, я поступил бы в точности так же…

Энлилль, мне кажется, вы до сих пор меня не признали – оттого и не улавливаете суть сказанного мною. Приглядитесь. Кто стоит перед вами? Не бойтесь – произнесите мое имя!

Доктор смотрит на меня с непониманием и нескрываемой злостью. Не беда – ему никогда не постичь мотивов моих действий.

– Вы уже представились: Деменцио Урсус; я наслышан – второе лицо в государстве. Чего вы от меня хотите? Что здесь забыли? Эти покои священны – они не предназначены для вашего посещения.

– Я уже сказал: меня прислал Курфюрст – хочет облегчить себе душу. Он скончается со дня на день, и ваше прощение позволит ему спокойно уйти из этого мира…

– Наивный! – Энлилль смеется сквозь слезы. – Из этого мира не дано уйти никому; мы заперты в нем: «Умрешь – начнешь опять сначала, и повторится все, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь»… Но если дело только в моем прощении – передайте ему, что оно даровано. Если он искренне раскаивается, то кто я таков, чтобы отказывать страждущему в душевном покое? – Доктор переминается с ноги на ногу. – Это все? Если да, то ступайте – я вас более не задерживаю!

Нет, Энлилль! Нам предстоит долгий, изнурительный разговор – обо всем и ни о чем конкретно.

– Доктор, поручение Курфюрста – это лишь повод пообщаться с вами. Я ждал нашей беседы целую вечность. Вы так и не ответили на вопрос: кто я? Как меня зовут на самом деле?

Энлилль гневно машет рукой.

– Что вы заладили? Повторяю: вы рекомендовались как Деменцио Урсус. Что еще надо?

– Это неполное имя! Взгляните повнимательнее – неужели не узнаете?

Насторожившись, доктор презрительно озирает меня с ног до головы, как давеча секретарша в Великом следствии. Наверное, думает, что перед ним сумасшедший.

– Хорошо, я отвечу за вас! Меня зовут Деменцио Эосфор Урсус. – Я смотрю ему прямо в глаза, делая акцент на втором слове. Пораженный, он отступает. – По правде говоря, Деменцио Урсус – лишь псевдоним; Эосфор – настоящее имя, и вам оно прекрасно известно. Только вам! Для всех остальных подобные тонкости непонятны… В сущности, у меня, как и у вас, бесконечное множество имен: Эосфор – даже не самое древнее. Есть еще Баал-Зевул, Аполлион, Адрамелех, Легион – в общем, целое море!

Архитектор, теперь вы поняли, кто стоит перед вами? Знаю – я изменился; в облике моем нет привычного лоска, но это по-прежнему я – тот, с кем вы дружили много столетий. Да, я намного старше, чем выгляжу (неплохо сохранился!), – и еще помню те времена, когда водил вас за ручку. Вы были ребенком – крошечным, пухлым и удивительно любопытным… Я бы отдал все, чтобы вернуться назад, в прошлое – туда, где не было ни Города, ни Ландграфства, а смерть Ноэля еще не пролегла между нами.

Видите, как я оделся? Льняное котарди, крестьянские башмаки, простая рубаха – это ваши воспоминания из раннего детства, когда мы гуляли по только что созданному миру. Жизнь впереди казалась безоблачной, яркой, прекрасной… Кто мог подумать, что родится сей Город, а мы станем его узниками, арестантами? Вы ведь не по своей воле пришли сюда править? Так же и я – мы лишь играем роли, написанные для нас кем-то. Возможно, это испытание, проверка на прочность, первый шаг к очищению, перерождению, исцелению; а может, все куда хуже, и мы – герои метанарратива, в котором у нас нет ни капли свободы. Судьба, Рок, Провидение, Предначертание, Фатум – вот кто руководит нашими мыслями и желаниями… Как низко мы пали!

Энлилль тяжко дышит – должно быть, не ожидал увидеть перед собой извечного оппонента. Я тоже опасался этой встречи – но и ждал ее с нетерпением. Помню, когда-то, давным-давно, еще до размолвки, мы без устали спорили, кто из нас старше, талантливее, а главное – могущественнее и мудрее; кто – настоящий Творец, Демиург, Созидатель, а кто – помощник и подмастерье. Он до сих пор не желает признать, что я родился куда раньше! Вот и выдумал миф: мол, я – деструктивная сила, раскольник, предатель, оппортунист и отступник. А неразумные горожане эту мысль подхватили – так и стал Эосфор врагом всего сущего: я был низвергнут – пришлось менять имя и скрывать прежнюю личность. Вернулся уже как Деменцио Урсус.

Конечно, в выдвинутых против меня обвинениях была доля истины – отрицать и препираться я не намерен! Но не все так однозначно. Да, это моя личная, субъективная версия произошедших событий; Энлилль, наверное, с ней не согласится – у него собственное понимание той далекой истории. Однако несомненным представляется лишь один факт: как вы со мной, так и я с вами – простое психологическое объяснение, не требующее привлечения сверхчувственных, сверхразумных материй и постулатов. Unicuique secundum opera eius – «да воздастся каждому по делам его». Надеюсь, когда-нибудь эта цитата приобретет культовый статус.

Ладно, довольно патетики! Энлилль, кажется, отошел от потрясения.

– Не ожидал увидеть вас снова. Лукавство, двурушничество, подлость – вот что привело вас в стены этой Больницы. Ступайте отсюда, не порочьте мою обитель темным, мрачным присутствием! Я возвел ее, чтобы несчастным было где приютиться, спрятаться от ужасов Города, скверны и вашего державного произвола. Я изгоняю вас – так же, как некогда прежде.

Смешно!

– Энлилль, доктор, Великий Архитектор, полегче! Я не ругаться пришел – просто поговорить. Да и вообще, ваша Больница – не то чтобы идеал. Вон, пациенты стонут, кричат, даже здесь слышно…

– Они заслужили! Так проходит процесс лечения, обновления. Это необходимо! Выйдут отсюда здоровыми – и физически, и духовно.

– Сомневаюсь. Вы – фанатик, доктор, а это – ваш символ веры. Говорите о милосердии, а на деле – мучение ради мучения. Какой-то садизм, если честно! Я думаю, пациенты предпочли бы жизнь в Городе этому вашему «исцелению». Кстати, Ноэль был бы со мной солидарен! Необходимо быть человечнее…

– Не говорите о том, о чем понятия не имеете! Ноэль – плоть от плоти мой Сын, и вам он – полная противоположность.

– А как же свобода воли? Вы отказываете в ней даже собственному Сыну? Неужто он не мог быть со мной хоть в чем-то согласен?

Я улыбаюсь: похоже, удалось-таки вовлечь Энлилля в дискуссию, а это – первый шаг к примирению. Пускай не сегодня, но начало положено!

– Эосфор! Или лучше Баал-Зевул? Не знал, что это тоже были вы – и сразу все проясняется! – Доктор пренебрежительно машет рукой. – Впрочем, неважно: вы – известный софист, и я чувствую – готовитесь загнать меня в угол. Диспут о детерминизме и свободе воли? Нет уж, такого удовольствия я вам не доставлю. Возвращайтесь к себе в Город и забудьте об этой Больнице!

– Почему же «к себе»? Я не имею к основанию Города ровно никакого отношения – точно так же, как и вы, между прочим. Он возник сам собой, а мы заперты в нем, словно в клетке. Сопричастны и обречены мучиться… Поэтому, собственно говоря, мы испокон веку только и делаем вид, что правим – я сейчас, как второе лицо государства, вы – до меня и Курфюрста. А ведь это лишь иллюзия, мираж, заблуждение! Признайте: не мы управляем Городом, Он руководит нами. Он нас породил, создал по своему образу и подобию; именно Город – главный герой романа.

Энлилль смущенно опускает глаза.

– Согласен. Но это единичный случай: во всем остальном мы – противники и антагонисты.

Накрахмаленное одеяние доктора выглядит еще более лучезарным в призрачном блеске зеркал, слепящих нас мимолетными бликами. Красиво! Теперь я понял, почему глаза Архитектора меняют цвет. Я слышал, тем же вопросом задавался и Настоат. Оказалось, все просто: глаза доктора – лишь отражение; где-то поблизости всегда находится зеркало.

– Энлилль, видите, мы нашли точку соприкосновения. И никакие мы не враги, просто мыслим по-разному! Вы никогда не были готовы смириться с чужим мнением!

– Чушь! – Доктор укоризненно машет ладонью, попутно сжимая ее в мягкий, пухлый кулак. – Я принимаю все взгляды! «Не судите, да не судимы будете».

– Ну вот… Опять! Вы даже не замечаете, что отказываете мне в собственной точке зрения!

– Хватит! Довольно противоречий и парадоксов! Теперь я понимаю, почему ваш лукавый характер столь востребован в этой Вселенной. Вы работаете на Город, а он оберегает вас… Не зря же вы сроднились с окружающей обстановкой, возвели мост Двенадцати Пороков. Очень симптоматично!

Я саркастически усмехаюсь.

– Очередной стереотип и предрассудок. Сказка! Масштабы вашего неведения потрясают. Мост Двенадцати Пороков был здесь задолго до меня и до вас. Просто в бытность свою правителем вы даже не удосужились ознакомиться с городской планировкой… Но в чем-то вы правы – да, я люблю этот Город. Возможно, это стокгольмский синдром (уж не знаю, откуда пошло это название – видимо, из параллельного мира). Я заложник Города, он – тюрьма, почти что инферно, но это не мешает мне наслаждаться его величием и обаянием.

– Неудивительно! Город кажется вам прекрасным постольку, поскольку вы – его неотъемлемая часть. Красота вообще относительна: порождение любой системы – биологической, политической, социальной – всегда будет восхищаться целостным организмом, структурой, вдохнувшей в него искру жизни. Систему нельзя оценить изнутри, с позиции ее элемента, крошечного, микроскопического существа.

Например, небо, деревья, моря, океаны, перламутровые водопады и платан, раскинувшийся у больничного сада, – что́ может быть живописнее, притягательнее, ярче? Весь окружающий мир – он блистателен и грандиозен! Разве есть другие планеты, которые могут сравниться по великолепию с нашей?

К сожалению, да – это не более, чем ошибка сознания! Человек – порождение природного мира, равно как и река, камыши в ее болотистой пойме, или птица, парящая в небесах, ястреб, пикирующий ей за спину… А значит, мы неспособны трезво и объективно оценить то, что нас окружает. Быть может, мы живем в наихудшем, отвратительнейшем из миров, но изнутри он кажется нам Раем.

Я уверен, обитатели Меркурия, Венеры, Вавилона, Бхагавад-гиты, Вальпараисо, Захадума, Энума Элиш, Эн Софа считают свою планету божественно идеальной, даже если на ней – лишь камни да кратеры от метеоритных ударов. И очутись инопланетяне здесь, у нас, в Городе, или где-нибудь, где пока не свирепствует буря, – они, вполне возможно, закрыли бы глаза, вздохнули и горестно прошептали: «Господи, этот мир ужасен! Он беднее и печальнее всех остальных!»

Как видите, Деменцио, объективности не существует: «Человек есть мера всех вещей», и выбраться за пределы субъективного, навязанного нам по факту рождения и принадлежности этому миру, никому из нас не под силу. Это сверхзадача, неподвластная не то что простым смертным, но даже богам и сверхчеловеку.

Как я соскучился по таким разговорам! Узнаю прежнего Архитектора. Похоже, он начинает мне открываться.

– Энлилль, блестящая речь! Космология – поистине ваше призвание! А вот метафизика и этика – едва ли… Ибо я сразу вижу нестыковки. Например: если все относительно, то добра и зла как объективных категорий, получается, тоже не существует? Но тогда в чем суть наших противоречий? Именно принципиальная тождественность и неотделимость света от тьмы всегда была моим кредо. Можем ли мы назвать злой осу, откладывающую личинки в тело живой гусеницы, про себя вопиющей от боли? Или леопарда, поймавшего лань и перегрызающего ей горло? Вот и выходит, что в мире нет добра и нет зла – все едино! Господствуют лишь необходимость и целесообразность – и только они определяют человеческое поведение, ничего больше. А мораль – не что иное, как рационализация собственных интересов.

Доктор разглядывает себя в зеркале – наверное, размышляет над контраргументом. Кажется, он даже забыл, что меня ненавидит, до того его увлекла беседа. А все почему? Да потому, что я превосходный, красноречивый оратор! Подлинный златоуст!

– Эосфор, вы спорите не со мной, а с собственной тенью. Равно как и Ноэль, я никогда не утверждал, что добро и зло существуют объективно, вне системы человеческих ценностей. А те, кто трактовали иначе, – глупцы и шарлатаны.

Я твердо знаю – и заявляю (можете назвать это Манифестом, или Декларацией Архитектора!): добро – не субстанция, материя или атрибут, а скорее модус, энергия, сила – система взаимодействия между людьми, которая неразрывно связана с существованием общества. То, что мы называем добродетелью, абсурдно и немыслимо вне рамок человеческого социума. Законы морали неприменимы к осам, кротам, леопардам и прочей бессловесной живности – точно так же, как в целом к natura naturata[72] – окружающему миру. В каждой микросистеме – свои правила и законы, и нам не дано постичь, чем руководствуется оса, совершая акт жестокости по отношению к гусенице.

Однако в человеческом обществе мораль объективна и непреложна, даже если за его пределами она лишена смысла. Вот почему добро и добродетель – это врожденные, имманентные черты личности и сознания – искра Божья, тлеющая в душе каждого человека. И вообще: сам факт существования общества есть онтологическое доказательство наличия добродетели и морали. Не будь их, нашего вида давно бы не стало.

– Так вы не торопитесь, подождите! Вероятно, все еще впереди! Знаете, Энлилль, не могу не отметить: за прошедшие тысячелетия вы стали еще более категоричны. Как там – «Манифест Архитектора»? Бескомпромиссно! Мол, «юноши, свято блюдите в безмолвии сии речи». Как будто проповедь читаете, наставление, «священное слово»…

Но вот что мне интересно: не слишком ли произвольно вы проводите грань между животным и человеком, между био- и антропосферой? В этом плане вы уподобляетесь тем фанатикам и сумасшедшим, что на каждом углу кричат – дескать, спасите, мы засоряем планету, пластик, углеродный след, нас покарает богиня Земли Кретта Тонберг – и прочую ахинею.

Ведь что такое человеческое сообщество, антропосфера? Большой муравейник! Да, мы меняем, приспосабливаем под себя окружающий мир – и в этом плане ничем не отличаемся от муравья, или планктона, или тех же деревьев… Разве кто-то скажет, что бобры своими плотинами разрушают экосистему? Или что птицы, вьющие гнезда, убивают первозданный покой и гармонию вечной природы? А растения, производящие кислород? Им, значит, можно, а нам – нет? Вот и получается, что Город – большой улей, термитник, ну или коралловый остров, атолл, раз и навсегда изменивший облик планеты. Разница с «человейником» – лишь в масштабах! Антропосфера – это не нечто противоестественное, а органичная часть природного мира – и загрязняем мы его точно так же, как бобры «загрязняют» лес плотинами, а дятлы – стуком и дуплами. То есть, говоря проще, – никак!

К чему я все это? Да к тому, что человек – часть животного мира, и мораль его мало отличается от морали животной. У каждого вида своя, субъективная система нравственных ценностей. А отсюда следует неприятный для вас вывод: Homo homini lupus est[73], и человек, убивающий собрата, – это та же самая рысь, что поедает детенышей в голодные годы, или кукушка, выбрасывающая птенцов из гнезда, коли на всех не хватает корма. Нет добра и нет зла, есть лишь максимизация личной выгоды – утилитаризм, если вам будет угодно. Другое дело, что наиболее выигрышная стратегия – это кооперация, а не подлость, порок и предательство.

Как видите, мораль и «добро» слишком переоценены! Они произрастают из эгоизма, но никак не из вечных и непреложных истин, священных догм и законов, начертанных на небесных скрижалях. Нравственность – следствие эгоцентризма, а не любви к ближнему, как вам бы хотелось.

Пожалуй, это было неплохо! Энлилль в замешательстве – трудно возразить разуму с позиции веры. Впрочем, я не сомневаюсь, он найдет аргументы – всегда находил, и спор между нами никогда не утихнет. Я не хочу побеждать, я – за баланс, паритет, а потому дам ему время на размышление.

Доктор насмешливо аплодирует.

– Недурно вы натренировались за истекшие тысячелетия. – В голосе его одновременно звучит и язвительность, и уважение. – «Ученик никогда не превзойдет учителя, если видит в нем образец, а не соперника» – этим принципом вы руководствуетесь?

Добавлю-ка и я нотку иронии – смеяться мы тоже умеем:

– Разумеется! Правда, очень большой вопрос, кто из нас Учитель, а кто Ученик.

– Деменцио, поймите одну вещь: уподобление человека муравью – не просто глупо, но и преступно. – Ага, вот и долгожданный контрудар. Быстро же он собрался! – Человек – это целая Вселенная, микро-, а может, и макрокосм; он затмевает собой все мироздание! Так какое право мы имеем говорить о коллективизме, проводить аналогию с пчелой, колонией вирусов или термитом? Мысль – вот что создает личность; она – словно свет во тьме, путеводная звезда, принцип самоопределения и индивидуации. Мысль рождает сознание, а из него, в свою очередь, проистекает мораль и вся система нравственных ценностей. И покуда нет сознания – нет и морали. Так что будете сравнивать человека с осой или муравьем, лишь когда у тех появятся зачатки разума и интеллекта. А пока – не оскорбляйте природу двуногих! Человек – это личность, и для него преступно сбиваться в улей, утрачивая индивидуальность!

– Элоим… хм, в смысле, Энлилль. Простите, ненароком вспомнилось старое имя! Забыл, что вы, как и я, предпочитаете жить инкогнито, анонимно. Вот что я хочу сказать: вы – непревзойденный мастер манипуляции. Разве я когда-нибудь отрицал, что Человек – это высшее существо? Наоборот, я всегда утверждал его величие, богоизбранность… Что вы смеетесь? Да, именно так! Должно быть, вы путаете меня с Йакиаком – кажется, это он говорил нечто подобное в первой части романа: что вирус – это совершеннейшая форма жизни, индивидуализм – зло, источник всех бед и несчастий… Ну, в общем, вы поняли.

Я же сравнивал человека с муравьем лишь в одном, единичном аспекте, доказывая, что все сущее функционирует по единым законам – и коли мораль субъективна даже у тварей и гадов (никакого уничижения – ваша собственная терминология!), то у нас – и подавно.

Вот и все, что я хотел донести – а вы развели демагогию, схоластику, казуистику. Кто, как не я, сторонник раскрепощения человеческой личности, приверженец свободы воли – абсолютной, неограниченной и беспредельной, пускай для ее достижения порой и требуется вкусить от древа познания.

Я вам скажу больше – только не падайте в обморок: ограниченность духа рамками человеческого бытия – это величайшее благо, ибо оно позволяет нам не впасть в уныние от осознания того, что святой и преступник, жертва и убийца, праведник и садист в масштабах Вселенной – в сущности, одно и то же. Что́ было бы, коли мы с вами могли воспарить над землей и окинуть взором весь дольний мир – взором безоценочным и беспристрастным? Сколь малозначимым показалось бы нам зло и добро на одной, отдельно взятой планете! Кругом – черные дыры, квазары, галактики, нейтронные звезды, взрывы сверхновых – в общем, бесконечность времени и пространства. А вы говорите о каких-то моральных законах! Сомневаюсь, что есть разница между убийством человека и, например, съедением насекомого птицей, или поглощением инфузории-туфельки какой-нибудь амебой, гидрой или цианобактерией. С точки зрения Вселенной и вечности и то, и другое, и третье – мелочь, не заслуживающая внимания!

Великий Ахитектор поправляет белоснежные, сотканные из света одежды – видимо, готовится свернуть разговор. Я тоже устал – но надеюсь, эта беседа не будет последней. Слишком долго мы не общались – пора наверстывать упущенное, и когда-нибудь тень Ноэля исчезнет, испарится, перестанет тревожить нас своим незримым присутствием.

Доктор должен понять, что смерть Сына была необходима – да и сам Майтреа смирился с ней задолго до казни. Я уверен, что Ноэль давно простил нас с Курфюрстом и сейчас гуляет где-нибудь по ту сторону света, в заоблачных далях и высях. В его душе никогда не было горечи, презрения и злости – и в этом он разительно отличается и от меня, и от Энлилля.

– Знаете, Эосфор, в чем ваша проблема? – тихо, едва слышно шепчет Великий Архитектор. – В том, что вы пытаетесь казаться циничнее, чем есть. Все эти рассуждения о единстве добра и зла, их принципиальной неразделимости, отсутствии объективной истины – все это противоречит вашему повседневному опыту и поведению. Теория расходится с практикой, понимаете?

Вот, например, убийства, произошедшие в Городе, – неужто вам нисколько не жаль жертву? Мне сложно поверить… При всех своих недостатках – а их уйма, великое множество! – вы удивительно сентиментальны. И, возможно, разумом убеждаете себя, что добро и зло суть одно и то же, две половинки единого целого, однако на уровне чувств и эмоций вы безошибочно отличаете их друг от друга.

Разве не так? Разве не горит в вас огонь праведного гнева по отношению к тому, кто посягнул на Божье создание – ни в чем не повинную девушку? Я сомневаюсь! Если, конечно, убийца – не вы. Однако и в этом случае вас наверняка мучили бы угрызения совести.

Глубоко! Я всегда знал, что Архитектор видит меня изнутри, со всеми моими слабостями и пороками. В первую очередь, я Человек – как и его Сын, как и Он сам, и только затем – нечто большее.

– Нет, Энлилль! Убийца не я… Кровь допустимо проливать лишь в случае политической или метафизической необходимости – как было, например, с Ноэлем Майтреа. Иначе никак. Кровопролитие оправданно лишь ради высоких целей и идеалов, и только история может требовать подобные жертвы. Где-то читал: «Смерть одного – катастрофа. Сотня тысяч смертей – статистика». И то правда!

Доктор, ничто человеческое мне не чуждо, и девушку искренне жаль. Но не могу сказать, что я был потрясен. Убили – и убили; неприятно, но надо идти дальше.

А скажите – ради интереса: кого вы подозреваете? Кроме меня, разумеется, ибо обо мне у вас всегда было предвзятое мнение.

– Вы правильно угадали: первый кандидат – именно вы; второй – Курфюрст; третий – к сожалению, Настоат…

– Почему к сожалению? Уже успели так сблизиться? Обычно пациент подпадает под влияние доктора, а у вас произошло обоюдно… Уверяю: я и Курфюрст невиновны. Даю слово. А что касается Настоата – я чувствую, в нем живет Тьма и Забвение, однако не думаю, что именно он – тот самый убийца. Слишком мелко для него… Он скорее уничтожит весь Город, нежели убьет одного человека.

Многие подозревают Ламассу – например, Йакиак и Иненна. Но и тут, я думаю, мимо: бесспорно, пес имеет отношение к произошедшему, однако сомневаюсь, чтобы он нечестиво поднял лапу на беззащитную девушку.

А что насчет вас, доктор? Представьте, какова была бы развязка: низвержение непогрешимого кумира… Скажу честно, меня бы разочаровал подобный исход событий. Слишком долго вы были моим идеалом, чтобы в конце концов оказаться заурядным убийцей. Нет, так быть не должно – иначе у Города нет надежды, нет будущего, нет ни единого шанса…

Остается всего три кандидата: Иненна, Йакиак, Дункан. Иненну я отметаю – силенок не хватит, да и мотива нет никакого… Разве что ревность? Но кого к кому – непонятно.

А вот Дункан и Йакиак – да, это возможно! Энлилль, подумайте, кто больше всех выиграл от убийства? Cui prodest? Cui bono?[74] Уж точно не мы с Курфюрстом – и не Настоат. А вот Начальник следствия – безусловно; так же, как и его подчиненные. Теперь он в центре внимания, делает вид, что распутывает дело, даже – скажу по секрету – отказывается фабриковать улики. Мол, смотрите, какой я честный и неподкупный! Мне кажется, его конечная цель – обвинить нас с Курфюрстом. Поэтому он и не желает арестовывать Настоата.

А Йакиак, должно быть, исполнитель убийства. Негоже самому Дункану пятнать руки кровью, а Малыш – превосходный сотрудник, и ради начальника, не задумываясь, сделает все что угодно. Хотел бы я себе такого подчиненного… Что скажете, доктор? Как вам моя версия?

Энлилль молчит, погруженный в тяжкие размышления. Непростую задачку я ему подкинул!

А я пока отвечу на твои вопросы, Читатель! Ты, наверное, думаешь: какая нелепость! Как Дункан может быть убийцей, коли он наедине с собой, в собственных мыслях не раз говорил, что приложит все возможные и невозможные усилия для разоблачения преступника. То-то и оно, дорогой друг! Не кажется ли тебе его праведный гнев несколько фальшивым, лицемерным… Наигранным, что ли… С чего ему так сокрушаться? А все объясняется просто: как и я, он догадывается о твоем незримом присутствии – потому и думает, словно праведник, дабы отвести от себя подозрения. Аккуратно, приятель, – Дункан тобой манипулирует! Будь осторожен, не попадись на его хитрость!

Впрочем, может, убийца как раз ты, мой неуловимый, невидимый визави? Кто тебя знает! Тогда Дункан чист и оправдан, а ты, несомненно, сумеешь выйти сухим из воды, избежать наказания… Прискорбно! Надеюсь, ты добрый человек, а не волк в овечьей шкуре, Читатель!

– Деменцио, что вы там бормочете? С кем разговариваете? – прерывает мое Откровение Энлилль. – Ваша версия выглядит неправдоподобно. Дункан давно бы уже повесил убийство на вас или на кого-то другого, будь он искренне в этом заинтересован. А Йакиак – и вовсе божий одуванчик, «человек в футляре». Он резкого слова боится, недоброго взгляда – не то что поднять руку на своего ближнего… Никогда бы он на сие не решился!

– Вы плохо знаете природу смертных, Энлилль. Мы еще и не на такое способны!

– Насчет вас – я не сомневаюсь! А вот Йакиак, Дункан – вряд ли. И вообще – у меня есть другая версия: на нее я намекал много раз, а Настоату – озвучивал напрямую. Все циклично; история ходит по кругу, повторяясь снова и снова. Мы внутри замкнутой петли времени, у каждого она своя – у кого-то, например, у нас с вами и у Курфюрста, порочный круг длится веками и тысячелетиями, у других – лишь дни и недели. Думаю, Настоат из последних… Все эти петли накладываются, наслаиваются друг на друга, образуя безумные сочетания лиц и событий, – именно так и достигаются уникальность и самобытность истории. Это как атомы, которые, будучи одинаковыми и неотличимыми друг от друга, соединяясь во всевозможных комбинациях, порождают бесконечное многообразие телесного мира. Атомы – первоэлементы материи и пространства, а петли – мельчайшие, неделимые частицы времени, Хроноса. И все они вписаны в одну, Великую петлю времени, знаменующую собой начало и конец мироздания: огнем все началось, огнем и закончится.

Ну и теория! Увлекательно – я и сам на заре жизни верил в нечто подобное, да только потом отказался – слишком уж сложно, темно, непостижимо. Никаких рационалистических и эмпирических оснований!

– Архитектор, это уже не криминалистика, а теология, метафизика, богословие. Объясните попроще: кто на самом деле преступник?

– Если история циклична, то убийства будут повторяться вновь и вновь, и преступление для нас находится не в прошлом, а в будущем. Вполне вероятно, что сейчас убийца и сам догадывается, какое злодеяние совершит вскоре. Следовательно, душегубом может стать каждый, даже не подозревая об этом. Мы на всех парах несемся к убийству, и сейчас закладываются те самые предпосылки, которые неминуемо воплотятся в смерть нескольких человек – и в том числе девушки.

Я не верю собственным ушам! То, что я слышу, – чудовищно, неописуемо, беспросветно!

– Но, черт возьми, Энлилль, это жуткий, леденящий душу взгляд на окружающую реальность. Получается, речь идет о безысходности, неотвратимости, отсутствии свободы воли – и если преступление действительно свершится, то все мы – марионетки Судьбы, Города, Неизбежности…

– Не если, а когда! Поверьте, убийство свершится! Но и предотвратить его можно – правда, многое будет зависеть от действий самого преступника: коли обратится он к свету, все переменится, и петля будет разорвана. Спасение человека зависит от человека, а не от внешних, пускай и неодолимых, мнимо всесокрушающих факторов: «Вне зависимости от обстоятельств, времени и места, человек свободен избрать себя предателем или героем, трусом или победителем».

– И что теперь делать? Не расследовать преступление, а просто ждать, покуда мысль об убийстве придет кому-нибудь в голову?

– Все правильно, ждать и надеяться, ждать и молиться. Раскрыть дело уже не удастся, ибо настоящий убийца – Город, а кто конкретно будет его инструментом, преступником, исполнителем – не столь уж и важно.

Если бы эту версию выдвинул кто-то другой, я бы долго смеялся ему в лицо. Какая нелепая абстракция! Но Энлилль, Великий Архитектор… Он слишком мудр, чтобы игнорировать сказанное им Слово. Хотя, возможно, я до сих пор нахожусь в плену его незыблемого авторитета – и именно это детское, наивное благоговение мешает мне быть бесстрастным и объективным.

– Доктор, но тогда, исходя из ваших умозаключений, наиболее очевидный подозреваемый – это все-таки Настоат. Кроме него, никто более не терял память, а утрата воспоминаний – главное условие повторяемости убийства. Так ведь?

– А откуда вы знаете, что никто не терял память? Быть может, у преступника стерлись воспоминания лишь о моменте убийства, а не о всей предшествующей жизни. Вот вы, например, готовы поклясться, что помните все события предшествующих недель до последней секунды? Есть немалая вероятность, что вы и убили, а потом, повинуясь неумолимому порядку вещей, позабыли об этом. То же самое, кстати, можно сказать и про меня – да и про любого другого героя нашего печального нарратива.

Я молчу – возразить нечего. Перебираю в уме всех остальных – кто из них лучше всего подходит на роль преступника и убийцы. Дункан, Настоат, Йакиак, Ламассу, Иненна… Внезапная догадка озаряет мой разум:

– Архитектор, знаете, о чем вы не подумали? Из вашей теории вытекает ужаснейший вывод… Да, мы не можем знать, кто станет убийцей, но жертва-то нам, выходит, известна? Догадываетесь, кого я имею в виду?

Энлилль закрывает лицо руками, взволнованно качает головой. Минутная пауза.

– И как я мог это упустить! Немыслимо… Теперь все становится ясно – вот почему тело исчезло из морга. Не могла же жертва узреть саму себя мертвой!

И вновь молчание. Пожалуй, пора уходить – не стоит навязываться! Первый шаг навстречу Энлиллю сделан. Не сомневаюсь, когда-нибудь мы придем к примирению – пусть даже на это и потребуются сонмы, мириады веков и тысячелетий.

– Доктор, спасибо за разговор – он был прекрасен! Однако уже поздно, я засиделся. Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством. Последний вопрос: что передать Курфюрсту? Формально ради этого я сюда и приходил… Помимо прощения, он увещевал вас вернуться к власти в качестве соправителя Дункана, но мы оба знаем, что в нынешних условиях это вряд ли возможно. Слишком многие будут против! В том числе я. Думаю, вы понимаете – и не будете претендовать на престол.

– Естественно. Что было – того не вернуть. Власть мне не нужна, оставьте ее себе – грызитесь, беснуйтесь, как голодные волки! Я не желаю быть частью этого дьявольского спектакля. А Принцепсу передайте, что он был халифом на час, вашей послушной игрушкой, и только сейчас, на пороге кончины, встал на путь истинный. Пусть умирает спокойно – нет крови Сына на его руках. Он прощен и помилован! А уж как распорядится Судьба – мне неизвестно: неисследимы пути ее, неисповедимы жребии. Не думаю, что Провидение позволит Курфюрсту уйти безмятежно… Но меня это уже не касается. Прощайте!

– До свидания, Великий Архитектор! Для меня было честью беседовать с вами.

Доктор разворачивается и, не протягивая руки, устремляется к тесной каморке, в которой он некогда принимал Настоата. Святая святых Больницы… Давным-давно, еще до рождения Города, мы жили с Энлиллем в одном доме: он с Сыном, я с Лелит. Блаженные времена! Сейчас уже и не верится, что это было взаправду. Но квартирный вопрос все испортил – не поделили жилплощадь… И нас с Лелит вышвырнули, аки шелудивых котят, – пришлось заново искать свое место в жизни. А сплетники выдумали историю: мол, я возгордился, бросил вызов Энлиллю, претендовал на его обиталище. Несусветная чушь, кровавый навет и пасквиль! Мы изначально были как братья, при том что я – существенно старше.

Я долго молча смотрю на удаляющуюся фигуру доктора, а он даже не удостаивает меня прощальным взглядом. Вот она, сила предубеждения, – по-прежнему не хочет признавать меня равным. Его право! Когда-нибудь он поймет и простит, как давеча простил Государя. Я же зла не держу – выгнал и выгнал; значит, на то были свои основания. Тем более что в итоге все сложилось неплохо. Жаль только Ноэля – но в его гибели я виноват не более, чем сам Архитектор: он мог спасти Сына, а в итоге принес в жертву. Разве я сделал не то же самое? Только без лицемерия и напыщенных слов о любви и всепрощении.

Город ему Судия! А я просто рад нашему воссоединению. Старый друг, надеюсь, мы встретимся снова. Ступай с миром! Vade in pace![75]

* * *

Поиск выхода из Больницы занял целую вечность. Сколько в ней тайных комнат, палат, коридоров… Нашел даже виварий, в котором заперты безнадежные пациенты. Пугающее место!

Пытался выбраться из лабиринта, руководствуясь древним правилом: всегда поворачивай только налево! В итоге плутал много часов и решил действовать по-другому: направо, на каждой развилке – направо. И – о чудо! – спустя пару минут я на свободе. Впредь всегда буду придерживаться этого принципа.

Свежий ветер и ледяной дождь – Город встречает меня, как обычно. Острый град глубоко впивается в кожу. Холодно. Я не чувствую боли – слишком устал: всего лишь за сутки я успел встретиться с Дунканом, Принцепсом, Настоатом и Энлиллем; пережить наводнение, спастись на ковчеге и найти выход из извилистых пещер и лабиринтов Больницы.

Светает. Передо мной – запорошенная снегом саванна. Идти еще долго: сад, за ним кладбище, болото, сбоку – особняк Настоата, и только затем начинаются предместья Вечного Города. Необозримые пространства!

Лед хрустит у меня под ногами. Под его тонким слоем – опавшие листья; осень и зима ведут неравную битву. Скоро все умрет, покроется коростой и гнилью; цвета исчезнут; останется белый снег, а под ним – черный Город. Бледная кожа и темная душа – как это знакомо!

Я соврал Энлиллю, когда сказал, что люблю этот Город. Я его ненавижу! Не знаю, как и почему в нем оказался – просто помню, что однажды он вырос из-под земли среди полей, лесов и равнин древнего мира. С тех пор я замурован в его стенах, и нет мне покоя, нет выхода. У всех нас одна и та же история – мы очутились здесь не по своей воле. Город – первопричина, источник человеческой боли, он живет за счет нас, высасывает все соки. Его бизнес – промышленное расщепление души и эмоций.

Настоат говорил, что мы и есть Город. Это очень оптимистичный взгляд, ибо если уповать на него, то можно поддаться иллюзии, будто от нас что-то зависит. Изменись сам – изменится и весь Город. Я не уверен… Пожалуй, правильнее будет сказать, что мы живем в антиутопии. Настоат – единственный, кто еще борется; все остальные – я, Курфюрст, Дункан, Архитектор, Йакиак, Иненна – давно смирились и потеряли надежду. Один Ламассу чувствует себя, как рыба в воде, легко и непринужденно: он – олицетворение, порождение этого Города, его хранитель, прислужник и проводник. Темный иль светлый – понять невозможно…

На больничном кладбище сотни надгробий. К некоторым протоптаны узкие тропинки, и снег, падая на них, в мгновение ока тает. Будто что-то греет из-под земли, какая-то незримая сила: наверное, слезы, человеческое тепло, тоска, любовь и забота. Другие могилы покоятся под сугробами – в них нет ничего, кроме костей, кромешного мрака и вечности. Хотел бы я оказаться среди первых, но чувствую – будет второе.

Посреди кладбища стоит белая лошадь, окутанная прозрачным туманом. Беги, беги, дорогая – не то задохнешься здесь, утонешь среди белесого морока. В детстве я видел мультфильм – в нем говорилось, что такое возможно… Ляжешь спать – и не проснешься. Я прогоняю лошадь: прости, душа моя, но здесь небезопасно. Тебе нужно жить – это со мной все уже кончено!

Солнце взошло. Медленно прохожу мимо больничной ограды. Ноги стерлись, но осталось немного – дворец Курфюрста на горизонте. Туман рассеивается; прямо передо мной – огромный дуб, раскидистый, устремленный в самое небо. Кроны его не видно за низко плывущими облаками. Близятся заморозки, зима, еще более обильные снегопады, а он зелен, как ни в чем не бывало.

И чего я расклеился? Пессимизм – оборотная сторона глупости. А точнее, сама глупость… Вот же оно, воплощение всепобеждающей жизни! Дуб растет посреди Города, не спрашивая ни у кого разрешения, не подчиняясь чужой власти, не ощущая себя пленником и страдальцем. Он просто есть – и точка. Никакого благоволения и внешнего одобрения – Городу остается только смириться!

Я знаю: Жизнь не кончена в 31 тысячу лет. Надо жить, надо любить, надо верить. Я был неправ – кроме белого и черного, есть и иные цвета, богатая палитра полутонов и оттенков. И зеленый дуб – первейшее тому доказательство!

Город улыбается, глядя на меня сверху.

Вот и все: метаморфозис окончен.

Глава XIII

Fortes fortuna adiuvat[76]

«В Великом следствии все, как обычно», – кажется, так говаривал Деменцио Урсус, когда давеча навещал Клаваретта. Я этого повторить не могу – слава Богу, ни разу здесь не был. Да и вообще, спокойствие – понятие относительное: Дворцу следствия очень далеко в этом плане до моего замка.

Ламассу остался дома – ликвидирует последствия наводнения. Не ожидал, что у него столь явный управленческий и организационный талант: выстроил Нарохов, всем раздал указания – одни рубят лес, другие сжигают ил и возносят молитвы, третьи восстанавливают семь врат, отделяющих нас от Города, а то, неровен час, всякая шушера будет захаживать. Теперь это уже недопустимо – вскоре замок будет полностью обособлен и закрыт от внешнего мира: моему новому бытию требуются иные условия – уединение, покой и одиночество. Еще несколько дней – и я сам буду навещать жителей Города, тогда как им доступ ко мне будет заказан. Можно сказать, мы окажемся в совершенно разных пространственно-временных континуумах – и это будет прекрасно! Однако для начала необходимо соблюсти кое-какие формальности – прежде всего переговорить с Дунканом и убедить его принять участие в заговоре. Таков уговор, и я его не нарушу.

Слышал, у Деменцио здесь возникли проблемы: секретарша, охрана, насмешки и ругань; только благодаря Йакиаку он удостоился приема у Клаваретта. Не понимаю, почему все так сложно? Я прохожу через приемную, как нож сквозь масло. Все молча расступаются, в ужасе смотрят на мои длинные руки, волочащиеся за спиной, боятся, трясутся от страха. Даже Геркулес пожаловал снизу – думал, сможет меня остановить, а в итоге спрятался за занавеской. Как вообще этого дурака взяли в Великое следствие? Ведь он – бывший уголовник; говорят, в припадке ревности и гнева убил жену и детей, отсидел 12 месяцев, а теперь вернулся на службу. Что-то не так в этом Городе, коли таким персонажам дают второй шанс. А если его вновь на подвиги потянет?

Ламассу давеча заявил: «Пенитенциарная система требует реформирования! Сообщите об этом Дункану Клаваретту. Политическая служба исполнения наказаний – ПСИН – работает из рук вон плохо. Коли идете в Великое следствие (чего я, конечно, не одобряю, как и весь план по организации заговора), так сделайте хоть одно доброе дело – замолвите словечко за оптимизацию управления. У меня лапы опускаются, когда я думаю о произволе, что творится в Городских тюрьмах». Сердобольная собака!

Сотрудники Великого следствия жмутся от меня по углам, как тараканы от яркого пламени. Правильно, негоже стоять на дороге – разбегайтесь по своим норам, закоулкам и департаментам!

Йакиак, как обычно, в шинели и при длинном самурайском мече. Тоже боится, отводит глаза. Я поднимаю с земли руку и глажу его по затылку.

– Прости, дружище, в прошлый раз пришлось тебя обмануть. Позарез необходимо было увидеться с Энлиллем. Надеюсь, Дункан не очень разозлился, когда узнал про наше маленькое путешествие. Но, как и обещал, я замолвлю за тебя словечко – сегодня или в следующий раз. Даю слово.

Йакиак кивает и отворачивается – видимо, до сих пор сердится. Злопамятный! Другие давно бы уже забыли и отпустили, а он все еще во власти неприглядного прошлого. Тебе бы с Ламассу поговорить, он умеет успокаивать и вразумлять – психотерапевт от Бога. По крайней мере, мне он помог после Больницы. Жаль, что у вас взаимная неприязнь. Впрочем, собаку вообще мало кто любит – точно так же, как и меня. Как и самого Йакиака. Как и всех нас – просто примите это как данность.

Наконец добрался до приемной Дункана. Надеюсь, он на месте. Хотя где ему еще быть? Утро, он наверняка трезвеет, набирается сил и вряд ли готов совершить вылазку в Город.

Захожу.

Начальник следствия сидит за столом, обхватив голову руками. Дремлет. Аромат женских духов смешивается с запахом перегара. В углу лежит шпага, прямо на ней – мундир; сам Дункан – во вчерашней помятой рубашке. Тяжело ему. Представляю! Всегда знал, что эмпатия – мое сильное качество.

Тихонько кашляю – безрезультатно. Ни с того ни с сего Дункан начинает храпеть – да так, что сотрясаются стены. В дальнем углу комнаты – ширма; мне кажется, за ней кто-то есть. Несомненно, это Йакиак – он пробрался сюда, покуда я стоял спиной к двери – скрываясь среди теней, прополз и притаился. Должно быть, хочет убедиться, что я действительно выгорожу его перед Начальником. Хорошо, так и сделаю – польщу самолюбию маленького человечка. Он будет счастлив.

Пока Дункан храпит, выглядываю в окно. Подо мной – добрая сотня этажей; Великое следствие шпилем своим возносится к самому небу. Рядом плывут облака, а мы ведь даже не на самой вершине. Странно: зная честолюбие Клаваретта, я был убежден, что его кабинет находится куда выше. Здание подпирают 144 колонны. Откуда я знаю? Все просто: 12 пороков, умноженных на 12 добродетелей, дают ровно 144 – магическое число, идеальное. Каждая колонна, высеченная из темно-синего обсидиана, увенчана золоченой пилястрой – символом богатства и всемогущества следственной власти. Не сомневаюсь, что это сделано по настоянию самого Дункана – хочет, чтобы капители горели в ночи, словно факелы на обелиске. И невдомек ему, что светится фосфор, а не золото – хотя на эту тему лучше поговорить с Деменцио Урсусом: ходят слухи, что это он в молодости изобрел фосфорные бомбы. Правда, сейчас он размяк и вряд ли способен на подобные инновации.

Стараюсь как можно громче ходить по кабинету. Кашляю, чихаю, перекладываю вещи с места на место, намеренно роняю их на пол – все без толку: Дункан спит, как убитый. А еще сетует на то, что в Великом следствии полным-полно шпионов! Еще бы, отсюда можно вынести что угодно – хоть бы и самого Клаваретта.

На столе рядом с циркулем, наугольником, компасом и астролябией лежат сигареты: Morley, Red Apple, «Наша марка». Последние особенно популярны у бездомных, зато Red Apple – высший класс. Как все это не похоже на сигареты там, в Городе, сигареты, которые докуривают почти до конца, а потом торопливо гасят; как это не похоже на дешевые “Голуаз”, пахнущие не уютом и довольством, а только страхом.

Тут же, засыпанные пеплом и крошками, залитые красным вином, разбросаны бумаги по делу. Перелистываю их, просматриваю – интересно! Какие-то схемы: четыре имени обведены в кружок, между ними – пунктирные стрелки. Видимо, это главные подозреваемые – те, на ком в первую очередь сосредоточено внимание Следствия. Само собой, среди них есть и мое имя – в отличие от остальных, оно подчеркнуто дважды. Понятно, понятно – мне меньше всего доверия, кто бы сомневался! А что другие трое? Тут тоже без неожиданностей: справа – Энлилль и Ламассу, слева – Деменцио. Энлилль – выше, Деменцио – ниже, а Ламассу гордо возвышается над всеми.

На другом пергаменте вновь начертаны наши имена – на этот раз в столбик; у них подчеркнуты первые буквы: Л (Ламассу), Э (Энлилль), Н (Настоат), Д (Деменцио). А далее – что-то совсем невообразимое: «Тетраграмматон ЛЭНД = Ландграфство? Четыре полюса нашего Города? Все вместе – Саваоф, всемогущий?» Нелепый оккультизм, нумерология, герменевтика! Похоже, писал в пьяном угаре – или, возможно, будучи представителем армии, подпал под влияние митраизма. Так сказать, профессиональная деформация. Ибо только идиоты могут верить в подобные вещи! Гностицизм, теургия, саентология, исихазм, манихейство, суфизм, фэн-шуй, коммунизм, каббала, йога – каких только глупостей не придумаешь, чтобы найти свое место в мире! Дункан, Дункан – алкоголь тебя до добра не доведет! Бросай это дело.

Зато теперь я знаю, что Начальник следствия более чем внушаем. Это мне на руку – сегодня все должно пройти гладко.

Расстраивает лишь одно: в списке подозреваемых почему-то нет Иненны, Курфюрста и Йакиака… Ну Иненна – ладно: Дункану не хочется верить в причастность любовницы к преступлению. Но Йакиак и Курфюрст – по-моему, это более чем очевидно! Один заказчик, другой – исполнитель. И вообще – у Начальника следствия какое-то чересчур выборочное зрение: всех шпионов вокруг себя он замечает, а Йакиака – в упор не видит, хотя именно он – главный кандидат на роль предателя и ренегата. Малыш преклоняется перед любой властью, и в случае возникновения конфликта он всегда поддержит того, кто стоит выше. Это ясно, как божий день – и только когнитивные искажения не позволяют Дункану осознать то, что лежит на поверхности.

Непонятно и то, почему он не подозревает Курфюрста. С одной стороны, ненавидит его, с другой – не допускает даже мысли о его причастности. Все сваливает на Деменцио, хотя тот, возможно, вовсе не при делах. Вот она – слепая вера в доброго царя и злых бояр, засевшая на подкорке. Поразительно, но столь ущербное, искаженное мировосприятие характерно не только для лоялистов, но и для самых рьяных критиков и оппозиционеров. Наследие крепостничества, феодализма… Судя по всему, именно в этом и состоит главная проблема Ландграфства. Впрочем, какое мне дело? Я далек от политики – и будущее режима меня не волнует.

За ширмой опять шорох. Неугомонный, надоедливый Йакиак – никак не уймется! Не даст нормально подумать.

Дункан храпит пуще прежнего. Все, «хватит это терпеть»! Я пытался быть вежливым, ненавязчивым, но, в конце концов, скоро весь Город станет моим домом – и что, заходя в любое жилище, я каждый раз буду ждать, пока его обитатели как следует выспятся? Нет, не об этом мы договаривались с Деменцио Урсусом! Пора примерить на себя роль Хозяина – ту роль, которую я буду играть в силу своей сущности, безначального и предвечного естества.

Кладу ладонь на плечо Дункана – никакой реакции. Трясу что есть силы, кричу ему в самое ухо:

– Господин Клаваретт, утро! Пора просыпаться – солнце уже в зените. Это я, Настоат, ваш «дорогой друг». Вставайте!

Наконец-то! Начальник следствия кряхтит, щурится, с непониманием озирается по сторонам, смотрит на мои худые, землистые, бескровные руки. Спросонья несет какую-то ахинею:

– Азраил, это ты? Как ты здесь очутился? Бой закончился, мы победили?

Утомленно вздыхаю.

– Закончился. Победили, естественно, победили. Дункан, очнитесь! Какой Азраил? Я Настоат! Ваш подозреваемый… Тот, кого вы считаете убийцей! Узнали?

Мысль рождается в его сонных глазах.

– А, да, точно! Простите, вы очень похожи на одного мифического персонажа… Воды! Дайте воды! Во рту пересохло…

По счастью, графин рядом. Наливаю. Дункан жадно пьет – один стакан, второй, третий… Да уж, знатная вчера была пьянка!

Начальник следствия встает, протирает и ощупывает лицо, словно проверяя, все ли на месте. Идет к умывальнику, расчесывает черные волосы, долго и недоверчиво смотрится в зеркало. Надеется узреть истинный облик? Напрасно! Изнутри собственного существа понять и рассмотреть себя невозможно. Самоидентификация – самый пленительный и неосуществимый мираж во Вселенной.

Все! Кажется, ему лучше. Надевает мятый мундир, берет шпагу, возвращается к столу, улыбается.

– Настоат? Не ожидал увидеть вас снова. Думал, убежите, скроетесь, дабы исчезнуть из поля зрения Великого следствия. А вы здесь, в самом логове идущего по вашему следу охотника. Смело!

Не слишком ли самонадеянно считать себя охотником, а меня жертвой? Все в Городе – мои потенциальные жертвы, а уж вы, Дункан, и подавно!

– Да, это я! Чему вы удивляетесь? Пришел справиться о состоянии дела. Хочу побыстрее снять с себя ярлык подозреваемого и спокойно жить дальше. Неопределенность мне претит.

Клаваретт вымученно усмехается.

– Занимательно! Я, конечно, рад повидаться, но никаких сведений относительно расследования я вам сообщить не могу.

– Вот так новости! Это еще почему?

– Я действую строго по инструкции! – уклончиво отвечает Дункан.

Да уж, конечно! Нашел, кому лапшу на уши вешать. Для тебя – точно так же, как и для меня, как и для всех здравомыслящих граждан – правил и регламентов не существует.

– Настоат, согласно закону, следственная информация конфиденциальна. Священные заповеди делопроизводства требуют беспрекословного подчинения. Никаких трактовок, вольностей, допущений! Sola Scriptura![77]

Я молча разворачиваюсь и, пройдя пару шагов, сажусь за стол Клаваретта. Пристально смотрю ему в глаза – он должен раз и навсегда понять, кто отныне здесь главный. Он воплощает власть земную, я – высшую, духовную, метафизическую. Не знаю, с чего я это решил – возможно, схожу с ума; дают о себе знать последствия травмы. Мания величия становится все более очевидной. Однако никаких сомнений в том, кто я есть, у меня не остается. За минувшие недели я проделал путь от сломленного, расколотого в себе человека, от немощной, расщепленной души к подлинному Хозяину Города. Наверное, сказывается влияние Ламассу. Или Энлилля. Или Деменцио Урсуса. А скорее – всех вместе, но в первую очередь, конечно, моего замка – благодаря ему я, наконец, понял, кто и что я на самом деле.

Удобно расположившись в кресле Начальника следствия, я продолжаю:

– Во время нашей предыдущей беседы, в Больнице, никакие правила вас не останавливали! Вы рассказали мне об Энлилле, о своих подозрениях, о жертве, о месте совершения преступления. И правильно сделали! Ибо что́ есть закон, коли господствует разум? Не побоялись взять ответственность на себя, наплевав на нормы и предписания. Что изменилось теперь? Вы стали слабым?

Такая пощечина тщеславию непременно его отрезвит. Это должно подействовать, волей-неволей он втянется в разговор, хотя ход расследования меня, по правде говоря, мало волнует. Я пришел сюда не за этим.

Дункан рычит, как раненый лев: мой удар пришелся точно по цели. Он боится показаться слабым, беспомощным, незначительным – и по иронии судьбы именно в этом и состоит его главная слабость. Открытая кровоточащая рана, больное место – по нему можно даже не бить, достаточно лишь прикоснуться! Неудивительно, что из всех сотрудников Следствия Клаваретт приблизил к себе именно Йакиака – на его фоне он выглядит всесильным, могущественным, монументальным. Пожалуй, даже несокрушимым. Начальник и подчиненный – замечательная дихотомия! Как прекрасно они оттеняют и дополняют друг друга!

А теперь, когда артподготовка завершена, пора перейти в решительное наступление:

– Что вы молчите, Дункан? Может, все же поделитесь соображениями по делу?

Начальник следствия подходит ко мне ближе. Со всей силы бьет кулаком по столу.

– Подозреваемый, что вы себе позволяете? Хорошо, скажу честно: плевать я хотел на всякие инструкции и директивы! Не раздражайте меня, не то познаете неудержимую, клокочущую ярость! Все просто: я не собираюсь обсуждать с вами расследование не потому, что мне кто-то что-то запретил, а потому как и без вас дел хватает. Переливать из пустого в порожнее – нет уж, увольте! К тому же отвратительно себя чувствую. Убирайтесь!

Готово! Этот индивидуальный поток сознания, при всей его агрессивности, свидетельствует лишь об одном: диалог начат. Осталось только перевести его в нужное русло. И, конечно, подуспокоить.

– Простите, господин Клаваретт! Не хотел вас обидеть! Но разрешите поинтересоваться – чем именно вы так заняты? Уж не политической ли борьбой в преддверии смены власти?

В глазах его загорается искра интереса. Дело сделано! Теперь все пойдет как по маслу.

– Не ваше дело! – по инерции тарахтит Дункан, а гнева уже нет, это – последние всполохи.

– Не мое, так не мое. Спорить не буду. Просто хотел сообщить вам, что давеча я встречался с Деменцио Урсусом. Он на седьмом небе от счастья – вскоре станет преемником. Ждет смерти Курфюрста, как манны небесной. Не прольет даже слезинки! А Государь уже подписал все необходимые документы. Однако, при всей моей нелюбви к Почетному Инноватору, из него выйдет отличный правитель: жесткий, мудрый и бескомпромиссный. И притом незлобивый, милосердный к своим оппонентам. Редкое сочетание качеств! Что вы так на меня смотрите? Не согласны?

Более чем уверен – сейчас будет вспышка. Держу пари, непременно полезет доказывать и препираться! Все расписано, как по нотам.

– Бред! Вы не знаете, о чем говорите! Не суйтесь в политику, коли не разбираетесь. Дилетант, невежда, неуч! В первый раз увидели Деменцио Урсуса и подпали под его обаяние. Наивность и простодушие!

Блестяще! Словно неразумный карась, торопливо заглотил аппетитную наживку. Надо же, как его зацепило… Предсказуемость – вот слабое качество Дункана, которое отличает его и от меня, и от Деменцио, и от Ламассу, и от Энлилля. Поэтому мы (как он там выразился?) – «четыре полюса Города», а он – не более чем марионетка. Механическая кукла, движимая внешним импульсом и чуждой ему волей. И это – очередная точка соприкосновения с Йакиаком. С одной стороны – антиподы, с другой – близнецы-братья, Gemini[78], абсолютное тождество. Единство и борьба противоположностей в действии.

– Дункан, так просветите меня! В чем я не прав? Простите, если ошибаюсь, но вы, видимо, недолюбливаете Деменцио Урсуса?

Давай, поведай мне секрет Полишинеля! Взаимная ненависть двух высших сановников – как это глупо и одновременно банально. Вечная история, берущая начало с сотворения мира.

– Деменцио – негодяй! На его руках столько крови, что вам и не снилось. Заказные убийства, подлость, предательство, геноцид. Военные преступления. А вы знаете, кто несет ответственность за избиение мирных жителей Картаго пару тысячелетий назад? Все голосовали против, и только он – за. Естественно, Курфюрст, будучи главнокомандующим, прислушался к своему ближайшему другу и санкционировал уничтожение города со всеми его обитателями. Все смерти, произошедшие за минувшие годы – все! – на его совести. Не удивлюсь, если он причастен и к последним убийствам. Это вполне в его стиле, лишь мотива я пока что не знаю. Он – чудовище! Поэтому не поминайте имя Деменцио в Великом следствии – здесь оно звучит святотатством!

Надо же, какие мы нежные! Деменцио, конечно, не ангел – но и не ангел смерти уж точно. Дункан необъективен – гнев и ненависть застилают ему взор. Прекрасно! Идеальная почва для манипуляции. Неспособность контролировать эмоции – вот что подтачивает его силы.

– Господин Клаваретт, простите, не знал об этом. Не могу сказать, что полностью доверяю вашим словам, но они многое объясняют. В некотором роде вы открыли мне глаза (правильнее будет сказать – веки, как Вию!). Так что же получается – Город в опасности? Коли такой человек станет правителем, то все, finita la commedia, конец всему? Я правильно понимаю?

Дункан молчит. Похоже, точка кипения еще не достигнута – пора подкинуть дровишек. Тяжелая артиллерия:

– А знаете, о чем Деменцио мельком упомянул в нашей беседе? Да, только сейчас это приобретает некоторый смысл… Он предложил подтолкнуть вас к заговору, дабы побыстрее сцапать и тем самым, как он выразился, «обезопасить Ландграфство». Я подумал, он шутит – и пропустил его слова мимо ушей. Но, выходит, он был более чем серьезен.

Высший пилотаж! Девяносто девять процентов правды, искусно замешенные на толике лжи. Знал бы Деменцио, что я выложу наш разговор Дункану – его бы хватил смертельный удар. Апоплексический. Игра с открытыми картами – что может быть красивее?

А теперь – кульминация:

– Поэтому, Дункан, если вы действительно что-либо замышляете – будьте осторожны и осмотрительны. Планируйте все досконально, ибо Деменцио не дремлет. Он хитер и лукав – не дайте ему себя переиграть!

Надеюсь, Начальник следствия не задастся вопросом, с чего это я так быстро встал на его сторону. Эмоции и азарт не позволят ему взглянуть на ситуацию трезво, отсекут любое критическое соображение. Разум парализован – а значит, он в моей власти. Я достиг результата: зерно мысли посеяно, вскоре оно даст свои всходы. Заговор уже не кажется Дункану чем-то гипотетическим и нереальным, а приобретает вполне явственные очертания. Тождество бытия и мышления – только не в метафизической, а морально-этической сфере: коли помыслил – значит, уже совершил.

Припоминаю, как пару недель назад в Больнице я проделал тот же самый трюк и с Йакиаком: заронил идею, взрастил ее и позволил целиком завладеть разумом маленького человечка. В итоге – успешно добрался до тесной каморки Энлилля. Эффективно! Видимо, культурная идентичность – не пустой звук: все сотрудники Великого следствия на одно лицо; одинаковы – от начальника до последнего Геркулеса.

Выглянув в окно, Дункан задумчиво смотрит на столь близкий и одновременно далекий, сокрытый за пеленой тумана замок Курфюрста. Возвращается к разговору:

– Это все сплетни и инсинуации Деменцио Урсуса! Нет у меня никаких мыслей о заговоре.

– Некоторые полагают, что вам бы стоило их иметь… Впрочем, я не из их числа! На мой взгляд, Великому следствию нечего опасаться. Почетный Инноватор взойдет на престол, вы пару раз поклонитесь ему в ноги, поцелуете их, омоете (конечно, метафорически выражаясь), присядете на одно колено, попросите прощения за прошлое, немного поунижаетесь – и дело в шляпе: сохраните свой пост. Максимум – небольшое понижение: Йакиак станет начальником, вы – его заместителем. В общем, ничего страшного!

Я буквально слышу, как раздутое честолюбие Дункана стонет, вопиет, рыдает, трещит по швам – вот-вот лопнет. Представляю, какая для него пытка визуализировать то, о чем я сейчас говорю.

– Однако, – продолжаю я, – теоретически, если бы планы по захвату власти у вас были, то сейчас – самое время. Нельзя упустить момент! Близится период междуцарствия, кризис престолонаследия – день, может быть, два, когда старый Курфюрст еще жив, но уже не в состоянии править, а новый, молодой – пока не при делах. Абсолютный паралич власти, недееспособность всех общественных и государственных институтов. Стоит протянуть руку – и победа в кармане.

Междуцарствие – райское время, идеальный момент для нанесения удара! Это как восстание декабристов, только без декабристов. В их роли – вы, господин Клаваретт.

Но это я так, чисто умозрительно. Мысленный эксперимент. Коли у вас нет властных амбиций, всему этому, естественно, не суждено сбыться.

И на словах сих я горестно вздыхаю.

Дункан оборачивается ко мне. Заходит за спину, кладет руки на плечи. В таком положении он легко мог бы меня задушить: я сижу за столом, он нависает сверху. Не скрою, страх закрадывается в сердце – однако лишь на мгновение. Не слишком ли далеко я зашел? Все это может кончиться плохо.

Наклонившись ко мне, Начальник следствия шепчет:

– Настоат, такие мысли – уже приговор. Подстрекательство, наущение, подрывная деятельность приравниваются к госизмене и экстремизму. Напомню вам древнюю заповедь, дарованную еще Великим Архитектором: «Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные – жизнь и мир». Или, в несколько более поздней редакции: «Thoughtcrime does not entail death: thoughtcrime IS death – мыслепреступление не влечет за собой смерть: мыслепреступление ЕСТЬ смерть», Вы что, хотите подвести нас обоих под гильотину?

Я встаю из-за стола. Слишком слабая, уязвимая позиция – мало ли что взбредет Дункану в голову. Он, конечно, марионетка, но и куклы порой обретают собственную волю, а иногда – даже правосубъектность. Говорят, именно это и произошло, когда пару столетий назад Курфюрст наделил Деменцио мандатом на четырехлетнее царствие.

– Гильотина, казнь? Отчего же? Если действовать аккуратно, то никакие заповеди не страшны, будь то данные Архитектором или Курфюрстом. Осмотрительность – вот лучшее противоядие, панацея от чужих предписаний.

А ведь совсем недавно, в Больнице Дункан стращал меня повешением, мучительной смертью. А теперь боится сам, что его ждет та же участь. Две-три недели – и как разительно все поменялось: я практически всесилен, здоров и не чувствую ни малейшей угрозы, тогда как он – игрушка, волчок, фантик в моих когтистых, хищных лапах.

Дункан занимает освободившееся кресло. Берет пыльный графин, пьет, не наливая в стакан – жажда не отступает. Машинально покопавшись в бумагах, выдвинув ящик стола и произведя пару иных, бесцельных и бесполезных ритуалов, он, наконец, собирается с мыслями. С придыханием, словно у авторитета, гуру, наставника, он вопрошает:

– И что посоветуете?

Самое время проявить ложную скромность:

– Кто я такой, чтобы советовать? Вы правильно заметили – я в политике не разбираюсь. Вам виднее!

– И все же?

Пару секунд помолчав и помявшись для пущей убедительности, я, словно бы нехотя, отвечаю:

– Хорошо. Могу сказать, что сделал бы я, окажись в такой ситуации. Как только Деменцио взойдет на престол, вы проиграли. Он станет неуязвим – на том все и закончится. Поэтому действовать надо срочно, сейчас, не откладывая – пока Курфюрст еще жив. А он уже in articulo mortis – практически на смертном одре. Одной ногой в могиле – и пока он заносит вторую, дабы переступить в мир иной, вам необходимо ударить! Другого шанса не будет.

– Не знаю… Риск огромен. Это значило бы поставить на карту все – жизнь, любовь, положение, репутацию.

Чувствую, он колеблется, ждет, не решается. Надо добавить весомых аргументов – они склонят чашу весов в нужную сторону, и можно будет спокойно возвращаться к себе в замок. В Городе мне неуютно, дома – куда лучше. Я предпочитаю лед холодной воде, промерзлую землю – чавкающей жиже; пустынные равнины – скоплению лачуг и небоскребов. Патрицианский Бель-Эйр и плебейская Субура одинаково отвратительны мне – в них кипит жизнь, люди ползают, снуют, суетятся, пожирают друг друга, подобно червям в гниющем, смердящем, разлагающемся теле. Город – большой труп, а вы в нем личинки.

В замке этого нет – там чистота и порядок; ничто, возведенное в ранг абсолюта. Вакуум, пустота, склеп и бездыханность. Если и есть рай, то он здесь, а красочные воспоминания детства – не более чем досадное отступление от моей сущности. Наконец, я обрел себя, вернулся, отыскал долгожданное лето своей жизни.

Однако я отвлекся – пора дожимать Дункана. И в этом мне помогут семь маленьких друзей и подружек, которые обитают в душе каждого. Наверное, и в моей тоже. Кто они? Знакомьтесь: семь смертных грехов. Именно они и заставят Начальника следствия сделать то, что мне нужно.

Достаю ноты, ставлю их на пюпитр, вынимаю дирижерскую палочку. Пожалуйста, тише, глубокоуважаемые зрители! Закройте глаза, включите воображение, пьеса начинается!

* * *

The Taming of the Scoundrel[79]

Драма-комедия в 2 актах и 7 эпизодах

Эпизод первый

Сцена пуста. Посреди нее – несчастный, колеблющийся Начальник следствия. Софиты направлены на него. Прожектор спереди, прожектор сзади – главное, чтобы Дункан не заметил.

Появляется первый герой – маленький уродливый гоблин, облаченный в мундир при эполетах. Темное отражение Клаваретта: насколько один красив, настолько же второй безобразен. Прошу вас, друзья, аплодисменты: имя карлику – «Тщеславие и Гордыня». Встречайте!

Голос резонера естественно, мой, ибо семь малышей, к сожалению, совершенно безмолвны:

– Дункан, не ожидал от вас! Неужто вас тяготит бремя власти? Боитесь взять на себя ответственность, колеблетесь, сомневаетесь? Зря! Скажите себе: «Я гряду! Я неизбежен!» И пусть весь мир падет ниц при звуках вашего громоподобного голоса. Faber est suae quisque fortunae – каждый сам кузнец своего счастья!

Поймите, вам противостоят букашки, насекомые, в лучшем случае – неразумные твари. Произведите процесс дегуманизации, расчеловечивания, развоплощения. Курфюрст и Деменцио – не люди, а существа, животные, недостойные даже мизинца вашей царственной особи. Простите, хотел сказать – «особы». Впрочем, смысл от этого не меняется.

Кто выиграл все войны? Кто видит окружающий мир ясно, без искажений? Кто никогда не ошибался и единственный достоин править Ландграфством? Вы, Дункан – и оппонентов у вас быть не может!

Крохотный гоблин, улыбаясь, выходит на авансцену. Кланяется, принимает цветы, благодарит восторженную публику. Под гром оваций скрывается за кулисами.

Эпизод второй

Веселая толстая карлица в желтом балетном трико, громко смеясь, порхает вокруг Дункана.

Будучи примерным конферансье, я возглашаю: «Искупайте в аплодисментах нашу новую гостью! Думаю, она всем знакома – очаровательная, сногсшибательная Зависть!»

– Знаете, господин Клаваретт, я всегда полагал, что мир обязан быть справедливым. И не я один придерживаюсь этого мнения. Например, знаменитое нравственное доказательство, сформулированное неким Эммануэлем: людям от рождения дарован моральный закон, требующий совершенства и справедливости, то есть счастья, пропорционального добродетели. К сожалению, сей нравственный императив далеко не всегда приводит нас к преуспеянию и благоденствию – а значит, награду за него мы должны получить не в этой, а в следующей жизни. Возможно, даже загробной. И только Господь Бог может стать гарантом подобного воздаяния. Таким образом, само существование нравственности и морали немыслимы без признания факта Божественной воли.

Согласен, туманное доказательство! Но оно говорит лишь о том, что в мире должна царствовать высшая справедливость. А что мы имеем на деле? Деменцио Урсуса, блаженствующего в неге и упивающегося прелестями Вечного Города? Курфюрста, малейшая прихоть которого исполняется сию же секунду? Неисчислимую орду их жалких, тупых выкормышей и прихлебателей, что едят и пьют с золота, не стесняясь и не задумываясь об общественном благе? А вы – герой войны, мыслитель, отец ландграфской демократии – прозябаете здесь, в окружении невзрачных, сырых, пропитанных тоской и унынием стен Великого следствия… Вот она, пресловутая «справедливость»!

Это – страшнейшее преступление против мироздания! Чудовищный перекос, искажение, аберрация, которую необходимо исправить – иначе мир полетит в тартарары. Спасите Город, руководствуясь не завистью, но соображениями высшей справедливости – и все последующие поколения будут возносить вам молитвы!

Брависсимо! Сия упитанная малышка, крутящая фуэте на сцене, поистине бесподобна! Столь искусно мимикрировать под справедливость, благонравие и человеколюбие – где еще такое увидишь, как не в театре человеческих душ? Великая актриса! Дива!

Поскребите любого ханжу, критика и моралиста, и под его хитиновым покровом, непробиваемым костяным панцирем вы непременно обнаружите ее – нашу милую, манерную, хотя и слегка завистливую балерину.

Спасибо за блестящее выступление, божественная прима! Как говорил Бегемот, «мы в восхищении»!

Эпизод третий

Горделивой походкой на сцену выходит тролль с перевязанным глазом и огромным кинжалом за пазухой. Насмешливо озирает зал, хмурится, скалит острые зубы, так и норовя крикнуть «Разорю! Не потерплю!». Видимо, малыш позабыл, что голоса он не имеет – говорю только я.

Несуразно короткой рукой он выхватывает кинжал и грозит Дункану Клаваретту. Неистовство читается в его горящем, сверкающем взгляде.

Уважаемая публика! Должно быть, вы уже поняли, что имя новому герою – Гнев. Прошу любить и жаловать! Это великий талант, подающий большие надежды; одна из главных звезд нашего варьете и кордебалета.

– Деменцио и Курфюрст плюют на вас сверху, издеваются, презирают. Ни во что не ставят ни славное прошлое, ни заслуги, ни – главное – личность. Они воспринимают вас, как других подчиненных – как бессловесный скот, бездарей, быдло. Доколе вы намерены с этим мириться?

Знаете, что́ нашептывал мне Первый советник? «Дункан ни на что не способен, он – пустое место, червяк, жалкое существо, рожденное, дабы терпеть и пресмыкаться. Не вижу разницы между ним и Йакиаком. Оба – бесхребетные тюфяки, нули без палочки, а Клаваретт так еще и мыльный пузырь, готовый вот-вот лопнуть, взорваться от осознания собственной важности. И когда это произойдет, весь Город окажется залит помоями и нечистотами, что долгими столетиями копились внутри у Начальника следствия».

Дункан, посмотрите, что они сделали с государством! Опустили его до разряда третьесортной державы, банановой республики, над которой потешается весь цивилизованный мир. Породили вялотекущую гражданскую войну – bellum omnium contra omnes[80]. Царство, разделенное в себе, не устоит! Ваша задача – восстановить былое единство, жестоко покарав тех, кто смеет пренебрегать Начальником следствия и вверенным ему общественным благом! Негоже всяким слюнтяям брезговать, подавая вам руку!

Забудьте о праздности, лени, апатии – пришло время действовать! Вперед! Иначе будете сожалеть целую вечность.

Демонически смеющийся тролль, кривляясь, пританцовывая и остервенело размахивая кинжалом, уходит со сцены. Буря оваций. Умопомрачительное выступление, маэстро! Не зря вам даровано звание Народного артиста. Вы его заслужили!

А мы идем дальше.

Эпизод четвертый

Под чарующие, завораживающие звуки арфы и клавесина перед зрителями предстает молодая, миловидная, магически притягательная девушка – само собой, карлица, хотя на фоне остальных она выглядит куда выше.

Волоокая красавица! Глаза твои полны слез, лицо бледно, руки обнимают атласные плечи, тщетно пытаясь унять дрожь изможденного тела. Чахотка, аристократическая хворь, болезнь сердца угадываются в твоих неловких, скромных движениях.

Милая! Если это образ, то ты достойна всех премий и наград мира! Позволь, я представлю тебя публике: Tristitia, или, говоря проще, Печаль и Уныние.

Дамы и господа, приготовьтесь! Это будет пронзительная и душераздирающая партия. Особенно для Дункана Клаваретта.

– Дорогой друг, задумайтесь: во что вы превратились?! «Мне грустно на тебя смотреть, Какая боль, какая жалость! Знать, только ивовая медь Нам в сентябре с тобой осталась». Помните, некогда вы были полны светлых надежд, чаяний и иллюзий… И где они теперь? Растворились, рассеялись; вместо них – лишь мрак и горечь утраты. Отчаяние – вот единственный верный, пускай и темный попутчик. Скажите, где молодой Дункан, что сердцем своим жаждал объять Вселенную и мироздание? Где тот, кто ощущал себя Избранным – возможно, даже Мессией?

Жизнь ушла из вашей души, оставив осколки и разрушенные воздушные замки. А враг по-прежнему неуязвим, крепость его – неприступна. Вы пьете днем и ночью, стараясь заглушить боль, неистовствуете, бесчинствуете, ведете себя, аки зверь, животное или варвар. Думаете, я не понимаю, в чем корень всех зол? В крушении веры, смерти мечты, оскудении последней надежды…

Но свет еще не погас – он там, внутри, теплится, подобно лучине. Еще чуть-чуть, и конец: тьма, гниение, бездна. Очнитесь, пока не поздно, возьмите себя в руки – сделайте то, что до́лжно. Спасая Город, вы вызволяете из небытия собственную душу – возвращаетесь к себе, к тому, кем вы были когда-то. Не упустите последний шанс! Есть только одна альтернатива: свет или вечная тьма, мрак уныния и томительной скорби. Решайтесь!

Зал рыдает. Над своей судьбой, над участью Дункана Клаваретта. Возможно, и над моей тоже – этого я пока что не понял. С позиции резонера нелегко осознать, что ожидает тебя в концовке. Ибо слова, сказанные о Дункане, относятся и ко мне тоже. К каждому из нас – в том и заключается трагедия рода людского.

Сквозь слезы я восклицаю: «Мадам! Вы покорили публику – делайте с ней все, что угодно! Потрясающая игра – мы преклоняем колени. Вы – поэтесса, Сапфо, «фиалкокудрая, чистая», своим талантом подобная Богу. Браво, Актриса!»

Конец первого акта

Антракт

Кто-то стучит в дверь. Полный человек в очках и сандалиях из крокодиловой кожи смущенно заглядывает в комнату.

– Пшел вон отсюда! – кричит Дункан.

– Здесь играется пьеса, – добавляю я. – Не беспокоить!

Испугавшись, толстяк бегом возвращается на рабочее место. Крокодилова кожа громко скрипит по начищенному до блеска мраморному полу.

Конец антракта

Эпизод пятый

На сцену выходит сухая, длинная, как жердь, увешанная золотом и серебром матрона. С виду и не скажешь, что она тоже карлик. Драгоценности ее горят ярче прожекторов, ослепляя и соблазняя недоумевающих зрителей.

Господа, не надо волнений! Соблюдайте спокойствие! Это не более чем антураж, реквизит, декорации: все алмазы – ненастоящие. Единственные подлинные среди них – те, что сверкают на шпаге Начальника следствия. А это говорит лишь об одном: мои слова и сдержанный, чопорный образ матроны непременно проторят дорожку к сердцу Дункана Клаваретта. Почва уже готова, взрыхлена, осталось только примерить на себя роль сеятеля, жнеца и вольного хлебопашца.

Милая публика! Наверняка вы прочитали либретто и знаете, что впереди – партия Алчности. Конечно, она до боли знакома каждому из нас – но все же, прошу, слушайте, не перебивая!

Гениальная актриса, взгромоздившись на левое плечо Дункана, готова явить миру свой несравненный талант и «скромное обаяние буржуазии».

Встречайте!

– Дункан, я оглядываюсь по сторонам, и знаете, что я вижу? Блеск и нищету Великого следствия. Огромные потоки средств идут в замок Курфюрста, где бесследно исчезают в бездонных карманах Правителя, Деменцио Урсуса и их приближенных.

А это ваши деньги! Вы единственный, кто зарабатывает в Ландграфстве, остальные – лишь тратят. Не спорю, следственная гвардия купается роскоши и богатстве, но этого мало! Весь Капитал – подчистую – должен принадлежать вам.

Курфюрст и Деменцио ненавидят аристократов. Вы – тоже. И это правильно! В нынешнем мире вопросы именитости и знатности рода архаичны и ретроградны. И уж тем более благородное происхождение не должно служить индульгенцией, мотивом для отпущения грехов, или – того хуже – путеводной звездой, критерием при продвижении по иерархической лестнице. Местничество должно быть искоренено, выжжено каленым железом! Возможно, Иненна или Энлилль как представители древнего нобилитета могли бы с этим поспорить, но мы-то с вами понимаем, что власть должна принадлежать не Роду, Тейпу, Трайбу, Гильдии или Патрицианству – но Буржуазии и Капиталу.

Ирония заключается в том, что Деменцио и Курфюрст сами давно забронзовели и стали дворянством: голубизна их крови и белизна кости затмевают собой сияние солнца! Следует раз и навсегда выбить из-под аристократии ее материальную базу, лишить средств к существованию, а затем… забрать их себе! Ибо «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» – проси милостыню, стоя на паперти! «Но слышим, что некоторые у вас поступают бесчинно, ничего не делают, а суетятся». Доколе? Пора положить конец сему вопиющему беспределу! Все деньги мира должны принадлежать не Дворцу, Курфюрсту и его челяди, и тем более не Деменцио Урсусу, а Великому следствию и Следственной гвардии. А уж распорядителем финансов, разумеется, будете вы – ибо никто иной не достоин!

Таков идеальный порядок: «мы наш, мы новый мир построим: кто был ничем, тот станет всем»!

Примадонна, Вы бесподобны! Это – одна из самых блестящих и одновременно простых, бесхитростных партий. Я счастлив, что благосклонная публика заваливает вас цветами.

Дар убеждения, который вы передали мне, своему резонеру (я бы даже сказал – импресарио), не оставляет Дункану возможности для маневра. Никаких сомнений: мои мысли – его мысли. Впрочем, Алчность давно проникла в его несчастную душу – задолго до сегодняшней пьесы. Что ж, сам виноват – ему и расплачиваться.

А мы привечаем нового гостя!

Эпизод шестой

Дражайшие, любезные зрители! Давайте забудем о тяжких грехах и перейдем к чему-то более веселому, доброму, безобидному, ибо, как известно, «злобы самовластной милость кроткая сильней». Мы на финишной прямой, осталось лишь два выступления.

Смешной, коротконогий толстяк выползает на сцену. Как он похож на того, кто столь бесцеремонно прервал нас во время антракта! Ничего удивительного: реальный мир порой вторгается в наши фантазии. Да будет так, не будем с ним спорить – сей хомяк и станет для нас олицетворением следующего порока. Какого? Это же очевидно!

Чревоугодие, Gula, вам слово! Пожалуйста, аплодисменты!

– Знаю, знаю, не надобно спорить! Гурманом вас назовешь едва ли… Но все же, согласитесь, порой хочется чего-то необычного, нестандартного, утонченного. Того, чем питаются Курфюрст и Деменцио Урсус. Например, меня они потчевали амброзией, омлетом из яиц утконоса, белой икрой под шафраном, говядиной в устричном соусе.

И я говорю не о вкусе: подобные блюда – свидетельство образа жизни. Часть репутации, облика, доброго имени. И вы, как будущий Государь, обязаны соответствовать. Поймите: я говорю о чревоугодии не физическом, но духовном и трансцендентном. И пища – лишь один из компонентов. Потребляйте все, что только возможно: книги, знания, энергию, конечное и бесконечное.

Консьюмеризм, товарный фетишизм, ониомания[81] – сколько бессмысленных слов было выдумано, дабы оправдать бедность! Это не наш путь: мораль телесной и духовной аскезы – есть не что иное, как «выдумка слабых, жалобный стон неудачников».

Засим, думаю, можно остановиться.

Благодарю вас, маэстро! Феерическое выступление! Партия короткая, но емкая и впечатляющая – мощная, что стальной молот, и верная, как Писание. Вот он – почерк истинного корифея!

Из всех грехов Дункан менее всего склонен к чревоугодию, но это нисколько не помешало вам добиться успеха. Искушение создано из ничего: creatio ex nihilo[82]. Фантастика!

Эпизод седьмой

Последний акт нашей трагикомедии: еще одно усилие – и мы одержим победу. И в этом нам поможет несравненная Luxuria, Похоть. Друзья, все внимание на авансцену!

Поприветствуйте нашу неотразимую, элегантную, соблазнительную Богиню! В обтягивающем черном платье с глубоким вырезом-декольте она жеманно танцует под светом софитов. Складки одежды призывно шуршат, тонкие кисти ласкают осиную талию; диадема горит в волнистых огненных волосах, в беспорядке ниспадающих на мраморные плечи. Ярко-красные губы, белоснежная кожа, маникюр, изысканный мундштук с сигаретой. Кто осмелится устоять перед чарами Гурии, Примадонны?

Сраженный наповал зал застыл в немом восхищении. Благородная дева, прошу вас! Явите миру свою силу!

– Дорогой Дункан, до меня дошли невероятные слухи! Говорят, теперь вы вместе с Иненной. Не буду скрывать – в сердце моем бушуют ревность и зависть (пусть почувствует, что мы с ним якобы схожи! Наивно уверует, будто мною тоже движут эмоции).

Иненна – прекраснейшая из смертных, та, что сочетает в себе черты Нефертити, Джульетты, Балкис, Царицы Савской и Клеопатры. Венера, бриллиант мироздания! О, как мечтал я о великой, неземной любви – а ею награждены вы, мой друг и товарищ. Odi et amo[83] – почему, почему Она не моя?

Что есть любовь? Безумье от угара,

Игра огнем, ведущая к пожару,

Столб пламени над морем наших слез.

Дункан, будь я на вашем месте, я положил бы весь мир к ногам благословенной Иненны! Повернул бы реки вспять, испил моря и океаны, разрушил бы горы, объял собою весь космос, дабы сделать ее Королевой! Вы – Курфюрст, она – Первая Леди, что будет сверкать ярче алмазов и звезд на вашей короне.

Посмотрите, кто и что вас окружает! Разве заслужила Иненна прозябания в этой дыре? Разве не пора ей блистать, светом своим озаряя Ландграфство?

А если одной Иненны вам мало – то к чему останавливаться? Перед Курфюрстом открыты все двери! Каждая из полногрудых красавиц будет молиться, стонать, биться в экстазе, изнывать, оказавшись рядом с Дунканом на царственном ложе! Оные наслаждения – лишь малая часть, толика тех чувственных, сладострастных утех, что ожидают вас во главе Города.

Mamma Mia, нет слов! Это было волшебно! Luxuria, Вы превзошли всех: завершающая партия – что сладкая, покрытая карамелью вишенка, марципан на пленительном торте соблазна. Шикарнее финала выдумать невозможно.

Я бы крикнул: «На бис!», но время уже поджимает. Дункан запутался в наших сетях, отныне он – не более, чем добыча.

Друзья мои, благодарю за выступление! А публику – за восторг и овации. Ждите каждого из актеров к себе в гости – они непременно придут навестить ваши души.

А я, ваш верный импресарио, прощаюсь с вымышленным миром и возвращаюсь в реальность.

Acta est fabula![84]Всем спасибо и до свидания!

Конец

* * *

Дункан молча ходит по кабинету. Мне кажется, я был в ударе – мысль о заговоре полностью захватила его разум, поработила метущуюся душу. Осталось лишь развеять последнее сомнение – и сейчас оно будет озвучено.

– Настоат, все оно так! Логика безупречна. Но как реализовать сие на практике? Что, если Курфюрст или Деменцио будут сопротивляться?

Я это предвидел. И ответ, само собой, у меня подготовлен:

– Деменцио отойдет в сторону: он искренне считает, что заговор – в его интересах. Не зря же он надоумил меня подтолкнуть вас к дворцовому перевороту. Вероятно, постарается произвести арест сразу, как только дело будет закончено. Таким образом, он одним махом уберет и вас, и Курфюрста.

Поэтому ваша цель – нанести удар неожиданно и как можно скорее. Я слышал, завтра поздно вечером Деменцио отправляется на объезд военных поселений. Инспекция продлится пару часов, максимум – до раннего утра, но вам этого будет более чем достаточно. Превратите завтрашнюю ночь в Сумерки богов, Götterdämmerung[85], светопреставление. Старые Боги должны быть низвергнуты, на их место взойдут новые. Вы – во главе пантеона. Восстановите равновесие! Действуйте не впопыхах, но быстро и решительно. Отбросьте сомнения, разум вам не советчик! Интуиция, животное естество – вот чему необходимо довериться.

Дункан кивает.

– А что делать с Курфюрстом?

Я улыбаюсь.

– Это уж решать вам, в зависимости от обстановки. Оцените, какую угрозу он представляет. Деменцио настаивает на почетной отставке – на мой же взгляд, он чересчур щепетилен. Лев… Хотя нет, не лев – шакал в изгнании все равно остается шакалом, и когти его не стачиваются и не отпадают. Задайте себе вопрос: что делают с бешеным зверем? То-то и оно… Хотя кровопролития, по возможности, следует избегать. При этом помня, что не каждая искра жизни одинаково священна. В общем, не берусь вам советовать – действуйте, как велит сердце. Судьба благоволит сильным, она непременно поможет! Fortes fortuna adiuvat – и точка.

Подумать только, когда-то я переживал из-за того, что могу быть причастен к убийствам. Удивительное малодушие! Я твердо знаю, что на руках моих нет крови – надеюсь, Дункан сделает все аккуратно, и завтра на исходе дня я буду столь же доволен собой, как и прежде. В противном случае придется утешать себя тем, что Курфюрст заслужил наказание.

Впрочем, кого я обманываю! Мне будет все равно. Точно так же, как и тебе, милосердный Читатель!

Ладно, что-то я засиделся, меж тем как замок и Ламассу без присмотра. Пойду-ка я восвояси! Воображение и амбиции Дункана довершат то, что я начал.

– Господин Клаваретт, к сожалению, мне пора. Если появятся сведения по моему делу – пожалуйста, сообщите. Удачи вам завтра! Я скрещу пальцы – все будет в порядке.

Ах да, чуть не забыл – обещал замолвить словечко. У вас тут за ширмой прячется Йакиак, подслушивает, смотрит. Специально для него говорю: тогда, в Больнице, он был мною обманут. Еще раз прошу прощения! А вам, Дункан, без зазрения совести подтверждаю: Йакиак – абсолютно лояльный и верный сотрудник, и по своей воле он никогда не допустил бы подобной ошибки. Надеюсь, обошлось без взысканий. Если нет – готов выплатить издержки из собственного кармана.

– Откуда у вас деньги? – усмехается Дункан.

Этот вопрос я, пожалуй, оставлю без ответа. Негоже Начальнику следствия знать, что мне вот-вот будет принадлежать весь Город. Право посещения каждого дома – разве существует что-либо более ценное?

– До свидания, господин Клаваретт!

* * *

На улице стало еще холоднее. Колючий, промозглый ветер пробирает до костей, и даже я, привыкший к заточению в ледяном замке, чувствую себя неуютно.

Что-то во мне изменилось: к лучшему ли, худшему – я не знаю. Сюда бы Ламассу, но его, как назло, нет. Начинаю подозревать, что забота о Нарохах и восстановление после потопа были лишь отговоркой – мой верный соратник добровольно покинул меня, самоустранился, не желая посещать Великое следствие. Возможно, не хотел видеться с Дунканом; более вероятно – не хотел делить ответственность за обман следователя.

Мне грустно – я все менее ощущаю связь с Ламассу. Тогда, в Больнице, мы были одним целым; сейчас он избегает меня, сторонится, будто готовится к чему-то непоправимому. Надеюсь, он не причастен к убийствам, и его странное поведение не связано с расследованием Дункана. Иначе – мы оба в беде.

Я верю – все обязательно исправится, станет как прежде. Ламассу прекратит юлить и скрываться, мы поговорим по душам, и я пойму мотивы его действий. Разве может быть по-другому? Все всегда возвращается на круги своя. Главное, чтобы не было слишком поздно.

Промозглый вечер медленно воцаряется над дремлющим Городом. На улице почти никого – пусто, лишь два человека. Первая – пожилая измученная женщина, печально бредущая под зонтом: остекленелый взгляд, нетвердая походка, слабые, дрожащие руки. Второй – маленький мальчик, насмешливо указующий на меня пальцем. Детское лицо его сокрыто под черной, густой бородою. Изо рта валит пар, зрачки выцвели, белки – ярко-желтого цвета. Недолго тебе осталось, малыш – твои глаза говорят о болезни. Я знаю это, меня не обманешь.

Бородатый мальчик растворяется в стальном, матовом воздухе, порывы ветра уносят его прочь от меня, оставляя миазмы и мускусный аромат серы. Видимо, я до сих пор нездоров, и галлюцинации нет-нет да и тревожат мой разум. А я уж подумал, что это шпион Деменцио Урсуса – ему наверняка не терпится узнать, как прошел разговор с Дунканом Клавареттом. Всему свое время – пара часов, и ты будешь в курсе!

Оглядываюсь по сторонам: слева – каменные башни и переходы, бойницы с заряженным аркебузами, ров, ощетинившийся кольями и звероловными ямами. Отель «Тревога» – собственной персоной. Самое популярное и гламурное место в Городе. Справа вилла «Декаданс» с просторной опиумокурильней – прибежище интеллектуалов, писателей и аутистов.

Надо подождать пару минут – и тот, кого я жду, попадет в мои сети. Главное – не шевелиться. Делаю надрез на руке; кровь каплет на мостовую – сейчас, сейчас он учует, придет за добычей, а дальше – потребуется максимальная ловкость.

Тишина. Молча стою под дождем, карауля долгожданного гостя. Секунды тикают, мгновения отсчитывают вечность. Никаких изменений. Я думал, все будет куда проще. На вилле начинается праздник: расстроенная скрипка безуспешно пытается поймать ритм увертюры. За ней вступают клавесин, орган, гобой, контрабас – и все мимо нот, аккорды словно соревнуются в диссонансе. Шум стекающей воды, смешанной с моей кровью – и то звучит мелодичнее.

Окрест – лишь оркестр. Никакого движения. Боюсь, как бы эти идиоты на вилле не спугнули добычу.

Прислушиваюсь. Кажется, что-то есть. Ощущаю колебания воздуха – ближе и ближе. Наконец-то дождался! Взмах крыльев, тихое, учтивое воркование, звук крохотного, плюхающегося на землю те́льца.

Здравствуй! Рад тебя видеть! Маленький белоснежный голубь жадно пьет кровь с изрезанной трещинами брусчатки. Не буду тревожить – пусть утолит голод и жажду, тогда и поймать его будет не так сложно. К тому же, с частичкой меня внутри своего тела он будет намного сговорчивее. Именно для этого и нужно таинство Евхаристии – вкушение крови и плоти Настоата.

Жду еще минуту, другую. Из одной из амбразур отеля мне высокомерно бросают пару пиастров. Улыбаюсь – наверное, подумали, что я попрошайка. Хорошо, что не спугнули голубя – иначе эти пиастры я засунул бы благодетелю в глотку.

Все, пора приступать! Мой гость сыт и доволен – неповоротлив, как отъевшийся боров. Молниеносно хватаю его за крылья, падаю наземь, переворачиваюсь на спину. Подобно кубку, поднимаю птицу над головой. Моя добыча, мой приз! Попался!

Лежа на мостовой, пристально рассматриваю своего пленника. Испуганно вырываясь, он светится изнутри алой кровью. Удивительно – при этом его оперение выглядит еще более благородным. Я всегда знал, что внутри белых голубей – море выпитой крови.

– Да не бойся ты, все в порядке! Ничего с тобой не случится.

Голубь смущенно кивает. Прекрасная, вежливая птица. А судя по глазам – еще и образованная.

– Как тебя зовут?

– Руах! Зоар!

– Это что, имя-фамилия? Когномен? Псевдоним? Кличка?

Молчание. Немигающий взгляд. Ладно, не буду допытываться, коли тебе не по нраву.

Глажу голубя по голове. Аккуратно, боясь упустить, прикрепляю весточку к его розовой, жилистой лапе. Готово!

– Лети, дружище, к Деменцио Урсусу и передай, что все сделано в наилучшем виде. Дункан Клаваретт теперь наш – вскоре он отправится во дворец и совершит, что́ ему велено. А значит, пришло время платить по счетам – исполнить свою часть уговора. И намекни Деменцио – если обманет, ему крышка. Не выжить, несдобровать: я приду по его душу. Заставь Первого советника трепетать перед моим царственным взором!

Птица вздыхает. Согласен – неприятно быть на побегушках! Но подчиниться все же придется. Коли ослушаешься, моя кровь воспламенит тебя изнутри – зря ты выпил ее так много.

Вперед, милое существо! Неси благую весть Деменцио Урсусу. И не ропщи – таков перст Божий!

Сделаешь – и будешь свободен.

* * *

«В белом плаще с кровавым подбоем, легкой воздушной походкой, поздним вечером семнадцатого числа осеннего месяца брюмера, из-за ширмы между двумя дорическими колоннами дворца Дункана Клаваретта вышла Верховный криминалист Великого следствия Иненна Эштари».

– Хоть в чем-то Настоат ошибался: думал, за ширмой – Йакиак, а здесь я. Хорошо, что ты не проговорился! Пусть это останется тайной.

Нетвердой рукой Дункан поправляет мундир, приглаживает эполеты. Тщетно! Камзол никогда не будет сидеть, как прежде: бессонная ночь, гнетущее утро, а затем – многочасовой разговор с Настоатом – такого не выдерживает даже одежда, не говоря уж о самом Начальнике следствия.

– Ты все слышала. Что скажешь? – шепчет Дункан, вытягивая из окна руки и пытаясь ощутить прикосновение холодного ветра.

Сумерки сгущаются над Городом: день пролетел незаметно – и вот он уже окончен.

Последний вечер перед катастрофой, затишье перед бурей. Я знаю, чувствую, что завтра случится развязка. Неумолимый ход событий несет меня на рифы, но я все же надеюсь, что сумею развернуться, выплыть, обойти мелководье – и это станет величайшим триумфом всей моей жизни. Остановиться я уже не в состоянии. Что бы сейчас ни говорила Иненна, решение принято.

Близится 18 брюмера – последний день Помпеи, дата окончания романа.

Иненна обнимает Дункана сзади, кладет голову ему на плечо. Задумчиво теребит воротник пропахшей перегаром рубашки. Нежно целует.

– Да, я все слышала! Мое мнение что-нибудь значит?

Начальник следствия глубоко вдыхает свежий, морозный воздух. Оборачивается. Опускает глаза.

– Нет, дорогая – к сожалению, нет! Я вынужден руководствоваться государственными интересами. Но хочу знать, что́ ты думаешь.

Иненна разжимает объятия. Отходит, прислушиваясь к музыке, доносящейся снаружи. Кто-то радуется жизни, танцует – совсем как она, давным-давно, с сестрами, до рождения Вечного Города. Хорошее было время! Никакого Курфюрста, Великого Архитектора, Деменцио Урсуса. Они уничтожили все, что только возможно…

Испуганное воркование голубя возвращает ее к разговору. На улице что-то происходит – обычно птицы так шумно себя не ведут.

– Дункан, отступись! Смири свое честолюбие! Настоат слишком хитер – он пришел сюда не просто так; он явился в наш дом (а Великое следствие давно стало мне домом) по твою душу. Его цель – манипулировать, хитрить и обманывать. Неужели ты не видишь: он полностью контролирует тебя, управляет, взывает к грехам и порокам, заставляет следовать своей воле!

Знаешь, что́ самое тяжкое, но благородное в жизни? Простить и идти дальше! Тогда, на поляне, в ожидании смерти от клыков Ламассу, я поняла, что месть более ничего не значит. Видит Бог – я жила ею много столетий, мечтала поквитаться и с Курфюрстом, и с Деменцио Урсусом, но два события – приглашение на казнь, состоявшееся на глазах у Нарохов, и встреча с тобой, милый Дункан, – глубоко запали мне в душу. Они потрясли, всколыхнули, ошеломили меня изнутри, перевернули все мои чувства, ценности и убеждения. Я простила – и стала свободна! Быть может, именно этого и хотел Ламассу, заставляя меня трепетать и плакать от безысходности. Он – чудовище, и, вероятно, причастен к убийствам, но за те жуткие мгновения на промерзлой поляне я всегда буду ему благодарна.

Экзистенциальный страх – лучшее лекарство от мести.

Дорогой, у меня есть ты – а все остальное неважно. Последуешь за Настоатом – и он заведет нас в небытие, ад, преисподнюю. Выхода оттуда не будет!

Дункан закрывает глаза.

– Ты права, Валькирия, – кто бы спорил?! Весь сегодняшний день Настоат только и делал, что лгал и опутывал меня паутиной. Подумать только, когда-то я считал его букашкой, а себя хищником – и вон оно как повернулось!

Однако это ничего не меняет… Настоат произнес вслух мои собственные мысли, и будь он хоть трижды преступником, убийцей и душегубом, в вопросах политики он – мое alter ego. В конце концов, я окажусь умнее, сильнее и дальновиднее его. Я переиграю и Настоата, и Деменцио, и Курфюрста! Единым фронтом они осмелились выступить против меня – и теперь их ждет кара.

– Дункан! – стонет Иненна. – Очнись! Оставь самолюбование, славословие и тщеславие! Лучше займись расследованием, а не интригами и перипетиями государственной власти. Погибла девушка, вместе с ней – еще один человек… Неужели тебя это не волнует? Раньше ведь волновало! Где ты, тот, прежний? Тот, кого я полюбила?

Раскроешь убийство – и обретешь власть безо всяких заговоров и переворотов. Сотвори доброе дело, накажи преступника, и никто не помешает тебе стать новым Государем!

Начальник следствия с раздражением бросает шпагу на стол.

– Слишком долго! По делу – никаких результатов. Все застопорилось, я утратил надежду.

Иненна мягко улыбается.

– Ничего, милый… Я помогу! У меня есть идея. Отведи Настоата к мосту Двенадцати Пороков. Там либо вскроется обман, либо, напротив, он может что-нибудь вспомнить. Это отличная зацепка – мы не можем ей не воспользоваться.

– Иненна! – морщится Дункан. – Как ты не понимаешь? Сейчас не до этого! Пора расставить приоритеты: на первом месте престол, на втором – Следствие. Убийца никуда не денется – он заперт в Городе, как в мышеловке. К чему спешка? Стану Курфюрстом – и воздам ему по заслугам!

Щурясь, словно от яркого света, Иненна медленно собирает вещи.

– Послушай! – продолжает Начальник следствия. – Завтра я пойду во дворец и совершу то, что мне предначертано. Стану правителем! А ты – королевой! Это будет триумф – все Ландграфство преклонит пред тобою колени.

Верю ли я в то, что говорю? Сердце полнится сомнениями – боюсь, в последний момент я отступлю… Где-то внутри я почти уверен, что так все и будет. Страшное чувство! Крепость духа – вот чего мне не хватает!

Дункан переводит взгляд на Иненну.

– Что? Что такое?.. Почему ты плачешь?

– Не плачу… Глаза устали – ослепли от твоего великолепия. Неважно! Завтра я тоже кое-что совершу: пойду к мосту Двенадцати Пороков, приведу Настоата – и раскрою убийство, раз уж ты занят другими делами…

Докатились! Три дня знакомы, а уже первая ссора! Притворюсь, что не заметил упрека. Пусть делает, что хочет – ее выбор. Вместо поддержки я получаю истерику и бабские причитания. Нервы и так на пределе! Я готов бросить к ее ногам весь Город, а она думает о Настоате – как уличить его во лжи, вывести на чистую воду. Удивительная близорукость!

– Отлично, договорились! Я беру власть, а ты – душегуба, – наигранно смеется Дункан; может, хоть так получится разрядить обстановку?

Иненна отворачивается, не в силах скрыть слезы.

– Неуместная шутка… Ты что, отпускаешь меня одну? И я окажусь наедине с предполагаемым убийцей? Между прочим, у него есть мотив – ревность. Я ему нравлюсь; более того, скажу честно – в замке я с ним флиртовала, и теперь он наверняка зол, что счастливчиком оказался ты, дорогой Дункан. Твоя победа ему поперек горла. Не боишься?

– Боюсь. Но выбора нет. Возьми с собой конвой – этого будет довольно.

Тело Иненны содрогается от рыданий.

– Хорошо, так и сделаю! Спокойной ночи!

Схватив в охапку собранные вещи, Иненна резко открывает дверь, спотыкаясь возле порога. Дурное предзнаменование! Впрочем, хуже и так некуда.

В узком, сыром коридоре, ведущем к выходу из Дворца Следствия, – очевидно, смягчившись, – девушка оборачивается. Понурив голову, Дункан стоит в кабинете, освещаемый восходящей Луною.

– Будь аккуратен, Любимый! – нежно, с горестным придыханием, словно целуя, произносит Иненна – и спустя мгновение растворяется во тьме ночи.

Начальник следствия смущенно кивает. Слова застревают в горле, не позволяя вымолвить ни единого звука. И дело не в стеснении и не в неумении проявить свои чувства. Все проще: он твердо знает, что гордость ни за что не позволит Иненне взять конвой или охрану. А значит, у моста Двенадцати Пороков она будет наедине с Настоатом.

Внутренний голос – гулкое эхо совести – предательски шепчет:

Доволен? Взгляни, что ты наделал! Иуда! Нож в спину!

Очередная – на этот раз, последняя ошибка. Сколько их было допущено?

Дункан, не знать тебе больше покоя!

Глава XIV

Praelusio ad aeternum[86]

Саблезубая морозная ночь отточенными клыками впивается в распростертое перед ней тело спящего Города. Короткий, невзрачный день – не более чем передышка между началом чудовищной пытки и ее бесконечным мучительным продолжением.

Последняя ночь – самая страшная. Завтра решится судьба всех и каждого, моя – в первую очередь.

После разговора с Дунканом я долго бесцельно брожу по притихшему, безмолвному Городу – примеряюсь к своей будущей роли. Каждый дом, каждую улицу я должен знать досконально – опоздание или ошибка недопустимы. Жители в ужасе захлопывают передо мной двери, задергивают шторы, отводят стариков и детей подальше от окон. Некоторые дома я помечаю белой краской – как знак того, что скоро мне туда придется вернуться. Прячьтесь, не прячьтесь – я неизбежен: от меня не спастись и не укрыться.

По пятам за мной следуют два призрака – бородатый мальчик с ярко-желтыми глазами и женщина под зонтом с отрешенным лицом и кривыми, косолапыми полукопытами-полуногами. Те самые существа, которых я заприметил сразу по выходе из Великого следствия. Возможно, это шпионы Деменцио Урсуса, хотя я, честно говоря, сильно в том сомневаюсь. Стоит повернуться – они исчезают, иду дальше – и мальчик смеется мне вслед.

Бар «Каркоза» горит всеми огнями. Изысканный зал, пышно одетые официанты, глянцевая фантасмагория. Посетителей почти нет, на веранде – лишь два гостя. Упитанный господин в пальто и костюме, на голове – котелок угольно-черного цвета. Погруженный в свои мысли, он курит трубку «Дега» и ненароком разглядывает мои руки. Рядом с ним – усталая, разочарованная девушка с полным бокалом абсента; глаза ее пусты, в них – бесконечная осень. Все, как на известной картине.

Я подхожу ближе – странно, эти двое совсем не боятся. Может, хоть с ними удастся поговорить. Никто не желает меня слушать: Энлилль слишком далек, Ламассу отстраняется все больше и больше, Деменцио и Дункан – скрытые недоброжелатели, Иненна предпочла мне другого, все остальные – пыль под ногами. А больше никого не осталось…. Голубь – и тот не захотел перемолвиться словом: выполнил задачу, отнес весточку – и улетел восвояси, несмотря на то, что внутри был полон моей крови.

Медленно захожу на террасу. Девушка поднимает глаза; в потухшем взгляде загорается искорка гнева.

– Зачем пришел? – хриплым голосом, не открывая рта, словно плетью, наотмашь бьет меня словом. – Я уже умерла. Решил насладиться содеянным?

И только тут я замечаю, насколько похожа она на Иненну. В ужасе отшатываюсь, падаю; позади – смех вездесущего мальчика. Оскалив зубы, девушка прыгает из-за стола, прижимает к земле мои руки – да так, что я не в силах пошевелиться. Подобно гарпии, возопив, вгрызается мне в горло. Кровь хлещет по мостовой, стекаясь в полноводную реку, а та, сметая все на пути, перерастает в цунами, несущееся к моему замку. Был потоп слез, теперь – первобытный океан крови.

Вдыхаю глубоко, насколько возможно. Собираюсь с силами, откидываю гарпию прочь от себя – наваждение исчезает в сумраке ночи. Ощупываю горло – ни единой царапины. Поднимаюсь. Я жив и здоров, только мозг мой, наверное, болен. Душа поражена вирусом – иначе как объяснить появление галлюцинаций?

За спиной по-прежнему шорох. Оборачиваюсь: женщина под зонтом стоит в отдаленье. Мальчик совсем рядом, подкрался бесшумно – на расстояние вытянутой руки, ножевого удара.

Глядя в пустоту его лимонно-охристых глаз, я с остервенением бросаю ему вызов:

– Твои проделки, Желтый король?

– Меня зовут Хастур.

– Ты тоже галлюцинация, очередной призрак разума?

– Естественно.

Многозначительно улыбаясь, мальчик расчесывает черную бороду. Девушка с абсентом выглядела точь-в-точь как Иненна, а это существо напоминает мне сразу двоих: Йакиака и того старика, что умер возле моих ног в больничной палате.

Все это неспроста! Я давно заметил, что усталый и больной мозг всегда ищет аналогии там, где их по определению быть не может – выстраивает ложные нейронные связи, замещает один образ другим, накладывает их друг на друга. И все лишь затем, чтобы облегчить себе восприятие. Идешь по улице – и каждый выглядит немного знакомым. Попробуйте не поспать пару суток или заболейте шизофренией – и весь мир станет для вас одной огромной семьей.

– Гарпия из «Каркозы» – твоя подруга? – шепчу я на ухо маленькой галлюцинации.

– Какая гарпия? Из какой «Каркозы»? – усмехается мальчик. – О чем вы? Это всего лишь картина!

И действительно – никакого бара позади нет. Вместо него – пропагандистский плакат, сиротливо висящий на стене грязного, полуразрушенного дома: «Вступайте в вооруженные силы Ландграфства – и реки абсента вам обеспечены!» А под надписью – репродукция той самой картины. Так вот откуда образ реки и абсента! Визуализация, разыгравшееся воображение… Понятно.

Теперь я не сомневаюсь – мне становится хуже. Неизвестно, что́ из предшествующих событий было галлюцинацией. Надо срочно отправляться к Энлиллю!

– Успокойтесь! – хихикает мальчик. – Вы больны, но пока способны отличить реальность от бреда. Все, что было до этого – по-настоящему.

Забавно слышать такие слова от химеры.

– Откуда ты знаешь? Мы разве знакомы?

– Со мной – нет. С моим прототипом – конечно. – Издевательски подмигнув, он неожиданно добавляет: – Не обращайте внимания, я скоро умру! А вы будете жить вечно. – И самодовольно хлопает в маленькие ладоши. – По правде говоря, мы с вами встречались и до сегодняшней ночи.

Диалог – словно из фильма. Чувствую, это шоссе заведет меня в никуда.

– Не думаю. Где мы могли встречаться?

– В Больнице и Великом следствии, разве не помните?

– Не помню. Ты уверен?

– Конечно. На самом деле, я и сейчас там.

– Что значит «там»?

– В Великом следствии.

– Что за чушь!

– Позвоните мне. Наберите номер. Смелее.

И протягивает морскую ракушку. Я подношу ее к уху и, сквозь шум прибоя, теряя дар речи, слышу:

– Великое следствие. Йакиак. Что вам угодно?

Голос тот же, что у Хастура.

– Как… Как тебе это удалось? – ошеломленно шепчу я.

Смех мальчика гулким эхом отражается от стен зданий.

– Я, ты, Иненна – задумайся, что нас объединяет? Почему мы вместе в этой галлюцинации? И кого еще в ней не хватает? Последнего, четвертого, ключевого – того, кто ответит на все вопросы, когда память вернется. – Пару секунд помолчав, он продолжает. – Танец с саблями подходит к концу. Ждать осталось недолго… Прощай! Грезы уходят – ты снова в реальности.

В последний раз улыбнувшись, Хастур обращается в вихрь, возносясь в осеннее небо. Безутешная спутница его растворяется среди серых, невзрачных домов, так и не удосужившись вымолвить ни единого слова.

Звезда Полынь ярко горит над моей головою. Что делать дальше? Возвращаться в замок, притаиться где-нибудь в подворотне или продолжить бесконечное путешествие по улицам и закоулкам, кишмя кишащим призраками и привидениями?

Последнее – мой путь, без сомнения!

Есть место, куда меня тянет. Буду идти медленно и спокойно, подобно фрегату среди безжалостной бури, дабы те, кто не спит, успели лицезреть мою сущность, ощутить тяжелую, железную, неотвратимую поступь. К рассвету буду у цели.

С крыш домов угрюмо взирают сонные грифы. Они знают – покуда я рядом, добыча найдется. Перелетая, указуют дорогу. Взаимовыгодный симбиоз – я даю им еду, они мне – верное направление. Сколько друзей появилось у меня в Городе! Жаль, что все они падальщики… Пожалуй, именно поэтому Ламассу не желает быть рядом, он – не из их числа.

Закрываю глаза; иду, ориентируясь по пронзительным крикам грифов. Теперь я могу спать на ходу, это – огромное преимущество. Я словно лунатик, однако сходство – лишь поверхностное, мнимое: в нужный момент я проснусь и открою очи. Не дай Бог никому оказаться в тот момент предо мною.

Как изменился я за эти недели! Даже внешне перестал походить на человека: руки удлинились и тянутся позади на несколько метров; грудь впала, ребра усохли, плечи ссутулились и обострились. Кости срастаются с кожей, образуя собой нечто подобное глине, зыбучему песку или трясине. Скоро сквозь меня можно будет пройти; и наоборот – я смогу заползти внутрь человека.

Все более становлюсь я похож на вендиго или какого-нибудь Жеводанского зверя. Эволюция, конвергенция в действии: живешь в Вечном Городе и постепенно принимаешь его облик. Впрочем, это лишь видимость, напускное: внутри я тот же, только стал гораздо сильнее. Кто бы что ни говорил, я – добро, в крайнем случае – неизбежность. Таковым и останусь.

Прохожу мимо обсерватории, Адмиралтейства, рыночной площади, полуразрушенной часовни под вечнозеленым, раскидистым кипарисом. А вот и замок Курфюрста. Интересно, что за драма развернется в нем завтра? Кто одержит победу – Дункан, Деменцио; возможно, кто-нибудь третий? Меня устраивают все исходы, за исключением сохранения статуса-кво. Ревизионизм – вот мое имя.

Небо на востоке начинает светлеть – чувствую это всем телом. Открываю глаза: да, я на месте. Грифы, покружив надо мной, покричав и посетовав, что так и не получили добычи, улетают в склеп, сырые пещеры, чтобы затаиться там до следующей ночи. До свидания, друзья – скоро увидимся снова!

Оглядываюсь по сторонам: больничный сад – именно здесь я и хотел оказаться. Когда-то, пару недель назад, стоя у окна в душной палате, я смотрел на него и думал о детстве – думал, вспоминал и сокрушался. Деревенский домик, лес, река, воображаемые сражения с неприятелем, голос бабушки, зовущей на ужин. Теперь это кажется мне отвратительно сентиментальным. Приторные, жеманные стенания, недостойные человека.

Я радуюсь и торжествую – ибо жизнь моя до потери памяти была пошлой, пустой и бесцельной. Как сильно я заблуждался! Детство мое не в прошлом, а в настоящем – и оно наступает сейчас: только здесь, в Городе я могу стать тем, кем мне предначертано. Что значит деревенский покой, мещанское, обывательское счастье по сравнению с возможностью вершить судьбы тех, к кому ты приходишь? Наконец я прозрел, а прозрев, обрел свою сущность!

Идя сквозь раскинувшийся на сотни верст Город, я мечтал встретиться с доктором. Но сейчас вижу – нет смысла: мы слишком разные, и обсуждать нам более нечего. Он никогда не поймет меня, я – не проникну в его образ мыслей. Раньше мы находили общий язык; теперь, наверное, не получится.

К тому же что-то не пускает меня на порог Больницы – словно она для меня навеки закрыта. Какое-то странное внутреннее чувство – протест, обструкция, неприятие. Конечно, я мог бы преодолеть сопротивление, войти в распахнутые двери, но к чему эти усилия? Энлилль мне более не нужен. Лучше посижу здесь, на скамейке, полюбуюсь осенним рассветом.

Грифы скрываются за горизонтом. Вместо них начинают щебетать ласточки, какаду, ибисы. Пестрая, разноцветная колибри подлетает и садится мне на ладонь, а затем, будто дурачась, принимается задорно бегать от кончиков пальцев и до предплечья. Надо же, и не боится! Должно быть, магия места: в больничном саду животные не чувствуют угрозы со стороны человека. Правда, я не совсем человек – но это нюансы.

Ветра нет, ни одна травинка не шелохнется. Даже дождь перестал капать – впервые за многие тысячи лет. Грома не слышно. Над Больницей восходит яркое солнце – в его лучах она выглядит волшебной, сотканной из воды и слепящего света. Ворота в рай, не иначе. Какое блаженное, умиротворенное утро! Утро дня, беременного немыслимыми потрясениями.

Я помню, доктор рассказывал – перед казнью Майтреа природа затихла, уснула, прислушиваясь к чарующему зову вечности. Затишье перед неистовой бурей. Может, Энлилль прав – все действительно повторяется? Кто на этот раз сыграет роль искупительной жертвы? Главное, чтобы не я; а остальное неважно.

Сбоку, позади меня, слабый, едва уловимый шорох. Хастур вернулся? Его печальная, немая спутница, мелко дрожащая под зонтом? Вряд ли – кошмары приходят посреди ночи, в лучах слепящего солнца им явно не место.

Не буду оглядываться – я знаю, угрозы нет. Возможно, это тритон, крокодил или кайман, вылезший погреться из больничного пруда; тигр, царственно разлегшийся возле скамейки; питон или удав, задумавший сменить кожу в преддверии близящегося урагана.

Утренний гость удивительно молчалив и деликатен – ждет, пока я обернусь, но учащенное дыхание выдает его с головой: он пришел по мою душу. Чувствую: нет у него цели напугать или обидеть. Здесь что-то другое.

Тяжкий вздох, попытка привлечь внимание. Я не шевелюсь – смотрю на кроны деревьев, птиц, кружащих над нами, Утреннюю звезду, упрямо не желающую меркнуть на фоне лазоревого, полуденного небосклона. Что-то подсказывает мне – в итоге она сдастся, к вечеру – точно потухнет. Надеюсь, не по моей воле.

Огромная когтистая лапа ложится мне на плечо – гость устал ждать, покуда я наслажусь утренней дремой.

– Не утруждай себя, я не боюсь! Напротив, очень рад видеть.

Конечно, я сразу все понял – эту лапу я узнаю из тысячи. Спасибо, дорогой друг, что ты наконец появился!

– Не меня! Не меня, Хозяин, вам надо бояться… Себя! Спасите тех, кто вокруг, от собственных козней.

Загадки, не поддающиеся осмыслению. Я привык.

– Ты никогда не умел говорить прямо, Ламассу. Если хочешь помочь – помоги, а не ходи вокруг да около.

Щетинистая морда друга появляется возле меня; шершавый язык лижет в правую щеку. Обойдя вокруг, Ламассу забирается на скамейку.

Так и сидим мы – человек и собака, в райском саду возле Больницы, задумчивые, недвижимые, готовимся к последнему разговору.

– Почему к последнему? – грустно улыбается Ламассу. – К сожалению, я не сомневаюсь: будет еще один, гораздо более важный. После того, как все будет кончено. Постарайтесь избежать его, Хозяин, – в том и состоит цель вашей жизни.

Мягкие лучи струятся по его лоснящейся шерсти, а мое холодное тело покрывают лишь дрожь и хрустальный жемчуг росы.

– Ламассу, со вчерашнего дня я вижу то, что не должен. То, чего не было никогда. Галлюцинации, призраки, наваждения, черные мороки. Это нормально?

– Нет, – глядя вдаль, лаконично бросает мне Ламассу. Словно кость зверю – иначе не скажешь.

– То есть это лишь фантазия, воображение? Я нездоров?

– Вы давно нездоровы, но поверьте: это не причина и не повод для буйства, бесчинства призраков разума. Спросите себя: где вы сбились с дороги? Именно оттуда и проистекают кошмары.

– Почему я не в состоянии их побороть? Побороть тех, кого даже не существует!

Ламассу закрывает глаза и поворачивает ко мне морду. Веки его светятся ярче, чем солнце над головою. Подобно оракулу, он шепчет из тьмы потустороннего небытия:

– Я не говорил, что их не существует. Они есть, только видеть вам их не положено. А коли это происходит – значит, что-то не так.

– Почему? Это изъян мироздания?

– Напротив, его важнейшая часть. Необходимый изъян, если хотите.

– Тогда почему мне не следует его видеть?

Ламассу скалит зубы.

– Представьте себе сочный, спелый арбуз; это наш мир. Он прекрасен, если относиться к нему, как к живому. Однако есть и темная сторона – в душистой мякоти самого вкусного, прекрасного фрукта, будь то арбуз или яблоко Деменцио Урсуса, уже запущен процесс неумолимого гниения, распада и сепсиса. Лишь только плод оторван от матери-ветки, начинают умирать волокна, портится сок; жизнь отступает под напором близящейся смерти. Это – объективная данность, то, что я назвал «необходимым изъяном».

А теперь задайте себе вопрос: даже зная все это, нормально ли видеть вместо дивного, сочного, ароматного фрукта гниение и грязь, сонмы демонов и кошмаров? Нет, это неправильный взгляд, противоестественный и извращенный – в нем частность подменяет собой общее, а «необходимый изъян» заполняет собой все мироздание. Если взамен живого, улыбающегося, дышащего полной грудью мира перед вами явлена мертвечина, это говорит не о сущности и не о качестве Города или Вселенной, а лишь о том, что ваша душа, Хозяин, в смятении и замешательстве. Она мечется, не находя себе места. Вы на перепутье! Найдите верную тропу – и призраки растворятся в тумане.

Легко сказать, милый друг! Я не знаю, куда мне идти и что делать дальше…

– Плыть по течению. Умереть и родиться снова, – словно прочитав мои мысли, рычит Ламассу. – Сейчас уже ничего не изменишь – пора заходить на очередной круг. Это как дельтаплан: не получилось сейчас, получится после. А я буду лететь рядом.

Сегодня вечером все совершится. Вы отправитесь с Иненной к мосту Двенадцати Пороков – она уже прислала приглашение. Память вернется, не сомневайтесь!

Я молча киваю. У Моста все началось, Мостом и закончится.

А пока, Ламассу, давай посидим вместе – здесь, на живописной скамейке, глядя в высокое, безоблачное небо. Твоя лапа – в моей холодной ладони: ты греешь меня, не позволяя пасть еще ниже.

Кто бы что ни говорил, я знаю: когда-нибудь меня вновь впустят в Больницу.

Глава XV

Venere dormiente[87]

Весь день замок лил по мне слезы. Снег таял, вода ручьями стекала в реку – я боялся, что потоп повторится, но к вечеру стало ясно, что худшее уже позади.

После разговора в больничном саду Ламассу не отходил от меня ни на секунду. Пришли и Нарохи – такое ощущение, что они провожают меня в вечность.

– Я сюда более не вернусь, так ведь? – шепчу я, едва начинает смеркаться. – Вы смотрите на меня, как на покойника. Что произойдет ночью? Меня убьют, арестуют, отправят под конвоем во дворец? Дункан придет к власти? Деменцио? Я кого-то убью? Иненна погибнет? Почему вы молчите?

Тишина служит мне мягким ответом – о том, что не выразимо словами, порой приходится просто молчать. Ламассу отводит глаза, лижет шерстистые лапы. Нарохи горбятся и посохами рисуют падающую звезду под ногами.

Тает не только заснеженный замок – медленно оттаивает и мое сердце. Из титанового оно становится стальным, чуть позже – железным, с каждой минутой – все более мягким: медным, рубидиевым и, наконец, совсем хрупким – человеческим, состоящим из плоти и крови. Трудно сказать, в чем причина: посещение больничного сада, забота Ламассу и Нарохов, кошмары, явленные прошлой ночью…

Сегодня я не пошел бы в Великое следствие, плюнул бы на заговор и честолюбие Деменцио Урсуса, на неуемную жажду власти Курфюрста и Дункана Клаваретта. И пускай бы барахтались они в своем ландграфском болоте, как им угодно, норовя вырвать престол друг у друга.

Но что сделано – то сделано. Видимо, вчера я допустил ошибку, направив историю Города в ином, неведомом направлении. Горевать теперь поздно… Эх, Ламассу, где ты был раньше?

– Ну конечно, я виноват! – выкапывая косточку, саркастически ворчит пес. – Я что вам, надсмотрщик, судия? Не перекладывайте ответственность на собаку!

Улыбаясь, замок кивает – конечно, с Ламассу не поспоришь. Но коли вы все знали – почему не остановили? Слышите меня, пес, замок, Нарохи! Ближе вас у меня никого нет – и вы, черт возьми, промолчали! Промолчали, покуда я не излил душу.

Ламассу говорит от лица всех:

– Не наше дело вмешиваться в судьбу Человека. Повторяю: вся ответственность – только на вас. Кто заварил кашу, тот и расхлебывает.

Хорошо. Кажется, я понял – тут ничего не добьешься. Самое время развеяться – до встречи с Иненной еще пара часов. Успею полюбоваться закатом.

Сквозь потоки воды я пробираюсь через овраги. Вдали темный лес, над ним – заходящее солнце. На некоторых ветках я вижу набухающие почки – надеюсь, орлиное зрение меня не подводит. Здесь тоже бывает весна… Вот это новость!

Идти становится тяжелее – в ногах я чувствую боль, что-то неладное творится и с костяными руками: вчера они были гораздо длиннее, сейчас – едва достают до земли. К тому же покрываются кожей.

Взобравшись на холм, я ложусь и долго смотрю в пунцовое небо. Свет меркнет, солнце садится за горизонт, со всех сторон наплывают мглистые тучи. Затишье не может быть долгим – гром и молнии неизбежны, дождь скоро вновь станет полновластным хозяином Города.

Позади меня – звук хлопающих крыльев. Тихое воркование. Оглядываюсь: Руах Зоар, мой милый голубь, неужто ты? Вернулся от Деменцио Урсуса? Вижу, ты сытый, довольный – похоже, там тебя хорошо накормили.

Зоар делает реверанс, кланяется и тоненькой лапой протягивает мне сразу две весточки. Сегодня ты гораздо более учтив и бесстрашен! Прости, вчера обошелся с тобой некрасиво – поймал, напоил своей кровью, заставил работать посреди ночи… Приношу извинения!

Давай посмотрим, что мне прислали. Первое письмо – естественно, от Деменцио Урсуса. Как всегда, лаконично: «Спасибо тчк Очень Вам благодарен тчк Свое обещание не нарушу тчк Надеюсь переворот обойдется без крови вскл».

Зачем использовать эти бессмысленные «тчк», коли посылаешь весточку от руки, а вовсе не телеграмму? Элемент авторского стиля, неофутуризм, любовь к эпистолярному жанру? Мой тебе совет, Деменцио – в литературу не суйся! Получается отвратительно. Как говорил Дункан – «околоноля, но не выше».

А последняя фраза – это вообще что? Подстраховка на случай, если письмо перехватят? Или действительно пробуждение гуманизма? С каких это пор Деменцио стал столь разборчивым в средствах? Немыслимо! Впрочем, Ламассу мельком упоминал, что Почетный Инноватор давеча гостил у Энлилля – возможно, прикосновение к больничным покоям размягчило его сердце точно так же, как и мое. Особенно учитывая, что он был внутри, а я – лишь снаружи.

Больничный свет подобен излучению, радиации, невидимому другу – чем ближе к первоисточнику, тем могущественнее его сила. Он пробивает любую защиту – и знаете, мне это нравится! А еще я слышал – не помню уж, от кого: то ли от Ламассу, то ли от Энлилля, то ли от Иненны или Деменцио Урсуса – что наш внутренний свет тоже надо открывать, отдавать миру, ибо если он копится внутри, не находя выхода, то начинает гнить, умирать, обращаться в противоположность. Именно так и образуется тьма, возникают черные дыры. Интересная теория! Жаль, что мне никто не рассказал ее раньше…

Второе письмо куда интереснее. Кто бы мог подумать – оно от Энлилля! Угораздило же нас троих отыскать одного и того же голубя! Руах, ты нарасхват, поздравляю!

Итак, что там от доктора? Пространный трактат, посвященный бесконечному повторению. На первой и последней страницах – змея уроборос. Перелистываю, вчитываясь в отдельные фрагменты. Стоит признать: кое-где написано очень неплохо! «Повторение – самый страшный враг памяти». «Этот Город, один и тот же для всех, не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет, как вечно живой огонь, мерно воспламеняющийся, мерно угасающий». «Старайтесь воссоединиться с божественным, которое внутри вас, с божеством, которое есть универсум» – и все в таком роде. Красиво! Чувствую, со временем цитаты Энлилля разойдутся по всем подлунным и надлунным мирам – их присвоят иные философы, сказители и провидцы. Уверен, сам доктор будет не против – ибо мудрость должна принадлежать вечности.

Однако к чему он все-таки клонит? Куда ведет, в чем цель трактата? Квинтэссенция – в последних словах: «Настоат, цикл близится к завершению! Остановитесь, пока не поздно – сегодня ночью убийство неминуемо повторится. Не встречайтесь с Иненной, не ходите к мосту Двенадцати Пороков! Более чем вероятно, что убийцей будете именно Вы. Я говорил и повторю снова: все и всегда повторяется. Одумайтесь, пока есть возможность!»

Нет, дорогой Энлилль, никакой возможности уже нет! Я пойду к Мосту – и этого не изменишь. Огромный трактат, столько мыслей и изречений – и все ради последнего, обращенного напрямую пассажа. Нелепость! Я не собираюсь никого убивать! По крайней мере, пока, – улыбаюсь сгущающейся ночи.

И вообще, доктор – откуда вы знаете про нашу встречу с Иненной? Может, хотите свалить вину на меня? Или зародить в моем воображении мысль об убийстве? Напрасно! Я не Дункан – со мной подобные номера не проходят!

Руах заботливо воркует у меня на плече. Да-да, согласен, подозревать доктора – глупо. Вижу, вы с ним друзья – чуть ли не части единого целого. Точно так же, как некогда с Ноэлем Майтреа. К чему это я? Да к тому, что Энлилль слишком хорош, чтобы толкать меня на преступление. Здесь скорее наивность, нежели злой умысел.

Ладно, дружище, спасибо за письма! Лети! Нам обоим пора: тебе – в небесную высь, мне – на самое дно, в Город, к мосту Двенадцати Пороков. Нельзя заставлять Иненну ждать, а то вдруг ее и правда без меня ненароком прирежут.

Зоар взмывает к куполу замка, делает пару кругов надо мной, словно прощаясь и оплакивая расставание. Пара мгновений – и он растворяется среди грозовых облаков, медленно плывущих в сторону Города.

Грустно! Как быстро я сближаюсь с животными – с Руахом, Ламассу, грифами, являющимися посреди ночи. Жаль, что с людьми все гораздо сложнее…

Однако не время лить слезы. В путь!

Иненна, Мост, тайный убийца – что еще нужно для кульминации истории?

* * *

Мост Двенадцати Пороков – поистине величественное место! Сомневаюсь, что его мог возвести Деменцио Урсус. Скорее наоборот: испокон веков Город рос вокруг этого места, порождая Деменцио, Курфюрста, Дункана и всех им подобных. Мост родился сам, как краеугольный элемент бытия, он – его душа, астральное тело, Логос.

Мой замок стоит между ними – двумя антиподами, полюсами Вечного Города: Мостом и Больницей. Дункан в своей немыслимой, полупьяной, эзотерической писанине искренне полагал, что полюсов якобы много, четыре, тогда как на самом деле их два, и связаны они не с личностями, но с местами. В каждом из нас живет частичка того и другого, и вся человеческая жизнь – колебание, осцилляция между Мостом и Больничной палатой.

Двенадцать сводчатых арок, возведенных во славу порока, каждая из них – грандиознее и монументальнее всего, что есть по соседству. Мост горит внутренним светом – оранжевым, по краям – ярко-красным. Потоки лучей, пульсируя и переплетаясь, прорезают темное небо.

Мост – словно раскаленное, пламенное сердце, обливающееся кровью распростертого перед ним океана. Волны, пена, исполинские куски льда неистово бьются, пытаясь снести каменную колоннаду, подточить ее базальтовые опоры, впившиеся, подобно полозам, в толщу промерзлой, бесплодной земли. Первозданный океан не в силах совладать с рукотворною твердью; обессилев, он отступает, но не сдается, раз за разом возвращаясь к своей бессмысленной, бесконечной борьбе. Тщетно! Мост будет стоять вечно – ни природа, ни Вселенная не способны поколебать его глыбу. Разве что сам Человек.

Потоки воды то и дело захлестывают оледенелые пролеты Моста. Будь на них люди – их моментально смыло бы в омут, водоворот, пучину клокочущей, исступленно бурлящей бездны. По счастью, вокруг – пусто: уже много столетий никто не осмеливается приблизиться к древнему – по слухам, проклятому – месту.

Иненна дрожит всем телом. Молча всматривается в монументальные своды, между которыми гуляет, заунывно свистя, ветер. Подпевая ему, Мост стенает и плачет, воет, сродни изголодавшемуся по чужой крови шакалу.

Мне не страшно. После Хастура и вчерашних кошмаров Мост кажется мне неприятным, но отнюдь не пугающим местом. Грифы проснулись и сидят чуть поодаль – чувствуют: скоро будут добыча.

– Почему вы не взяли с собой Ламассу? – бледными губами шепчет Иненна.

Мельком бросаю на нее взгляд: как сильно она изменилась! Лицо застыло, глаза остекленели, в дыхании нет более жизни. Неподвижное изваяние смерти. Сегодня произойдет что-то недоброе.

– Я думал, Ламассу вас пугает. Не ожидал, что захотите его видеть.

– Не знаю… Так было раньше. Сейчас я чувствую опасность, исходящую от кого-то другого.

– От меня? – невпопад усмехаюсь я, хотя в душе нарастает тревога.

Безмолвие. Тишина. Молчание ягнят. Ответа на этот вопрос я никогда не услышу.

Девятый вал надвигается с моря. Со всей силы обрушившись на Мост, он заставляет его дребезжать и качаться; инфразвук пронзает мне перепонки. Сотни голосов кричат у меня в голове, немыслимой болью растекаясь по изможденному телу. Пара секунд – и все утихает: кажется, я у порога – еще чуть-чуть, и память проснется. Тот самый миг, которого я ждал целую вечность! Однако теперь он внушает мне лишь ужас и трепет. Больше всего в жизни я боюсь осознать, кем я был раньше.

– Что с вами?

Заметив неладное, Иненна простирает ко мне руки. Чуть подавшись вперед, я хватаю ее за горло, ощущая жар томных объятий.

Желание, ревность, обида – все смешивается в мыслях. Как смела она предпочесть мне – Великому Настоату! – тщеславного, невежественного Клаваретта…

Острые когти впиваются в ее белую кожу, кровь струится промеж цепенеющих пальцев. Ни одного всхлипа, ни вздоха – она давно смирилась со своей участью. Знает, что сегодняшнюю ночь пережить невозможно.

Внутри меня буря. Отражаясь вовне, она разражается градом. Затишье окончено – Город вновь во власти дождя и тумана.

Мост шепчет мне: «Убей ее! Прикончи! Прикончи ту, которую столь сильно желаешь! Скорми ее грифам, а останки – брось крысам. Пусть они визжат и дерутся за каждую клеточку, частичку ее плоти – за жизнь, изливающуюся из священного тела. Позволь Иненне уйти из этого проклятого Города, изгони ее – и вы всегда будете вместе!

Слушай меня! Я – сердце Вселенной! Воплощение твоих помыслов и желаний – глубинных, настоящих, животно-первозданных инстинктов. Ид, Оно, темная сторона силы. Не сопротивляйся! Слейся со мной, и я дарую тебе бесконечность!»

Иненна завороженно смотрит в черную бездну моих агатовых глаз.

– Где Дункан? Почему не пришел? Почему принес тебя Городу в жертву?

Слезы текут по ее бескровным щекам. «Предательство» – тихое, слетающее с уст слово станет последним в ее жизни.

Подобно червю, Мост продолжает есть мою душу. Прав, прав был Энлилль – надо было оставаться у себя замке… Мне с самого начала суждено было отнять жизнь у Иненны. Ламассу намекал на мои сокровенные мысли, вытягивал их наружу; осознай я их тогда – меня бы здесь не было.

Теперь уже слишком поздно: чему быть – того не миновать. Сейчас я сожму руки, шея хрустнет, в глазах ее мелькнет сожаление, затем страх, и, наконец, облегчение. И все: Иненны не станет. Как она говорила? «Конец моей сказки»…

Сделать это так просто! Почему же я медлю? Светлый лик доктора, воспоминания о Ламассу, его радостный лай, которым он приветствовал меня в больничной палате… Внутреннее сопротивление еще не подавлено: каратели рыщут в темных закоулках души, Мост отдает им приказы, но партизаны крепнут с каждой секундой; время работает на них – осталось продержаться недолго.

Что я вообще делаю? Зачем? Пелена начинает спадать с моих глаз… Я ведь никогда не испытывал к Иненне ничего сильнее симпатии и влечения. Никакой любви, обжигающего чувства – я на них не способен.

Мост беснуется, переходя с шепота на истошные крики: «Чушь! Задето твое самолюбие! Ничтожный Клаваретт посмел бросить тебе вызов! И победил. Накажи их обоих, обреки на тысячелетия скорби!»

Ну уж нет! Узнаю свои же приемы – я щедро использовал их, разыгрывая пьесу перед Начальником следствия. А теперь, значит, сей меч обращен против меня. Не выйдет! Я обретаю прежнюю силу, возвращаю контроль над собственным разумом – рука, сжимающая шею Иненны, постепенно ослабевает. Потерпи, милая – скоро ты будешь свободна: Мост не способен поработить Настоата.

«Замолчи! Хватит думать и сомневаться! У тебя нет выхода – все предопределено, свободы воли не существует! Сегодня ты убьешь девушку – даже если мотив тебе неизвестен. “Старое доброе ультранасилие” – это архетип, монада, эон, первообраз. Он в твоей плоти и крови!»

Мой смех возносится к небу: «Поздно! Я разгадал твою тайну – ты не снаружи, но внутри моего существа. Нет тебя, и нет навязчивого шепота – никто не заставляет меня следовать чужой воле. Изыди!»

Последний, самый важный шаг сделан. Пальцы разжимаются, рука скользит вниз, давая свободу Иненне. Спасена! Я поборол искушение – отныне ты будешь жить вечно.

Мост превращается в того, кем он и был все это время – в грозный, исполненный достоинства монумент, беззвучно стонущий под ударами волн и вихрями, ниспадающими с сумрачного небосклона. Инфразвук, порожденный тайфуном – вот причина химеры, помутнения, морока, чуть было не толкнувшего меня на совершение преступления. Хотя кто-то наверняка предпочтет иную трактовку: Мост действительно живой и вел диалог с моим внутренним миром, он отыскал во мне слабости и пороки, воспользовался звериной, низменной сущностью, но в итоге не рассчитал силы и проиграл, недооценив мощь человеческой ипостаси моего естества.

Как бы то ни было, кошмар позади. Иненне ничего более не угрожает. Она смотрит на меня, улыбаясь – маска смерти по-прежнему на лице. Видимо, чтобы все вернулось на круги своя, нужно время.

– Спасибо! Теперь я знаю, что ты не убийца. Давай постоим здесь – а потом, счастливые, пойдем вместе обратно.

Я обнимаю ее, глажу, стараясь залечить причиненные раны. Кровь уже не течет – остались небольшие порезы. Тепло ее тела греет меня изнутри.

Кто бы мог подумать, что все кончится так просто? Достаточно было побороть искушение, совладать с затмением разума – и я уже на свободе, дышу полной грудью, наслаждаясь весной посреди ноябрьской ночи. Весной, летом моей жизни, к которому я так долго стремился!

* * *

Много вопросов по-прежнему без ответа: если Энлилль ошибся и повторения не существует, то кто на самом деле убийца? Кто та несчастная, что умерла у меня на руках? Что стало с третьей жертвой – мужчиной, и где его тело?

Я чувствую, память вот-вот пробудится: начинают всплывать темные, смутные образы, движения, расплывчатые силуэты. Обрывки фраз: «Почему вы смеетесь?», «Спи спокойно, Венера!», «Пришло время познать силу моей ярости!», Letum non omnia finit[88]. Не вижу, кто и зачем их произнес, некоторые из них точно принадлежит мне. Знаю лишь – и преступление, и разговор произошли здесь, на этом про́клятом месте.

Раскаты грома следуют один за другим, буря крепчает. Не отдавая себе отчета, я явственно проговариваю: «Молнии неистово бьют в ригель Моста, освещаемого звездой Ориона». Что? Что??? Слава Богу, Иненна не слышала – не то сочла бы меня за буйнопомешанного. Впрочем, после предыдущего наваждения я и так выгляжу одержимым.

Но все же почему мне пришло это в голову? Ригель – несущая балка моста. Откуда мне знаком этот термин? Может, Энлилль упоминал? Как-никак, Архитектор… Вряд ли! В рассуждения о градостроительстве мы не пускались. Значит, фраза всплыла из подсознания – наверное, оно тщится подсказать мне, намекнуть на личность убийцы. Помочь вспомнить.

Что такое звезда Ориона? Не понимаю! На небе лишь тучи, даже Луна сокрыта за облаками – не видно ни зги. Получается, дело не в чувственных ощущениях. Медленно, словно на ощупь, соображаю: в созвездии Ориона есть Бетельгейзе, там же – туманность, неподалеку – Телец и Плеяды. Точно, Плеяды! «Семь сестер» – возможно, речь идет об Иненне: у нее как раз были сестры. Но эта аллюзия ничего не дает – надо копать глубже…

Какие еще звезды есть в Орионе? Кроме Бетельгейзе – Саиф, Минтака, Беллатрикс и великое множество других, менее ярких… Все не то, эти названия не находят отклика в моей памяти. Что-то я упускаю… Две самых ярких – Бетельгейзе и… Какая вторая? В ноге, ступне Ориона…

Да, вот оно! Потрясающе! Имя второй – Ригель, в переводе – «нога», то ли с укарского, то ли с ханаанского и арамейского. Вновь это слово! Осталось понять – что оно значит.

В детстве я любил астрономию, в Городе на каждом шагу слышал об астрологии. Еще бы, здесь все больны ею: когда нет перспектив, ищешь спасения в любых несуразностях – например, в гороскопе и Зодиаке. По крайней мере, от небесных светил добиться сочувствия куда проще, нежели от бюрократов и царедворцев.

Как бы то ни было, знание астрономии и астрологии мне непременно поможет – я уверен, ответ мне известен. Он в чертогах моей памяти.

Закрываю глаза и вспоминаю – я почти у цели. Точно! Ригель – не простая звезда. Переменная! Блеск ее колеблется с течением времени. А все потому, что это – тройная система: Ригель А, B и C, вращающиеся друг вокруг друга. Словно я, Иненна и… конечно, убийца.

Ригель А – сверхгигант, самая яркая звезда из всей троицы. Это, без сомнения, я – к чему страдать ложной скромностью? Ригель B – прекрасная, очаровательная звездочка, обворожительная и своевольная, но все же подчиняющаяся общим законам. Иненна!

И Ригель С – последний, незаметный, непримечательный… Боязливый. Невидимый для других, скрывающийся в тени прочих. Посредственный, ординарный, немощный, слабый.

Господи! Дыхание в груди замирает, я широко распахиваю глаза. Вместе с обликом убийцы ко мне возвращается память.

Энлилль был прав – я допустил чудовищную ошибку: ничто не закончилось, все только начинается!

– Иненна! – онемевшими губами шепчу я. – Прочь отсюда, скорее! Надо бежать… Я вспомнил: в системе Ригель есть три звезды – гигант, средняя и белый ка…

Стремительные шаги сзади – обернуться я не успеваю. Удар. Боль. Хруст черепа. Крик.

Я падаю, чтобы никогда не подняться. Как и во всех предыдущих случаях, я опоздал. Безысходность и неизбежность.

* * *

«“Безысходность и неизбежность”, – пробудившись, передразнивает меня Мост. – Отчаяние. Обреченность. В каждом из этих чарующих, таинственных слов – беспощадное признание моей полной победы.

Память вернулась. Наслаждайся ей, Настоат! Только скажи: разве это хоть что-то меняет?» Сотрясаясь двенадцатью арками, Мост заливается издевательским смехом.

Оглушенный, я пытаюсь подняться. Кровь хлещет из головы, рядом лежит камень – острый булыжник, которым в меня запустили. Не сомневаюсь – он отколот от опоры, свода или пролета Моста. Теперь я понял: Мост – главный убийца, а человек – не более чем сообщник и исполнитель.

Руки не слушаются. Словно опрокинутый на спину жук, я беспомощно хватаюсь за воздух. Огромные черные круги перед глазами. Иненна кричит и в ужасе озирается, мечется из стороны в сторону – убийца снует где-то рядом, его шаги слышны то справа, то слева. Он приближается и удаляется, прячась среди дрожащих теней, готовясь к последней, решительной схватке.

Иненна опускается на колени; собрав покидающие силы, переворачивает меня на бок. Разрывает на себе одеяние, пытается перевязать рану. Спасибо! Еще минута, и я бы захлебнулся – если не водой, то собственной кровью.

– Беги!.. – Голос мой слаб и беззвучен. От судороги, охватившей трахею, он превращается в надсадный, нечеловеческий хрип. – Прочь от Моста – как можно быстрее! Беги к Больнице! Не бойся: меня невозможно убить, ничего ужасного со мной не случится. Думай о себе! Убийца слишком слаб, чтобы совладать с Настоатом… А ты – чересчур уязвима. Я выживу… Спаси себя! Если умрешь, все повторится…

– Нет, я тебя не оставлю, – рыдает она. – Мы выберемся вместе!

– Не выберемся… Кто-то непременно погибнет. Кто-то всегда погибает… Беги! Это единственный шанс. Твоя цель – Больница, там ты будешь в безопасности. Обо мне не волнуйся: машина уже выехала, скоро она собьет меня, и водитель доставит в приемный покой. На операционный стол. К Великому Архитектору.

– Настоат, милый, ты бредишь…

Подобно лишенной воды рыбе, я начинаю биться в конвульсиях. Пытаюсь совладать с телом – иначе Иненна никуда не уйдет, останется со мной до самой кончины. Ее кончины, не моей – и это самое страшное!

Самоотверженность, жертвенность и забота – ты прекрасна, моя родная Венера! Почему я не разглядел этого раньше?

Но сейчас, пожалуйста, уходи!

– У-хо-ди, не то убийца победит…

Иненна тихо стонет, заливаясь слезами, но подчиняется, встает, пытается найти выход.

– Я приведу помощь! Ради Бога, держись! Не умирай!

– Ты тоже…

Дорога освещена тусклым светом. Путь к спасению близок – сотня шагов по пустоши и эспланаде, далее – оживленная улица, бульвар, бар «Йог-Сотот». Там наверняка есть посетители и охрана. Ригель С не посмеет убить ее при свидетелях. Главное – добраться дотуда!

Мост раскатисто смеется надо мной и моим планом: «Пусть попробует добежать туда в кромешных потемках. Посмотрим, что из этого выйдет!» Мгновение – и двенадцать арок сворачиваются в клубок, погружаются в сумрак. Красно-оранжевый свет, исходивший от Моста, гаснет – дороги больше не видно.

Шум прибоя, завывание ветра, звук вытекающей из меня крови. Всхлипы Иненны. И темнота, обволакивающая пеленой – вырваться из нее невозможно.

Убийца совсем рядом.

– Выхода нет – беги напрямую к Больнице! Ты увидишь ее очертания на горизонте. Беги – сквозь дома и канавы, трактиры, пассажи, стены, тернии и могилы. Сквозь нечистоты, выгребные ямы, клоаки, брустверы, топи, болота. Сквозь все, что стоит на пути света. Беги, только беги!

Верю ли я в то, что сейчас говорю? Нет, просто надеюсь! Уже ни за что не успеть – за спиной я слышу отчетливый шорох. Наша участь предрешена – к сожалению, окончательно.

– Мост, ты победил! – шепчу я. – Не забирай ее. Я – в твоей власти.

– Мне нужны оба, – эхом отвечает порождение Ада.

Оглушительный раскат грома, словно плетью, бьет по испуганной, притихшей земле. Ревут иерихонские трубы, молния освещает кошмар, ставший явью. «Иди и смотри», – усмехается Мост. На одном из его сводов я замечаю печать тетраморфа – животного с ликами орла, быка, льва и человека.

«Иди и смотри»: Ригель С молча стоит за Иненной. Да, это именно он – тот, на кого и пало мое подозрение. Убийца. Не буду называть его грязное, зловонное имя – по крайней мере, пока. Он этого не достоин. Потерпи, друг – скоро все прояснится. Хотя, думаю, ты уже догадался. Он – единственный, кто мог решиться на столь подлое, низменное злодеяние. Удар со спины – и сейчас святотатство свершится.

Дрожа от страха, Ригель С размахивается, на секунду замирает – наверное, раздумывая, не пора ли остановиться, – и, отбросив светлую мысль, с остервенением вонзает меч в хрупкое тело Иненны. Все происходит в мгновение ока – так быстро, что я не успеваю предупредить ее об опасности…

Вскрикнув, подобно раненой птице, она падает ниц. Не в силах вымолвить слова, в последний раз тянет ко мне руки. Нечеловеческим усилием воли я вскакиваю, бросаюсь на негодяя, но одеревеневшие ноги будто прирастают к земле: все тщетно – я вновь повержен. Единственное, что мне осталось, – на прощание сжать Иненну в объятиях, поцеловать в холодеющие губы и прошептать:

– Спи спокойно, Венера! Я знаю, ты скоро воскреснешь… В следующий раз я все сделаю по-другому.

Моя одежда пропитана ее жаркой кровью. Последняя улыбка на безжизненном, бледном лице – спасибо, что сохранила ее перед смертью! Сквозь боль и отчаяние ты нашла в себе силы не жаловаться, не стонать, а подарить мне надежду. Надежду, что не винишь меня в происшедшем.

Убийца обходит нас сзади. Ногой, как плешивого пса, отбрасывает меня от Иненны. Воздевает над ней меч; отводит глаза, будто бы извиняясь, а может, и ухмыляясь; оглядывается по сторонам – и наконец, с придыханием, аки рубит дрова, наносит разящий удар по ее обездвиженному, поникшему телу. Словно в мясной лавке. Лучше бы убил я, чем этот бесчестный подонок…

Вот и все. Ее больше нет. Искра жизни втоптана в грязь. Похоже, теперь моя очередь.

– Я не собирался вас убивать. Только Иненну. Но лицо-с… Вы меня видели! Выбора не остается. Пожалуйста, не сопротивляйтесь – так будет быстрее и проще!

Склонившись надо мной, он пытается разглядеть мои руки – боится, что я могу встать или лежа дотянуться до его шеи. Напрасно! Я не способен пошевелить даже пальцем. Незавидная доля.

Над его головой размеренно кружат грифы. Оказывается, у стервятников есть свой Кодекс чести – священное тело Иненны для них под запретом.

Наступив мне на грудь, убийца пристально смотрит в глаза, бормочет что-то невнятное – и вдруг в ужасе осекается.

– Что… Что?.. – ошеломленно лебезит он. – Почему вы смеетесь?

С трудом подняв голову, захлебываясь кровью и кашлем, я расплываюсь в широкой улыбке.

– Ригель, у меня для тебя отвратительная новость!

Глава XVI

«Métamorphose de Narcisse»[89]

Ранее, утром того же дня. Небольшой бревенчатый дом на окраине Города

– Мой труп, разлагаясь, гниет на помойке. Внутри свили гнездо черви; по венам, вместо крови, ползают бесцветные, прожорливые личинки. Глаза широко открыты, подернуты пеленой – с каждым днем они набухают и, наконец, лопаются: изнутри вылезают очередные мерзкие твари – не то змеи, не то покрытые хитином мокрицы. Они спускаются по моим скулам, заползают в рот, гортань и трахею, еще ниже – в желудок, и начинают остервенело жрать все, до чего дотягиваются своими полущупальцами-полуклешнями.

Каждый вечер прилетает орел и клюет мою печень. Я одновременно и жив, и мертв: все чувствую, все ощущаю, но пошевелиться не могу – сердце не бьется, дыхания нет; разве что личинки дышат во мне полной грудью. Сознание не потухло, душа по-прежнему здесь, в измученном, расклеванном, изуродованном теле – она прикована к нему золотыми цепями. Отпустите ее, помогите – кто бы ты ни был! Добрый человек, зверь или насекомое, Бог или ангел – спасите: пока душа на земле, пока она по живому пришита к гниющему трупу, нет мне покоя – адская боль пронзает тело, голод и жажда острыми когтями скребут изнутри. Освободите, дайте взлететь, взмыть в небо, очиститься, окунуться в лазурную даль бытия!

Едва орел заканчивает свое черное дело, как на землю падает ночь, а вместе с ней прибегают шакалы – по кусочкам, пируя, они отщипывают кожу, пережевывают ее, переглядываются, словно делясь впечатлениями. Обнюхивают и вгрызаются глубже, в самое мясо, а ближе к утру доходят до кости – точно пилой или топором, орудуют стальными, блестящими при свете Луны челюстями.

В крещенскую ночь злые волки сидят у прорубной дыры.

Хвосты их примерзли, но волки следят за мерцаньем игры

Звезд, выплывающих снизу, глубокие видят миры.

Зоркие жалкие твари – не звери-цари, —

яростно повторяю я строки, выученные в суматохе дней, но ни метания разума, ни абстрагирование, ни слова божественной поэтессы не в силах вырвать меня из объятий жгучей, запредельной, обжигающей боли – оков телесного мира, каменной глыбой придавивших к земле.

Брезжат первые лучи рассвета, шакалы обгладывают мерклые, землистые кости, довольно облизываются и разбегаются по закоулкам. Мое сознание бултыхается в их насытившемся чреве. Кажется, я свободен – но нет, спустя пару секунд спасительной передышки пытка начнется сызнова: я знаю, так было сотни раз – и будет повторяться целую вечность.

Конечно, я не ошибся – все, как и прежде: мой труп, разлагаясь, гниет на помойке…

Господи! Что такое я слышу? Какие страшные, дикие вещи! И от кого? Не от Настоата или Иненны, у которых с головой не все в порядке, не от умирающего Курфюрста и даже не от загадочного доктора или полоумной собаки, а от Него – человека в самом расцвете сил, Первого советника, статного, державного, величественного, сиятельного Деменцио Урсуса, да святится его имя в веках!

Он сидит на кровати, едва ли не плача; мундир Почетного Инноватора не выглажен – как это на него не похоже! Я видел его позавчера, когда он имел честь одарить нас, Великое следствие, своим благородным присутствием – и как многое с тех пор изменилось! Круги под глазами, отекший, заспанный вид, синяки и кровоподтеки на костяшках пальцев, сбитые кулаки. Я, грешным делом, подумал, что он затеял драку (хотя, конечно, для второго лица в государстве это неподобающе – ибо всякая власть сакральна, неприкосновенна и заповедна, к ней нельзя относиться столь безалаберно и легкомысленно!). Однако затем, приглядевшись, отбросил лукавую мысль, а вместе с ней – и иезуитские подозрения: на стенах вмятины, пара стекол разбита; в углу – перевернутый стул и оторванная дверца миниатюрного шкафа. Скорее всего, бил что́ под руку попадется. Подобное поведение тоже не красит, но лучше уж так, нежели драться с кем-нибудь в подворотне!

Глядя на меня исподлобья, он монотонно цедит, словно молитву:

– Вот такой кошмар, Йакиак, мне снится две ночи подряд: мой труп, разлагаясь, гниет на помойке… И знаю я, что все это чушь, болезненный набор образов, серпантин эмоций и обрывочных воспоминаний. Я бессмертен, неуничтожим, неугасим и нетленен – убить меня, а тем более сожрать невозможно. Никак – даже в принципе. Но на душе неспокойно… Я уверен, это метафора: после посещения Больницы прошлое предстает в мрачном свете – оно поражено трихинами, личинками и червями. Как изгнать, исторгнуть их из себя? Думаю, даже Энлилль не обладает тайным рецептом… Впрочем, довольно! Что я тебя нагружаю?

Встрепенувшись, Деменцио встает со скрипучей кровати. Не застилая ее, подходит к окну, выглядывает сквозь разбитое стекло, ежится, накидывает армейский плащ, достает сигарету. Не знал, что он курит. Делает пару затяжек, морщится, тушит окурок о подоконник.

– Какая дрянь! Перестало приносить удовольствие… Давно пора бросить! – Вздохнув, поворачивается ко мне. – Ладно, Йакиак, перейдем к делу! Я не затем пригласил тебя сюда, на конспиративную квартиру, чтобы ты выслушивал сии бредни. Сам справлюсь. Расклеился – надо собраться.

Поразительно, но все подтверждается! Злые языки в Следствии перешептывались, что за последние несколько дней Деменцио Урсус пережил некоторые… хм… трансформации. Похоже, действительно так! Он стал слаб, беспомощен, человечен – власть не должна быть такой… Я теряю к нему уважение. Надеюсь, это не более чем маска, хитрый прием – лучше ложь и змеиная изворотливость, нежели недееспособность и бесхребетность. Курфюрст не такой – он держит всех в ежовых рукавицах! А вот Деменцио с Дунканом что-то подводят…

Но коли так, то и я должен меняться! Метаморфозы первых с неизбежностью влекут за собой метаморфозы последних. Рыба гниет с головы – и если Его Величеству Государю, священному Курфюрсту и Принцепсу не на кого более положиться, то именно я должен стать той самой опорой, которая пребудет с ним в годину смуты и бедствий. Может, потому Он и умирает, что Триада распалась – Дункан возроптал, Деменцио ослаб, и все: Троицы, Триумвирата как ни бывало. Даже Тандема – и того не осталось… Думаю, в том и состоит моя цель – подобно Гамлету, восстановить «связь времен», вернуть державную соборность, благочестие и единство!

– Йакиак, присаживайся! – Не спросив меня, Деменцио пододвигает деревянное кресло. Сам остается стоять, изредка потирая замерзшие пальцы. – Буду предельно краток и лаконичен: через пару часов мне отправляться на инспекцию военных поселений – перенес смотр на первую половину дня, чтобы вернуться еще засветло, а к ночи быть во Дворце, у Курфюрста. Грядут серьезные перемены. А потому все оставшиеся вопросы нужно решить сейчас, не откладывая на вечер. У меня к тебе очень деликатное поручение, от исполнения которого во многом будет зависеть твоя дальнейшая карьера.

Я смущенно киваю.

– Ваше Превосходительство, для меня честь служить интересам Ландграфства.

Деменцио щурится, приглаживает торчащие волосы, стряхивает пыль с мятой рубашки. После двух почти бессонных ночей вид у него изможденный: лицо посерело, глаза выцвели, сделались из красных розово-синими. В движениях скользит неуверенность. В разговоре он такой же, каким и был прежде – хотя бы позавчера: властный, убедительный, категоричный, но тогда он был искренним, органичным, а сейчас – скорее притворяется, что ничего не поменялось. Внутри он будто бы сломлен.

Я всегда тонко чувствовал подобные вещи – слишком много страданий, насмешек и издевательств было на моем веку. Они закалили меня, научили отличать иллюзию от реальности, отражение – от подлинной сущности; маску, личину – от того, что сокрыто под ними. Как часто меня унижали, били и оскорбляли! И каждый раз я замыкался в себе, плакал, кусал ногти – но на людях был прежним: невозмутимым, покладистым, идеальным. Таким, каким меня желали видеть – ибо нет у меня собственного лица, я – лишь проекция чужой воли. Мучители не должны знать, что они достигли своей цели – иначе пытка не прекратится.

Сквозь годы страданий я пронес искру добра, сохранил внутренний стержень, и теперь безошибочно распознаю тех, кто близок по духу. Кто слаб, покинут, растерян, кого терзают танталовы муки. Сколько несчастных повидал я в Великом следствии – да что Следствии, во всем Городе и Ландграфстве! И каждому из них я стремился помочь, утешить, объяснить, что нас таких много. Правильнее сказать – большинство. А если уж быть совсем честным, то все мы такие. Все – поголовно.

Да, я маленький человечек, от меня ничего не зависит, но это не мешает мне быть на своем месте. Твори добро там, где ты есть, – и мир станет лучезарнее, краше. Священный Курфюрст одним словом, мыслью и взглядом дарует гражданам свет, благодать и спасение; у меня нет таких сил (грешно даже думать о том, чтобы сравнивать себя с Ним!) – но здесь, внизу, я способен внести свою лепту. Концепция малых дел – вот девиз и кредо моей жизни!

Наверное, я пожалел бы и Деменцио Урсуса, будь на его месте какой-нибудь служащий, торговец, солдат или лавочник. Утешил бы его, успокоил, рассказал, какие я перенес потери и издевательства. Но передо мной – второе лицо государства! Печаль, сомнения, слабость – непозволительная роскошь для члена властной Триады. А посему его поведение вызывает лишь отвращение. Позавчера он был собой – небожителем, Богом, Атлантом. Сегодня – жалкая копия, клон, репликант, внутренне стонущий о собственной участи. Дункан был прав – с Деменцио все не так однозначно.

Налив себе и мне чаю, Первый советник достает яблоко. Режет пополам. Присаживается рядом. Дает мне половину. Откусив свою часть и прожевав пару раз, он морщится, вздрагивает и, позабыв о приличии, выплевывает кусок прямо на пол, а оставшуюся часть с размаху швыряет в окно – да так, что она влетает в стену стоящей напротив казармы. Недюжинная сила!

– Прости, кусок в горло не лезет! – словно оправдываясь, бормочет Деменцио Урсус, а сам искоса, исподволь, смотрит на мою половину, будто хочет выкинуть и ее тоже. – Яблоко кислое попалось! Невкусное. Можешь не есть – я не обижусь.

Но я все же пробую – от милости власть предержащих не отказываются. Как говорится, никогда и ничего не просите, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Но коли уж предлагают – надо принимать с поклоном и благоговением.

Как по мне, очень сочное яблоко! Красное, душистое, спелое. И что ему не понравилось? С удовольствием съел бы еще парочку!

– Странные у тебя вкусы, Йакиак! Но коли хочешь, ешь – твой выбор… – Вновь отряхнув мундир и рубашку (что за странная мания?), Деменцио продолжает: – Так вот, насчет поручения. Скажу сразу – оно исходит не от меня, а от Курфюрста. Более того, мне оно не по нраву. Ты вправе отказаться – равно как и от червивого яблока.

Почетный Инноватор вздыхает.

– Я упомянул, что от этого решения будет зависеть твоя карьера. Все так. Однако позволь мне внести ясность: я совершенно, – Деменцио делает ударение на последнем слове, – совершенно не имею в виду, что надо обязательно соглашаться. Возможно, как раз наоборот! Все зависит от здравомыслия, брезгливости и политических убеждений. Курфюрст, бесспорно, оценил бы твою преданность, тогда как и я, и, как ни странно, твой непосредственный начальник – господин Клаваретт – предпочли бы… хм… иной стиль поведения. Поэтому подойди к решению взвешенно и… щепетильно.

Вот те на! И этот – точно так же, как и Дункан – имеет наглость оспаривать волю Курфюрста… В какое ужасное, бедственное время мы живем: крамола и измена проникли повсюду, их гибельные метастазы пронизывают истощенное тело Ландграфства! Где прежний монолит власти? Должна же быть какая-то иерархия, Табель о рангах! O tempora, o mores![90]

Переведя взгляд на меня, Деменцио придвигается ближе.

– А теперь – к сути! Дело в том, что в высших эшелонах власти (думаю, ты понимаешь, кого я имею в виду) сложилось – на мой взгляд, абсолютно превратное – представление, что расследование произошедших убийств идет столь медленно и безуспешно не из-за вопиющей некомпетентности Дункана Клаваретта, его апатии и бесталанности, а из-за внешнего фактора – другими словами, из-за того, что его якобы кто-то отвлекает и постоянно сбивает с дороги. Ты, наверное, догадываешься, кого Курфюрст назначил в качестве козла отпущения…

– Меня? – не в силах совладать с тревогой и беспокойством, перебиваю Почетного Инноватора. – Меня, Ваше Сиятельство?

Деменцио усмехается.

– Господь с тобой, Йакиак! Ты-то при чем? – Счастливый, я выдыхаю. – При всем моем уважении, ты вряд ли способен серьезно повлиять на эмоциональный фон Дункана. А вот Иненна – его любовница и фаворитка – к сожалению, может… Повторяю, это не моя точка зрения, а Принцепса, Государя.

Сделав паузу, Первый советник поднимается с кресла. Склонив голову, ходит по комнате. Видимо, собирается с мыслями.

– А дальше… Дальше родилась у Курфюрста, дивная – в кавычках – идея. Ради скорейшего раскрытия преступления Иненна должна быть, кхм, «изолирована». Дословная цитата. То есть девушку необходимо похитить, дабы оградить несчастного, недееспособного Дункана от «тлетворного» влияния «всемогущей» красавицы.

Деменцио вновь достает сигареты. «Превращение» – хорошая марка. И запоминающийся слоган: «Ты не тот, что был раньше!» Главное, чтобы Почетный Инноватор не обратился в жука, как в одной известной мне сказке.

– В общем, как ты понял, идея бредовая… Выкрасть Иненну, освободить Дункана от «внешнего фактора» и тем самым подтолкнуть его к более решительным действиям против убийцы. Сколь ни стараюсь, не вижу здесь логики, прямой причинно-следственной связи – но это же Курфюрст: ему если что взбредет в голову, колом оттуда не выбьешь! Он свято верит, что преступник – Настоат; считает, что похищением Иненны убьет сразу двух зайцев: заставит Дункана шевелиться и свалит всю вину на нашего таинственного гостя, скрывающегося у себя в замке. «Гениально»!

При свете занимающегося дня лицо Деменцио кажется еще более серым: морщинки вокруг глаз углубились, щетина отросла, поблекла и поседела. Состарился он за последние дни, опустился. Непорядок в нашем Ландграфстве!

– Йакиак, ты, конечно, уже догадался, что на роль исполнителя я выбрал тебя – никого другого у меня нет на примете. В Великом следствии полным-полно моих филеров, осведомителей и соглядатаев, но положиться на них я не могу: предав единожды, они не остановятся. Когда-нибудь выдадут меня с потрохами…

Времени мало – ответ нужен сейчас. Тем не менее пара минут есть – обдумай все хорошенько! Повторяю, – Первый советник понижает голос и кладет руку мне на плечо, – если откажешься, никакой трагедии не будет – я просто передам Курфюрсту, что в силу непреодолимых обстоятельств – так сказать, форс-мажора – исполнителей для похищения отыскать не удалось. И все будут довольны! По крайней мере, мы с Дунканом и Иненна – уж точно!

О чем он вообще говорит? Как это – отказаться? Речь идет об Абсолюте – личном приказе Курфюрста! Ослушаться его невозможно! А те, кто позволяет себе подобные вольности – будут вечно гореть в преисподней. Поручение Принцепса – честь. И ответственность, от которой нельзя уклониться. Если каждая букашка будет ставить под сомнение распоряжения высшей власти, к чему мы придем? Воздвигнем идол Мадания, падем ниц перед Молохом? Невообразимо! Приказ выше морали.

– Что вы, ваше превосходительство! Я и не думал отказываться! Выполню все в наилучшем виде-с. Его Величество Курфюрст будет счастлив, доволен. Я не подведу. Обещаю! Пожалуйста, сообщите детали: где, как, когда? Я – к вашим услугам…

Немая сцена. Деменцио молчит, укоризненно качая головой. Чем он недоволен? Коли хочет идти против воли Светлейшего Государя – я ему не товарищ. Я – верный солдат, тонтон-макут, «цепной пес режима». Называйте, как хотите – суть одна: я – рыцарь Курфюрста, стоящий на страже покоя и благоденствия Города.

Потупившись, Деменцио опускает глаза.

Чертов баран! А я его считал идеальным сотрудником, талантливым управленцем. В конце концов, неплохим человеком. Даже сон рассказал… Несносное, узколобое существо! Червяк! Сто раз намекнул, что следует отказаться. А он прет напролом: берет – и, ничтоже сумняшеся, предает Клаваретта. Начальник следствия, конечно, осел – но такого, пожалуй, не заслужил. А Иненна и подавно.

Сволочь, еще и мне отрезал путь к отступлению, сжег корабли – коли сейчас пойду на попятную, он непременно донесет Государю. И это конец: дворцовый переворот не состоится – на пенсию вытолкнут меня, а не Дункана или Курфюрста.

Твою мать, каким местом я думал, когда надеялся на разборчивость Йакиака?! Он же фанатик, авторитарная личность; повинуясь приказу, перегрызет глотку даже младенцу. Зачем я вообще рассказал о Курфюрсте? Сделал бы вид, что похищение – моя инициатива. Сейчас было бы пространство для маневра: походил бы из угла в угол, изобразил нерешительность – и в итоге якобы передумал. Мол, отказался от прежней идеи… Сколько ошибок – одна другой бездарнее и глупее!

Ладно, не стоит паниковать, нельзя падать духом – возможно, так даже лучше. Если Энлилль прав, и убийство вот-вот повторится (а жертвой, несомненно, станет Иненна), то похищение будет как нельзя кстати. Вполне вероятно, оно спасет ей жизнь. Спрячем красавицу подальше от Дункана, от Настоата; разумеется, и от Курфюрста, от других потенциальных преступников. Не знаю, что это: самоуспокоение, самообольщение? Или действительно свет в конце тоннеля?

Почетный Инноватор кивает.

– Хорошо. Тогда вот инструкции. Можешь не торопиться – дело не срочное. Если сомневаешься, отложи на потом. Лучше как следует подготовься!

Да, это правильный ход! Если Йакиак окажется нерасторопен (на что я очень надеюсь!), то проблем не возникнет. Главное – переждать день. Если во дворце все пройдет как по маслу, то меня устроит любой из двух вариантов: либо отстранение Курфюрста от власти, либо арест Дункана Клаваретта. В первом случае я дезавуирую приказ и отменю похищение; во втором – у Принцепса исчезнет всякий мотив организовывать преступление, и операция будет немедленно свернута. Отлично! Неожиданностей быть не должно. Только бы Йакиак не учудил чего лишнего! А то ведь он может. Дернуло же меня связаться с полуросликом и полудурком!

– Так вот, – продолжает Деменцио, – не торопись! Иненна никуда не денется. Крайнего срока нет: приказ можно выполнить и завтра, и послезавтра. Как только похитишь ее, доставь сюда, обеспечь всем необходимым, успокой. Скажи, что это временная мера, и скоро она вернется на службу. Дай ей все, что ни попросит. И относись не как к пленнице, но как к гостье. Понятно?

Я спрыгиваю с кресла и замираю в низком поклоне.

– Всенепременно, ваше высокоблагородие! Позвольте уточнить – сколько она должна провести в заключении?

Деменцио раздраженно бьет ладонью о подоконник.

– Сказал же тебе – не в заключении! И не в изгнании. А просто у нас в гостях. Сделай все деликатно – так, чтобы никто не пострадал! Аккуратно, уважительно и галантно. Ты ведь кавалер?

И бросает на меня насмешливо-пренебрежительный взгляд. Думает, я не обращаю внимания. А я все вижу и замечаю! Но его отношение ко мне – дело второстепенное: я не нарцисс и гордость мне чужда. Гораздо важнее, что он искажает волю Курфюрста. Я чувствую это кожей, ощущаю всеми фибрами светлой, добродетельной души. Верной Государю души. Приказ неполон – Принцепс хочет чего-то иного.

Первый советник подходит к зеркалу. Поправляет прическу и галстук. Похоже, аудиенция подходит к концу.

– Отвечаю на твой вопрос: гостить у нас она будет недолго. От силы день-два, а затем – обратно в Великое следствие. В любом случае, я тебе сообщу!

Поворачивается, направляется к двери. Замирает возле меня.

– Йакиак, еще раз повторяю: спешить некуда! Посиди здесь, осмотрись – ты должен знать этот дом как свои пять пальцев. И не поддавайся на провокации! В отличие от… – Деменцио запинается, едва не сказав, как мне кажется, чего-то исключительно важного. – В отличие от многих, я не сторонник жестких мер. Ни одного волоска не должно упасть с головы прекрасной Иненны!

Вздохнув, он выкладывает из карманов несколько яблок, с ностальгией смотрит на них, словно прощаясь, и, изловчившись, бросает в помойное ведро в противоположном углу комнаты. Метко! Все до единого – в урне. Точное попадание!

– Все, Йакиак, мне пора! Экипаж уже подан – поеду на инспекцию военных поселений. Пора их упразднять – давно стали неэффективны. А ты оставайся здесь – ешь, пей, угощайся. Только яблоки не трогай – они червивые. В общем, чувствуй себя как дома. Деньги – в комоде: бери, сколько вздумается. Это на оплату твоих услуг и на содержание Иненны. Ни в чем ей не отказывай! И ни в коем случае не рассказывай об этом месте ни Дункану, ни Настоату. Особенно Настоату. Впрочем, это и так очевидно. Удачи!

Деменцио берет фолиант с изображением рыбы, якоря и каравеллы (будет, что почитать по дороге!), кланяется и, сделав пару шагов, исчезает за дверью. Я выхожу за ним – попрощаться. Скрипя плохо промасленными колесами, экипаж отъезжает.

Я остаюсь один. Ветра почти нет. Сухо. К вечеру будет жарко. Первый день на моей памяти, когда не идет дождь. Наверное, это знак – солнцестояние и равноденствие посреди осени.

Не буду заходить внутрь – подышу свежим воздухом, погуляю, подумаю. Размышления у парадного подъезда. «Не страшат тебя громы небесные, А земные ты держишь в руках».

* * *

Деменцио Урсус, несомненно, что-то скрывает. Он исказил, извратил приказ, полученный свыше. Моя цель – понять, чего именно хотел Государь; принять Его Слово в первозданной красе; узреть в наготе, очищенным от последующих наслоений. Пурификация, освобождение, возвращение к праистокам.

По-моему, Деменцио допустил ошибку, заявив, что не сторонник жестких мер – в отличие от «многих». Кто эти призрачные, эфемерные «многие»? Фигура умолчания, эвфемизм, антифразис – упоминая «многих», мы говорим о Едином. То есть о Нем – о Курфюрсте. Ибо кто же еще, кроме меня и Деменцио, имеет отношение к делу?

Моя цель как подчиненного и гражданина – распознавать, предвосхищать желания Гениев, Апостолов и Титанов. Разумом проникать в то, что творится в их душах. Нужно прочувствовать, ощутить, чего от меня хочет Курфюрст, какова Его незыблемая, сакральная воля. Раствориться в помыслах Его, воспринять священное бытие, исходящее от Него, как от источника вечного света.

Я сажусь на скамейку, накрываюсь шинелью. Она – словно остов, панцирь, защищающий меня от внешнего мира, оберегающий от зла и напастей. Возвожу очи к небу. «Не мучь же меня, о Создатель! Великий Курфюрст, дай знак – чего тебе надобно, Старче?»

Птицы щебечут в ярких, оранжево-красных кронах деревьев. Солнце светит все ярче – омытый тысячелетним дождем Город искрится, сияет, сонно потягивается, улыбаясь грядущему пробуждению. Живописные бульвары залиты ароматом цветов, распускающихся посреди осеннего зноя. Лазурный горизонт окаймляют леса, в них – оборотни и дикие звери. Но угрозы более нет – все плохое уже позади. Я знаю: Золотой век у порога.

С холмов доносится благоухание винограда – урожай в этом году будет отменный. Сочные, лиловые гроздья обратятся в вино; словно по венам, растечется оно по проспектам и закоулкам. Город напьется пьян и будет свободен!

Вдали гремит гром. Душно. Я задыхаюсь в шинели, но снять ее не могу – она стала мне второй кожей. Сбросить ее невозможно, ведь я не ящерица и тем более не змея. Склизкая, противная, отвратительная – что может быть хуже? Нет, я – словно великий Дракон, призванный нести добро во имя Курфюрста. Огромный, огнедышащий Ладон, Йакиак бурерожденный. Отец всех Драконов!

Наверное, я был неправ, я – все же нарцисс. То, что я делал доселе, – совершал лишь ради себя, ради собственного, эгоистичного блага. Больше я так не хочу! Мир очистился от вековой скверны – и душу свою я алчу узреть в белоснежных, чистых одеждах. Хочу раствориться в том, что выше, сильнее, созидательнее меня, жажду приобщиться к всеобщему благу. Сладкие, лучезарные грезы!

Грохоча по мостовой, мимо проезжает дилижанс – то ли машина, то ли карета. Мотор ревет, но еще громче звучит дешевая песня, доносящаяся одновременно из кабины и репродуктора. Должно быть, очередной кавалер прохлаждается с дамами. Удивительно, но меня это не раздражает. Напротив, музыка трогает за живое. Словно светоносный, белокрылый хор ангелов, она наполняет мое естество:

Отдай судьбу в святые руки!

Не бойся, Я всегда с тобой.

Слепой Нарцисс, дитя разлуки,

Всего лишь шаг – и ты герой!

Я не в силах отвести взгляда… Свершилось! Ответ, знак, приказание свыше. Слово Курфюрста. Но что конкретно ты хочешь? Прошу, молю тебя, сообщи! Я – в Твоей власти.

Дилижанс скрывается за поворотом, и еще долго в ушах моих звучит райская песнь серафимов. Дыхание успокаивается, я медленно выхожу из оцепенения, как вдруг замечаю маленького, приземистого, небритого человечка. Прихрамывая, он понуро бредет по дороге: в левой руке полупустое ведро с малярным валиком и заляпанной кистью; под мышкой – свернутый рулон, перевязанный серой тесемкой. Словно не замечая меня, он останавливается напротив, возле осыпающихся каменных казематов, вздыхает, горестно озирается по сторонам. Поплевав на ладони, берет валик, макает в ведро, наносит бесцветную жидкость на стену. Подождав пару секунд, разворачивает рулон, попутно отгоняя надоедливых оводов, и вытянувшись в струнку, клеит плакат как можно выше, под самую крышу покосившейся допотопной хибары.

Я уж было подумал, что это революционер, вольнодумец, замаскировавшийся под работягу – ибо кто же еще решится подходить к казематам? Хотел сообщить куда следует: выявление агитаторов – обязанность каждого законопослушного гражданина. Но все оказывается проще: прямо напротив меня висит рекламный плакат, а не какая-то оппозиционная карикатура. Конечно, тоже не очень красиво (порча фасада правительственного здания!), но не смертельно. Доносить пока что не буду.

Человечек, смачно харкнув в сточную яму, столь же неторопливо уходит. Стрекот цикад в полуденной тишине становится смелее и громче. Я встаю со скамейки. Кутаясь в шинель, подхожу ближе. Любопытство меня непременно погубит! Всматриваюсь в текст и картинку – броскую, многоцветную литографию. И вижу… Боже, что́ я там вижу!

Грозный огнедышащий дракон – тот самый, что рисовался моим воображением минуту назад. Пламенем своим он выжигает траву и репейник; снизу – выспренняя надпись:

«Элитные газонокосилки. Плоские, овальные и цилиндрические лезвия из нержавеющей стали.

По когтям узнают льва – Ex ungue leonem[91].

Будь беспощаден к сорнякам, сныти и чертополоху! Выжги дурман каленым железом!»

Вот оно! Чудесное знамение, символический акт! Трава-дурман – это, несомненно, Иненна. Своей красой она застилает человеческий разум, порочностью – приводит мысли в смятение, изворотливостью пробивает дорогу там, где другим не под силу.

Иненна – сорняк, что отвлекает Дункана от служения Городу, ввергает Деменцио во искушение, заставляя идти наперекор воле Курфюрста. Но главное – она восстановила против себя всемилостивого Государя, что окормляет наш Город, одаривая его блаженством и благодатью. К тому же, общается с Настоатом, а может – и с Ламассу, подлинным злом нашего мира.

С тех пор, как она появилась в Великом следствии, все пошло наперекосяк! Пока Дункан прислушивался ко мне, в Городе царили мир и согласие, но стоило Иненне переступить порог нашей обители, как начались злоключения. Убийства, интриги, подлость, разврат. Раньше я связывал эти напасти с кознями Ламассу и Настоата, но теперь… Теперь глаза мои наконец-то открыты!

Прозрение! Оно сродни восторгу, наитию, экзальтации, только куда мягче, ласковее и нежнее. Оно – словно шелк, елей, внутренний свет, растекающийся по усталому телу. Как никогда прежде, я восхищаюсь дальновидностью Государя – Он все знал наперед, все предугадал и предвидел. Его Софию, Премудрость невозможно даже помыслить! Он ниспослал мне знамение, дабы я узрел Его божественную волю. Музыка, надпись, рисунок – все сходится воедино!

Я чувствую – это она, долгожданная метаморфоза! Из забитого, никому не нужного старика я превращаюсь в воина света, солдата Всемогущего Государя. Как истинный рыцарь, я буду «беспощаден к сорнякам и чертополоху», «выжгу дурман каленым железом»! К этому мгновению я шел всю свою жизнь – и ждал лишь одного знака, намека на принадлежность чему-то высшему, трансцендентному. Я не один, я – часть огромной машины, но не винтик, шуруп или гайка, как полагал прежде. Нет, я – ее стержень, мотор, приводящий в движение прочие шестеренки.

Откладывать дальше нельзя – огонь страсти жжет меня изнутри. Пришло время спасти Вечный Город, восстановить попранную справедливость: объединить Троицу – Принцепса, Деменцио и Дункана Клаваретта. Все, что для этого нужно – устранить яблоко раздора, Иненну Прекрасную. Не «изолировать», как требовал Первый советник, а именно устранить, попутно воздав ей за то, что она нечестиво заняла мое место подле Начальника следствия. Место, причитающееся мне по праву. Я бы даже сказал – по природе.

Таково слово и дело – закон, данный Курфюрстом. Я – орудие судьбы в Его священных руках.

О дивный новый мир, взгляни на меня, улыбнись: сегодня я стал Человеком!

* * *

Что ж, довольно высокого штиля, запутанных, умопостигаемых сущностей! От теории пора перейти к практике – созидательному, богоугодному делу.

Все оказалось проще, нежели я думал. Наскоро собравшись, я покинул конспиративную квартиру (к чему она мне? Похищение не входит в мои планы) и вернулся в Великое следствие. А оно уже кипело, как муравейник!

И было от чего! У всех на устах одна новость: сегодня вечером Иненна собирается встретиться с Настоатом. Потрясающе! Королевский подарок судьбы! Осталось лишь выяснить, где и когда именно.

– Многоуважаемая, великодушная мадемуазель! – обращаюсь я к секретарше. – Не подскажете ли…

– Я еще позавчера четко растолковала этому вашему, как там его… Деменцио Урсусу, что никакая я не мадемуазель, – рычит на меня Мегера. – Что за пошлые повадки? Ты-то куда лезешь, Йакиак?! Понахватался привычек у высокопоставленных идиотов. Сам болван – и другим подражаешь!

– Извините… Я не хотел! Нечаянно. Непреднамеренно-с… Простите!

Черт, смелости у меня до сих пор не прибавилось! Но ничего – после расправы с Иненной я стану совсем другим человеком – сильным, отважным, знающим себе цену. И даже слегка заносчивым, высокомерным. Таким, каким мечтал быть с самого детства!

– Пожалуйста, я вас не затрудню! Всего одно слово… Скажите, где именно встречается Иненна с подозреваемым, Настоатом?

– У моста Двенадцати Пороков, после заката, – пренебрежительно бросает мне секретарша. – Отвали!

Почтительно кланяюсь, улыбаюсь, протягиваю изюм в шоколаде. Игриво и многозначительно указываю на сладость глазами – мол, угощайся! От напряжения очки чуть не падают с носа.

А затем, как и просила старуха, отваливаю. Когда-нибудь я брошу тебя в застенки! На перевоспитание – пока не научишься быть любезной. Со мной, Уважаемым Йакиаком.

Ну вот и все – больше рассказывать нечего. Беру меч, ухожу восвояси. Рабочий день завершен.

Ждем вечера.

* * *

Готово! Все монументальное совершается просто – по мановению руки, по щелчку пальцев.

Иненна повержена; лежит, истекая кровью. Мертва – и больше уже не воспрянет. Мост подбадривает меня, шепчет: «Молодец! Теперь разберись с Настоатом. Он узнал тебя, видел лицо… Прикончи скотину! А голову на блюде поднеси в дар Курфюрсту. Уподобь себя Юдифи и Саломее, а Его – Великому Кесарю». Быстро же Мост подобрал ко мне ключик!

Настоат копошится в сумраке ночи. Извивается, словно змея, – его длинные руки по-прежнему представляют опасность. Но им не отвратить праведного гнева – сегодня Город станет светлее и чище.

Последнее мгновение, вздох, истечение жизни – скоро, совсем скоро! Думаю, он готов к смерти. Наклоняюсь, дабы насладиться триумфом, узреть страх этого жалкого, никчемного существа. Слишком долго я боялся окружающего мира – теперь он будет бояться меня!

Но вместо испуга я вижу насмешку. Обжигающий гомерический хохот. Как же так? Разве я не ужасен?

– Что… Что?.. Почему вы смеетесь?

Хрипит. Пытается подняться. И слышу я глас, доносящийся из его нечестивого чрева:

– Ригель, у меня для тебя отвратительная новость!

Поздно, дружок! Ты уже мертвый.

Глава XVII

Aut Caesar, aut Nihil[92]

Ландграфский дворец. Хрустальная ночь св. Варфоломея

Смущенно улыбаясь, Лисаветт преграждает вход в Тронную залу. Копны его длинных, светлых, по плечи, волос обрамляют открытое мужественное лицо, обветренное и загорелое, как у крестьянина, путешественника или монаха.

– Ваше превосходительство, подождите пока здесь! Или пройдите в Красную комнату. Курфюрст не готов вас принять, собирается с мыслями. Буквально пару минут! Насколько я знаю, предстоит ключевой разговор – рекомендую и вам подготовиться. Возможно, отсюда вы выйдете в ином статусе.

И заговорщически подмигивает. Что он имеет в виду? Меня планируют арестовать? Допросить? Заковать в кандалы? Я уверен – все это происки Деменцио Урсуса! Но Лисаветт? Я всегда знал его как добряка – искреннего и честного, пускай и недалекого друга. А теперь он насмехается надо мной и моим грядущим несчастьем! И его перетянул на свою сторону вездесущий Первый советник… Змий, есть ли предел твоей хитрости?!

– Лисаветт, а Деменцио Урсус сейчас там, у Курфюрста?

– Никак нет, господин Клаваретт! Он на инспекции поселений. Будет чуть позже. Его Величество Государь в одиночестве.

Отлично! Все, как и предрекал Настоат. Дворец пуст – если нет Деменцио, то и преторианская гвардия мне не помеха. А мои люди ожидают снаружи – подам сигнал, и они возьмут под контроль замок. Еще пара часов – и Иненна будет мною гордиться!

– Как-то все затягивается… Проводи меня в Красную комнату. Хочу немного отдохнуть и подумать.

– Конечно! Как вам будет угодно. Следуйте за мной!

С золоченых стен на меня осуждающе смотрят портреты. Знают, что я планирую сделать. А как быть? Как мне быть? Может, посоветуете? Порицать все горазды! Если сегодня не поставить точку, то Деменцио сожрет меня с потрохами. Стоит ему вступить на престол, как я буду трупом.

С утра выпил немного виски. Для храбрости. Она мне точно понадобится – ибо такого случая, как этим вечером, уже не представится. Сегодня сделаю то, что должен, а завтра, максимум послезавтра брошу пить. Гражданам нужен трезвый правитель.

– Дункан, пожалуйте сюда – вот и она, Красная комната. Проходите. А я постою здесь, во избежание соблазна. Не нравится мне аура, исходящая изнутри. Пугает… Располагайтесь! Как только Курфюрст будет готов, я сразу же вас позову. Подумайте о будущем – впереди серьезные перемены!

Лисаветт благосклонно кивает и громко хлопает дверью. Хотя, скорее, это не он, а сквозняк, чувствующий себя в полупустом, безлюдном замке, как дома.

Не понимаю, что хочет сказать альгвасил… На что намекает? Неужели заговор раскрыт? В любом случае, отступать поздно!

Я вздрагиваю – такое ощущение, что за мной наблюдают. Лисаветт прав: здесь действительно тревожная обстановка. Красный бархат режет глаза, создает ощущение беспокойства. Все – стены, пол, потолок, даже мебель – красного цвета. Ни одного другого оттенка! Зачем эта комната во дворце? Она больше походит на камеру пыток.

Музыкальная шкатулка в дальнем углу ни с того ни с сего начинает хрипеть. Диск ее крутится медленно, с перебоями: то полностью останавливаясь, то вновь ускоряясь. Фарфоровые куклы изображают странную сцену: лежащая на спине балерина бьется, дрожит, словно в конвульсиях. Губы ее ярко накрашены – кажется, будто она захлебывается собственной кровью. Неподалеку – маленький гоблин с самурайским мечом; за ним – еще одна фигура, опрокинутая навзничь. Это что, так и задумано? Или кто-то сломал шкатулку, нарушив первоначальную гармонию и композицию?

На ум почему-то приходит Иненна. Как там она, моя любимая, дорогая? Встретилась ли с Настоатом? Эскорт, естественно, не взяла: хочет рисковать – ее право. Может, стоило подстраховать? Вместо дворца пойти к мосту Двенадцати Пороков? Нет, это глупость! Я поступил верно.

«Дункан, что бы ты выбрал: жизнь Иненны или престол Вечного Города?» – ехидно шепчет мне внутренний голос. В последнее время он стал слишком громким, многое себе позволяет… Вопрос чудовищен сам по себе – ответа от меня не дождешься.

«Дождусь! – насмехается мой демон-мучитель. – Еще как дождусь! Ответом служит то, что ты сейчас здесь, а не вместе с Иненной. Если с ней что-то случится, ты будешь виноват не меньше убийцы».

Заткнись! Заткнись, исчадие ада! Ты не имеешь права говорить со мной в таком тоне. Ты – это я, и обязан мне подчиняться.

Наконец внутренняя тварь замолкает. Боюсь, ненадолго – к сожалению, мы с ней навечно.

Зато, нашипевшись вдоволь, начинает играть шкатулка: ария Макбета, убивающего короля Дункана. Дурное предзнаменование! Хотя, может, я как раз Макбет?

Стук в дверь возвращает меня к реальности.

– Господин Клаваретт! – доброжелательно доносится снаружи. – Государь готов вас принять. Пойдемте!

Бегом выскакиваю из комнаты. Пары минут наедине с собой было более чем достаточно.

Надо сосредоточиться – предстоят самые важные мгновения моей жизни. Рука – на эфесе шпаги, грудь колесом, во взгляде – ни тени сомнения. Надеюсь, я выгляжу именно так – нельзя показать колебаний.

– Заранее поздравляю! Искренне рад, мой друг! Я ведь знаю вас практически с детства. – Лисаветт растроганно раскрывает объятия. – Еще со времен обороны Города от Картаго. Сегодня – день долгожданного триумфа!

Какая нелепая актерская игра, как подло он издевается! Не ожидал… Думал, альгвасил – мой сподвижник, единомышленник, верный товарищ, а оказалось – изувер и насмешник.

– Вперед, Дункан! Его Величество Курфюрст имеет сообщить вам прекрасную новость.

Двери распахиваются – я поправляю воротник и захожу. Горделиво подняв голову и почти не дыша, я иду, стараясь чеканить шаг, чтобы звон шпор эхом отдавался от мраморного пола. Получается великолепно. Теперь никто не заподозрит меня в неуверенности и нерешительности.

Смущенно улыбаясь, Лисаветт преграждает вход в Тронную залу.

* * *

Как прекрасен свежий ночной воздух! Я стою здесь, на балконе, и вновь чувствую себя молодым. Давно забытое ощущение – со времен казни Майтреа я никогда не был столь чист и свободен. Умиротворение – я думал, что навсегда его потерял, но сейчас, в преддверии смерти, оно внезапно вернулось.

Сегодня произошло нечто невероятное – весь день светило яркое солнце. Ни капли дождя, ни дуновения ветра! К вечеру вновь разразилась буря, но это уже мало что значит. Я понял намек – решение принято верное. Плутая в потемках, я инстинктивно выбрал правильный путь – и, несмотря на противодействие Деменцио, Городского приората, Церкви – да что уж говорить, всей Ландграфской администрации! – настоял на своем, не уступил их угрозам, требованиям и молитвам. И сейчас, спустя пару минут, я, наконец, завершу – триумфально завершу начатое!

Все готово: завещание подписано и заверено Лисаветтом. Последний, небось, уже проболтался Дункану, что сегодня его официально объявят наследником трона. Не умеет хранить важные тайны! Я его не виню – он так радовался, когда узнал, что именно Дункан станет следующим Государем! Любит его до беспамятства, говорит – никого благороднее и честнее не сыскать в целом Ландграфстве. Надеюсь, он прав!

Лисаветт, Лисаветт… Сущее дитя! С самого утра ходил и бормотал: «Это лучшее решение всей вашей жизни! Судьбоносное! Эпохальное! Не пожалеете!» Один и тот же рефрен – и так, наверное, раз двадцать! Думаю, на том свете мне будет не хватать его ребяческой непосредственности. Читал как-то описание Лисаветта в газете. Или в романе? Неважно: «У Великого альгвасила доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство – многим женщинам нравится. Тихий такой, кроткий, безответный, согласный, на все согласный. А улыбка очень хороша». В самую точку!

Из-за облаков выходит Луна. Черная буря, пришедшая из глубин океана, мало-помалу стихает. Несколько часов назад громыхало так, что я, сидя в крытой оранжерее, ощущал себя в чистом поле, или на плоту посреди открытого моря. Мороз пробегал по старческой коже. Разверзлись небеса, амадины и какаду в ужасе метались по клеткам, игуаны прятались по углам, и даже волк, мой любимый степной волк Гарри Галлер, содрогался от безотчетного, обуявшего его страха. Тьма шла от моста Двенадцати Пороков, эпицентра неистовой бури. А потом внезапно все прекратилось – ни грома, ни молний; лишь циклопические волны да порывы холодного ветра. Жизнь заиграла новыми красками – даже Гарри Галлер, опомнившись, оставил мысли о самоубийстве.

Позади я слышу шаги – это, скорее всего, Дункан. Не ожидал, что сегодня он придет во дворец, планировал объявить обо всем завтра. Но когда Лисаветт доложил, что Начальник следствия просит аудиенции, в душе моей стало светло и спокойно. Сама судьба указывает мне дорогу! Спонтанный визит Дункана позволит прямо сейчас, не откладывая, объявить его будущим Государем.

Оборачиваюсь. Красавец! При мундире, шпаге и эполетах. Ландграфство будет гордиться своим новым монархом. В глазах его сталь – удивительно, раньше я этого не замечал. Видимо, до сих пор на меня злится. Не беда! Как только прочтет Закон о престолонаследии – моментально оттает. Даст Бог, простит меня за годы забвения и безвестья. Поверь, мой мальчик, я всегда ценил тебя выше всех! Выше всех в этом несчастном, изменчивом, непредсказуемом мире…

– Дункан! Приятный сюрприз! Проходи, чувствуй себя как дома. Чаю, вина, виски?

Надо же, какой гостеприимный! С чего бы? Сотни лет – одни унижения, а тут лебезит, как примерный хозяин. Боится, догадывается, зачем я пришел. Чует собака, чье мясо съела!

– Пожалуй что виски. Нельзя понижать градус!

Курфюрст смотрит на меня исподлобья. Неудачная шутка, согласен! Но иной ты недостоин.

– Бери, наливай! Все напитки в твоем распоряжении, – разочарованно говорит Принцепс. – Хотя я бы предпочел, чтобы ты сохранил трезвость мысли. Предстоит серьезный разговор.

Даже тут мне указывает! Словно властный папаша. Хорошо, последний раз подчинюсь – и баста. Наливаю себе сельтерской. Ему не предлагаю – пусть сам потрудится.

Как враждебно ко мне он настроен! Знаю, я заслужил, но все же больно, очень и очень больно… Он мне как сын. Родных детей я так и не нажил, но даже те, кого я воспринимаю близкими по духу, чураются меня, брезгуют, сторонятся. Плачевный финал бессмысленной саги…

Может, потому я и хочу назначить Дункана новым Курфюрстом, что отчаянно нуждаюсь в частичке тепла, мягком, понимающем взгляде, благодарных, нежных объятиях. Личное неотделимо от Городского, человеческое – от божественного, внеземного.

Принцепс садится за стол, подпирает голову руками. Тело трясется, по лбу и щекам катится пот – старческая деменция во всей ее смертоносной красе. Деменция… Надо же, только сейчас осознал, что у Урсуса – говорящее имя. Жаль, что это не он подыхает – как бы ни презирал я Курфюрста, Первого советника я ненавижу куда больше.

– Вот что, мой мальчик! – Какая отвратительная фамильярность! Обращается ко мне, будто я ему чем-то обязан. – Наконец, этот день настал! Чуть позже я сообщу тебе кое-что важное… Но для начала скажи, зачем ты просил аудиенции? Хочешь что-то со мной обсудить?

Курфюрст растягивает слова, словно умирающий попугай или поющая кукла, у которой вот-вот сядет батарейка. Жалкое зрелище! А то, что ты собираешься мне рассказать, я и так знаю: Деменцио – грядущий правитель. И не надо меня утешать – нет, мы не помиримся. И не сработаемся. Остаться должен один – именно поэтому я сюда и явился.

Между тем давно пора перейти к делу. Часы тикают, отмеряя секунды – Первый советник скоро вернется, а вместе с ним – «око Государево», преторианская гвардия. И лик ее будет ужасен. Чего же я медлю? Боюсь, сомневаюсь… Неужели я ни на что не способен? Парадный мундир, амарантовые аксельбанты – все это видимость: снаружи – павлин, а внутри – трус, курица, канарейка. Я такой же, как Йакиак – у него вряд ли хватило бы смелости взять судьбу в свои руки.

Пока я колеблюсь, надо тянуть время.

– Господин Курфюрст, вот уже сотни лет никто не обращается к вам по имени… Во всех газетах – лишь Государь, Принцепс, Помазанник Божий, Суверен, Солнцеликий. Примат общественного над индивидуальным. Мне кажется, это несправедливо – вы перестали быть человеком и превратились в абстрактную функцию, безличностную идею. Пожалуйста, напомните, как вас зовут?

– Лай Иокасто.

– Точно, Лай! Я хотел обсудить с вами дело Настоата. Деменцио передал мне приказ максимально ускорить расследование. Возможно, даже сфабриковать улики. Я, естественно, отказался: как говорится, честь – жизнь моя, и обе растут из одного корня. Однако мне хотелось бы узнать вашу точку зрения. Почему вы уверены, что именно Настоат – тот самый убийца?

Хорошо, пару минут я выгадал. Курфюрст заводит шарманку – начинает что-то доказывать, кашляя и страдая одышкой. Естественно, я не слушаю – погружен в свои мысли.

«Преступник», «интуиция», «неопровержимые улики», «вклад в твое будущее» – доносятся до меня отдельные слова, которые, по правде, меня мало волнуют. Передо мной – дилемма: кто я – «тварь дрожащая» или «право имею»? Если первое, то в чем цель моей жизни? Быть всегда на побегушках, на второстепенных ролях? Прислуживать тем, кто ниже меня и по происхождению, и по духу? Нет, ни за что! Такой участи я себе не желаю! Как там говорил Настоат? Fortes fortuna adiuvat – судьба благоволит сильным. Пора действовать!

«Но… все же… убийство? Как потом с оным жить? Готов к адским мукам? – вновь просыпается внутренний голос. – Ландграфский престол не стоит ни единой капли крови. А если, по-твоему, стоит, то ты – никудышный, бездарный правитель! Нет никакой дихотомии и дуализма, нет “право имеющих” и “тварей дрожащих”. Мы все одно! Дилемма – лишь у тебя в голове! Отбрось ее, очисти разум от скверны – и непременно станешь Курфюрстом. Я обещаю!»

Часы на стене бьют полночь. Двенадцать мерных ударов, что эхом разносятся по Тронной зале. Курфюрст вздрагивает, заканчивает монолог. Я не успел… Или отступил, повинуясь внутреннему голосу.

Принцепс встает. Что-то мы засиделись. Зачем-то обсуждали убийства и Настоата. Я так и не понял, чего хотел от меня Дункан… Впрочем, сейчас это уже совершенно неважно. Ибо пришло время официально провозгласить его наследником, регентом и соправителем. Представляю, каким счастьем будут светиться его глубокие, изумрудно-голубые глаза!

– А теперь, друг, я хочу сообщить тебе заветную новость. Лисаветт! Лисаветт! – из последних сил кричит Курфюрст сиплым, срывающимся голосом.

Великий альгвасил вбегает в Тронную залу. Теперь все пропало! Упустил момент – с двумя мне точно не справиться. Это конец…

– Будь добр, огласи мое завещание, – хрипит Принцепс. – А я пока постою на балконе – не хочу упустить ни секунды этой прохладной, чарующей ночи.

Лисаветт достает из кармана мятого, мешковатого сюртука два сложенных пополам, потрепанных, ветхих листочка. Каждый из них – с ландграфским гербом и печатью. Вестимо, Закон о престолонаследии и Завещание. Сразу заметно – серьезные документы, даже молью насквозь не проедены. Мысленно я усмехаюсь – что́ еще остается?

Альгвасил начинает читать. Не утруждайся – мне все известно: Деменцио на престоле, а я – снова в пролете. Несчастливая участь! Небось кинут какую-нибудь кость типа формального повышения. Швырнут прямо под ноги – обглоданную, вонючую, грязную. Может, даже погладят, утешат – а потом пнут, что блохастого пса, и вышлют подальше от ландграфской столицы. И это еще в лучшем случае.

К горлу подступает ком, в глазах – слезы. Не слышу, что́ читает, о чем говорит Лисаветт. И улыбается так довольно-довольно… А Курфюрст молча кивает – мерзко, гаденько, по-плебейски…

Боже, какой я слабак! Ведь была возможность выбраться из этого ада. Внутренний голос врет: ад не внутри, он снаружи. Что значат угрызения совести по сравнению с тем, что предстоит испытать? Всякая чернь будет указывать пальцами, перешептываться, смеяться: «Смотрите, он мог стать Государем! Герой войны, полководец, красавец, человек чести – а теперь на услужении у Деменцио Урсуса. Точно как Йакиак. Ха-ха-ха, подумать только, какое ничтожество! Жалкая, ущербная персоналия!» Их беззубые рты будут сниться мне целую вечность… Такое же отребье, как Нарохи тогда, на поляне! А уж Ламассу с Настоатом поиздеваются вдоволь. Даже Энлилль будет хихикать в своей душной каморке. И самое страшное: Иненна, несомненно, уйдет к кому-то другому – кому-то более успешному, решительному и целеустремленному, а может – и беспринципному. Скорее всего, к Настоату – он ей явно небезразличен…

Что, голос, скажешь, я излишне параноидален? Спорить не буду – возможно. Но ты должен уяснить одну вещь: бесчестье, общественное мнение, народная молва – вот истинная преисподняя. «Ад – это другие», как и предсказывал Ламассу. А мифические душевные муки, терзания, совесть – всего этого даже не существует: фантазм, иллюзия, зияющая пустота! Их нет – равно как и тебя, мой внутренний демон. Запомни это мгновение: ты был повержен!

Наконец… Наконец! Я подавил эту сволочь, змею, сидевшую во мне – она замолчала. Теперь разум свободен – прочь упаднические, эсхатологические мысли! Трезвым взглядом оцениваю обстановку: не все еще потеряно, есть шансы! У меня шпага – и это самое главное. А у них – то, в чем я столь сильно нуждаюсь. Престол Вечного Города.

Курфюрст стоит, вглядываясь в непроницаемую пелену ночи, любуется огнями Адмиралтейства. На лице – умиротворенная улыбка. Я подхожу сзади, чтобы он не заметил. К тому же, не хочу смотреть в его серые, стариковские, выцветшие глаза – не знаю, страх это, стыд или смущение. Лисаветт, тяжело дыша, зачитывает документ – когда он осознает, что произошло, будет уже поздно.

Медленно, скрываясь в тени, достаю шпагу из ножен – тихо, спокойно, чтобы никто не услышал. Не должно быть ни шороха, ни лязга, ни даже движения мысли! Со всей силы сжимаю эфес – пальцы бледнеют и затекают, изумруды больно впиваются мне в кожу. До сих пор я убивал лишь дикарей, берсерков, кинокефалов и иных тварей – но сегодня совсем другой случай. Сегодня я прикончу главного врага рода людского – и в награду стану Курфюрстом!

Скорее, пока не передумал, пока вновь не стал слабым! Звезда Полынь улыбается мне с небосклона. Вперед! Действуй!

Размахиваюсь и вонзаю лезвие старику в спину. По самую рукоятку! Точно так же, как он некогда заколол песьеголовца. Правда, он это сделал лицом к лицу, во время сражения – но столь ли уж велика разница?

Плоть Курфюрста издает сочный хруст – такой, с которым обычно арбуз разрезают на половинки. Я и забыл, как это просто! Слабый стон, ни малейшей попытки сопротивления! Идеально!

Закрываю старику рот ладонью – вблизи дворца лишь мои люди, но предосторожность все же не помешает. Тело Курфюрста обмякает в моих объятиях; окровавленное лезвие шпаги торчит у него из груди. Насквозь! Значит, есть еще силы.

Падая, он смотрит мне прямо в глаза – непонимающе и одновременно смиренно. Не надо! Прекрати! Это именно то, чего я боялся… Вот почему решил бить со спины! Меня словно током пронзает: нужно добить, добить как можно скорее – пока разум не успел осознать импульс, пока совесть вновь не проснулась. Быстрее! Закрыть его пустые глаза, чтобы они не снились мне ночью.

Но нет! Не о том сейчас надобно думать – позади меня Лисаветт. Резко оглядываюсь – Завещание и Закон о престолонаследии до сих пор у него в руках; от неожиданности и страха он не в состоянии вымолвить слова. Я потерял чувство реальности: то, что длилось для меня целую вечность, для него заняло лишь секунду.

Прости, Лисаветт, когда-то ты был моим другом. Но сегодня оказался не в то время не в том месте. Как говорится, попал под горячую руку… Я хотел бы этого избежать, но теперь уже ничего не поделать…

Резким рывком выдергиваю шпагу из тела Курфюрста, он едва вскрикивает и заваливается набок, правой щекой припадая к холодному полу. Кровь течет изо рта, еще немного – и начнет затекать в ноздри. Надо перевернуть его на спину: захлебнуться собственной кровью – такой смерти я и врагу не пожелаю. Но все это после – сейчас нужно разобраться с испуганным альгвасилом.

Стремительно выскакиваю с балкона, прыгаю на Лисаветта и быстро, словно ножом или кинжалом, с десяток раз пронзаю его слабое, податливое тело. Как и Курфюрст, он не делает ничего – не сопротивляется, не зовет на помощь, лишь смотрит, неотрывно смотрит мне в душу.

На этот раз все наверняка – пара мгновений, и Лисаветт уже в царстве мертвых. Лицо его застывает, на нем – нечто вроде улыбки: уголки губ слегка подняты, вокруг глаз – морщинки… Прости, прости, я не хотел! Но так было нужно.

Разжимаю пальцы, вытаскиваю из рук альгвасила два документа – лучше сразу, иначе потом будет трудно. Трупное окоченение начинается почти сразу – в Городе, среди болот и трясин, уже через минуту после кончины тело обращается в соляной столп, словно это Содом и Гоморра. Сегодня же сожгу завещание – ничто не должно стоять на моем пути к власти.

Возвращаюсь к Курфюрсту, он хрипит, едва дышит. Пора прекратить его муки.

– Зачем? Скажи, зачем?.. – шепчет он через силу. – Я провозгласил тебя Государем! Пара дней, и меня бы не стало…

Что такое ты мелешь? Даже на пороге смерти остаешься лжецом и лицемером!

– Деменцио – ваш наследник. А я так – блудный сын, изгой, пария, отщепенец, который никогда и никому не был нужен… Да, я сотворил зло – но восстановил справедливость!

– Посмотри… Посмотри завещание!.. Лисаветт… Зачем ты так с ним? Он ликовал, радовался, что ты станешь Курфюрстом…

Хватит! Хватит мучить меня и себя, не подыгрывай моей внутренней твари… Я ее связал, замуровал, посадил в клетку, но сейчас она опомнилась, пробудилась и неистово гнет, ломает железные прутья. Вот-вот вырвется на свободу! И как мне жить после этого?

Перевожу взгляд на завещание: «Божиею милостью Мы, Курфюрст, Принцепс и Суверен Святого Ландграфства, Лай Иокасто, повелеваем впредь и во веки веков наследником Нашим, держателем земель Городских и близлежащих Предместий, а такоже всей Пятой стороны света до самых Ея отдаленных окраин отныне почитать сиятельного Дункана Клаваретта, Начальника Великого следствия, коего Государь с сего дня признает по закону Династии и Майората своим Духовным, Приемным и Названым Сыном. Иные претенденты на трон (эрцгерцоги, маркграфы, тетрархи, штатгальтеры, министры, генеральные секретари, ярлы, епископы, эфоры, прелаты, аппаратчики, национальные лидеры, консулы и проконсулы, базилевсы, конунги, диадохи, стратеги и иже с ними, etc.), вне зависимости от их родословной, титула, происхождения и занимаемой должности, а также степени родства с предыдущими Правителями Города (включая мезальянсы и морганатические браки) лишаются какого бы то ни было права наследования иначе, как по Державной Воле самого Дункана Клаваретта».

Я теряю дар речи… Пробившись сквозь частокол изуверски закрученных фраз и высокопарных канцеляризмов, я с ужасом понимаю: то, что произошло сейчас, было не только чудовищным и бесчеловечным, но и абсолютно пустым, напрасным, бессмысленным злодеянием. А точнее сказать – самоубийственно вредным. Губительным для всех, кроме Деменцио Урсуса.

И вновь на глазах моих слезы – только теперь уже навсегда. Бесповоротно.

– Нет… Ваше величество! Простите… Я не знал, даже не думал… Что… Что я наделал? Во что такое я превратился?

Курфюрст тихо стонет, на последнем издыхании протягивает исхудавшую руку. Что-то пишет пальцами в воздухе, словно пытаясь исцелить меня или утешить.

– Не кори себя, мой мальчик! Это я во всем виноват… Расплата за грехи долгой, нечестивой жизни. Поверь, я заслужил – ты лишь орудие в руках Господнего Промысла и Провидения… Лисаветта жаль. Несчастный, он пострадал ни за что…

Я встаю на колени возле его истекающего кровью тела. Слезы катятся градом. Внутренняя тварь торжествует: вновь я ошибся – надо было слушать ее и подчиняться. Она права, всегда права – за это я ее и ненавижу: она умнее, дальновиднее и честнее меня. Вырвавшись из заточения, монотонно, нараспев, демон совести повторяет: Дункан, не знать тебе больше покоя! Точно как прошлым вечером, когда меня покидала Иненна.

Курфюрст кладет ладонь в мою руку. Полузакрытыми глазами смотрит в темное небо.

– Все хорошо! Ты даже не представляешь, как это прекрасно – умирать под яркой полуночной Луною. Она очищает меня своим светом. Простите меня все! Ты, Деменцио, Иненна, Лисаветт… Но больше всего Доктор, Архитектор… Еще пара мгновений, и я увижу Майтреа!.. Прощай, дорогой Дункан! Будь справедливым и бесстрашным правителем – иным, нежели был я… Да благословит тебя Бог!

Пару раз глубоко вздохнув, он замирает – испускает дух, легко и спокойно. Ладонь медленно холодеет, посмертная судорога то и дело пробегает по хрупкому, старческому телу.

Не знаю, сколько времени я провожу в немом, безропотном оцепенении. Опустошение накрывает меня с головой. Ложусь на пол и исступленно рыдаю, по обе стороны от меня – два коченеющих трупа. Их трагедия завершена, моя – лишь начинается…

А ведь это тоже предрекал Ламассу! Как он говорил тогда, на поляне посреди дремучего леса, в самом сердце дворца Настоата? «И закончится все, господин Клаваретт, горькими слезами на полу опустевшего Ландграфского замка». Эти слова навсегда врезались мне в память, хоть я и не подал виду, притворился, что воспринял болтовню собаки как очередную нелепую шутку. Посмеялся вместе с Иненной. И что теперь? Теперь мне не до смеху… Двуликий пес – может, это он все подстроил?

«Нет, чушь! Ты ищешь себе оправдание. Не Ламассу, а ты по своей воле убил двух человек. И отправил Иненну в одиночку на встречу с предполагаемым душегубом. А пес – не более чем странник, скиталец в твоей и ее жизни».

Конечно, все так! Спорить с внутренним демоном уже бесполезно. У меня против него – ни единого аргумента.

Я лежу и смотрю в потолок. В воображении всплывает образ Иненны. Что теперь с ней, жива ли? Возможно, на моей совести и третье, косвенное преступление… Вспоминаю и Настоата. Ведь это он толкнул меня на злодеяние! «Он толкнул, а ты поддался! Конечное решение всегда было лишь за тобой». Да заткнись ты, и так знаю!

Часы бьют три раза. Как долго я уже тут! Совсем потерял счет минутам… Что делать дальше – я не представляю. Идти сдаваться? Писать явку с повинной? Готовиться к казни? Но заговор вроде удался! Да, он был бессмысленным, глупым, бессердечно кровавым. Если бы у меня был выбор, я бы от него отказался. Однако ж теперь ничего не воротишь…

А значит, довольно сентенций! Стоит признать – власть валяется здесь, на полу; Город – у моих ног. Осталось завершить начатое. «Ну и сволочь же ты, Клаваретт!» Помолчи, я вновь беру судьбу в свои руки!

На улице крики. Словно по наитию, я вскакиваю – нужно срочно звать людей во дворец, устанавливать новый порядок. Переступаю тело Курфюрста, беру шпагу, свешиваюсь с балкона. Пытаюсь рассмотреть, что́ творится внизу.

И лучше бы я этого не делал… Ибо то, что я вижу, заставляет меня помыслить о том, чтобы свести счеты с жизнью. Принять яд. К счастью, он у меня с собой – в кармане мундира. Корень цикуты и мандрагоры. Первоклассная отрава – безболезненная, легкая, дурманящая.

Внизу – настоящая катастрофа: все мои сообщники лежат на земле, руки их крест-накрест связаны за спиной. Неподалеку, в свете факелов перешучиваются довольные гвардейцы. И это не Следственная гвардия, что у меня в подчинении – нет! Если бы! Это – преторианцы…

Их капитан, Начальник дворцовой стражи Радамес кому-то отдает честь – и только тут я замечаю старомодный, потрепанный экипаж, подъезжающий к замку. Медленно, степенно, из него выходит Деменцио Урсус. Поднимает глаза вверх, видит меня на балконе. Усмехается.

– Подождите здесь, – глухим голосом приказывает преторианцам. – Я пойду сам, без сопровождения. Чуть позже вас позову. Радамес, готовьтесь!

И направляется прямиком во дворец, к Главной лестнице. Лестнице Иакова, как ее называл покойный Курфюрст. Деменцио поднимается, а мне отныне путь заказан…

Спустя пару мгновений он откроет дверь и войдет.

К сожалению, я беззащитен. Остался один. Ибо никто более не улыбается и не преграждает вход в Тронную залу.

Глава XVIII

«Eine kleine Nachtmusik»[93]

Поднимаюсь по Лестнице Иакова. Впервые. Удивительно, сколько столетий я здесь, но никогда не заходил во дворец с парадного входа, всегда – через боковые двери, потаенные, сокрытые во тьме, невидимые для простых смертных. Сегодня все не так – и это меня радует.

Сердце неистово бьется. Перед дворцовой стражей, преторианцами, Радамесом и Дунканом, возвышавшимся на балконе, я пытался сохранить лицо – делал вид, что непоколебим и спокоен, а ситуация – под полным и абсолютным контролем. Но это, конечно, не так. Я всегда умел казаться хладнокровнее, чем был на самом деле. Надеюсь, и сегодня достойно справлюсь с задачей.

Сколько раз я прокручивал в голове то, что произойдет дальше! Войду в Тронную залу, арестую Дункана, пресеку на корню заговор. Покажу всем и вся, а главное – Курфюрсту, кто действительно достоин быть Государем. И сей же ночью меня провозгласят наследником, кронпринцем. Клаваретта я для острастки отправлю в темницу – пусть посидит там пару недель, подумает, поразмышляет. Потом, после смерти Принцепса, выпущу его и восстановлю в должности, обеспечу лояльность. Негоже разбрасываться дельными кадрами! Обложу его шпионами – на всякий случай, чтобы не вздумал рыпаться и умышлять что-либо против моей власти. Он молодой, и после моей отставки (а всю жизнь восседать на троне я точно не собираюсь), возможно, назначу его преемником. Всему свое время! Если, конечно, Клаваретт перевоспитается и перестанет быть пьяницей и идиотом.

Проблема одна – я боюсь заходить в Тронную залу, ибо не знаю, что́ ждет меня за порогом. Боюсь не за себя – это было бы глупо: уж Дункана я обезоружу безо всяких преторианцев, даже если он будет с сообщниками – физической силы и сноровки мне не занимать. Натренировался за долгие тысячелетия. Нет, пугает иное: неизвестность. Что мог натворить Дункан до моего появления? Вдруг пролилась кровь? Что если он связал, ранил Курфюрста, взял его в плен, держит в заложниках? Придется импровизировать, а значит, риск возрастает.

На этот случай я разработал другой, более жесткий план. Не столь милосердный, я бы даже сказал – людоедский. Да-да, Читатель, ты не ослышался – импровизация у меня тоже по плану. А как иначе? Раскрою секрет: и я, и Энлилль, и даже, наверное, Ламассу, всегда колеблемся между двумя полюсами: предопределенностью, детерминизмом и свободой самовыражения, творческим произволом. Что́ возобладает на сей раз – я пока не знаю.

И вот я у дверей. Странно, Лисаветта нет – куда он запропастился? Ведь всегда стоял здесь – гигант, добрый малый. Смущенно улыбаясь, преграждал вход в Тронную залу. Недобрый знак – похоже, придется действовать жестко и беспощадно.

Закрываю глаза. Вдох. Погружаюсь в себя. В последний раз продумываю детали второго, безжалостного плана. Видимо, Дункан повел себя низко, скверно, не по-людски – что ж, тогда и я сброшу свою человеческую маску, словно опостылевшую змеиную кожу. Предстану перед тобой, друг, в своем истинном, первозданном обличье.

И вот как это будет.

* * *

Секунда размышления позади. Я открываю глаза, распрямляюсь, со всей силы толкаю скрипучую дверь. Час пробил – как долго я шел к этому мигу!

Страшное зрелище предстает моему взору. Свечи потухли. Сумрак. Хорошо, что я вижу во тьме. Огромная Тронная зала до краев наполнена смертью. В Красной комнате плачет навзрыд балерина, позолоченный потолок черен от копоти – масло в керосиновых лампах почти догорело. В воздухе – запах дыма и сладковатый привкус могильного тлена. Еще недавно здесь царил аромат сандала и благовоний, а теперь воняет, как в выгребной яме.

Медленно, шипя, извиваясь, ползу дальше. Ядовитое жало наизготове. Не бойся, Читатель, это метафора, гипербола – естественно, физически я в змею не обращался. Много тысячелетий как утратил этот пугающий и, признаемся честно, донельзя нелепый, смешной, бесполезный навык. Научная парадигма, просвещенная эпоха, критическое самосознание – все это требует рационального облика, и я, как существо вневременное, разумеется, стремлюсь соответствовать.

Вдали вижу фигуру Дункана Клаваретта. Стоит, горделиво обнажил шпагу, с дерзкой ухмылкой ждет моего приближения. На лице – брызги крови. Кого ты пытаешься обмануть, клоун? В глазах твоих – ужас: мы оба знаем, что оружие тебе не поможет.

Подползаю почти что вплотную. Чувствую запах алкоголя; в кармане мундира – початая бутылка бурбона. Слабак! Даже сегодня не сумел удержаться.

Старается казаться больше, чем он есть: широко расправил плечи, подбоченился – раздувается, как игуана. Дуралей, задай себе вопрос: как думаешь, сколько шансов у ящерицы против питона? То-то и оно! Поэтому прочь с дороги, букашка, не то сожру прямо сейчас! Дай проползти дальше, посмотреть, что́ ты скрываешь.

Потупив взор, он отступает. И тогда я вижу то самое: Ночь длинных ножей. Два трупа, залитые кровью – один на балконе, второй – совсем рядом, прямо за спиной Клаваретта. Курфюрст и альгвасил. Ну и свинья же ты, Дункан! Я, конечно, подозревал, что этим может закончиться, но картина столь бесчеловечной, адской резни приводит меня в трепет. Меня, того, кто видел все в этом мире: потоп, войну, гибель Картаго, смерть Ноэля Майтреа…

О, ты далеко превзошел меня в бессердечии, Клаваретт! И как только бездна не поглотила твою нечестивую душу? Курфюрст – ладно, но Лисаветт – Божье создание… Он-то в чем провинился? Чем сие заслужил? Будь моя воля, я бы отправил тебя не в Березов. Нет! Вниз, в пещеры и подземелья, к твоим гнилым, подлым и низким собратьям!

Мой первый позыв – ужалить скотину и посмотреть, как она будет корчиться в муках, покуда яд разливается по ее венам и порочному телу. Но разум… Разум не дает этого сделать. Я не для того сюда шел, чтобы вершить правосудие и справедливость. Хотя, конечно, было бы очень приятно! Однако цель моя заключается в установлении новой власти – не зря же я продумывал план, подговаривал Настоата, организовывал заговор, специально отлучался на инспекцию поселений.

Дункан, я предоставил тебе полную свободу действий! Ты выбрал убийство, хотя все можно было решить по-иному… А потом будут говорить, что это я во всем виноват – мол, с самого начала так и задумал, был мозгом заговора, революции (или контрреволюции – как вам будет угодно). Ничего подобного!

Вот она, Энлилль (если ты слышишь!), пресловутая свобода воли – это к нашему с тобой спору. Как ты там говорил? «Добро и добродетель суть врожденные, имманентные черты личности, искра Божья, тлеющая в душе человека»? Ну-ну! Давай, расскажи мне, что за искра тлела в душе Дункана, когда он с остервенением резал Курфюрста и ни в чем не повинного Лисаветта? Шах и мат, доктор! Я люблю вас и уважаю, но в человеческой природе вы отродясь не разбирались!

Ладно, хватит лирических отступлений! Пора ставить точку во всей этой истории. Я поступлю хитро, лукаво – так, как никто не ожидает. Та самая импровизация, что восхитит весь окружающий мир, всю историю Вечного Города. Не буду брать трон – он мне более не потребен. Возьму кое-что гораздо более ценное!

– Шпагу на пол, господин Клаваретт! Меня ей не напугаешь, – шиплю я, касаясь его шеи раздвоенным жалом, дабы он сполна ощутил угрозу и обреченность. Да, ты верно понял, мой друг: это снова метафора. – Одно движение – и перережу, перекушу тебе горло. Или сразу оторву голову, руки и ноги. Поверь, усекновение головы, или, научно выражаясь, декапитация – это очень забавно! Особенно когда речь идет о таких негодяях.

Оружие вываливается из дрожащих рук Дункана Клаваретта. Отбрасываю шпагу подальше – чтобы уж точно не дотянулся. Теперь – финальный акт нашей драмы – или трагикомедии, как полагал Настоат.

– Радамес, капитан, скорее! Бегите сюда со всей стражей! – жалобным, испуганным голосом кричу я, что есть мочи. Никто не должен знать истинного сценариста грядущего действа – пусть думают, что я несчастная, объятая ужасом пешка.

– Тихо, мразь, ни единого слова! – шепчу я бледному, как полотно, Клаваретту, попутно обвивая его и прижимая к забрызганному кровью, грязному трону. – Будешь подчиняться – переживешь эту ночь; нет – разломаю на две половины: одну часть сожру сам, вторую – брошу на съедение крысам.

Он молча кивает. Отлично!

Торопливые, лихорадочные шаги ближе и ближе – на лестнице, возле двери и, наконец, в Тронной зале. Громко топая и возбужденно дыша, Радамес со товарищи вбегают в круг света, отбрасываемый закопченной масляной лампой у нашего изголовья. Запыхавшись, капитан с трудом произносит:

– Первый советник, вы звали? Что случилось? Как вам помочь?

– Друзья… Вы здесь… Спасибо! Со мной все в порядке. Но… вот… – Запинаюсь для пущей убедительности, делаю вид, что ком подступил к горлу, а спазмы в груди не дают продохнуть. Такую манеру речи давеча подсмотрел у Йакиака; правда, у него она была гораздо более искренней, аутентичной – неудивительно, он ведь трус и неудачник! Причем трус по природе, тогда как мне приходится играть эту замысловатую роль, напрягая все фибры души и тела. – Оглянитесь! Посмотрите… Вы еще не заметили? Здесь – кровавая баня! Дункан, держите меня крепче, не то упаду в обморок…

Ошеломленный Начальник следствия растерянно цепляется за рукав моего фрака. Олигофрен, даже подыграть нормально не может! Незаметно поправляю его руку, чтобы казалось, будто это он меня держит.

Между тем Радамес и дворцовая стража непонимающе озираются, вглядываясь в холод и пустоту Тронной залы. Луна давно скрылась за тучами, и рассмотреть что-либо в кромешной тьме густой ночи далеко не так просто. Мало-помалу их глаза привыкают, и два трупа предстают во всей своей жестокой, звериной красе…

Именно это мгновение – миг осознания чужой смерти – и зовется, дорогой Настоат, предрассветным часом волка, а отнюдь не то легкое щекотание нервов, что пару недель назад ты пережил в теплой, уютной Больнице. Но это я так, к слову – вспомнилось ненароком.

Радамес парализован чудовищным, макабрическим зрелищем. Не обессудь, дружище, что заставляю тебя пройти через это, но без твоего участия никак – мне необходимы свидетели, готовые зафиксировать факт преступления.

– Как, кто?.. Кто это сделал? Ради чего? Я не понимаю… Что здесь произошло? Почетный Инноватор, скажите, что теперь будет?

Я молча смотрю в пол – необходимо выждать театральную паузу. Под ногами валяются чешуйки – к сожалению, я так и не научился обращаться в змею и обратно, не оставляя следов и не пятная чистоты Ландграфского замка. Впрочем, я все это выдумываю для пущего драматизма – никаких чешуек нет и в помине. У меня лишь один облик, одна ипостась: я – человек, можете не сомневаться!

Краем глаза приглядываю за Дунканом Клавареттом: дрожит, что осиновый лист на ветру. Трепещет. Пот его склизких, холодных ладоней я ощущаю даже через одежду. Мерзко! И как он воевал против врагов Великого Города? Ведь был же когда-то смелым, неустрашимым, не раз бросал вызов смерти! Что с ним теперь сталось? Глубину падения трудно переоценить… По правде говоря, даже печально! Да, Дункан, вот и ответ на извечный вопрос: ты – «тварь дрожащая», и убийства не приближают, а отдаляют тебя от Абсолюта.

Сколько мгновений уже позади? Я не знаю… Бывает, время выходит из-под контроля, заползает тебе в душу, растекается по оцепенелому телу, из объективного становясь субъективным. Когда поблизости смерть, так сразу и не поймешь – час прошел, два или только секунда…

Вздыхаю. Пожалуй, пора! Пауза затянулась. Сейчас я сделаю то, что повергнет тебя в шок, Читатель. Но, поверь, так надо – иного пути нет! Спустя минуту я обрету могущество, о котором никто и никогда не помышлял прежде.

– Свершилось непоправимое: его Величество Курфюрст был подло и предательски погублен. Мы понесли тяжелейшую утрату. А убийца… – Зажмуриваю глаза, словно вот-вот заплачу. – Убийца здесь, в этой комнате!

Радамес молниеносно хватается за похожий на серп, изогнутый меч-ятаган – или «хопеш»[94], как он его называет. Отвага и стойкость сквозят в каждом движении, он – представитель древнего аристократического и военного рода. Дункан, приглядись к капитану: он то, чем ты всегда хотел быть – блестящим, честным и порядочным офицером, великодушным рыцарем без страха и упрека. Не получилось… А теперь уже ничего не исправишь. Ты провалился!

– Первый советник, дайте команду – мы его арестуем! Где преступник? Одно ваше слово – и он будет в темнице! – кричит Радамес, подозрительно косясь на Дункана Клаваретта.

Догадывается! Сообразительный.

Момент истины.

– Меч в ножны, господа, меч в ножны! Презренный Лисаветт убил наше Солнце – Святого, Непогрешимого, Благого Курфюрста… Однако злодей уже понес наказание – узрите его окаянное тело!

И слабым движением руки указываю на труп несчастного альгвасила. Прости! Но тебе уже без разницы, что подумают будущие поколения. А родственники… Они и так знают, что ты невиновен. Другое дело, что они сами теперь под угрозой: фанатики прежней власти (да-да, представляете, такие тоже есть, как ни странно! Мало, но есть. Считаные единицы) – так вот, фанатики прежней власти вполне могут попробовать отомстить. Придется родственников прятать. Правда, не факт, что удастся спасти все твое большое семейство… Но что поделать? Лес рубят – щепки летят. Закон жизни.

Дункан смотрит на меня, не в силах вымолвить слова. Опешив, судорожно пытается сообразить, что все это значит. Радамес приходит в себя намного быстрее:

– Но… зачем? Почетный Инноватор? Скажите, зачем Лисаветту убивать Курфюрста? Я знал его лично… Мы все знали! Да, немного странный, не от мира сего… Но добрый, чистый, светлый; прозрачный, как стеклышко. И всегда вежливый… Столько раз каждому из нас помогал! Как?.. Объясните!

Черт, ненужные вопросы! А ответа я пока не придумал… Придется выкручиваться на ходу.

– Мотив мне до сих пор неизвестен. Может быть, помутнение рассудка… Или оппозиция подговорила. Ходили слухи, что он революционер, заговорщик. И алчный малый, любил деньги. Хотел власти и женщин… Наемный убийца или маньяк, садист, зарезал для удовольствия…

Правильно, Деменцио, правильно – вываливай все версии в кучу. Авось во что-нибудь поверят. Так ведь?!.. Естественно, нет – это сарказм: чувствую себя остолопом. Радамес и дворцовая стража начинают исподволь переглядываться – такими темпами нас обоих сейчас арестуют. А ты что молчишь, достославный Начальник следствия? Между прочим, ради тебя стараюсь!

Толкаю его в бок, наступаю на ногу, хвостом бью по спине. Тщетно! Застыл, как изваяние, впал в ступор. Ничего не остается, кроме как в одиночку нести эту ношу.

И тут мой взгляд падает на бездыханное тело Курфюрста. Эврика, аллилуйя! Окровавленное завещание, что лежит возле него – то, что мне сейчас нужно. Да будет благословенно в веках мое острое, инфракрасное, прорезающее тьму зрение!

– Хотя… Капитан, кажется, я знаю мотив! Лисаветт всегда ненавидел Дункана, и, выведав из завещания, что именно Клаваретт – наследник престола, потерял самоконтроль и напал на Государя. В любом случае, потребуется серьезное расследование, чтобы понять все детали!

Идиотизм, конечно, полный, но ничего лучше я придумать не в состоянии. Как бы то ни было, Радамес вряд ли рискнет идти против моей воли.

– Допустим! – все еще сопротивляется капитан преторианцев. – Но кто убил самого Лисаветта? Или, скажете, это было самоубийство – харакири, сеппуку? Не похоже! Где орудие преступления?

Дотошный! Молодец, отличное качество! Думаю, именно тебе суждено в будущем стать новым Начальником следствия.

Дункан по-прежнему в забытьи – от него толку мало. Но сейчас это как нельзя кстати – не то глупостью своей спутает мне все карты.

– Капитан, вы абсолютно правы. Само собой, это не самоубийство! А орудие преступления – там, в темном углу. Приглядитесь! Шпага Дункана Клаваретта.

Надеюсь, он не будет спрашивать, как я ее рассмотрел? Главное, не привлекать ненужного внимания к моим сверхспособностям – и все будет нормально. Набираю воздуха в грудь и звучным басом, на всю Тронную залу, возглашаю:

– А это значит, многоуважаемый Радамес, досточтимая дворцовая стража, что перед нами герой! Восславьте Дункана Клаваретта, ибо он наказал подлеца, покарал ничтожного Лисаветта, воздал крысе по ее гнусным заслугам! Начальник следствия – несокрушимая опора Ландграфской власти, лорд-протектор Города и хранитель домашнего уюта и мирного очага (простите, не удержался от шпильки: как не намекнуть, что Клаваретт – плаксивая, никчемная баба?). Слушайте мое провозвестие, храбрые гвардейцы! Покойный Курфюрст хотел, чтобы следующим правителем стал Дункан – и кто мы такие, чтобы оспаривать его священное слово? Претворим в жизнь то, что предначертал для нас почивший в бозе Отец Отечества, Pontifex Maximus![95] Выкрикивайте его Величество Дункана Клаваретта новым Курфюрстом – и да свершится воля Господня!

Тишина. Клаваретт окаменел, словно громом и молнией пораженный. Не ожидал, что вместо плахи его возведут на престол. Неисповедимы пути мои! Благовещение. Многоходовочка.

Радамес молчит. Колеблется, не знает, что делать. Еще один импульс – и все будет по-моему.

– Капитан, отныне вы – Начальник Великого следствия, ибо должность сия неожиданно стала вакантной. Поздравляю с повышением! Как-никак, третье лицо в государстве. Всем остальным – пировать! Вино и яства из Ландграфских подвалов теперь ваши! Гуляйте, хозяева жизни! Гуляйте и славьте Дункана Клаваретта, несите весть о его воцарении спящему Городу. У нас новый правитель – Солнце свободы и благоденствия воссияло! Ура!

– Ураааа! Дункан Клаваретт, виват! Присягаем Курфюрсту!

Сонная тишина утра сотрясается десятком счастливых, радостных голосов, хмельных от предвкушения грядущего празднества. И не беда, что рядом лежат два коченеющих трупа – старые декорации пора убирать. Пришло время новой, незыблемой власти. Моей власти.

Среди всеобщего воодушевления молчат лишь два человека: жалкий, тупой Клаваретт, оцепенело перебирающий бессвязные мысли, и капитан Радамес, нутром чующий, что его обманули. Боюсь, с ним могут возникнуть проблемы… Но ничего, мы их решим – точно так же, как всегда решали и с остальными. Неподкупных у нас нет – есть либо лояльные, либо мертвые. Придется ему выбирать – одно или другое. Tertium non datur[96].

– А теперь, господа, прошу освободить людей Дункана Клаваретта – они тоже жаждут присоединиться к веселью. И уберите, пожалуйста, трупы – один сбросьте в сточную яму, а второй приготовьте к торжественному погребению. Только смотрите в оба, не перепутайте – не то будет скандал на все Ландграфство, а может, и на весь мир. Впрочем, скоро эти понятия станут тождественны, равнозначны. – Я подмигиваю и улыбаюсь. – Идите, друзья! А мы с Его Величеством обсудим грядущие перемены. Возрадуйтесь – Золотой век наступает!

Гвардейцы, громко переговариваясь, покидают Тронную залу. За ними, не кланяясь ни мне, ни Дункану Клаваретту, выходит и капитан Радамес. Дерзко! Будем воспитывать.

Оборачиваюсь к Начальнику следствия. Ах да, я хотел сказать – Государю.

– Ну вот и все, глубокоуважаемый соратник! Поздравляю! Ваша сокровенная мечта исполнилась: вы – Великий Курфюрст, Суверен, Принцепс. Видите, если слушать меня, то все будет прекрасно. А коли вздумаете сопротивляться – как и обещал, задушу, загрызу, разорву в клочья. И мне это будет лишь в удовольствие, ибо тело мое, змеиная ипостась, изголодалась по человеческой крови. Не будите ее понапрасну.

Дункан испуганно кивает.

– Скажите, зачем?.. Почему? Почему прикрыли меня, не арестовали, не убили? Почему сами не взошли на престол?

– Резонный вопрос! Высшие материи вам не понять – поэтому отвечу просто: вы всегда были мне симпатичны. Да, ранее я это скрывал – были свои причины. К тому же, прежний Курфюрст был сторонником паритета, системы сдержек и противовесов – вот я и играл свою роль. А сейчас – скинул маску.

Но давайте поговорим обо всем после. Вам нужно выспаться, отойти от потрясений. Отдохните, а затем – ступайте володеть миром. Очень многое предстоит совершить. Вместе мы установим Царствие Божие на Земле. И не забудьте сообщить Иненне, что она – Королева!

Дункан, покачиваясь и шаркая ногами, выходит из Тронной Залы. Он полностью сломлен: снаружи – человеческая оболочка, внутри – пустота. Сегодняшняя ночь высосала из него жизнь – и не говорите, что это я приложил к злодеянию руку. Нет, это был его собственный выбор!

Что ж, теперь – о насущном. Читатель, тебя я уважаю больше, нежели ничтожного Клаваретта – поэтому дам честный ответ на его глупый вопрос.

Почему я сделал его Курфюрстом? Естественно, не потому, что он мне «симпатичен» – ибо не может букашка вызывать симпатию у духа, высшего существа. Почему же тогда? А ты сам не догадался? Все просто! Отныне у меня такая власть, какой не было никогда прежде. Зачем становиться Принцепсом, коли можно управлять Государем? Я – в его сердце, страхах, помыслах и желаниях. Мне претит первая роль: к чему она, если можно скрываться в тени, дергая Дункана, словно марионетку?

Прежний Курфюрст, при всех его изъянах, был личностью, человеком. Порой он проявлял самостоятельность и щепетильность, спорил со мной, сопротивлялся, не поддавался обману и манипуляции. По большому счету, я всего лишь раз продавил свою волю – в случае с казнью Ноэля Майтреа. Да, это было самое важное событие в судьбе Города, пустившее его историю в нужное мне русло. Однако повторю – более мне похвастаться нечем! А к концу жизни Курфюрст и вовсе отпал от меня, разумом своим, душой обратившись к Великому Архитектору. Нестерпимо! За это предательство он и поплатился – а вовсе не за то, что предпочел мне Дункана Клаваретта.

В общем, у Лая Иокасто всегда был внутренний стержень; за это я его уважал и уважаю, пусть и посмертно. Он никогда не был моей куклой. А ты, Дункан, – будешь! С сего утра ты – лишь послушное орудие в моих царских руках. Жестокие удары судьбы, волны народного гнева, внешние невзгоды – все это будет бить по тебе, тогда как я, сокрытый от чужих глаз, с упоением извиваясь во тьме, буду просто и бесхитростно править.

Ты еще не понял, дорогой Клаваретт, но отныне и до самой твоей смерти: моя мысль – твое слово, моя воля – священный закон.

А теперь взгляни мне в глаза, Читатель! Что в них ты видишь? Пора раскрыть карты – время признаний: да, мне доставляет гораздо бо́льшую радость править душой человека, нежели считаться хозяином Города.

Дункан раздавлен и уничтожен. А значит – на очереди ты, приятель. Аккуратно! Скоро я приду за тобою.

А пока – встречайте новый порядок! Он дан вам отныне – навечно.

Браво, Деменцио, ты победил!

* * *

Что, Читатель, ты испуган, зол, расстроен, разочарован? Грустно? И мне тоже! Неужто я – такое чудовище и ничем не отличаюсь ни от Настоата, ни от Дункана Клаваретта? И да, и нет – точного ответа я не знаю; решать тебе, ибо на абсолютную истину я не претендую.

Друг, не печалься: впереди – сюрприз, светлая часть нашей истории. Прости меня, это была иллюзия, фокус, обман – психологический эксперимент в некотором роде. Моя фантазия сыграла с тобой злую шутку. Все могло быть так, как я только что описал – могло быть, если бы не одно «но»: я не тот, что был прежде. Сколько раз в своем воображении я рисовал именно эту развязку событий! К ней я готовился, ее представлял, до поры до времени предпринимал все, чтобы она стала явью. Задумал этот нелепый переворот, подговорил Настоата, организовал отсутствие Радамеса и преторианцев… И все ради того, чтобы произнести ту самую, величественную, заветную фразу: «Браво, Деменцио, ты победил!» Боже, как глупо!

Но нет! К счастью или сожалению, метаморфозы не прошли даром – я отступил от заранее предуготованного, намеченного плана. Ничего из того, что описано мной выше, в реальности не происходило. Все было иначе, хотя результат, что уж греха таить, в целом оказался таким же. В целом – но не в деталях, а Дьявол, как известно, кроется именно в них. Уж это я знаю не понаслышке.

И теперь я расскажу тебе, дорогой, милый Читатель, что случилось в Тронной зале на самом деле. Слушай!

Конечно, при моем появлении Дункан действительно пошел на попятную. Бросил шпагу и добровольно сдался на милость победителя. Но отнюдь не потому, что я был всесилен, а он – беспомощен и жалок. Напротив, держался довольно достойно. И уж тем более не из-за того, что я якобы запугал его своим видом. Нет! Он внутренне понимал, что дело проиграно: я перед ним, внизу – вооруженные до зубов преторианцы. Но самое главное, наверное, совесть – она кричала в нем во весь голос: нельзя просто так взять и убить двух человек, даже если искренне их ненавидишь. Человеческая природа слишком сильна, она не позволит вытворить подобную штуку, к какой бы высокой цели ты ни стремился.

Ад родился в душе Дункана Клаваретта, и мучительный, неугасимый огонь отныне ежечасно будет жечь его до последнего вздоха… Так, по крайней мере, мне поначалу казалось.

И вот я стою посреди тускло освещенной, залитой кровью Тронной залы, пристально глядя в глаза моему давнему оппоненту. Пожалуй, даже врагу. Усмехаясь, он достает яд из кармана – фиолетовый пузырек, похожий на плод смоковницы.

– Живым меня не возьмете! Офицер умирает стоя!

Балаган, маскарад и двуличие! Юморист чертов.

– Что ж ты тогда бросил свою шпагу? Дрался бы до конца!

– Не хочу убивать еще одного человека.

В присутствии двух трупов ухмыляться мне кажется высшим кощунством. Поэтому говорю серьезно, сосредоточенно, безо всякой издевки:

– Ты бы меня и не убил. Я сильнее, ловчее и намного умнее… Ладно, не время меряться честью. Убери яд! Никто тебя арестовывать не собирается.

Внутренне содрогаясь (да-да, я не столь хладнокровен, как мне бы хотелось!), тяжело дыша и потея, с ужасом осматриваю тела Курфюрста и Лисаветта. У первого на лице – успокоение и просветление, смирение перед надвигающейся вечностью; у второго – некое подобие улыбки. Надеюсь, они не мучились перед смертью…

Вновь обращаюсь к притихшему Дункану Клаваретту:

– Кретин! Нужно было просто отстранить Курфюрста от власти, отправить его на покой. На почетную пенсию. Таков был мой замысел! Живодер! – Не в силах более сдерживаться, кричу я. – Кто из вас олух – ты или Настоат? Или оба?

– Настоат был заодно с вами?

– Естественно! Но убийства я не планировал, твари! Хотя и предполагал, что оно может свершиться – даже представлял, что́ в этом случае делать…

Дункан заливается смехом. Смеется во дворце, преисполненном смертью! Низость… Похоже, насчет угрызений совести я сильно преувеличил.

– Ну уж прости, Деменцио! А как могло быть без убийства? Чтобы ты пришел и арестовал меня на глазах у Курфюрста? Нет! Если ты действительно организатор переворота, то твой план с самого начала был идиотским – он прямиком вел к пролитию крови. Получается, ты соучастник: не я убил Принцепса и Лисаветта. Мы вместе убили! А точнее, втроем – с Настоатом.

Я закрываю глаза. К сожалению, возразить нечего. Я был слепцом, а теперь, из-за Дункана, стал душегубом… Впрочем, кого я обманываю? У меня длинный послужной список: Ноэль Майтреа, Тиориаск (да, это самоубийство, но все же!), сотни тысяч жертв моей и курфюрстовой тирании. И вот умерщвлен Государь, вместе с ним – Лисаветт, несчастный, безобидный, от коего никто никогда не слышал грубого слова. Еще два убийства – это последняя капля…

Между тем, на лестнице топот. Не дождался меня Радамес, вошел в дворец без разрешения. Пускай – это ничего не меняет.

– Я тебя выгорожу, Дункан, но это будет моя единственная услуга, – шепчу я Клаваретту.

– Что ты хочешь взамен?

Ответить я не успеваю – дворцовая стража уже толпится в Тронной зале, в ужасе обступая нас и два изувеченных трупа.

– Первый советник, мы услышали крики, прибежали на помощь! Командуйте, что делать! Кто сотворил такое с Курфюрстом? Позвольте покарать подлеца! – взволнованно восклицает Радамес.

Каждое слово, каждый звук – что очередь пулемета.

«Кто сотворил?» Да все мы и сотворили!

Я молчу. Пытаюсь скинуть оцепенение, придумать правдоподобную версию, спасти Клаваретта – в общем, выйти из чудовищной из ситуации. Не могу! В реальности не Дункан, а я утратил дар речи.

Начальник следствия искоса смотрит на мои дрожащие руки, презрительно качает головой, улыбается. Тебе весело, сволочь? Что тебя столь забавляет? Может, то, что во мне осталась искра гуманизма, что всполохи пламени и внутренний свет горят ярче, чем когда бы то ни было прежде? Да, я повторил путь Курфюрста – из животного стал человеком, а ведь еще недавно казалось, что на это – ни единого шанса. Тебе смешно, ибо ты, напротив, обрел в себе зверя. Радуйся, торжествуй – но поверь, счастье будет недолгим. Ноша сия непосильна – она раздавит тебя снаружи или сожрет изнутри.

– Деменцио? – Радамес аккуратно похлопывает меня по плечу. – Вы меня слышите? Скажите, кто виноват и что делать?

Дункан Клаваретт не выдерживает:

– Капитан, на Курфюрста было совершено нападение. Лисаветт подло, со спины зарезал нашего Государя. Прямо во время моей аудиенции! А потом планировал убить и меня. Но, слава Богу, я сориентировался, выхватил шпагу и наказал негодяя.

Радамес вспыхивает и обнажает клинок.

– Не верю ни единому слову! Ложь! – кричит он, распаляясь от гнева. – Где орудие преступления? Чем Лисаветт зарезал Курфюрста? Я вижу лишь твою окровавленную шпагу. Альгвасил – образец смирения и добродетели, он бы и мухи не обидел! Ты клевещешь, свинья!

Размахнувшись и не обращая внимания на ятаган, Дункан отвешивает звонкую пощечину капитану. Смело!

– Соблюдай субординацию, тщедушный молокосос! Я – Начальник Великого следствия, а ты тупой солдафон. Если не заткнешься, проучу тебя, как проучил Лисаветта!

– Бери шпагу! – взрывается Радамес. – Я этого так не спущу. Требую сатисфакции!

– С удовольствием! – подобно вепрю, ревет Дункан. – Сейчас здесь будет еще один труп.

Это уже слишком. Наконец, взяв себя в руки, я прерываю чертову вакханалию.

– Прекратите! Имейте уважение к смерти… Здесь произошло злодеяние, а вы ведете себя, как задиристые дети.

Радамес нехотя кивает.

– Тогда скажите, ваше превосходительство, как все было на самом деле? Неужто Начальник следствия говорит правду?

И вновь я молчу. Не знаю, как пройти по столь тонкой грани… Взглянув на две лужи крови, растекающиеся по мозаичному полу, скрепя сердце, решаюсь.

– Да, Дункану можно верить. В одном он ошибся: Лисаветт не был заговорщиком – напротив, он пытался защитить Курфюрста от нападавших. И пал смертью храбрых! Впотьмах господин Клаваретт не рассмотрел, кого именно пронзил шпагой…

Радамес хмурится, настороженно переспрашивает:

– Каких еще нападающих?.. Не понимаю!

Приходится и дальше плести паутину:

– На Государя было совершено покушение. Несколько человек тайно проникли во дворец, воспользовавшись моим отсутствием. Но не учли внезапной аудиенции Дункана Клаваретта. Видите – свечи догорели, лампы почти потухли. Во тьме Начальник следствия не разобрался, кто друг, а кто враг – ранил Лисаветта, подумав, что он – один из преступников. В итоге ассасины испугались, убежали, но, к сожалению, успели сотворить свое черное дело…

Какая несусветная чушь! Конечно, никто не поверит… Но зато я переведу огонь на себя, тем самым выведя Дункана из-под удара.

– А где кровь нападавших? – не унимается Радамес. – И как можно было спутать Лисаветта с наемным убийцей?

– Я не знаю, капитан… Ничего не знаю! Это просто моя догадка, версия. Если не верите в нее, то придется принять другую – что Лисаветт действительно был заговорщиком.

– Почему же? Гораздо вероятнее, что всех убил Клаваретт, а никаких ассасинов не было и в помине.

Все, я сдаюсь! Будь что будет – не хочу больше выгораживать презренного Начальника следствия. Главное я сделал – обелил имя страстотерпца и мученика Лисаветта.

– Радамес, хватит спорить! – переходит в наступление Дункан. – Я понятия не имею, кого именно я прирезал – Лисаветта или убийцу. Это все частности. А факт в том, что я защищал Государя. У меня не было ни единой причины желать его смерти – ибо он назначил меня своим преемником, наследником Царства. Я готов был пылинки сдувать с Багрянородного, Солнцеликого Суверена. Или ты считаешь меня совсем идиотом? Зачем пилить сук, на котором я восседаю?

«Солнцеликий», «багрянородный», «восседаю» – сколько кощунства и пафоса в его диких фразах! Настоящий Крысиный король! Что с ним стало? Он превратился в того, кем я был прежде.

– Какое завещание? Покажи мне, где написано, что именно ты – наследник Курфюрста!

Радамес упорно стоит на своем, не отступает. Молодец! Трудно вообразить, что́ с ним сделает Дункан, лишь только взойдет на престол. Надеюсь, у меня останутся рычаги, чтобы защитить честного офицера!

Начальник следствия со снисходительной улыбкой протягивает Радамесу завещание.

– Внимай, юноша! Уверен, ты умеешь верифицировать документы. Канцелярская крыса! Печать, водяные знаки, подпись Лая Иокасто, двуглавая змея, герб – все как полагается. Это подлинник. И доказательство моей непричастности к убийству. Успокоился?

Капитан в замешательстве смотрит на пропитанное кровью завещание Государя. Собирается с мыслями, возвращает меч в ножны.

– Я чувствую, здесь не все чисто! Но пока подчиняюсь – не из страха, нет, а скорее из уважения. Не к тебе, Дункан – я имею в виду уважение к вам, господин Урсус. И даю слово – даже если ты станешь правителем, Клаваретт, я не остановлюсь, проведу расследование и докажу, что это ты убил Курфюрста и Лисаветта.

Дункан высокомерно машет рукой.

– Делай, что тебе вздумается! Укусы комаров меня не тревожат.

А теперь пришло время завершить начатое, как бы тяжело это ни было:

– Капитан Радамес, дворцовая стража, преторианцы! Как видите, ситуация сложная, неоднозначная… Мы на перепутье. Однако, на мой взгляд, следует во что бы то ни стало исполнить последнюю волю Курфюрста – провозгласить Дункана Правителем Вечного Города. Это наш долг – прошу присягнуть новому Государю.

– Как скажете, Первый Советник!

Гвардейцы присягают понуро, вразнобой, почти шепотом. Совсем не так пылко и рьяно, как мне представлялось в мечтах, когда час назад я стоял возле двери, готовясь войти (а точнее, торжественно вползти) в Тронную залу. Ни восхищения, ни экзальтации. Оно и понятно – чудовище на престоле.

Что-то насвистывая себе под нос, Дункан снисходительно улыбается. Никаких сомнений, грусти, раскаяния, сожалений… Абсолютная эмоциональная пустота! Может, это маска? Помешательство, посттравматический шок? Вряд ли! Все банально и просто: для него ночь убийства обратилась в маленькую ночную серенаду. Eine kleine Nachtmusik – ничего больше.

– Радамес, еще один момент! – Я отвожу взгляд от Дункана. – Очень важно: увековечьте имя Лисаветта в пантеоне наших героев.

– Всенепременно, ваше превосходительство! Это верное и великодушное решение! – Капитан почтительно кланяется. Распрямившись и едва уловимо указывая на Дункана, он запальчиво, с ненавистью цедит сквозь зубы: – Да отсохнет рука и сгниет сердце того, кто лишил его жизни!

Сзади, крадучись, к капитану приближается взволнованный преторианец – один из тех, кто до сего момента нес караул у парадного входа. Что-то страстно и сбивчиво шепчет на ухо. Глаза Радамеса загораются лихорадочным блеском.

– Это точно? Вы уверены? Не ошиблись? – Слегка смешавшись, гвардеец обреченно кивает. – Немыслимо!

– Что такое, капитан?

Боюсь, как бы сейчас все не рухнуло. Самое страшное, что могло случиться, – это признание арестованных людей Дункана, что они готовились к перевороту. И вновь все висит на волоске.

Но нет, если бы… Правда оказывается куда чудовищнее самых мрачных предположений.

– Божья кара, господин Клаваретт! Божья кара… Небеса гневаются – грядущее правление не будет счастливым… Как бы я ни презирал вас, но прошу принять мои соболезнования – только что мне сообщили, что ваша возлюбленная, Иненна Эштари, убита возле моста Двенадцати Пороков. Сожалею! Да упокоится ее душа с миром!

Дункан резко бледнеет – такого он явно не ожидал. Удар судьбы – хлесткий, наотмашь, со всей силы. Оправится ли он от него? Не сомневаюсь.

Радамес участливо опускает глаза.

– Понимаю ваши чувства. Мне тоже порой снится, будто нас с Аидой, моей будущей женой, когда-нибудь погребут заживо…

– Заткнись! – злобно бросает Дункан. – Не до сантиментов! Кто убил Иненну? Кто дерзнул поднять руку на то, что принадлежит мне? Настоат?

И тут я замираю. Пожалуйста, только бы это был не Йакиак! Кто угодно – Настоат, разбойники, Мост, инфернальная сущность, но только не Йакиак! Ибо если убийца он, то я косвенно повинен еще в одной смерти – третьей за эту бесконечную ночь… Радамес, спасите меня – скажите, что во всем виноваты другие!

– Пока неизвестно… – Капитан удрученно пожимает плечами. – Вполне вероятно, это был Настоат, но доказательств у нас нет. Хотя возможно и противоположное – судя по всему, где-то еще один труп, слишком много чужой крови! Есть подозрение, что прикончили и Настоата…

Ну нет! Йакиак не мог убить само воплощение смерти! Это противоречит здравому смыслу… Да и зачем? Он трус, слабак – но не маньяк же… И притом – как бы он справился с Настоатом? А значит, и Иненну зарезал не он – наверное, сидит сейчас на конспиративной квартире, чай попивает. Провидение, если ты существуешь – прошу, умоляю, сделай так, чтобы Йакиак не был убийцей!

Тяжело дыша, Дункан понемногу приходит в себя. Не обращаясь ни к кому конкретно, он в забытьи повторяет:

– Я отомщу. Отомщу! Всем, каждому, кто причастен к убийствам. Курфюрста, Иненны и Лисаветта. Это – звенья одной цепи. Заговорщики везде. Я чувствую! Я знаю!

Ты совсем спятил, слетел с катушек? Или снова играешь? Если второе, то есть ли предел твоей низости и лукавству? Даже я до такого не опускался!

И вдруг, словно выйдя из образа, он вновь начинает свистеть. Тихо, трагически, многозначно – но, черт возьми, свистеть! И ничего, что здесь два трупа, а там, у Моста, бездыханное тело Иненны… Его любимой, милой, такой красивой и несчастной Иненны…

Притворно вытирая глаза, Дункан озирается, а внутри его, в душе – клянусь, я слышу и ужасаюсь! – по-прежнему играет эта чертова легкомысленная серенада.

– Господа, надо жить дальше! Впереди – великие свершения. Отныне я Курфюрст, и прошу всех вернуться к несению службы. Немедленно приступайте к подготовке коронации – междуцарствие не стоит затягивать!

Радамес смотрит на меня, едва ли не плача. Бедный мальчик! Сегодня ты узрел ее: границу, отделяющую небытие от человечности и Человека. За ней начинается тьма, безмолвие, бездна, зияющая пропасть страдания и гибели духа.

Однако не думай, что воцарение Дункана было случайным – нет, это закономерное наказание за все предшествующие злодеяния: первородный грех, казнь Ноэля Майтреа, отпадение от Великого Архитектора, двухтысячелетние бесчинства и преступления курфюрстовой (читай – моей) власти. Все справедливо!

Но и после смерти окаянного Клаваретта Город не обретет покоя: за его деспотией придет следующая, еще более страшная… Ибо убивающий дракона сам становится новым драконом. И так до бесконечности – дети будут душить, резать, сжигать, четвертовать отцов, всю оставшуюся жизнь расплачиваясь за их прегрешения – до тех пор, пока земля не возопиет от обильно пролитой крови. Логика истории, Радамес! Кронос оскопляет Урана, а затем сам низвергается Зевсом. Заведенный порядок вещей – драматургия истории и теософия…

Словно услышав меня, капитан молча кивает. Пренебрежительно передразнивает Дункана Клаваретта:

– «Коронация»? Не слишком ли рано? А как же тела, погребение? Наконец, кровь в Тронной зале?

Едва сдерживая улыбку и будто не замечая показной дерзости, новый Государь отвечает:

– Церемония захоронения будет проведена в должное время. Традиция прощания с мертвыми незыблема и неприкосновенна! В отличие от остальных, замшелых и архаичных. Пора перестроить Город на разумных и просвещенных началах!

– А кровь?

По иронии судьбы эти два слова станут последними, сказанными мной Дункану Клаваретту.

– А что кровь? Ее уберем. Да это и не кровь вовсе – это алое солнце рассвета.

Все ясно. Остальное – лишь эпилог.

* * *

Дай угадаю, друг: теперь, после честного рассказа о событиях той страшной ночи, твое мнение наверняка поменялось – и первая версия более не кажется тебе столь ужасной. Согласись, мои мечты, иллюзии, вымысел – мираж, в котором я едва не откусываю Дункану голову, – все же куда приятнее и справедливее, нежели жестокая, беспросветная реальность Ландграфства. Оглядываясь назад, я понимаю, что мой первоначальный план, при всей его отчаянной несуразности, был не так плох по сравнению с тем, что случилось на самом деле.

Однако и тут я уже сомневаюсь. За последние дни я утратил абсолютную, фанатичную убежденность в собственной правоте – нет более для меня священных и непреложных законов. Я обманул Энлилля, сказав, что не верю в вечные истины – как и Доктор, я верил или, говоря мягче, всегда хотел верить в их незыблемое существование. С той лишь разницей, что Великий Архитектор видел свет правды в природном законе, тогда как я – в дерзновенной, эгоистичной человеческой воле. Но и этого теперь во мне не осталось: внутри – пустота, разруха и бесприютность.

Пожалуй, стоя за спиной Дункана, я мог бы благополучнее и милосерднее управлять Городом, нежели беспощадный, бесчувственный Начальник следствия в одиночку. По крайней мере, для памяти Курфюрста, жизни Радамеса, судьбы других честных офицеров и граждан Ландграфства так было бы лучше. Впрочем, этого мы уже никогда не узнаем – поэтому давайте не будем сожалеть об упущенном шансе! Вполне возможно, что я ошибаюсь, и все было бы только хуже. Горе, горе тому Городу, что вынужден выбирать между мной и Дунканом, раз за разом пытаясь пройти между Харибдой и Сциллой!

Одно я знаю точно – для себя, для своей души я поступил верно. Мне и власть-то уже не нужна! Ранее я грезил ею – теперь чураюсь, воспринимаю, как непосильное бремя. Обузу, неподъемный валун, Сизифов камень, который я тягал бы вверх-вниз – изо дня в день, из столетия в столетия, из вечности в вечность.

Даже политические взгляды мои разительно изменились. Какую чушь я нес прежде! Писал никчемные статейки à la «православие, самодержавие, народность», слыл идеологом, охранителем, мракобесом, апологетом реакции и деспотизма… Позор! Теперь и вспоминать тошно! Липкое чувство духовной нищеты, убожества и собственной мерзости – вот заслуженная кара за годы лжи и самообмана.

Что преобразило меня? Потоп в замке у Настоата, водопад слез, ковчег, заботливое участие одного из Нарохов? Посещение Больницы и Слово Великого Архитектора? Воспоминания о Лелит и казни Майтреа? Гибель Курфюрста, Иненны и Лисаветта? Усталость от яблок и сравнение себя с Йакиаком? А может, образ белой лошади и тысячелетнего дуба? Видимо, все вместе. Это этапы одного пути – долгого, тяжелого, изнурительного. Пути, который я умудрился пробежать за три дня – со страстной пятницы и поныне. Распятие духа, отдохновение в канун торжества, победа над смертью и сегодня, в день праздничный, 18-го брюмера – как ни банально, мое воскресение.

Удивительно, но тот же самый путь проделал и Дункан – только в ином, противоположном направлении: от света во тьму, от чести к ничтожеству, от душевного покоя, катарсиса к неизбывной, мировой, томительной скорби. Он превратился в того, кем я был прежде. Очередная метаморфоза, преображение – наверное, Дункан уже начал обрастать змеиною кожей. Горько и безотрадно!

Лай Иокасто взошел на престол после казни Майтреа. Можно думать о нем все что угодно, однако правда заключается в том, что его вина минимальна – ибо злодеяние было навязано мною. Курфюрст a priori достоин порицания за многие преступления – страх, смирение и послушание, слабоволие и податливость, непротивление моему ласковому, вкрадчивому, лукавому голосу – но никак не за злонамеренность и кровожадность.

Иное дело новый Государь, Дункан… Два собственноручных зверских убийства! Средства для него не важны – только цель: она ослепляет метущийся разум. Он начнет с реформ, а закончит реакцией и произволом. Так всегда происходит – сие есть горестная юдоль Ландграфства, верная и неизбежная, как восход солнца или усугубление бури. Сначала эгалитаризм – свобода, равенство, братство; затем – кладбищенский застой и мнимая солидарность; а в конце – деспотия, охота на ведьм, «духовные скрепы». Видимо, Городу не обрести выхода из этого замкнутого, порочного круга… Дай Бог, чтобы я заблуждался!

Остается последний вопрос: что теперь делать? И ответ на него мне известен.

Первое: несколько дней на то, чтобы оплакать всех убиенных – Лисаветта, Курфюрста, Иненну; быть может, и Настоата, если он действительно пал от руки неведомого душегуба.

Второе: удостовериться, что Йакиак не убийца, и тем самым очистить себе совесть. Или, напротив, обрести еще один повод себя ненавидеть.

Третье: сдача дел, отставка, обеспечение безопасности Радамеса и преторианцев. Не сомневаюсь, что Дункан способен на мелочные придирки, зависть, месть и репрессии.

Четвертое: выкинуть яблоки – как спелые, так и гнилые, сжечь змеиную шкуру, покормить Зоара – голубя, принесшего весточку от Настоата. Навестить спасшего меня на ковчеге Нароха. Я, наконец, вспомнил его прежнее имя – Тиориаск. Тот самый! Как я перед ним виноват! Сбив с пути истинного, искусив 30 тетрадрахмами, я сжег его душу, уничтожил, порвал на куски – и тем самым подтолкнул несчастного к самоубийству.

Теперь я знаю, кто такие Нарохи. Это те, кому после смерти дан еще один шанс. На этот раз в замке Настоата.

Пятое: покинуть Город! Отправлюсь странствовать на край света; осяду отшельником в ските на опушке леса, или на острове посреди Океана, на заснеженном Севере, в безжизненных пустынях или степях Юга.

Шестое: дописать сей манускрипт и вручить его тебе, мой Читатель! Много страниц принадлежат перу Настоата, Дункана, Курфюрста и Йакиака. Их главы уже у меня (не волнуйся, последние я не читал, иначе знал бы все наперед – а это неинтересно). Я скомпоную рукопись, добавлю свою часть – и пятикнижие готово. Надеюсь, роман тебя чему-то научит – не повторяй наших ошибок!

Печалит меня лишь одно: Энлилль и Ламассу не написали ни строчки. Однако это естественно и понятно: их слова неизречимы, а разум – бесконечен и непознаваем. Он вне, выше времени и пространства; лучезарен, подобно Вифлеемской звезде, и до краев залит божественным светом. Постичь их мысли нельзя, как невозможно муравью без искажений узреть душу Вселенной.

Поэтому глав от имени Энлилля и Ламассу у меня нет – ибо кто я таков, чтобы говорить их устами? Возможно, Настоат знает об их судьбе и помыслах несколько больше – вся надежда теперь на него. Главное, чтобы не умер и он – иначе история так и останется незавершенной.

Седьмое и последнее: окончить свой путь – очистительное хождение по мукам – и вернуться. Подобно змее уроборос, ухватить собственный хвост и начать все с начала – только уже другим, не тем, кем был раньше. Исправить все, что натворил – пускай это и будет непосильной задачей.

Если Дункан не подошлет ко мне ассасинов, то я обязательно вернусь в Город – в родные, святые пенаты. Обещаю! Устроюсь в Больницу к Энлиллю – санитаром, медбратом, помощником доктора. Да хоть уборщиком или поваром! Я знаю: Великий Архитектор примет меня обратно. Он всех принимает.

Но все это позже. А сейчас – последнее слово о Милом друге, мученике, невинно убиенном Курфюрсте. Лисаветта уже унесли, но тебя, Лай, я сам приготовлю к отпеванию и погребению. Для меня это честь и священный, незыблемый долг.

Прости! Прости за все, что я сделал!

Слезы душат. Хрипя и задыхаясь, я оттираю кровь с пола и стен Тронной залы. Косые капли дождя омывают балкон и мои дрожащие, оледенелые руки.

Занавешиваю зеркала. Наизусть, как молитву, повторяю заповедь из дневника – завещание того, кто всегда был и будет моим Государем:

«Я верю: кто-нибудь, когда-нибудь – быть может, через сотни и тысячи, миллионы и миллиарды лет – воспомнит обо мне, сжалится, помянет, тихо всплакнет и, сидя в полудреме у занесенной снегом или поросшей бурьяном могилы, искренне, с печальной улыбкой прошепчет: несмотря ни на что – он был человеком!»

Да, ваше величество, не сомневайтесь: вы были не просто человеком, а Человеком. Подлинным. Живым. Настоящим. С большой буквы.

И эта эпитафия – самая главная.

Глава XIX

Dies irae[97]

Мост Двенадцати Пороков. Ночь—раннее утро

Кровь заливает мне горло, но я смеюсь – сдержать себя я не в состоянии. Злорадство переполняет меня изнутри, а грифы, кружащие над головой, в ответ улыбаются самодовольной улыбкой. Не знал, что они так умеют. Как бы то ни было, скоро у вас будет тризна – настоящее пиршество смерти! Крепитесь, братья, час воздаяния близок!

Слышал, у крови железный привкус. Странно, но я этого не ощущаю: для меня собственная кровь – что благоухание весны, черемухи, мороженого с ароматом смородины или черешни. Наверное, все потому, что я точно уверен: мне ничто не грозит, я не умру – ни сегодня, ни в будущем, ни в целую вечность. Кровь можно пить, вдыхать ее, наслаждаться; она – молодое вино, приятно обжигающее пересохшее нёбо.

Смеюсь и смотрю на него, умываясь холодным дождем, каплющим с поникшего небосклона. Грязь и земля хрустят на зубах – именно так и становлюсь я свободным.

А он, склонясь надо мной, сжимает в крохотных, детских руках отточенный меч и, тяжело дыша, делает вид, что все в порядке, что он не напуган. Тушуется, хмурится, дрожащей рукой поправляет очки, и в ответ на мое «Ригель, у меня для тебя отвратительная новость!» шепчет, что я уже мертвый. Нет, Йакиак, ты перепутал! Я живой, как никогда прежде – таковым и останусь!

– Ригель?… Какой Ригель? Даю вам последнее слово. А затем – простите-с. Буду вынужден вас убить. Безболезненно, аккуратно прикончить… Только поймите, я не хотел! Вы меня вынудили! А еще Иненна, Деменцио, Дункан, весь окружающий мир! По правде говоря, не вы моя, а я ваша жертва… «Среда заела». Но скажите напоследок – что за новость? Я хочу знать, чтобы спокойно жить дальше.

И все-таки он забавный! Сущий ребенок. Я понял это еще тогда, при первой встрече в Больнице, но всю глубину его инфантильности осознал только сейчас. Дети намного беспощаднее взрослых, но не потому, что в них больше зла; нет, напротив, в них его куда меньше. Трагедия заключается в том, что они перед злом беззащитны. Это как организм без антител, без спасительного иммунитета – даже маленькая толика яда, попав в душу ребенка, отравляет ее целиком, без остатка. Именно это и произошло с Йакиаком.

А теперь – отвечу на вопрос. Как он сказал, «напоследок».

– Ты еще не понял? – хриплю я, не переставая смеяться. – Энлилль прав. Все повторяется: Иненна убита, я ранен – но не умру, можешь не сомневаться. Но главное, Йакиак, главное… Угадай, кто третья жертва? Та самая, которую растерзали, разорвали на части… Читал материалы дела – не напомнишь, какая у нее группа крови? Уж не твоя ли?

Проняло! Затрясся всем телом. И правда, от подобных мыслей – мороз по коже.

– Не рассказывайте сказок, Настоат! Я давно в них не верю. – Пытается скрыть страх и волнение, но как у любого ребенка (пускай даже в душе), выходит нелепо. – Энлилль – больной полусумасшедший доктор, имеющий наглость нелестно отзываться о Государе.

Комедия! Малыш, мечется, не знает, за что ухватиться. Мыслями, подсознательно обращается к тому, кто выше его и сильнее. В данном случае – к Принцепсу, Суверену. Странный выбор, но все же… Пожалуй, это то же самое, что на тонущем корабле или падающем самолете молиться, прося избавления у Бога – бесполезно, но успокаивает. Пускай даже и на несколько последних, предсмертных мгновений. Ха-ха. Да, в пучине несчастий или в бою, среди бедствий, страданий и ужаса действительно нет атеистов – и это доказательство! Только не существования Бога, а слабости человеческой воли.

Я рад, что Йакиак ощущает приближение небытия. Грядущие минуты станут для него адом.

– Коли не веришь, то отчего побледнел? Испарина, оторопь, дыхание сперто… Держи меч крепче, не то вывалится – пот по рукам течет градом.

– Прекратите! Прекратите сейчас же! Я знаю, это хитрость, манипуляция… Мне она не по нраву. Всегда презирал ложь. Я – за добро. Только ему место в моем сердце! – Разгорячившись, он воинственно машет мечом, тем самым демонстрируя добрую волю. – Один раз вы меня уже обманули, второй – не позволю. Не позволю-с…

Правильно, в любой ситуации нельзя забывать о вежливости и манерах! Всегда добавляй «-с», «сударь», не то оскорбишь собеседника. Даже если и планируешь зарубить его, как скотину.

– Настоат! – шипит он, сродни ужу или медянке. Не благородной змее наподобие Деменцио Урсуса, а мелкой, вонючей гадюке. Или таракану, которого травишь всем миром, а он все равно остается. Слышал, в Белогорье, на западных границах Ландграфства происходит нечто подобное. Но ничего – не знаю, как они, но я своего таракана сегодня точно прихлопну. А потом, если попросите, приду и за вашим. – Настоат! Смиритесь, это конец… Вы не то что убить, даже пошевелиться не можете.

– Я – да. Но есть и Другие! Оглянись – Кое-кто у тебя за спиной.

Йакиак застывает в нерешительности. Кутается в бордовую шинель, боясь обернуться – но и отбросить эту идею он тоже не может. Я понимаю его состояние – неведомая сила влечет Малыша, заставляя смотреть в глаза собственным страхам. Это все равно, что стоять возле бездны, заклинающей тебя, зовущей, подобно сладкоголосой сирене, побуждающей сначала заглянуть, робко и осторожно, удостовериться, что опасности нет, а затем, словно во сне или под гипнозом, с каждой секундой утрачивая всякое присутствие воли, вздохнуть, сдаться, попрощаться с внешним и внутренним миром и, наконец, прыгнуть, воссоединившись с хаосом и абсолютом – безмятежным, первозданным покоем.

Мост! Ты желал этого – смерти, крови, мучений. Сейчас ты их получишь. Я скормлю тебе, подлая тварь, твое собственное порождение – несчастного, запутавшегося Йакиака. Жри его, перемалывай кости, восприми, как ритуальную жертву. Меня тебе не получить, а его тело – к твоим нечестивым услугам. Наслаждайся!

Цепенея в сумраке ночи, Йакиак молвит последнее слово:

– Зря стараетесь! Старый трюк! Хотите продлить себе жизнь?.. Похвально-с. Но бесполезно. Что ж, в знак уважения я обернусь. В конце концов, любопытно! Но после этого мне придется с вами покончить. К сожалению, время уже на исходе. Слишком темно, а значит, близится утро.

Всеми силами Малыш тщится скрыть дикий, обуявший его страх. Если бы я не чувствовал его изнутри, то, возможно, даже поверил. Но сейчас мы с ним одно, как убийца и его жертва. Осталось только распределить роли.

Свободной рукой поправляя шарф, Йакиак оборачивается. Вот оно! Неведомое, пугающее, непредставимое. Теперь ты узрел Пришедшего за тобою.

Удар молнии, поступь судьбы, леденящее дыхание смерти. Черный силуэт, склонившись над нами, заслоняет собой небо и землю. Йакиак пятится, вскрикивает, роняет окровавленный меч. Пытается убежать, но ноги уже отказали. Ты жалок, Малыш! Боже, насколько ты жалок…

– «А ведь шинель-то моя»! – схвативши Йакиака за воротник, громовым голосом ревет Нечто. – Знаешь, сегодня утром, разглядывая объявление, ты был прав – любопытство тебя действительно погубило. Я пришел по твою душу. Готовься.

– Кто ты… Кто вы? – лебезит, барахтаясь в луже, испуганный старикашка. – За что? Мы знакомы? Помилуйте, пощадите! Вот настоящий преступник…

И указывает на меня. Даже умереть достойно не может!

Завывая порывами ветра, Нечто смеется.

– А ты меня не узнал? Как же? Вон, Настоат сразу понял. Это ведь я – просто иная, потусторонняя, первобытная ипостась. Облик, который я принимаю, чтобы уничтожать таких, как ты – насекомых… Хорошо, коли угодно, ты подохнешь не от трансцендентного, не от остановки сердца, священного ужаса или моего гнева. И даже не от руки человека. Нет! От лапы и зубов той моей сущности, которую ты ненавидишь больше всего. Перевоплощаюсь обратно – и приступим к твоей казни!

Нечто растворяется в морозном предутреннем воздухе; мгновение – и рядом со мной уже он – старый, дорогой друг, хранитель, проводник и заступник.

Шершавый язык касается моей холодной руки.

– Закройте глаза, Хозяин! Негоже вам смотреть на то, что сейчас будет. Много крови и зверства.

Конечно! Я знал, что ты меня не оставишь. Да будет так! Опускаю веки и мыслями уношусь в горние выси. Едва слышно шепчу: «Ламассу! Взойду ли на небо, Ты там; сойду ли в преисподнюю, и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря: и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя».

– Ну это уж слишком! Не путайте меня с Богом. – И, неистово завыв на Луну, бросается к Йакиаку. – Твоя очередь, нечестивец! Пришло время познать силу моей ярости! «Мне отмщение, и аз воздам» – Иненна отныне свободна!

Я слышу, как клыками Ламассу впивается в горло скулящего Йакиака. Крик сменяется жалобным стоном, плач – нечленораздельным, натужным, зверино-пронзительным хрипом. Хруст позвоночника, свистящий клекот ломающейся, лопающейся грудной клетки; фонтан крови и истечение пневмы. Жуткий срежет ногтей по брусчатке.

Не удержавшись, открываю глаза. Ламассу рвет Малыша на ошметки, потрошит, раскидывая бесформенные куски мяса по притихшей, объятой ужасом улице. Оторванные руки шевелятся, судорога заставляет кисти сжиматься в кулак. Не знаю, как, почему, но Йакиак все еще в сознании – от него остались лишь голова и верхняя часть туловища. Добравшись до сердца, Ламассу хватает его зубами и аккуратно, дабы не повредить, бросает под одну из сводчатых арок моста Двенадцати Пороков.

Я улыбаюсь.

– Это тебе в назидание, тварь! Смотри, что стало с твоим прислужником – тем, кого ты подчинил своей воле. Когда-нибудь я разрушу тебя – я, или Энлилль, или Ламассу, или еще кто-то. В любом случае, тебе осталось недолго.

Мост глухо ухает и замолкает. Раздосадованно – или, наоборот, насмешливо, а может быть, убаюкивающе. Я так и не понял, откуда проистекают его силы – изнутри или извне моего естества. Да это уже и не важно. В любом случае, наш поединок еще впереди – только не в этом романе.

От Йакиака остается одна голова. Он по-прежнему жив, кровавая пена идет изо рта, посиневший язык вывалился и торчит между зубами. Разящим ударом Ламассу наотмашь, плашмя бьет по щеке, и треснувшие, перетянутые резинкой очки летят в канаву, рытвину, сточную яму. Туда, где им и место. На бледной коже остаются глубокие борозды от огромной, когтистой, неистовой лапы. Левый глаз поврежден и вытекает – страшное, невообразимое зрелище!

– Ламассу, хватит! Оставь! – силясь подняться, бормочу я. – Дай ему умереть. Страданиями он искупил свое злодеяние.

– Не искупить и в целую вечность! – рычит Ламассу. – Но хорошо. Ради вас. Я прекращаю.

Размахнувшись, он бросает голову прочь от себя – далеко, за добрую сотню метров, к колокольне, на куполе которой, гордо восседая на деревянном кресте, притаился Вождь грифов. Расправив оба крыла, он протяжно кричит, подавая знак своей стае – и, услышав зов, тысячи и тысячи грифов слетаются, образуя воронку, и, пару секунд покружив, камнем падают вниз, оземь, дабы вволю насытиться остатками свежего кровоточащего мяса. Неоперенные головы их, острые клювы, голые, пурпурно-черные шеи, подобно червям, копошатся во тьме ночи.

Осиротевшая шинель мокнет, утопая в потоках дождя. Тихонько плачет, скорбя о душе Йакиака.

* * *

Все! Кончено. Доедая остатки мяса, грифы, жалобно крича, разлетаются по своим гнездам. Йакиака больше нет – остались воспоминания, боль и следы ногтей на асфальте. К телу Иненны стервятники не притронулись – как я и говорил, Кодекс чести. Внушает трепет и уважение.

Слегка покачиваясь, Ламассу подходит ко мне ближе. Шерсть его взъерошена, с оскаленных клыков каплет слюна вперемешку с черной, обжигающей кровью, а хвост все так же виляет из стороны в сторону, как во время нашей первой, теперь уже столь далекой встречи – тогда, в больничной палате.

– Прости, Ламассу, я снова все сделал не так… – шепчу я, и ответом мне – лишь размеренное дыхание да грустная, задумчивая улыбка. – Теперь я все вспомнил! Боже, как бессмысленно и нелепо…

– Не стоит горевать! Впереди – вечность.

Темная пелена одиночества медленно и неспешно смыкается над моим обездвиженным телом.

– Скажи: получается, Энлилль с самого начала был прав? С той самой ночи в его маленькой, душной каморке? Он говорил много раз – все повторяется, даже написал трактат, передал его с голубем, маленьким пернатым Руахом. А я не верил, не слышал, насмехался и издевался… Глупец и ничтожество!

Ламассу ложится рядом, утыкаясь влажным носом в мою худую, посиневшую руку.

– Ну что вы, Хозяин! К чему самобичевание? Вы вели себя абсолютно логично! Поверить в бесконечное повторение, замкнутый круг и тому подобные вещи было действительно невозможно. Да и зачем? Что это бы изменило? Не в том заключается ваша ошибка! Она не в логической, а в морально-этической, нравственной сфере. О поступках своих, мыслях, делах – вот о чем стоило думать, а отнюдь не о том, что собою представляет время, куда течет, как петляет и изгибается.

К тому же, сам доктор не до конца понимает, о чем говорит. В нем бушуют эмоции, переживания, чувства вины, стыда, угрызения совести. Ненадежные друзья и советчики! А вот разум его, мышление – по-прежнему в зачаточном состоянии. В отличие от вас: мозг, рационализм, интеллект – все идеально, тогда как сердце практически атрофировано. Вы с Энлиллем – противоположности, минус и плюс, электрон и позитрон: объединить вас, и получится Сверхчеловек, совершенное существо – Нечто, подобное мне. Без ложной скромности.

– Так что же, все действительно повторяется?

Ламассу кладет голову мне на грудь. Заглядывает в глаза.

– Да, повторяется. Но не в точности. И не для всех. Некоторые события изменить уже невозможно. Вот здесь доктор и дал промашку… А в остальном – все верно.

Знаете, недавно, позавчера, после потопа, покуда вы изволили почивать у себя в Замке, я осторожно спустился к реке, на поляну. Люблю это место – по вечерам возле воды тихо, свежо и уютно: Нарохи спят после тяжкого дня, под куполом загораются звезды; огни Города дрожат, словно плачут, готовятся погаснуть во тьме ниспадающей ночи. Я лег, вытянул лапы, чертил круги на песке, смотрел на Луну, играл сам с собою в шарады. Ждал начала интересного действа.

А когда время пришло, я навострил уши – хотел насладиться разговором двух умных людей, Деменцио и Энлилля, которые в ту ночь встречались в Больнице. Для меня это как поэзия или театр – увлекательно, захватывающе, а порой и поучительно. В общем, искусство, эстетика, téchne[98], божественное ремесло – наводит на размышления, «смывает с души пыль повседневности». Беседа меня не разочаровала – где-то смешно, где-то грустно, где-то чересчур заумно и непонятно, но в целом – достойно внимания.

И в самом конце, под занавес разговора, доктор дал вполне разумное, исчерпывающее объяснение того, что сейчас происходит. Позвольте, я процитирую – правда, не ручаюсь за точность. Память уже не та, что была прежде – не вам одному знакомы эти проблемы… Итак, слова доктора: «Все в мире циклично; история повторяется, ходит по кругу. У каждого собственная петля времени: больше или меньше, тысячелетия, года или недели. И все они наслаиваются друг на друга, образуют невиданные сочетания лиц и событий. Это мельчайшие, неделимые частицы времени, Хроноса, вечности».

Согласитесь, красиво! И, как ни странно, почти верно – петля у каждого своя, собственная, личная, персональная – вне зависимости от того, говорим мы о веревке для повешения или о времени. Ошибка лишь в том, что теория Энлилля подразумевает отрицание свободы человеческой воли, а это – кощунственно и непотребно. Каждый может разорвать петлю, пустить ее по иному пути, обратить вспять или вообще уничтожить.

Ваши злоключения длятся лишь пару недель: убийство, потеря памяти, расследование, грехопадение и новое старое преступление. А вот у Дункана, например, круг огромен – много тысячелетий, и сейчас он даже не в середине. Предстоит долгое и мучительное – как для него, так и для всех граждан – правление. Итог закономерен: трибунал, анафема, четвертование, сожжение праха, предание имени вечному забвению. А затем – все заново.

То же самое и с Курфюрстом. Вы еще не знаете, но его вот-вот убьют, а может, уже и убили. Впрочем, завтра он воскреснет и начнет путь сначала, с самого детства, от рождения – и к вершинам власти. И так будет продолжаться всегда, бесконечно, пока он не исправит роковую ошибку – преследование и казнь невиновного. Поймите, Хозяин: раскаяние – это прекрасно, однако оно смягчает, но не заглаживает вину. Его недостаточно… А посему Первосвященник неизбежно вернется к началу начал, окажется в отправной точке. Возможно, когда-нибудь, на определенном этапе, ваши пути с Курфюрстом вновь пересекутся – если, конечно, кто-то из вас не вырвется из водоворота перерождений.

Слова Ламассу превосходят пределы моего разумения.

– А Иненна? Как же она? В чем она провинилась? Коли ты все знал заранее, почему явился так поздно? Почему не спас ее от меня, Моста и Йакиака?

Слизывая кровь с густой, лоснящейся шерсти, пес полупечально, полусердито вздыхает.

– Не имею права вмешиваться в чужую судьбу и чужой выбор. Да и не горю желанием, если честно! Всех не переспасаешь – коль вы чудовища, сами и разгребайте.

Иненна должна была умереть, дабы круг завершился. Такова ее миссия – одновременно и глупая, и мрачная, и благородная. Она спасительница и жертва, заложница и богиня, дарующая жизнь и приносящая смерть. Всё вместе!

Знаете, что интересно? Энлилль видел в вас перевоплощение, реинкарнацию Ноэля Майтреа. И ошибался! Подлинный мессия – это Иненна. Она шла сюда, словно на плаху – предчувствуя, что сегодня погибнет. Отказалась от охраны, сопровождения Следственной гвардии.

Подобно Ноэлю, Иненна страдает за грехи прочих – ваши, Дункана, Йакиака… Она – символ безусловной жертвенности, любви, пускай и неосознанной, инстинктивной. И будет повторять свою скорбную участь, пока кто-нибудь из вас, ее окружающих, не одумается, встав на путь истинный. Поэтому и спасти ее я не в силах – это могут лишь те, кто так или иначе виновен в ее смерти. В том числе вы. Понимаете?

– Скорее нет, чем да, Ламассу!

Пес участливо кивает.

– Человечьим рассудком это постичь невозможно. Божественным – тоже. Я единственный, кто способен держать в Уме (даже не в руках и тем более не лапах – ибо это лишь осязаемая, земная, доступная зрению ипостась!) – ветвящиеся и переплетающиеся нити судьбы. Вот почему и вам, драгоценный Хозяин, и тебе, Читатель, гораздо удобнее будет принять эту идею за художественное допущение, нюанс, мысленный за́мок. Ибо в противном случае ваш рассудок рискует заблудиться, заплутать в неразрешимых антиномиях и парадоксах; исчезнуть, сгореть в темноте, хаосе, небытии, бездне; затеряться в зеркальных туннелях и лабиринтах – точно так же, как сейчас слух и внимание в этой извилистой, запутанной фразе. Словно из софизма, выхода отсюда найти невозможно.

Можете называть бесконечное повторение, как вам угодно – дорогой скорби, кругом сансары, дукхой, дао, поиском истины или нирваны, концепцией Лимба, чистилища, ада и рая. По правде говоря, все это суть пустые термины и иносказания. Чего только не напридумывали! Хотя в основе – простая идея: будь Человеком – и обретешь свободу; откажешься от зла и животных инстинктов – и петля раз и навсегда разорвется. А наградой станет вымощенная из света и радуги магистраль – тропинка, ведущая в самое небо.

И не нужна никакая нирвана! Живи себе спокойно целую вечность! Зачем умирать? Это же бред: мокша, полное небытие приравнивается к блаженству и счастью. Пару минут назад Малыш исчез в моей пасти – и как, очень он счастлив? То-то же… В общем, я уже говорил: восточная философия – сказки для идиотов. Христианский мистицизм – и то лучше. Вон, Йакиак – не только «маленький человек», но и приверженец конфуцианской морали. Как он там рассуждал? «Власть подобна ветру, мы – лишь траве; коли он дует, не противься и покорно склоняй голову ниже». Чинопочитание, возведенное в абсолют! Полный и беспросветный ублюдок!

– «Беспросветный»? Ламассу, за что ты так его ненавидишь? Мало ли отрицательных героев в романе!

– Отрицательный персонаж здесь только один. Это Мост, да и тот – лишь абстракция, аллегория зла, живущего в человеческом сердце. На самом деле его даже не существует. Он неживой. Посмотрите: мост как мост, обыкновенный, заброшенный виадук – если не сказать хибара, в любой момент готовая рухнуть. Это вы наделили ее жизнью, силой воображения превратили в противника, словно Дон Кихот – ветряные мельницы в сказочных великанов. А обратив во врага, стали бороться. Хотя в реальности воевали сами с собой, с собственными искушениями и соблазнами. И, надо отдать должное, победили! Браво!

А Йакиак… Ну какой он герой? Он червяк, крыса, обезличенное существо. Все остальные колеблются между светом и тенью, тогда как он – в иной системе координат. Полурослик – ничто, ноль, пустота; слякоть и грязь под ногами.

– Зря ты так, Ламассу! Йакиак – неплохой человек, просто заблудший. Такой же, как я…

– Нет, вы – это исключительность, феномен, пускай и с налетом злой воли. А Йакиак – банальность, посредственность зла. Поверьте, это самое отвратительное и неприглядное, что только есть во Вселенной. Когда-нибудь я найду автора, чтобы описать всю его низость! Есть у меня кое-кто на примете – подкину идею! Напишет талантливо и проникновенно. Только попрошу заменить имя карлика на псевдоним, чтобы никто, не дай Бог, не догадался. Пусть будет, например, не Йакиак, а «Адольф Эйхман».

– Жестоко! Тебе недостаточно растерзать его на куски? Не знал, что ты столь злопамятен! Взгляни, он и так – всё! Мертвый – и мертвее не будет.

Ламассу страдальчески закатывает глаза.

– Если бы всё! Всё здесь никогда не бывает… Скорее уж ничего! Через пару часов склеится, переродится, «запрячет мысль в футляр» и начнет путь с начала. В общем, будет как новый. Откуда, думаете, у него шрамы по всему телу? Это подарочек от меня, намек и напоминание о будущем наказании. Чтобы не забывал об ущербности и малодушии своего естества!

Лежа на холодной, промерзлой брусчатке, открытый всем ветрам Города, я стараюсь унять дрожь израненного, изнуренного тела. С ужасом и надеждой смотрю на деревенеющие руки – они вновь стали обычными, человеческими.

– Значит, и Иненна, и Курфюрст, и Йакиак – каждый из них в итоге воскреснет? Только в разных временных петлях, иных Городах, эпохах и параллельных Вселенных?..

– Город только один, – перебивает меня Ламассу. – Чтобы попасть в другие, нужно для начала вырваться из порочного круга, исправить роковую ошибку. В остальном, если говорить упрощенно – да, вы все правильно поняли!

– А что будет со мной?

Ламассу укоризненно толкает меня носом.

– Ну что вы, Хозяин? Медленно соображаете! Неужели так трудно применить вселенские законы к собственной личности? С вами будет то, что уже было: потеряете память, будете шататься по улицам Города, вас собьет экипаж или машина, попадете в Больницу – и мы встретимся снова. Вечная история, повторяющаяся сотни и тысячи раз!

– В Больнице я увижу Энлилля?

Пес отводит глаза – будто стыдится чего-то.

– Это вряд ли! К сожалению, у нас с ним произойдет небольшая размолвка, придется его напугать, устрашить, заставить плакать. Неприятный эпизод! А конец будет и вовсе неординарен. Простите, Хозяин, но доктора вы более не увидите!

Я зажмуриваю глаза. Энлилль и Ламассу – два существа, которым я доверял безраздельно, пускай и порой брюзжал, сомневался. И одного из них скоро не станет. По крайней мере, в моей жизни.

– Есть ли иные исходы? Откуда ты все это знаешь?

– Как откуда? Я вижу будущее! Точнее, не так – я вижу время, его мягкую, обволакивающую ткань, и не дискретно, как вы, а полностью, целиком, абсолютно. Схватываю интуитивно – одним взглядом, одной мыслью, без мнимого, иллюзорного деления на прошлое, настоящее и будущее. В какой-то степени для меня все время прошлое, ибо что могло – уже совершилось, и я это лицезрею, даже если остальным грядущие перипетии пока неизвестны.

А что касается доктора – Хозяин, я нашепчу окончание его истории вам на ухо. Запомните и потом запишите – как некогда в моем сне, или в воображаемом, выдуманном мире некие апостолы записали Евангелие со слов Спасителя и Вседержителя. Посвятите этому последнюю, двадцатую главу. Договорились?

– Естественно, Ламассу! После увиденного ночью перечить тебе я не решаюсь. Тем паче, памятуя о прискорбной судьбе Йакиака.

Пес добродушно смеется. Подтаскивает ко мне шинель, заботливо укрывает – боится, что я околею.

– Пожалуйста, позволь спросить еще кое-что: если с Энлиллем я никогда больше не встречусь, то хотя бы с Иненной – есть шанс?

– Несомненно. Она присутствует в вашей судьбе много временных петель подряд. Три недели назад она была убита, а это, в свою очередь, стало причиной сегодняшних преступлений. Рекурсия! Если абстрагироваться от эмоций, то получается довольно забавно.

Впрочем, события могут пойти несколько по-иному – фабула и лейтмотив те же, но действующие лица и декорации новые. Тут вопрос вероятности, совпадений. Теория случайных чисел. Кто бы что ни говорил – Бог и Вселенная играют в кости, и очень даже азартно.

В качестве мысленного эксперимента – есть такой вариант: попадете в Больницу, вас посетит новый следователь, Начальник дворцовой стражи Радамес. А дальше дилемма: сумеет он справиться с тщеславием или в конечном итоге уподобится своему злейшему врагу – ненавистному Курфюрсту Дункану Клаваретту. Тот будет давить, чтобы вас обвинили, Начальник стражи – сопротивляться; в общем, все повторится. Включая новую жертву, возлюбленную Радамеса, Аиду.

Как видите, ритуальных, искупительных жертв много: Ноэль, Иненна, Аида – они и есть те самые праведники, что помогают всем остальным – несчастным, падшим, неприкаянным душам, овцам без пастыря – осознать прегрешения и отыскать путь к спасению.

Я гляжу на восток, в светлеющее, предрассветное небо. Скоро придется вставать, ибо машина должна сбить меня еще затемно.

– Так в чем же я виноват? В чем мы все виноваты?

– А вы разве не поняли? Неважно, кто именно вознес меч над Иненной – ибо убили все вместе: вы, Йакиак, Дункан, что не пришел на помощь любимой, Курфюрст, Деменцио; даже Энлилль, давным-давно, на заре времен отказавшийся принять ее в свое царство, не снизошедший до общения с нею! Все вместе вы и убили, а кто был непосредственным орудием в руках смерти – так ли уж важно?

А смерть Курфюрста и Лисаветта? Кто направил Дункана по этой нечестивой дороге? Вы – в первую очередь! Отсюда и кошмары, галлюцинации, мучавшие вас с того самого разговора. Оглянитесь вокруг, посмотрите назад – и осознайте, что каждый поступок, каждая мысль, каждая минута пребывания в Городе неминуемо и неумолимо вели вас к сегодняшней ночи.

Из петли в петлю, из повторения в повторение, из века в век я надеюсь, что уж сейчас-то, на этот раз вы, наконец, все сделаете верно. Если бы! Тщетно! Все по-прежнему: Курфюрст, Лисаветт, Иненна истекают пламенной кровью, Йакиак порван на части; парализованный горем, Дункан рыдает на живописном полу Ландграфского замка, а затем, подавив в себе совесть и внутренний голос, обращается в Зверя и, грозно рыча, отправляется царствовать над миром. И поезд из Макондо все так же бежит к теплому океану.

Нет, вы не меняетесь! В итоге мы здесь. Моя речь – и есть Страшный суд, Dies irae, День гнева для всех героев романа.

Словно в подтверждение слов Ламассу, вдали я слышу гудок паровоза. Как в ту самую ночь последнюю перед выпиской из Больницы. Тогда я еще был Человеком.

– Объясни, друг!.. Растолкуй, что я должен был делать?

Помолчав пару секунд, пес вздыхает.

– По иронии судьбы ваш подвиг заключался не в действии, а в отказе от зла, принятии ситуации. Не совершать ошибок, не идти на компромисс с совестью, не поддаваться страху, тщеславию и соблазну!

Помните пьесу «Укрощение строптивого» – обращение к семи смертным грехам, что вы представили на суд Дункана? Она была хороша, талантлива, фрагментами – гениальна. Однако шутка заключается в том, что ту же самую пьесу Город сыграл с вами! И так искусно, что вы даже не заметили!

Хозяин, это не фильм-нуар, и не Кафка с его «Превращением» или «Процессом»! Наш мир гораздо светлее – беда в том, что вы этого до сих пор не узрели. Город темен не сам по себе, а потому, что каждый из вас – от Курфюрста до последнего Йакиака – таким его себе представляет. Он – отражение вас: нет никакого проклятия, нет первородного греха – лишь ваша свободная воля.

Вот, например, Йозеф К. (раз уж заговорили о Кафке!) – как бы он ни метался, что бы ни делал, его участь предрешена – наказание Дамокловым мечом висит у изголовья. Выхода нет. Обреченность. Иное дело – вы! Ваш «процесс» с самого начала шел к благополучному завершению. Порой бездействие и есть лучшее действие: не сотвори вы ошибок, все остались бы живы – Курфюрст ушел бы от власти, Дункан стал бы преемником – и не чудовищем, как сейчас, а милостивым Государем. Уже сегодня над нами сияло бы яркое солнце!

Какие прекрасные речи вы произносили! «Пленительный свет мысли», Sapere aude[99], рациональный взгляд на окружающую реальность! В том споре с Энлиллем вы были правы – вера всегда проигрывает разуму, суеверия – трезвости и рассудку. Да только что же вы отступили от собственных принципов? Почему пошли на поводу у кошмаров, эмоций, страхов, переживаний? Вы предали все, о чем говорили – вот и не удивляйтесь, что лежите теперь здесь, в луже собственной и чужой крови. Закономерно и законосообразно!

Со всей силы сжимаю пальцы в кулак. Печаль, досада, чувство вины, подобно едкой, гнилой кислоте, обжигают, испепеляя меня изнутри.

– Видимо, я и есть Настоат – смерть, Танатос. Проклятая анаграмма!

Ламассу с размаху бьет меня лапой.

– Чушь! Прекратите! Смертью вас нарекли другие – а вы и уши развесили… Возомнили себя Бог знает кем, руки себе отрастили, даже на скелет стали похожи! Забыли, что Настоат – не настоящее имя. Оно придумано Городом и Йакиаком. Так какого черта вы подчиняетесь? Следуйте своей сущности – она намного лучезарнее и добрее, а на шепот дураков не обращайте внимания.

– Кто же я на самом деле? Как мое имя?

– Понятия не имею! Да и неважно – вы могли стать, кем угодно, но почему-то избрали для себя роль Настоата. Глупо!

Слезы текут по щекам. Каким я был идиотом!

– Хозяин, не плачьте! – Ламассу успокаивающе лижет мне руку. Только что бил, теперь – целует. – Не стоит посыпать голову пеплом! Вы не безнадежны! Вон, Йакиак не сумел устоять перед искушением, Дункан тоже. Оба совершили убийство. А вы – нет: остановились у незримой, запретной черты, сохранили в душе свет, проявили характер. Именно поэтому вы – мой подопечный.

Вдали гремит гром. Пора подниматься.

– Последний вопрос, Ламассу! Скажи, кто ты? И почему не рассказал всего этого раньше?

Пес стягивает с меня шинель, намекая, что время уже на исходе.

– Знаете, есть поговорка: «желающего судьба ведет, нежелающего – тащит». Так вот, это апокриф – нелепая, смешная и, более того, пагубная, вводящая во искушение ахинея! Мол, положись на Рок, Провидение, Промысел Божий, сними с себя ответственность – и все будет в порядке! Поймите, я никого никуда не тащу и ни к чему не принуждаю. Вы – абсолютно свободны. Поэтому и не раскрываю заранее карты. Могу посоветовать, подсказать, дать пищу для размышлений, но напрямую вмешиваться, направлять жизнь по иному пути, разрывать петли – нет уж, увольте! И не просите.

А кто я такой – наверное, вы уже догадались. Я многолик – ответ зависит от точки зрения, перспективы. Если вы – человек, то я – четвероногий друг, преданная собака, говорящая загадками и каламбурами. Если вы – жертва или преступник, то я – ваш ангел-хранитель. Но коли уж вы пошли дальше и возомнили себя Смертью и Настоатом, то я – Цербер, пускай и не страшный, и отнюдь не трехглавый.

Но если вознестись над частностями, суесловием, пустыми фразами, определениями и трактовками, ограничивающими мою сущность, то проще сказать, чем я не являюсь. Апофатический принцип. Я – Ламассу, Непостижимое, Неизъяснимое и Безначальное, Этернитас, Всеединство, Ананке. Я – все, что вас окружает. Сама ткань бытия. И на этом – довольно!

– Я понял тебя, друг! Жаль, что не удастся удержать твои слова в памяти…

Пес улыбается и кивает.

– Что ж, еще один стимул вочеловечиться, вернуться на путь света… Дерзайте! А я всегда буду рядом.

– Спасибо! Вперед, Ламассу, нас ждут новые – или давно забытые старые – приключения. Вдохни в меня жизнь, чтобы я мог подняться и дотянуть до Больницы.

– Конечно! Все ради вас, Хозяин!

Склонившись надо мной, глядя прямо в глаза, он вновь обращается в Нечто. Пеленает прохладным, свежим туманом, омывает теплой водой, укрывает крыльями из лунного света. Я чувствую, как в тело мое возвращаются силы, а в душу – пение птиц и долгожданное, счастливое лето.

В путь! Я почти умер, но воскрес к новой жизни.

Letum non omnia finit[100].

Глава XX

etum non omnia finit

Помните начало четвертой главы, Via ad Sancta Sanctorum? Нет? Тогда я напомню:

«Пройдет много дней, и доктор Энлилль, стоя у окна в ожидании казни, припомнит тот далекий вечер, когда один из его пациентов прошел всю Больницу, чтобы оказаться у него на приеме. Слыша за спиной шаги приближающегося нечто, ощущая холодное дыхание ста лет одиночества, доктор пожалеет обо всем, что случилось до и случится еще после».

Тем пациентом был я, Настоат. Называю себя так лишь для удобства, ибо после разговора с Ламассу я планирую от сего опостылевшего имени раз и навсегда отказаться. Впрочем, сейчас не об этом. Думаю, пришло время рассказать о последнем дне доктора. О том, что за казнь его ожидает.

Как и Деменцио, писать от имени Энлилля я не решаюсь. К тому же, не в том я сейчас состоянии – с пробитым черепом браться за рукопись не очень приятно. Поэтому, пока окончательно не потерял память, постараюсь устно и дословно, без изменений и искажений, словно священный текст, передать тебе рассказ Ламассу. Он стоит неизмеримо выше всех нас, в том числе Доктора, а посему вжиться в роль Энлилля ему не трудно и вполне позволительно.

Читатель, будь добр, донеси эти слова до Деменцио. Книга должна быть завершена – иначе не видать мне покоя. Так же, как и остальным героям романа. Это своего рода психотерапия – надо выговориться, открыть душу нараспашку, обнажить свои помыслы, стать уязвимым. Ибо в осознании собственной уязвимости и кроется величайшая сила.

Что же, вперед! Последняя глава. Место действия – конечно, Больница; Аработ – один из ее прекрасных, величественных залов. Герои – Энлилль, Ламассу и… Хотя нет, постой, давай по порядку. Пусть это будет сюрпризом!

Готов? Тогда начинаем! Слово Великому Архитектору!

* * *

Все кончено, я это знаю. Чувствую, вижу внутренним зрением. Произошло непоправимое: Иненна, Курфюрст, Лисаветт, Йакиак – все мертвы. Океаны пролитой крови, как и было предсказано. Варфоломеева ночь. Уже вторая. Первая свершилась тогда, когда я потерял Сына.

И пусть убийцей оказался не Настоат, это ничего не меняет. Я его не уберег – как и Ноэля, как и весь Город. Ведь мог сделать больше! Приложить усилия, просить, умолять; в конце концов, не пустить силой. Но нет – я отстранился, заперся здесь, в Больнице, будто монах или отшельник. Вся тяжесть греха падет на меня – в какой-то степени я соучастник. Молчание и непротивление порой хуже самого преступления.

Что теперь? Как? Куда? Покончить жизнь самоубийством? Да, пожалуй! Вечная, присносущая пустота – это действительно выход. Но я слишком труслив… Не смогу, не сумею.

Смотрю из окна на больничный сад, кладбище, церковь. Тропинка засыпана листьями вперемешку с градом и снегом. Сегодняшний день – граница между осенью и студеной зимою. Кости уже ноют, предчувствуют грядущую вьюгу. Заморозки ударят по обессиленному Городу, ударят так, что он не успеет даже проснуться. Так и умрет, околевши.

Затянутся льдом лужи, озера, ручьи, за ними – полноводная река, а после сдадутся моря-океаны. И в душах у нас теперь будет куда холоднее. Сколько животных не перенесет эту зиму? Наверное, и люди начнут умирать – в прошлый раз было так же. Хотя, может, новый Принцепс проявит смекалку – придумает, как обеспечить теплом и провизией Город. Надежда… Боюсь, она скоро увянет!

Небо на востоке начинает светлеть. Настоат, должно быть, уже потерял память – а значит, близится мой черед. Перед новой встречей с ним я тоже все позабуду.

Часы мерно тикают, где-то вдали лает собака. Странные мысли лезут мне в голову: почему в Городе нет кошек? Казалось бы – хитрые, мудрые существа, в меру пронырливые, себе на уме – им было бы здесь раздольно, уютно. Как дома. Да и крыс у нас предостаточно – пищи было бы вдоволь! Я бы с удовольствием завел себе манчкина. Или мейн-куна. Знаю, банально – но все же… Главное – не сфинкса, он бы замучил каверзными вопросами.

– Кошки – нечистоплотные животные! – внезапно слышу у себя за спиной голос. Резко оборачиваюсь. Ламассу! – А манчкин – вообще такса от кошачьего мира: короткие лапки, длинное тело. И шерсти от них навалом. Когда я подбирал земной, осязаемый облик, принял этот момент во внимание. В теле собаки как-то приятнее… И теплее. К тому же, слова кошки никто не воспринимает всерьез – все это мяуканье, растя-я-я-ягивание гла-а-а-сных, ноктюрн на флейте водосточных труб. Согласитесь! Лучше уж лаять. Резко, громко, как пуля, как артиллерийский залп, бой барабанов. Солидно. Поневоле прислушаешься.

От неожиданности я с трудом подбираю слова:

– Ламассу… Что ты здесь делаешь? Где твой Хозяин?

– А то вы не знаете! – Собака утомленно отводит глаза. – Он на пути к перерождению и повторению. Скоро окажется в вашей Больнице, на операционном столе. Я пришел удостовериться, что все как обычно. Дать импульс началу новой временной петли, помочь вам, облегчить забвение.

Неужели?.. Неужели я был прав? История ходит по кругу…

– Но… Я не согласен!

Ламассу скалит зубы.

– Роптать вздумали? Не согласен он… А вас никто и не спрашивает! «Тоже мне, бином Ньютона»! Подчиняйтесь закону Вселенной – выбора у вас нет никакого. До этого был, а сейчас, когда убийства совершены, уже поздно. Так что давайте-ка, руки в боки – и на следующий круг. Может, хоть из него выберетесь, если поступите правильно.

В утешение скажу – вы нужны Настоату как неотъемлемая часть его жизни. Как помощник, наставник, проводник и учитель. Не отрекайтесь от высшего предназначения – ибо это и не бремя вовсе, а честь и награда. Поверьте, когда-нибудь Настоат внимет вашим словам и молитвам. И будет свободен. А следом за ним – и вы тоже!

Я смотрю на Ламассу и ощущаю, насколько я сейчас его ненавижу. Он – воплощение власти, и не земной, а божественной, трансцендентной, равнодушной к моим чувствам, горестям и желаниям, индифферентно взирающей на то, как рушатся судьбы человека, Города и целого мира. Рок – он и есть Рок: моя жизнь для него гроша ломаного не стоит. Даже полушки.

– Нет, нет, нет! – остервенело кричу я. – Не собираюсь ничего забывать, не принимаю правила игры! Ламассу, ты шулер! Я пас – сбрасываю карты и отказываюсь участвовать в твоем балагане. Не смей…

Договорить я не успеваю: разъяренно блестя бездонными глазами, пес бросается на меня, валит с ног, прижимает к полу, клацает зубами возле моей шеи. Такой трюк он уже не раз проворачивал – и с Иненной, и с Настоатом. Никакой изобретательности!

– Изобретательность вам нужна? Я ее проявил в общении с Йакиаком. Хотите уподобиться Карлику? Так я вам это устрою! – Исступленно кусает меня за плечо. Невыносимая, адская боль! Врачебный халат вмиг обагряется алой хлещущей кровью. – Достаточно? Или проучить погрубее? Прекратите перечить – не то вскрою глотку!

Превозмогая ужас, я покорно киваю. Слезы наворачиваются на глаза. Он сломал меня – окончательно, бесповоротно. И на это ушла лишь пара мгновений. Вот так-то – спорить с Судьбой: справедливости и участия не дождешься. Раздавили меня, расплющили. Более никаких иллюзий!

– Хорошо, доктор! Кажется, вы осознали. Поднимайтесь! – Мягко переступая косматыми лапами, Ламассу слезает с меня и направляется к двери. – За рану не беспокойтесь – она обеззаражена. Моя слюна – лучший антибиотик. Через несколько часов полностью затянется. Вы же помните, что при поступлении Настоата были абсолютно здоровы. Так будет и на сей раз. Да и боль скоро утихнет!

Потупив взор, Ламассу шмыгает влажным носом – похоже, чувствует себя не в своей тарелке. Понимает, что виноват, несколько погорячился. Может, именно этого эпизода он и стыдился, когда говорил обо мне с Настоатом.

– Да, этого! Признаю́сь. Только прекратите немедленно думать – я вижу всякое движение мысли. Создаете для меня белый шум. Мешает сконцентрироваться!

Оглядевшись по сторонам, обтерев когти о порог и косяк двери, Ламассу учтиво кланяется. Грациозно и элегантно, словно вельможа.

– Простите, что пришлось прибегнуть к таким средствам. Необходимо было привести вас в повиновение. Уверяю: это не для моего, но для вашего блага!

А теперь, к сожалению, мне пора – Настоат уже в пути, надо сопроводить его, приглядеть издалека, пока он будет шататься по улицам Города. Подопечный, как-никак – ответственность, обязательства… Ну, вам это известно – мы ведь одного поля ягоды, не так ли?

– Не знаю. Возможно.

Ламассу усмехается.

– Ладно, доктор, не буду донимать вас аналогиями, смущать и обольщать параллелями. Я пошел! Советую прилечь – вы вот-вот начнете терять память. До свидания! И до встречи.

На прощание махнув лапой, Ламассу исчезает за дверью. И долго еще его силуэт плутает по тускло освещенным лабиринтам больничных залов, галерей и переходов.

* * *

Как вовремя ушел Ламассу! Не успел прочитать последнюю, потаенную, глубоко запрятанную мысль – о спасении и избавлении. Не своем, нет – ибо для меня уже все кончено. О спасении Настоата, Иненны и… Йакиака. Да, его тоже – он Божья тварь и достоин иной участи.

Пока Ламассу не в Больнице, у меня есть шанс. Возможность сделать так, чтобы мое пребывание в Городе (да и в романе!) было не столь бессмысленным, пустым и никчемным. Не знаю, сработает ли план, но попробовать стоит. Терять мне уже нечего, кроме своих цепей, жизни и памяти. Невелика цена!

Наш мир ужасен. Я не хочу более существовать в этом Городе, хочу сбросить его, как колючую, надоедливую чешую, как Деменцио Урсус скидывает свои одеяния. Я нанесу времени удар в самое сердце – пожертвую собой и тем самым разорву порочный круг для Настоата.

Как? Очень просто! Я уподоблюсь Сыну, возьму чужие грехи на себя, уничтожу доброе имя Великого Архитектора ради своих ближних. Растопчу репутацию доктора, дабы спасти Настоата. «Смертью смерть поправ» – это того стоит! Главное – успеть до тех пор, пока еще в сознании, здравом уме. И пока Ламассу не учуял, что что-то неладно.

Бумагу, перо – быстро! Бегу в каморку, дрожащими руками при свете малахитового абажура рыскаю по ящикам, столу, этажеркам. Нахожу старый, пожелтевший пергамент. В темном углу валяется перепачканное гусиное перо – пока достаю его, весь покрываюсь пылью и паутиной. Обо что-то порезался – оно к лучшему: свежих чернил нет, а те, что отыскал, давным-давно пересохли. Буду писать кровью – словно договор с дьяволом. Забавно!

Запыхавшись, перемазавшись кровью и краской, весь в занозах, грязи, облупленной штукатурке, выбегаю обратно на свет, в залу. Прямо на полу, макая перо в порезы и раны, пишу лжепризнание. Мол, так и так, был в помутнении, всех обстоятельств дела не помню, но точно уверен в собственной вине и преступном, корыстном умысле. Именно я – и только я! – причина сотворенного зла, его корень и первоначало. Точка!

И пусть все нюансы произошедших убийств мне неизвестны, я сошлюсь на состояние аффекта и слабую старческую память. Следствие не будет копать глубже – ему нужен козел отпущения, Азазель, и я с радостью им стану. Только бы не переусердствовать – аффект не должен стать смягчающим обстоятельством! Во имя спасения Настоата и остальных я должен понести наказание по всей тяжести закона. Виселица, расстрел, распятие – и никаких помилований, никакой презумпции невиновности. Только смерть! Иначе Ламассу найдет способ восстановить петлю времени.

Готово! Признание написано. Теперь – завершающий эпизод.

– Санитары! – кричу я что есть мочи. Голос срывается, застревает в гортани. Больница содрогается от неожиданности – да уж, нечасто увидишь доктора в таком состоянии. – Санитары, скорее! Асклепий, Гален, Парацельс, кто-нибудь!

Спустя пару мгновений прибегают все трое. Расторопные! Не сомневаюсь, их ждет великое будущее в медицине.

– Друзья! – тщетно пытаясь отдышаться, шепчу я. – Пожалуйста… Снимите много копий и отнесите это письмо в Великое следствие, Ландграфский дворец, Городской приорат и базилику. Расклейте повсюду – на стенах, в трактирах, на Форуме и Агоре – пусть каждый гражданин знает, что я – первейший преступник, душегуб и убийца.

Мои подопечные теряют дар речи. Смотрят на меня, не в силах пошевелиться. У одного из них даже подкашиваются ноги – того и гляди упадет. В последний момент успеваю его подхватить.

– Асклепий, очнись! Ты же бог медицины! Нельзя быть таким впечатлительным. Держи психосоматику под контролем!

С грехом пополам привожу его в чувство. Однако для надежности требуется еще и устное признание – сейчас оно более чем уместно. Три свидетеля! Поэтому извини, Асклепий, но тебе придется услышать о своем учителе, обожаемом докторе Энлилле, еще более чудовищные вещи. Прости! Но я знаю, ты переживешь это и в будущем займешь мое место. Станешь главою Больницы.

Мне подают воду. Отвожу ее рукой и тихо, с расстановкой, но внятно произношу:

– Это я убил Иненну Эштари и друга ее Йакиака топором и ограбил.

В звенящей тишине утра повторяю свои показания.

* * *

Молча, задумавшись, стою у окна. Парацельс, Асклепий и Гален убежали разносить письма. Скоро мое чистосердечное признание станет достоянием гласности.

Все, что я мог, я сделал. Остается только ждать. Следующий ход – за Городом и Ламассу. Надеюсь, я смешал им карты и теперь сумею победить в этом безумном, невероятном метафизическом поединке.

Сердце неистово бьется – того и гляди выскочит из груди. Тахикардия, инфаркт, аритмия. Недолго мне осталось! Впрочем, я надеюсь на казнь, а не на спокойную смерть в теплой кровати.

В глазах темнеет. Сам себе ставлю диагноз – высокое давление, тромбы, нарушение дыхания, слабый приток крови к головному мозгу, как следствие – спутанность сознания. Но как Архитектор я знаю, что это неправда. На самом деле ко мне незримо подкрадывается вечность. Ламассу где-то рядом – я ощущаю его присутствие кожей. Озноб, испарина по всему телу.

Тот самый миг, Читатель! Страшный, неведомый, черный… Понимаешь, о чем я говорю?

«Пройдет много дней, и доктор Энлилль, стоя у окна в ожидании казни, припомнит тот далекий вечер, когда один из его пациентов прошел всю Больницу, чтобы оказаться у него на приеме. Слыша за спиной шаги приближающегося нечто, ощущая холодное дыхание ста лет одиночества, доктор пожалеет обо всем, что случилось до и случится еще после».

Помнишь?

Да, все именно так – я жалею! Жалею, что не смог вразумить Настоата, не навел его на лучезарный путь света, не оказался вместе с ним, Иненной и Йакиаком у моста Двенадцати Пороков, не сумел предотвратить злодеяние. И о будущем я тоже жалею – о Больнице, которая будет покрыта позором, лишь только Город с ужасом осознает, что доктор Энлилль, бывший Архитектор, собственноручно убил несколько человек… О санитарах и других праведниках, что, засучив рукава, будут восстанавливать репутацию госпиталя веками. О канарейках, фламинго, колибри, что живут в нашем саду. Обо всех животных и птицах. Кто теперь за ними присмотрит? Попрошу старика сторожа, Франциска из предместья Ассизи, их потчевать, обучать, а иногда – развлекать светской беседой. Животным нужна ласка и доброе слово – без них они ожесточатся, а то и совсем околеют…

Лишь об одном я не жалею – о том, что совершил только что. О лжепризнании. Думаю, именно в нем и заключалось мое предназначение. В кои-то веки я сделал правильный выбор. А значит – все хорошо. Будь что будет!

Кажется, начинается… Позади я слышу шаги. Нечто явилось по мою душу.

Кто это – Ламассу? Разъяренные, обескураженные жители Города, вознамерившиеся вершить надо мной суд Линча? Солдаты, Следственная гвардия, преторианцы? А может, сам Дункан решил триумфально закрыть набившее оскомину дело и попутно отомстить за Иненну? Да, с недавних пор врагов у меня поприбавилось!

Шаги стихают. Нечто стоит и смотрит мне в спину – то ли издевается, то ли ждет, пока я подниму руки и сдамся.

Вдруг слышу страшные два слова – и они подобны для меня звуку лезвия у гильотины. Хлопку выстрела, направленного в самое сердце.

– Везут пациента.

Нет, это невозможно… Как? Не должно быть более никаких пациентов! Закрываю глаза. Проиграл… И не сражение, а войну. Остается только капитулировать. Ламассу меня перехитрил – от моего лжесвидетельства ничего не изменилось… Настоат не вырвался из временно́й петли, он вновь на пути сюда, на операционный стол, в Больницу… Бедствие, катастрофа!

Лишь одно меня удивляет – голос, который произнес два этих мучительных слова. Он кажется мне до боли знакомым, колет, пробуждая смутные воспоминания, бередит до сих пор не зажившие раны. Это не Асклепий, не Парацельс, и не Гален, говорящий звучным, оглушительным басом – не зря же он раньше работал целителем гладиаторов где-то на Юге. И уж точно голос не принадлежит Ламассу или Клаваретту.

Тогда кто у меня за спиной? Кто тот гонец, что пришел со скорбной, дурной вестью? На всех других – санитаров, докторов; наконец, полицмейстеров и спецслужбистов, осуществляющих надзор за Больницей («как бы чего не вышло») – это никак не похоже.

Боюсь повернуться. Позади – нечто немыслимое.

– Ты меня слышишь? Почему не отвечаешь? У нас пациент! Нужна твоя помощь.

Обращается на «ты»… Господи, какой мелодичный, пронзительный голос! Новая лавина воспоминаний обрушивается на меня, заставляя содрогаться всем телом. Неужели это ОН? Сверхъестественно, неописуемо, невообразимо…

Последний раз взглянув на тысячелетний дуб, раскинувший кроны прямо за больничной оградой, я, наконец, решаюсь. Когда-то он помог Деменцио, теперь, надеюсь, поможет и мне. Собрав волю в кулак, глубоко вздохнув, больно прикусив губу, чтобы не заплакать или не упасть в обморок, я резко оборачиваюсь – и тут же, несмотря на все усилия, ноги подкашиваются. Я плашмя падаю на пол.

ОН (это действительно ОН!) подбегает ко мне, обхватывает за плечи, обнимает, помогает сесть, опершись на руку, приподнять голову. Тихо, взволнованно шепчет:

– Папа… Папа! Что с тобой? Тебе плохо?

Ноэль… Сын мой… Живой, целый! Повзрослевший, возмужавший… Такой красивый!

– Как?.. Как ты здесь оказался?

Он сует мне вату под нос, проверяет зрачки, пульс на шее. Резкий запах нашатырного спирта приводит меня в чувство.

– 90 ударов в минуту. Сердцебиение учащенное. Отдышись, отдохни! Сейчас попрошу Асклепия перенести тебя на кровать… Нет, нет, не вставай! Надо поспать! Ты изможден. Давление, очевидно, высокое…

– Ноэль! Сынок! Ты меня слышишь? Ответь, скажи, как ты здесь оказался?

– Неврологические симптомы… Потеря памяти. Надо срочно обследовать! – Поправляя длинные волосы, кутаясь в ризу, хитон, Ноэль встревоженно оглядывается по сторонам. – Ма́ттеус, Асклепий! Скорее носилки! Отцу плохо. – И, вновь обращаясь ко мне, успокаивает, пытаясь расстелить одеяло. – Вот! Ложись сюда, пока бегут санитары. Не хватало еще простудиться…

– Ответь! Откуда ты?

– Я всегда был здесь, папа! Рядом с тобой. С тех пор, как мы оставили Архитектуру и основали Больницу. Не беда, память скоро вернется!

Боже! Как такое возможно? Суетливо перебираю воспоминания, пытаясь привести их в порядок… Тщетно! Ничто не стыкуется, не согласуется, все элементы противоречат друг другу…

А Настоат? Что случится, когда он прибудет в Больницу? Все исчезнет? Прежняя петля времени поглотит меня, и я вновь потеряю любимого Сына? Нет, пожалуйста, только не это!

– Пациент… – с трудом, словно не своим голосом, произношу я. – Что с ним?

– Отец, перестань! Я справлюсь! Тебе не о пациентах, а о собственном здоровье беспокоиться надо!

– Черепно-мозговая травма? – хриплю я.

Ноэль непонимающе озирается.

– У кого? У тебя? Нет, просто обморок. Ни единой кровинки. Отдохнешь, придешь в чувство – и вновь будешь здоров, как буйвол.

– У пациента…

Сын улыбается. Кажется, вот-вот рассмеется.

– Папа, ты что? У нас в Городе отродясь таких травм не бывало. Сообщили, что возле моста Двенадцати…

– Пороков?

– Каких пороков? Добродетелей! Возле моста Двенадцати Добродетелей дама выгуливала собачку… Помнишь, где прекрасный, живописный парк – медные статуи, Парфенон, устье реки, впадающей в жемчужное море…

– Да, да, конечно… – с замиранием сердца шепчу я. – И что там? Обнаружили тело?

Глаза Ноэля расширяются от изумления.

– Да какое тело, Отец? Ты несешь ахинею!

– Так что у Моста?

– Да ничего! Дама с собачкой, говорю же, гуляла. Шпиц или что-то вроде того. Пес дернулся, почуял кролика или кошку. Поводок резко натянулся, собачка споткнулась и повредила палец. Мизинец на правой передней лапе. Сейчас ее везут к нам – вроде не перелом, а лишь растяжение.

– Даму?

– Собачку! Хозяйка осталась дома, заберет шпица позже.

Это какое-то царство абсурда! Не понимаю, что происходит… Где Настоат? Откуда кошки, мост Двенадцати Добродетелей? Как здесь, в Больнице, оказался кардинал Ма́ттеус, некогда бывший учеником Ноэля? Сие попросту не укладывается у меня в голове!

– Здравствуйте! – внезапно оглушает меня громовой голос. – Сказал бы bonsoir[101], но уже утро.

Матерь Божья… Ламассу! Вернулся…

– Простите, уважаемые доктора, что заставил вас ждать. Я прибыл сюда подлечиться. Пальчик, мизинчик сурово поранили… Зацепился о корешок при виде бездомной кошки. Боль дичайшая, нестерпимая! Единственное, вы с породой ошиблись – как видите, я не шпиц. Я покрупнее.

Я смотрю на Ламассу и трепещу. Внутренне содрогаюсь. Не знаю, чего от него ожидать – поощрения или кары…

Ноэль поднимается во весь рост, с улыбкой склоняется над собакой.

– Да, конечно, сейчас осмотрю! Доктор Энлилль несколько приболел, плохо себя чувствует. Поэтому консультацию проведу я.

Ламассу манерно мнется, переступая с лапы на лапу, играет смущение. Актер – ничего не скажешь!

– Достопочтенный Майтреа! Простите, но мое здоровье – не игрушка. Все кости, суставы, связочки должны быть целы-целехоньки! Я хотел бы поговорить с лучшим из лучших, самым искусным в своем деле – мастером, гением, Энлиллем. Буквально секунду, мгновение! Главное – наедине, tête à tête. Уверяю, я никоим образом не ухудшу его самочувствие! Обещаю!

Мне просто задать пару вопросов! По гигиене, уходу за пальцем – в том числе крайне щепетильных и деликатных. Так сказать, интимного характера. А потом – я полностью к вашим услугам. Можете собирать консилиум – дело-то непростое! Сложный клинический случай. Ноэль, пожалуйста, оставьте нас ненадолго с Энлиллем!

Майтреа, отводя глаза и вздыхая, нехотя соглашается:

– Хорошо! Но не более пары минут!

Ламассу кланяется.

– Благодарю вас, о великодушнейший из эскулапов! – И, подмигивая мне, многозначительно усмехается. – Все будет быстро! Глубокоуважаемый Энлилль, как никто другой, знает, что я прекрасно умею контролировать время!

О да! И в этом как раз – самая большая проблема…

* * *

И вновь мы вдвоем. Майтреа – как ни бывало: он где-то там, в приемных покоях Больницы.

Я с ужасом жду приговора.

Ламассу стирает с лица (язык не поворачивается сказать – «морды») вежливую, подобострастную улыбку и спустя мгновение становится прежним. Страшным, непознаваемым.

Рычит, бешено сверкая глазами.

– Доктор, вы обалдели? Обмануть меня вздумали? Думаете, я был не в курсе, что вы собираетесь писать лжепризнание? Полноте! Повторяю – я вижу ткань времени! Я и есть время, Хронос – и все ваши мелочные замыслы, попытки, нелепые ухищрения – у меня как на ладони.

С чего вы вообще взяли, что я – враг вам? Ну да, попугал, укусил за плечо – но это для вашего же блага! Я друг и союзник!

А теперь слушайте – и слушайте внимательно, не упуская ни единого слова! Если вы написали признание – то лишь оттого, что я вам позволил. Точнее, не так – я просто не вмешивался, ибо не имею ничего против. А даже если бы и имел – не вмешался бы. Ваш выбор, священный и сокровенный.

Зарубите себе на носу: так и должно было случиться! Вы следовали своей дорогой – и она привела вас сюда. Точно так же, как путь Дункана – к убийству Курфюрста.

Сколько вам, смертным, повторять надо? Непонятливые! Свобода воли – не пустой звук! Я могу лишь намекнуть, натолкнуть на мысль – но дальше этого не захожу. А теперь задайте себе вопрос: скажите, вы бы написали признание, если бы я вас не оскорбил и не обидел? Только честно, без кривляний и экивоков! Думаю, нет! Вы бы просто смирились – а так, благодаря мне, взыграло чувство протеста: мол, сейчас покажу тебе, Ламассу, покажу, что я, а не кто-то другой – хозяин своей собственной жизни. Банальная истина! К сожалению, для того, чтобы донести ее, мне потребовалось испить вашей крови. А на вкус она, поверьте, не сахар! Хотя инсулин у вас явно повышен. Скажите Ноэлю – требуется курс лечения.

Знаете, как выглядит умиротворение и облегчение? Для меня оно всегда будет ассоциироваться с мимолетной, сдержанной улыбкой Ламассу, знаменующей, что гнев судьбы стих, конфликт – исчерпан. Самое ужасное позади. Однако остается много вопросов.

– Получается, Ноэль действительно жив? Я не впал в забытье, не сошел с ума, не страдаю галлюцинациями? В конце концов, не умер?

– Доктор! – Ламассу ложится и вытягивает вперед лапы. Вылитый Сфинкс! – Перед тем, как потерять память и начать все сначала, Настоат из раза в раз повторяет одну и ту же фразу: Letum non omnia finit – смертью все не кончается. Я уже наизусть ее знаю! На подкорке сидит. Однако он прав – и сегодня вы в том убедились. В предыдущем Городе доктор Энлилль умер, скончался от сердечного приступа. Поздно ночью или рано утром – в тот самый час, когда убили Курфюрста и Лисаветта.

А здесь вы живы. По-настоящему и всецело. И Ноэль, Сын – тоже с вами. Казни ведь не было! Помните, как давным-давно, две тысячи лет назад, в полубреду, вы рыдали и вопрошали: «Боги, боги, какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было?» И вот ее и правда не стало! Поздравляю! Она осталась там, в Городе с Настоатом, Дунканом, Курфюрстом и остальными. А здесь – никакого переворота: спустя столетия вы с Ноэлем добровольно ушли от власти и посвятили себя медицине. Видите, как все просто!

– Но разве такое возможно? Как?

– Да элементарно! Уже сутки то вам, то Настоату по очереди объясняю. Осточертело! Исправлена ошибка – акт бескорыстного самопожертвования вырвал вас из порочного круга. Вы уподобились Сыну – принесли себя в жертву ради кого-то другого. И были вознаграждены!

– Кем?

Ламассу с раздражением бьет лапой по полу.

– Я что здесь, на допросе? Вам не говорили, что вы докучливый, нудный? И туго соображаете! А еще концепции разума строите… Ладно, не сопите там, в уголке – я отвечу! Вас наградило спасением само бытие, собирательным образом коего я и являюсь. Судьба, Карма, Логос, Мироздание, Высшая справедливость. Могли бы и догадаться!

Недавно я познал покой и облегчение – а теперь, похоже, начинаю постигать счастье. Так светло на душе у меня не было никогда – никогда во всей моей долгой, неприкаянной жизни!

– Скажите, а что с Настоатом? Он тоже свободен?

– Нет! – рявкает Ламассу – да так, что стекла в окне дребезжат, того и гляди лопнут. – Как вы не поймете! Он может спастись только сам – собственными поступками, собственной волей, собственным выбором. Никому иному – ни богам, ни Провидению – сие не под силу.

– Но как же? Ведь тогда получается, что я его погубил? Меня не будет в той, прошлой Больнице. Кто вылечит его, сделает операцию?

Ламассу издевательски ухмыляется.

– И без вас мастера найдутся! Не смешите, Энлилль! Переоцениваете свою значимость! Поверьте, страждущих, праведников и талантливых докторов полным-полно в Городе. Как собак нерезаных – не при мне будет сказано. Кто-нибудь да вылечит. Обещаю! Отыщем вам достойную замену, квалифицированного и честного врачевателя. А если нет, то я и сам справлюсь. Вон, инсулин же определил! Так что ваше исчезновение никак не повлияет на судьбу Настоата. Успокойтесь.

Я медленно встаю на ноги. Ничего уже не болит, не колет. Даже дыхание стало ровным, как у младенца.

Выглядываю в окно – над Городом восходит яркое солнце. Ни облачка! Как будто буря, тысячелетний ледяной дождь, изморось, смешанная с градом, огромные, неистовые волны, день за днем прогрызающие берег – все мне приснилось.

– Прежде чем я уйду, доктор – еще одно. – Ламассу поднимается, вздыхает и отряхивает шерсть. – Судя по некоторым и, честно признаюсь, неожиданным метаморфозам, Эосфор – он же Деменцио Урсус – вскоре последует за вами. Когда он придет, пожалуйста, не прогоняйте его, примите в Больницу.

Я невольно хмурюсь.

– Это вряд ли! Он повинен в смерти моего Сына.

– Какой смерти, доктор?! Вы же видели – Ноэль жив и здоров! Повторяю: казнь совершилась в ином, темном Городе. Да и вообще: кто, как не вы, должны понимать – в метафизическом смысле убийства не существует. Бессмертная душа, или, научно выражаясь, закон сохранения энергии. Если уж на то пошло, Ноэль был жив даже там – только не в органическом виде, а у вас в памяти, сердце, рассудке.

Впрочем, неважно! Главное – сам Деменцио уже изменился; он не тот, что был прежде. Не вы ли проповедовали – надо уметь прощать? Или я ошибаюсь, и это был Ноэль? Я вас почти не различаю: с точки зрения вечности вы – одно и то же. Хотя люди все на одно лицо. Иное дело собаки!

Как бы то ни было, скоро придет ваш черед прощать – так вы уж, пожалуйста, не подведите! Иначе обесцените то, чему сами же и учили. Протяните руку Деменцио – он единственный, кто в эти дни шел правильным курсом. Будучи абсолютным злом, с каждой секундой все более склонялся к свету – в том числе благодаря вам и вашей Больнице. Да, он наделал кучу ошибок, и его эволюция еще далеко не завершена. Потребуется время. Но процесс обновления, очищения уже не повернуть вспять. Он возвращается к себе, к праистокам.

Я киваю. Кто я такой, чтобы спорить? Ламассу знает лучше.

– Да будет так. Даю слово!

– Вот и прекрасно, доктор! А теперь – наслаждайтесь воссоединением с Сыном, любуйтесь солнечным Городом и не упускайте ни единого мгновения новообретенного счастья! Скоро прилетит Руах, а спустя пару лет – и Деменцио Урсус прикатит. Все семейство в сборе! Как в старые добрые времена. А я вам больше не нужен – пора идти к Настоату. Прощайте, Энлилль! А может быть, до свидания!

Ламассу, сделав изящный реверанс задними лапами, растворяется в воздухе. Сначала тело, затем улыбка. Видимо, Чеширский Кот – еще одна его ипостась. А говорил, что не любит кошек…

И долго в ушах моих звучат последние слова добродушно-мечтательной собачьей улыбки:

– Доктор, поздравляю! Вы единственный, кто понял суть этого мира!

* * *

Вот и все, милый Читатель! История закончена и рассказана. Уверен, когда-нибудь будет ее продолжение – разве не интересно узнать, кто такой Ламассу, откуда и ради чего он появился? Что произойдет с Дунканом, Радамесом и Аидой? Будут ли спасены Настоат и Иненна? И действительно ли Йакиак – это Адольф Эйхман?

Когда-нибудь ответы будут получены!

А пока я стою у окна, не в силах оторвать взгляда от зеленого, живописного Города. Расправив белоснежные крылья дворцов и церквей, он блестит, расцветая под полуденным солнцем. С усеянных виноградниками холмов скатывается прохладный, освежающий бриз, у побережья смешивающийся с дыханием теплого, ласкового моря. В бесконечной глубине неба кричат журавли. Сколько столетий я их не слышал!

Великолепие дня и яркие, насыщенные краски ослепляют меня, проникая в самую душу – должно быть, я отвык от красоты за долгие тысячелетия скорби. Наверное, потому я и плачу. Солнечный зайчик прыгает, резвится у меня на плече – в том самом месте, куда некогда, в прошлой жизни укусил Ламассу. Символично: вместо крови теперь – безраздельное счастье.

Слезы катятся по щекам – я не противлюсь, не пытаюсь унять внутренний трепет, ибо ощущаю в себе свет, чистоту, пьянящую и безмятежную радость. Кажется, я свободен! И вновь могу заняться тем, что мне интересно, – Архитектурой, Медициной, Политикой, Философией, Искусством, – или просто посвятить себя спокойной, размеренной жизни на лоне природы. Главное – мы с Сыном более не отверженные и не изгои. Я знаю, чувствую – мы нужны этому Городу!

Воистину, Настоат и Ламассу правы – Letum non omnia finit!

Эпилог

Ad infinitum?[102]

Тусклые, мертвые огни. Последние силы покидают меня, но я иду – медленно, словно боясь оступиться. Струями ледяной воды дождь низвергается с усталого, прильнувшего к земле небосклона.

Осенняя ночь непроглядна и холодна, особенно перед рассветом. Вокруг – пустота. Я не узнаю этого Города… Где я, как я здесь очутился? В сгустившемся сумраке едва различим призрачный Мост, за ним – полуразрушенный замок. Воздух искрится прозрачным сиянием, далеким и равнодушным.

Шум проезжающих машин, экипажей; сигналы, гневные окрики пьяных извозчиков – должно быть, я иду по дороге. Внутри – угрызения совести, взявшиеся из ниоткуда. Я знаю, что где-то ошибся; возможно, потерял шанс – но сожалеть уже поздно.

Впереди силуэт; с каждым шагом он разрастается, углубляется, становясь живее и ярче. Похоже, это лишь человек, который не торопясь, словно в замедленной съемке, выползает из темной, грязной машины, будто из огромного, бледно-искривленного существа – полого, железного, ненасытного.

Что он кричит? Городская стража? Полиция? Кавалергарды? Глупо! Они ему не помогут… Да и зачем? Разве я похож на преступника?

Покачиваясь, еле держась на ногах, я стараюсь его рассмотреть – тщетно! Впрочем, что-то внутри меня шепчет, что в этом нет более смысла.

Я останавливаюсь. Мир передо мной рассыпается, рушится, дребезжит и, опадая осколками, уносится в вечность… Абсурдные, нелепые образы. Неужто я пьян? Вряд ли – не помню, чтобы такое случалось.

Небосвод прорезает молния, озаряя свинцовые лики зданий; они тянут ко мне свои кривые, лианоподобные руки.

А человек все не оставляет в покое. Кричит, как сумасшедший. Кто он? Квестор, эдил, случайный прохожий? Не в меру ретивый гвардеец, соглядатай, стоящий у меня на дороге? Я пытаюсь подойти, подползти ближе, но это оказывается не так просто…

Нужно успокоиться, немного подумать. Сосредоточиться. Ржавые шестеренки мыслей со скрипом крутятся у меня в голове. Разум застыл; в душе – пустота, сознание загнано в клетку. А дождь все льет, не прекращаясь ни на секунду.

Надо мной простерты кроны деревьев. В полуголых ветвях я вижу сморщенные, запутавшиеся воздушные шарики. Лица, нарисованные на них, улыбаются мне страшным оскалом, подмигивают, кривляются, дразнят; глаза их ярко горят во мглистой тьме ночи. Я усмехаюсь: «Хорошо! Я заслужил… А теперь – пошли прочь!»

Испуганные, а может – влекомые дуновением ветра, шарики, крича и стеная, устремляются в грозное, пунцово-черное небо.

Человек уже близко, он – на другой стороне улицы. Еще пара шагов, и я буду у цели. Вода прибывает, идти становится тяжелее. Ноги не слушаются; кажется, я вот-вот упаду. Выдыхаясь, чувствую колкие капли дождя на голой, оледенелой спине, на трясущихся, тонких, что плети, руках, на ладонях, покрытых коростой и грязью.

Вновь вспыхивает молния, гром разрывает барабанные перепонки – и на мгновение я вижу окружающий мир до безумия ясно: темную улицу с крадущимися, прячущимися по углам тенями; первозданный страх, застывший в глазах человека; его жалкое, вымокшее насквозь одеяние. Трепещи – я уже близко!

Тот, кто минуту назад рискнул бросить мне вызов, обращается из волка в объятую ужасом жертву. Стремглав он несется обратно к автомобилю, пытаясь завести ржавый мотор и не замечая, что тот и так работает на всех оборотах. Скрежет, пронзительный лязг старого, дребезжащего металла – и машина резко срывается с места. С разбитыми, выцветшими фарами она похожа на череп, зияющий пустыми глазницами.

Я улыбаюсь. Никто более не беспокоит, не кричит, не пытается навязать свою волю. Все хорошо. Однако внутри нарастает тревога, пугающее, непостижимое чувство, будто я забыл нечто важное – то, чего ни в коем случае нельзя забывать. Тихий, вкрадчивый голос шепчет мне странные, лишенные смысла слова: «Снова… Снова ты здесь! Как и было обещано… Начинай все с начала». Но шепот растворяется в сумраке ночи, а за ним блекнет, исчезая, и самая мысль – и вновь я бесцельно бреду по дороге.

Позади меня шорох. Раскаты грома разрывают сонную тишину беззвездного неба, но даже среди них я отчетливо различаю дыхание – частое, громкое, возбужденное. Инстинктивно я оборачиваюсь, и смутный силуэт мгновенно проскальзывает подле меня, исчезая за непроглядной пеленой дождя и тумана. Если бы я не потерял память, то понял бы, что это мой верный друг Ламассу. Но нет – слишком поздно! Воспоминаний уже не осталось. Цикл завершился.

Все, что я успеваю заметить, – лишь темную, взъерошенную шерсть да оскаленные клыки с алой, застывшей на них кровью; но это не более чем видение, морок, игра беснующегося, больного воображения. Я знаю: призраков и чудовищ не существует. Конечно, кроме нас с вами.

Все плывет перед глазами. Небо, серое, с проблесками молний, где-то далеко, за домами; огни грязных предместий, утопающих в боли и испражнениях; небрежно проложенная мостовая, разбухшая от воды и тяжелых колес экипажей; деревья, сгорбленные и искривленные – в адском хороводе они пляшут подле меня, то и дело завывая порывами ветра.

Голова кружится – потеряв равновесие, я падаю на брусчатку. Вода проникает глубоко под одежду. Холод… С трудом поворачиваюсь на бок – наверное, так будет легче. Ладонь мелко дрожит. Присматриваюсь – на ней кровь. Моя или чужая?

Я пробую встать – иначе конец: умру, утону, замерзну посреди пустынной дороги. Рука на земле: мостовая словно живая; она смотрит на меня своими бездонными, ледяными глазами; режет взглядом, проникая под кожу, пронизывает насквозь острыми, что отточенное лезвие, когтями. Цепляется, пытаясь меня удержать… Но я поднимусь – хочу жить, и желание мое равносильно закону!

Вдали что-то сверкает, горит, становясь все ближе и ближе. Наверное, это спасение. Не могу же я сдохнуть здесь, как собака, в самом сердце призрачного, потустороннего Города?

Как завороженный, смотрю на приближение света. Я ждал его нисхождения всю свою жизнь…

Что? Нет!.. Машина… Удар! Ребра хрустят и ломаются, как кости на скотобойне. Все вокруг замирает, в глазах – темные пятна; они растут, поглощая остатки сознания; смеясь, прогрызают, разрывая его изнутри.

Я не в силах пошевелиться. Неужели все? Кажется, я умираю… Нет, я не опущусь до такой низости: смерть – это слишком банально. Разве могу я быть побежден, могу валяться здесь, подобно слабому, бессильному существу, не способному совладать с собственным телом? Ни за что! Я отрекаюсь, я требую жизни!

Холод и тишина уже рядом – склонились над моим неподвижным, озябшим, искалеченным телом, заглядывают в самую душу. Окружающий мир исчезает – похоже, теперь я один. Один и свободен.

А дальше… Дальше лишь темнота. До конца, до бесконечности? Ad infinitum?

Комментарии

С. 7. Все проходит, пройдет и это (лат.). – Легенда гласит, что эти слова были выгравированы на кольце Соломона, которое царь носил всю жизнь.

С. 7. …утверждение зла и страданий – отсылка к концепции воли к жизни Артура Шопенгауэра (1788–1860).

С. 8. «Ад – это бесконечное повторение». С. Кинг. Страна Радости. Пер. В.А. Вебера.

С. 8. Ламассу (шéду) – в шумеро-аккадской мифологии дух-хранитель человека и его дома; изображался в виде крылатого существа, подобного сфинксу или человеко-быку.

С. 10. …меня зовут Энли́лль… – Энли́лль – в шумеро-аккадской мифологии бог ветра, воздуха, земли и бурь.

С. 10. Тиáмат – в шумеро-аккадской мифологии женское олицетворение первобытного соленого океана-хаоса, из которого родилось все.

С. 11. «Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?» – название знаменитой картины Поля Гогена (1848–1903).

С. 19. Шпандау – тюрьма для политических и военных преступников в пригороде Берлина. После смерти последнего заключенного Рудольфа Гесса (с 1933 г. заместитель Гитлера по партии, в Нюрнберге приговорен к пожизненному лишению свободы) в 1987 г. снесена. Ла Катедраль (исп. Собор) – тюрьма в колумбийском городе Энгвидо, построенная на средства лидера Медельинского наркокартеля Пабло Эскобара для его собственного сверхкомфортного «заключения». Ныне обитель бенедиктинских монахов. Овадан-Депе (туркм. Живописный холм) – тюрьма в Ашхабаде; построена в 2002 г. после покушения на пожизненного президента Туркменистана С.А. Ниязова для политических преступников и опальных чиновников. С 2007 г. (после смерти Ниязова) здесь содержатся также уголовные преступники.

С. 20. Дункан Маклауд – бессмертный герой телесериала «Горец».

С. 21. «Суд принимает тебя, когда ты приходишь, и отпускает, когда ты уходишь». Ф. Кафка. Процесс. Пер. Р.Я. Райт-Ковалевой.

С. 26. Чжуан Цзы – китайский философ предположительно IV в. до н. э. Ему принадлежит известная притча о бабочке. Согласно ей, когда философ уснул, ему приснилось, что он – бабочка, и Чжуан Цзы оказался не в состоянии ответить, кто же он на самом деле: философ, которому снится бабочка, или, наоборот, бабочка, вообразившая себя философом.

С. 28. Пять доказательств существования Бога сформулировал Фома Аквинский (ок. 1225–1274) в трактате «Сумма теологии».

С. 31. «Вы и убили-с» – этими словами отметил торжество своей логики следователь Порфирий Петрович в «Преступлении и наказании» Ф.М. Достоевского.

С. 32. На территории Больницы из поколения в поколение живут и работают 36 праведников – согласно иудейской традиции, мир держится на 36 праведниках.

С. 33. Оптиматы – в Древнем Риме выразители интересов аристократии

С. 33. Лазарет имени Тиберия и Иди Амина – Тиберий – римский император в 14–37 г. н. э. Тацит представляет его достойным гражданином до правления, хорошим полководцем, при этом мрачным, нелюдимым и капризным тираном на троне империи. Светоний отмечает его скупость и склонность к разврату на последнем этапе жизни. Иди Амин (1925–2003) – президент Уганды в 1971–1979 гг., создатель одного из самых жестоких тоталитарных режимов в Африке.

С. 34. Глава IV начинается буквальной (с заменой имени) цитатой начала романа Габриэля Гарсиа Маркеса (1927–2014) «Сто лет одиночества» (пер. Н. Бутыриной). Макондо (с. 38) – селение, затем город, где проходит действие этого романа.

С. 35. Победа над Немейским львом – один из 12 подвигов Геракла.

С. 37. Путь в Обломовку нам всем заказан – в земной рай, каким родовое поместье виделось Илье Ильичу Обломову, заглавному герою романа И.А. Гончарова.

С. 37. При Арколе в 1796 г. одержал одну из первых знаменитых побед молодой Наполеон во время своего Итальянского похода.

С. 38. «Здесь нет дорог – одни направления» – приписываемое Наполеону высказывание о России.

С. 38. Этеменанки («Дом основания неба и земли») – зиккурат Древнего Вавилона, возможный прототип Вавилонской башни.

С. 39. Улица, ночь, фонари – Ср.: А. Блок. «Ночь, улица, фонарь, аптека…»

С. 41. «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» Н.В. Гоголь. Шинель. Жалоба Акакия Акакиевича.

С. 43. Мир – это театр – «Весь мир – театр. В нем женщины, мужчины – все актеры». У. Шекспир. Как вам это понравится. Акт II, сц. 7. Пер. Т.Л. Щепкиной-Куперник.

С. 44. Названия залов (Велон, Ракиа, Шехаким, Аработ) служат отсылкой к некоторым из «Семи Небес», упоминаемым в раввинской традиции.

С. 44. …убеленный благородными сединами старец… – фреска Микеланджело (1475–1564) «Сотворение Адама» (часть потолка Сикстинской капеллы).

С. 44. Sic mundus creatus est (лат. Так создан мир) – из легендарной «Изумрудной скрижали» – текста, почитавшегося средневековыми алхимиками.

С. 46. Sub specie aeternitatis (лат. С точки зрения вечности) – это крылатое выражение использовал философ Б. Спиноза (1632–1677). Оно стало названием стихотворения В.Я. Брюсова.

С. 48. «О закрой свои бледные ноги» – «Стихотворение» В.Я. Брюсова из одной строчки.

С. 52. «У вас тонкие, нежные пальцы, как у артиста; у вас тонкая, нежная душа». – А.П. Чехов. Вишневый сад. У Чехова – «у тебя».

С. 53. Tabula rasa (лат. Чистая доска) – это выражение, первоначально означавшее навощенную дощечку, на которой пишущий может оставить любые знаки, встречается, помимо авторов Нового времени, у Альберта Великого (ок. 1193–1280). Концепция человеческого ума как чистого листа восходит к Аристотелю (О душе, III, 4).

С. 54. Credo quia absurdum (лат. Верю, ибо абсурдно) – выражение принято приписывать раннехристианским писателям Тертуллиану (ок. 155–220) или Блаженному Августину (354–430). Вероятнее, оно восходит к французскому философу Николя Мальбраншу (1638–1715).

С. 54–55. Баал-Зевул – Баал-Зебуб, Вельзевул – имя (в разных огласовках) главы демонов в Ветхом Завете.

С. 55. «Печальный Демон, дух изгнанья, Летал над грешною землей». М.Ю. Лермонтов. Демон.

С. 55. …упокоился в жерле гигантского вулкана… – согласно легенде греческий философ Эмпедокл покончил с собой, бросившись в жерло вулкана.

С. 55. Gott ist tot (нем. Бог умер) – один из ключевых постулатов философии Фридриха Ницше (1844–1900), сформулированный в книге «Так говорил Заратустра» (1883–1884).

С. 55. «Баал-Зевул, конечно, Бог, но зачем же стулья ломать». См.: «Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?» Н.В. Гоголь. Ревизор.

С. 60. Кальвария – латинизированное название Голгофы.

С. 62. Талион – в юриспруденции и морали принцип «симметричного возмездия»: наказание должно в точности соответствовать причиненному вреду («око за око»).

С. 63. «Что есть счастье? – Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия… Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку». Ф. Ницше. Проклятие христианству. Пер. В.А. Флеровой.

С. 66. «История одного города» – сатирический роман М.Е. Салтыкова-Щедрина (1826–1889).

С. 67. «Критика чистого разума» – название одного из центральных трудов Иммануила Канта (1724–1804).

С. 68. Антиномии разума – одна из важнейших идей И. Канта.

С. 69…обзавестись виллой на берегу озера Комо – Комо – озеро на севере Италии, на побережье которого расположено множество фешенебельных вилл, в том числе представителей российского истеблишмента.

С. 73. «Зачем, управляя государством, убивать людей? Если вы будете стремиться к добру, то и народ будет добрым. Мораль благородного мужа (подобна) ветру; мораль низкого человека (подобна) траве. Трава наклоняется туда, куда дует ветер». – мысль, приписываемая Конфуцию.

С. 74. Апейрон – бесконечное, беспредельное; термин древнегреческой философии. Он восходит к учению Анаксимандра (611–546 до н. э.). Классический анализ этого понятия дан Аристотелем в «Физике» (III, 4–8).

С. 75. …берет начало из Абсолюта… – Йакиак применяет к структуре власти, а не мироздания концепцию неоплатонизма (Плотина).

С. 75. Остазия – аллюзия на роман-антиутопию Дж. Оруэлла «1984».

С. 76. Йакиак уподобляет власть Троице, где Курфюрст – Отец, Деменцио – Сын, а Дункан – Дух. Единое, Ум, Душа (Дух) – центральные понятия философии Плотина. Есть версия, согласно которой христианская доктрина Троицы прямо восходит к неоплатонизму.

С. 76. Carthago delenda est (лат. – карфаген должен быть разрушен). Согласно Плутарху этими словами заканчивал каждое свое выступление в Сенате (вне зависимости от предмета обсуждения) Марк Порций Катон Старший в годы, предшествовавшие Третьей Пунической войне (149–146 до н. э.), принесшей Риму окончательную победу.

С. 77. Говорят о некоей «переоценке ценностей» – о «переоценке ценностей» в сходном ключе говорил Ф. Ницше.

С. 77. Ледяная пустыня, а по ней бродит лихой человек! – характеристика, данная России К.П. Победоносцевым (1827–1907).

С. 78. …неупокоенные младенцы, прелюбодеи, чревоугодники, расточители и скупцы, одержимые гневом безумцы, еретики, язычники, убийцы и богохульники, обманщики и предатели… – в рассказе Йакиака перечисляются грешники, томящиеся в Аду Данте («Божественная комедия»).

С. 79. «Существование – вот чего я боюсь». Ж.П. Сартр. Тошнота. Пер. Ю.Я. Яхниной.

С. 80. …сослал бы в Березов… – в городе Березов (Западная Сибирь) отбывали ссылку опальные сподвижники Петра I А.Д. Меншиков и А.И. Остерман, мемуаристка княгиня Н.Б. Долгорукова.

С. 81. …на проклятой Аргунской заставе – Аргунское ущелье находится на территории Чечни.

С. 81. …стоит высшей гармонии мира… – «От высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного <…> ребенка». Ф.М. Достоевский. Братья Карамазовы.

С. 82. …вертепом разбойников – «Дом Мой домом Молитвы наречется <…> а вы сделали его вертепом разбойников». – Мар. 11: 17.

С. 83. Сверхчеловеческое, слишком сверхчеловеческое – Ср. название работы Ф.Ницше «Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов».

С. 83. Élan vital (фр. Жизненный порыв) – философская категория, сформулированная французским мыслителем Анри Бергсоном (1859–1941).

С. 83. Химико-бихевиористический анализ мертвого тела подтвердил – Бихевиоризм – наука о поведении; следовательно, никакой «бихевиористический анализ» не может быть проведен в отношении мертвого тела.

С. 84. «И не уйдешь ты от суда мирского, Как не уйдешь от Божьего суда». А.С. Пушкин. Борис Годунов.

С. 85. «Вчера было рано, завтра будет поздно» – слова В.И. Ленина о вооруженном восстании.

С. 85. Жан Бедель Бокасса (1921–1996), президент Центрально-Африканской Республики (1966–1976) и император Центрально-Африканской империи (1976–1979), обвинялся, помимо других преступлений, и в людоедстве (каннибализме), но по этому пункту был оправдан. Ганнибал Лектер – вымышленный персонаж романа Томаса Харриса «Молчания ягнят» (р. 1940) и других произведений (в т. ч. одноименного фильма), психиатр, хирург и маньяк-каннибал.

С. 87. …по классификации Солмса – отсылка к Псалтири (англ. – Psalms).

С. 87. Эйдженто Смит – отсылка к персонажу фильма «Матрица» агенту Смиту, который в одном из своих монологов уподобляет человека вирусу, причем в крайне негативном ключе. Похоже, именно с ним Йакиак вступает в заочную полемику, заявляя, что «вирус как монолит и единство – вот священная цель и идеал социального строя, земля обетованная всего нашего рода. Вирус и есть наша мечта о сверхчеловеке».

С. 88. …мечта о сверхчеловеке – сверхчеловек – центральное понятие философии Ф. Ницше.

С. 90. …двухминутки ненависти. – о «пятиминутках ненависти». См. «1984» Дж. Оруэлла.

С. 90. …взятки борзыми щенками – Н.В. Гоголь. Ревизор, действие первое, явл. 1.

С. 92. …работает на полях… – Инанна – богиня плодородия.

С. 95. «В моей душе лежит сокровище…». А.А. Блок. Незнакомка.

С. 97. Утренняя звездочка — Венера, символ богини Иштар.

С. 98. Эрато – в древнегреческой мифологии муза лирической поэзии. Фрейя – богиня войны и любви в германо-скандинавском пантеоне.

С. 99. говорят, «он есть Сущий». – Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий (Иегова). – Исх. 3: 14.

С. 99. «Не Бог Философов и ученых» – цитата из так называемого «Мемориала», мистической записки французского математика и философа Блеза Паскаля (1623–1662).

С. 100. «Она чувствовала, как ею постепенно завладевает слабость, она стала слишком вялой, утратила волю и целенаправленность, словно стая мелких хищников вселилась в ее тело и грызла его изнутри». – К. Гамсун. Голод. Пер. Ю. Балтрушайтиса под ред. В. Хинкиса. У Гамсуна «я», «мною», «мое тело».

С. 102. ОРМ — оперативно-розыскные мероприятия.

С. 103. To get rich, or die trying (англ. – разбогатеть или сдохнуть, пытаясь) – популярная фраза из альбома рэп-исполнителя «5 °Cent», выражающая жизненное кредо искателей успеха, готовых приложить максимум усилий для его достижения.

С. 103. Иненна Эштари – Иштар (Эштар, Аштар) – в аккадской мифологии богиня плодородия. Соответствует Инанне в шумерском пантеоне.

С. 108. «Смерть моя повсюду, смерть моя в мечтах» – название одного из разделов трактата французского философа Жана Бодрийяра (1929–2007) «Символический обмен и смерть» (1976; пер. С.Н. Зенкина).

С. 110. …семь ворот Замка — Богине Инанне, дочери бога Луны посвящена шумерская поэма «Нисхождение Инанны в нижний мир». На своем пути Инанна должна была преодолеть семь врат и у каждых оставить свои магические атрибуты.

С. 110. Эрешкигаль — в шумеро-аккадской мифологии божественная властительница подземного царства, старшая сестра и соперница Инанны, богини любви и плодородия.

С. 116. Банши – в ирландских поверьях женщина, появляющаяся у дома человека, обреченного на смерть.

С. 118. «Болезнь к смерти», «Страх и трепет» – названия работ датского философа и теолога Сёрена Кьеркегора (1813–1955). С. 118. «Вся Вселенная – наше Ландграфство» – «Вся Россия – наш сад». А.П. Чехов. Вишневый сад.

С. 120. «Пучок восприятий», «трансцендентальное единство апперцепции?» <…> Я, Оно и Сверх-Я – понятия из философских систем Дэвида Юма (1711–1776), Иммануила Канта и Зигмунда Фрейда (1856–1939) соответственно.

С. 120. …набор прообразов и архетипов… – понятие об архетипах – центральное для психологической картины мира Карла Густава Юнга (1875–1961).

С. 121. …забудусь сном — «Пойду лягу в постель, забудусь сном». М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита. Гл. 18. Неудачливые визитеры.

С. 124. Караул устал! – согласно канонизированному советской пропагандой мифу, эти слова матроса Железняка послужили командой к силовому разгону Учредительного собрания 6 января 1918 г. в Таврическом дворце.

С. 125. Цинциннат — роман Владимира Набокова (1899–1977) «Приглашение на казнь».

С. 127. Закон – это сабля! – анонимная фраза времен Великой французской революции. Ипполит Тэн (1828–1893) писал, что ее произнес безымянный офицер при аресте дипломата Франсуа Барбе де Морбуа (1745–1837), дипломата и роялиста, в 1797 г.

С. 128. ГПУ – Главное политическое управление (с 1922 при НКВД СССР, в 1923–1934 ОГПУ при Совнаркоме СССР), правопреемник ВЧК. Первый председатель ГПУ – Ф.Э. Дзержинский.

С. 128. Нет печальней повести на свете… У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Пер. Т.Л. Щепкиной-Куперник.

С. 128. Печаль будет длиться вечно. La tristesse durera toujours — последние слова умирающего Винсента Ван Гога (1853–1890).

С. 130. Ад – это Другие — Знаменитый тезис Гарсена, героя пьесы Жана Поля Сартра (1905–1980) «За закрытыми дверями» («Другие»).

С. 130. Катабасис — мифологема сошествия в ад (подземное царство).

С. 133. «Снятие пятой печати» («Видение святого Иоанна») – картина испанского художника Эль Греко (наст. имя Доменикос Теотокопулос, 1541–1614) на апокалипсический сюжет (Откр. 6: 9–11). Согласно Библии, после снятия пятой печати души невинно убиенных праведников взывают к Спасителю, дабы Он наказал их убийц и мучителей.

С. 134. Символический обмен, так сказать, не состоялся. – См. Ж. Бодрийяр. Символический обмен и смерть. М.: Добросвет, 2000.

С. 135. Nomen est omen (лат. – имя есть знак). Источник крылатого выражения – комедия Тита Макция Плавта (сер. III в. – ок. 184 до н. э.) «Перс».

С. 136. Sic transit Gloria mundi (лат. – так проходит слава мирская) – Эти слова звучат в обряде возведения в сан Папы Римского, когда в знак призрачности человеческого могущества перед ним трижды сжигается кусок пакли. Источник – трактат Фомы Кемпийского (1378 или 1380–1471) «Подражание Христу».

С. 137. «Предчувствие гражданской войны» — «Мягкая конструкция с вареными бобами (предчувствие гражданской войны)» – название картины Сальвадора Дали (1904–1989), написанной в 1936 г., перед началом гражданской войны в Испании.

С. 137. Ave, Caesar, morituri te salutant! (лат. – славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя) – Это приветствие гладиаторов императору приводит Гай Светоний Транквилл (ок. 70 – после 122) в «Жизни двенадцати цезарей» (Божественный Клавдий, 21). Пер. М.Л. Гаспарова.

С. 141. Политика есть искусство возможного — слова канцлера Германии Отто фон Бисмарка (1815–1898), сказанные в интервью «Петербургской газете» в августе 1867 г. Точный перевод: «Политика есть учение о возможном».

С. 141. твори свою Волю – таков да будет весь Закон — основной тезис вероучения английского оккультиста Алистера Кроули (1875–1947).

С. 142. Эосфор – Зареносец, Носитель зари (греч.). По-латыни – Люцифер.

С. 142. Не вопросы крови, нет… – «Вопросы крови <…> – самые сложные вопросы в мире!». М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита. При свечах.

С. 145. Немыслимая пощечина общественному вкусу! – «Пощечина общественному вкусу» (1912) – поэтический сборник и революционный манифест русских поэтов-футуристов.

С. 147. Темпло Майор (исп. Большой храм) – комплекс культовых сооружений в столице государства ацтеков (совр. Мехико). Ла Монеда – официальная резиденция президента Чили в Сантьяго.

С. 152. Отец Отечества – в Древнем Риме почетный титул, присуждавшийся Сенатом. Его удостаивались многие императоры, как правило, после продолжительного правления или в знак признания прошлых заслуг. Первым обладателем этого титула стал политический деятель и философ Марк Туллий Цицерон (106–43 до н. э.). Такой титул носили и некоторые политики Нового времени, в частности, Петр I.

С. 153. Само воплощение тимократии – Тимократия – власть привилегированного меньшинства и честолюбцев. По мнению Платона, тимократия – менее совершенная форма правления по сравнению с государством философов.

С. 155. Summa theologiae (лат. – сумма теологии) – «Сумма теологии» – важнейший труд выдающегося католического богослова и схоласта Фомы Аквинского (1225–1274).

С. 156. Медленно мельницы мелют богов, но старательно мелют. Секст Эмпирик. Против ученых. Пер. Л.А. Ельницкого.

С. 157. Только безумного чаепития в стране чудес мне сейчас не хватало. Л. Кэрролл. Алиса в Стране Чудес. Безумное чаепитие.

С. 158. …место во Вселенной… – согласно Аристотелю у всего сущего есть свое естественное место во Вселенной, к которому всякий элемент стремится (Аристотель. О возникновении и уничтожении//Соч. в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1981. С. 379–440).

С. 161. «Когда я слышу слово “культура”, то хватаюсь за пистолет» – эта фраза, часто приписываемая Геббельсу, принадлежит служившему в СС немецкому драматургу, прозаику и поэту Гансу Йосту (1890–1978), точнее, персонажу его пьесы «Шлагетер», посвященной Гитлеру.

С. 163. …подобен пыльному, гнилому чердаку… – разум с чердаком, где множество инструментов разложено в образцовом порядке (у дурака они хаотически разбросаны) сравнивал Шерлок Холмс в «Этюде в багровых тонах».

С. 163. …не ведают они, что творят… – Иисус же говорил: Отче! прости им, ибо не знают, что́ делают – Лук. 23: 34.

С. 164. «Человек – это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости» – слова датского философа и теолога Сёрена Кьеркегора (1813–1855).

С. 164. В задумчивости я выкладываю из осколков льда слово «вечность» – слово «вечность» тщетно старался выложить из льдинок Кай, когда находился в чертогах Снежной королевы (Г.Х. Андерсен. Снежная королева).

С. 168. Ab hoste maligno libera nos, Domine (лат. – избави нас от лукавого, Боже). Ф. Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль. М.: Правда, 1981. С. 81.

С. 170. Кадингирра – шумерское название Вавилона.

С. 170. Утром была провозглашена Республика – Римская Республика была установлена в 509 г. до н. э.

С. 170. Прежний царь… – здесь содержится намек на предысторию трех революций: изгнание Тарквиния Гордого и установление Республики в Риме; «Кровавое воскресенье» 1905 г. в Москве; Великую французскую революцию.

С. 170. Близятся «окаянные дни». И.А. Бунин. Окаянные дни.

С. 170. Одной левой – согласно легенде, Гай Муций Сцевола, юный римский патриций, попав в плен к этрускам, сжег свою правую руку, чтобы продемонстрировать врагам свою стойкость и презрение к пыткам. За это получил прозвище Сцевола – Левый, Левша. См.: Тит Ливий. История Рима от основания города. II, 12.

С. 171. На Западном фронте без перемен – название романа Эриха Марии Ремарка (1898–1970).

С. 171. Наш полковник – баран; неудивительно, что ему никто не пишет – «Полковнику никто не пишет» – повесть Г. Гарсиа Маркеса.

С. 173. Все можно потерять в войне – слова из послания папы римского Пия XII от 24 августа 1939 г.

С. 173. Гнусные наймиты Картаго уже ante portas – латинская фраза Hannibal ante portas (Ганнибал у ворот) стала крылатой и обозначает крайнюю степень опасности. Ганнибал – главнокомандующий армией Карфагена в годы Второй пунической войны (218–201 до н. э.).

С. 173. Пора в путь, душа моя! – предсмертные слова французского ученого и философа Рене Декарта (1596–1650).

С. 173. Ступайте царствовать – с этими словами обратился к наследнику Александру Павловичу сразу после убийства Павла I глава заговорщиков граф П.А. Пален.

С. 173. Не к добру людям исполнение их желаний – сентенция древнегреческого философа Гераклита (кон. VI – нач. V вв. до н. э.).

С. 174. Дикобразу – дикобразово – Цитата из фильма А.А. Тарковского «Сталкер».

С. 175. «Хаос – это лестница» – отсылка к «Игре престолов».

С. 176. 146 г. до моего воцарения – Карфаген был разрушен в 146 г. до н. э.

С. 177. Запах напалма поутру – аллюзия на фильм Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня» (1979) о войне во Вьетнаме.

С. 177. Убивайте всех, Господь узнает своих – такой совет в 1209 г. якобы дал крестоносцам папский легат Арно Амори (Арнольд Амальрик) перед штурмом города Безье, где жили катары (альбигойцы), и последовавшей за его взятием массовой резней. См.: Песнь о крестовом походе против альбигойцев. М.: Ладомир; Наука, 2011.

С. 178. Можем повторить – этот лозунг нередко можно увидеть на автомобилях в наши дни, особенно 9 мая. Оранжево-черные георгины напоминают о георгиевских лентах.

С. 179. «Проклят, кто дело Республики делает небрежно, и проклят, кто удерживает меч Ея от крови!» – Иер. 48: 10. У Иеремии – дело Господне, меч Его.

С. 182 Déjà vu – психологический феномен, при котором у человека возникает ложное ощущение, что он что-то или кого-то уже видел, слышал, бывал в такой же обстановке или ситуации.

С. 182. Верни мне мои легионы – Quintili Vare, legiones redde! – «Квинтилий Вар, верни легионы!» – так стенал император Октавиан Август после сокрушительного поражения римского полководца Вара от германских войск Арминия в 9 г. н. э. в Тевтобургском лесу. См.: Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Август. 23.2.

С. 183. Подобное постигается подобным – тезис Эмпедокла (ок. 490 – ок. 430 до н. э.).

С. 183. «Мы опираемся на чужие руки с такой силой, что в конце концов обессиливаем». М. Монтень. Опыты. Кн. I. Гл. XXV. О педантизме. Пер. А.С. Бобовича.

С. 184. «10 дней, которые потрясли мир» – название книги американского журналиста Джона Рида (1887–1920) о революции 1917 г. в России.

С. 184. …верхи не могли, а низы не хотели… – революционная ситуация, согласно формулировке В.И. Ленина, данной в работе «Маёвка революционного пролетариата (1913).

С. 185. «Зима близко!» – отсылка к «Игре престолов».

С. 188. «Кровь Дантона встала у тебя поперек горла» – по легенде, эта фраза, ставшая символом термидорианского переворота (1794 г.), была брошена Максимилиану Робеспьеру (1758–1794), когда он поперхнулся на трибуне.

С. 189. «Характер определяет судьбу» – изречение, приписываемое Гераклиту Эфесскому (кон. VI – нач. V в. до н. э.).

С. 189. Мы подобны карликам, сидящим на плечах великанов… – выражение приписывается французскому философу и теологу Бернарду Шартрскому (ок. 1070/80 – ок. 1130).

С. 190. Deus vult (лат. – так хочет Бог) – клич христиан во время провозглашения 1-го крестового похода папой Урбаном II в 1095 г.

С. 190. Я умываю руки – знаменитые слова, приписываемые Понитию Пилату.

С. 190. Meine Ehre heißt Treue (нем. – моя честь – это верность) – девиз на клинках и пряжках солдат и офицеров войск СС. Формулировка приписывается Гитлеру.

С. 190. Mea culpa (лат. – моя вина) – формула раскаяния, применяемая у католиков во время исповеди.

С. 191. Quod erat demonstrandum (лат. – что и требовалось доказать) – выражение введено в обиход Евклидом.

С. 192 Panem et circenses (лат. – хлеба и зрелищ) – источник выражения: Децим Юний Ювенал. Сатиры. Кн. IV, сат. X, 77. Пер. Ф.А. Петровского.

С. 193. «В конце концов, у меня не так много способов доказать, что я свободен. Свободны всегда за чей-то счет». А. Камю. Калигула. Действие 2, сц. 7. Пер. Ю. Гинзбург. Слова заглавного героя.

С. 194. 476 г. н. э. – Падение Западной Римской империи.

С. 195. Urbi et orbi (лат. – городу и миру) – традиционное выражение, с которого в Древнем Риме начинались важные объявления. Впоследствии, в Средние века и в Новое время, данная формула использовалась в качестве торжественного благословения Папы Римского.

С. 195. «Караул устал!» – см. прим. к с. 124. «Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время!» В.В. Маяковский. Хорошо. Октябрьская поэма.

С. 196. Русское государство имеет то преимущество перед всеми остальными, что оно управляется непосредственно Самим Господом Богом. Иначе невозможно объяснить, как оно вообще существует – слова русского дипломата и мемуариста Иоганна Эрнста Миниха (1707–1788); они часто приписывались его отцу, генерал-фельдмаршалу Бурхарду Кристофу фон Миниху (1683–1767), видному приближенному Анны Иоанновны. У Миниха «Российское государство».

С. 196. «Боже, избави нас от ярости чужеземцев» – Ср.: «Боже, избави нас от ярости норманнов», «От неистовства норманнов убереги нас, Господи!» – слова, включенные в текст богослужения католической церкви в эпоху викингских завоеваний.

С. 196. «Повелитель мух» – название романа Уильяма Голдинга (1911–1993). Кроме того, это один из эпитетов Вельзевула (Баал-Зебуба).

С. 196. 1517 г. – начало Реформации.

С. 198. … я подробно изложу их в своих 95 тезисах – апрельских тезисах сего года. – 95 тезисов были вывешены Мартином Лютером в октябре 1517 г. Апрельские тезисы В.И. Ленина относятся к 1917 г.

С. 198. «Город Солнца» — классическая утопия Томмазо Кампанеллы (1568–1639).

С. 199. …перемешать языки… – смешением языков завершилась попытка строительства Вавилонской башни (Быт. 11: 1–9).

С. 199. Natura abhorret libertatem – природа не терпит свободы — отсылка к фразе «Natura abhorret vacuum» (Природа не терпит пустоты) – латинскому переводу ставшего крылатым выражения Аристотеля.

С. 200. …больше, чем преступление. Это ошибка — так французский политический деятель Буле де ла Мёрт оценил казнь герцога Энгиенского, совершенную в 1804 г. по приказу Наполеона. Эти слова иногда ошибочно приписываются Талейрану или Фуше.

С. 201. …усыновить – по древней, стародавней традиции… – в Римской империи верховная власть нередко передавалась через процедуру усыновления. Так, Октавиан Август, некогда усыновленный Гаем Юлием Цезарем, в свою очередь, усыновил Тиберия, уже взрослого мужчину, тем самым провозгласив его своим преемником.

С. 203. Ecce homo (лат. – се человек) – слова Пилата об Иисусе, которого он вывел к толпе после допроса и истязаний.

С. 203. Собакам нельзя! С собаками нельзя! Равно как и с котами в трамвае. – «Котам нельзя! С котами нельзя!» М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита. Гл. 4. Погоня.

С. 203. «Блестящая изоляция» — Splendid isolation (англ.) – обозначение принципа отказа от длительных международных союзов, которого придерживалась Великобритания во 2-й пол. XIX в.

С. 203. «росту замечательно высокого, с длинными, как будто вывернутыми, ножищами, всегда в стоптанных козловых башмаках, и держит себя добродушно» – Ф.М. Достоевский. Преступление и наказание. Часть первая, VI. У Достоевского: «… и держала себя чистоплотно» (описание Лизаветы).

С. 209. Lacrimosa — часть секвенции Dies Irae (Гнев Господень). Музыку к ней создавали многие композиторы, в том числе Моцарт, Берлиоз, Верди. В данном случае речь идет о Lacrimosa Моцарта.

С. 212. прогулки по лунным дорожкам – М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита. Гл. 32. Прощание и вечный приют.

С. 212. Омерта — «Свод законов», «кодекс чести» мафии, предписывающий отказ от сотрудничества с государством.

С. 213. Битва в Кавдинском ущелье — одно из важнейших сражений Второй Самнитской войны (321 г. до н. э.), тяжелое поражение римлян.

С. 213. «Каждый да держит отчину свою» — принцип разделения Руси на удельные княжества, закрепленный Любечским съездом князей в 1097 г. Согласно решению съезда, власть в княжестве после смерти правителя передавалась его сыну или сыновьям, тогда как представители других ветвей династии Рюриковичей лишались права наследования.

С. 215. Красная комната – в сериале «Твин Пикс» Дэвида Линча – олицетворение потустороннего бытия, чего-то трансцендентного, а возможно, и злого.

С. 215. Термины «долгое государство» и «глубинный народ» ввел в публицистический обиход Владислав Юрьевич Сурков, в то время руководитель аппарата правительства РФ, автор резонансной статьи «Долгое государство Путина» (Независимая газета, 11 февраля 2019 г.). Далее (с. 186) приведены три слегка видоизмененные цитаты именно из этой статьи в «Независимой».

С. 215. «Слепой часовщик» — книга британского биолога и этолога Ричарда Докинза (р. 1941), посвященная развенчанию креационистской концепции английского богослова Уильяма Пейли (1743–1805). Согласно точке зрения последнего, человек мог появиться только в результате акта божественного творения и никак иначе – подобно тому, как создание часов немыслимо без участия разумного часовщика. В свою очередь, Докинз показывает, что гипотеза творения несостоятельна, поскольку в роли подобного часовщика (только слепого – в силу отсутствия конечной цели) как раз и выступает эволюция, которая за многие миллионы лет методом естественного отбора породила высокоорганизованные живые существа, в том числе человека.

С. 216. …запряженная белым, рыжим, вороным и бледным конями — отсылка к коням Апокалипсиса (Откр. 6: 2–8).

С. 216. «Солидный Господь для солидных господ». В. Пелевин. Generation П.

С. 216. Диалектика «раб – господин» – отсылка к философской концепции Г.В.Ф. Гегеля (1770–1831).

С 217. «Золотой телец…» — первые строчки из куплетов Мефистофеля «Люди гибнут за металл» из оперы Ш. Гуно «Фауст».

С. 218. «Порхать, как бабочка, и жалить, как пчела» — эти слова избрал своим девизом американский боксер Мохаммед Али (имя от рожд. Кассиус Клей; 1942–2016).

С. 220. …вы любите рыбу и умеете ее потрошить и готовить — отсылка к рыбе как символу христианства.

С. 222. …я заколол первого песьеголовца — намек на то, когда именно появился Деменцио Урсус.

С. 222. «Кругом измена, трусость и обман» — запись в дневнике Николая II, сделанная 2 марта 1917 г., в день отречения.

С. 222. «Последняя туча рассеянной бури», А.С. Пушкин. Туча.

С. 223. Кровь на его руках вопиет — «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли». Быт. 4: 10. – слова Бога, обращенные к Каину сразу после братоубийства.

С. 223. «Месть есть наслаждение души мелкой и низкой» – Ювенал. Сатиры. Кн. V, сат. 13. Пер. Ф.А. Петровского

С. 226. Поимка Керинейской лани – один из 12 подвигов Геракла.

С. 229. Чертами лица похожа на Лелит — Лелит – намек на Лилит, демоницу и соблазнительницу из еврейской мифологии и первую жену Адама в каббалистической традиции. Во внешнем сходстве Иненны с ней можно увидеть родство политеистических верований. Можно обнаружить и более дальнюю ассоциацию: родство Бога и Дьявола как творений человеческого ума, «образов и подобий» человека. Имя Лилит появляется в Книге Исаии (34: 14); в русском синодальном переводе – «ночное привидение».

С. 230. Сирруш – мифическое существо, сочетающее в себе черты грифона, дракона, льва и других реальных и вымышленных животных; символ бога Мардука. Был изображен на Воротах богини Иштар в Вавилоне.

С. 232. «Звездное небо над головой и моральный закон внутри нас» – И. Кант. Критика практического разума. У Канта «внутри меня».

С. 233. «Война – это мир. Свобода – это рабство. Незнание – сила» – Дж. Оруэлл. 1984. Пер. В.П. Голышева.

С. 233. Умножающий мудрость умножает печаль — «Во многой мудрости много печали». Еккл. 1: 18.

С. 234. «Околоноля» и «Ультранормальность» – названия романов В.Ю. Суркова, опубликованных под псевдонимом «Натан Дубовицкий».

С. 234. Сциоподы – ноги-тени (греч.); также мноподы, монокули. Мифические одноногие люди, имеющие такую большую ступню, что могут укрываться в ее тени как под зонтиком.

С. 237. Мир хижинам, война дворцам — лозунг, использовавшийся большевиками, впервые выдвинул в 1792 г. деятель французской революции, в 1793 г. и.о. председателя Конвента Пьер-Жозеф Камбон (1756–1820).

С. 237. Сон разума рождает чудовищ — испанская пословица, ставшая названием офорта Франсиско Гойи (1746–1828). Комментарий художника: «Фантазия, отделенная от разума, лишь производит невозможных чудовищ. В соединении с разумом она становится матерью искусства и источником его желаний».

С. 239. Вечный Город предназначен только к тому, чтобы показать человечеству, как жить не надо — мысль П.Я. Чаадаева (1794–1856) о России, выраженная им в «Философических письмах».

С. 242. «В работу пущен сердца выстывший мотор» – В.В. Маяковский. Письмо товарищу Кострову.

С. 242. «… коли веришь – есть; не веришь – нет… Во что веришь, то и есть…» – М. Горький. На дне. Слова Луки.

С. 242. Nihil verum est licet (лат. – ничто не истинно, все дозволено) – согласно легенде, это последние слова Хасана ас-Саббаха (1050-е–1124), основателя Низаритского Исмаилитского государства (на территории современного Ирана), ставшие девизом Братства Ассасинов.

С. 243. …неподалеку от озера Коцит… – Коцит – в древнегреческой мифологии – у Гомера, Эсхила, Вергилия и др. античных авторов – река в царстве мертвых, в «Божественной комедии» Данте (Ад. XXXI, 123) – ледяное озеро, где несут кару обманувшие доверившихся, т. е. предатели.

С. 244. Эвпатриды в Древних Афинах – родовитые граждане, лишившиеся привилегий после проведения реформ Солона.

С. 245. Debes ergo potes (лат. – должен, значит, можешь) – лозунг древнеримских легионеров.

С. 245. Точно так же творит Демиург – совершает зло, которое в итоге оборачивается благом — «Часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла». И.В. Гете. Фауст. Пер. Б.Л. Пастернака.

С. 246. «Сумбур вместо музыки» — название редакционной статьи «Правды» от 28 января 1936 г. с разгромной критикой оперы Д.Д. Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Статья стала знаком открытия мощной пропагандистской кампании против «формалистического» искусства.

С. 250. Vae victis (лат. – горе побежденным) – галльский царь в ответ на недовольство побежденных римлян способом взвешивания наложенной на них контрибуции бросил на весы еще и свой тяжелый меч и произнес эти слова. Тит Ливий. История Рима от основания города. V, 48, 9.

С. 251. «Когда они пришли…» – перефразированные слова немецкого пастора Мартина Нимёллера (1892–1984), одного из виднейших европейских антифашистов, о молчаливых и пассивных гражданах, допустивших установление нацистской диктатуры.

С. 252. «Парламент (Дума) – не место для (политических) дискуссий» – высказывание Б.В. Грызлова 29 декабря 2003 г., впрочем, запомнившееся лишь в передаче журналистов. В то время Грызлов занимал пост председателя Госдумы.

С. 253. Res judicata (лат. – разрешенное дело) – восходящий к античному праву принцип, согласно которому дело не может быть пересмотрено.

С. 254. «Тот страшен, кто за благо почитает смерть» – Heu quam eat timendus qui mori tutus petat. – Публилий Сир (I в. до н. э.). – Пер. М.Л. Гаспарова.

С. 254. Следует оплакивать людей, когда они родятся, а не тогда, когда они умирают – Ш.Л. Монтескьё. Персидские письма.

С. 255. Магнификат — величальное церковное песнопение.

С. 256. «Умрешь – начнешь опять сначала, и повторится все, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь». А. Блок. «Ночь, улица, фонарь, аптека…».

С. 260. Стокгольмский синдром – невольно возникающая связь между жертвой и агрессором при захвате, похищении или угрозе насилия. Термин родился в описаниях захвата заложников в стокгольмском банке в августе 1973 г., когда заложники звонили премьер-министру У. Пальме с просьбами выполнить требования террористов, а впоследствии защищали их и отказывались давать против них показания в суде.

С. 260. …обитатели Меркурия, Венеры, Вавилона, Бхагавад-гиты, Вальпараисо, Захадума, Энума Элиш, Эн Софа … – «Бхагавад-гита» — памятник религиозно-философской мысли Древней Индии (сер. 1 тыс. до н. э.), часть 6-й книги «Махабхараты», философская основа индуизма. Вальпараисо — портовый город, провинция и залив в Чили, а также города в Колумбии и Мексике. Захадум – вымышленная планета из вселенной сериала «Вавилон-5». Энума Элиш («Когда вверху…») – возникшее ок. XII в. до н. э. вавилонское космогоническое сказание о возвышении Мардука; в нем обработаны шумерские предания, в частности, об Энлиле. Эн-соф – каббалистический термин – синоним Бога, вечного бытия.

С. 261. Человек есть мера всех вещей — тезис, приписываемый древнегреческому софисту Протагору (ок. 485 – ок. 410 до н. э.).

С. 261. Природа сотворенная (natura naturata) в философской концепции Б. Спинозы противопоставлялась Богу, природе творящей (natura naturans). Б. Спиноза. Этика. I, 29.

С. 262. «Юноши, свято блюдите…» — согласно легенде, этими словами открывалось «Священное слово» – стихотворная компиляция высказываний Пифагора.

С. 262. Разница с «человейником» – лишь в масштабах! – «Глобальный человейник» – фантастическая антиутопия философа и писателя Александра Александровича Зиновьева (1922–2006).

С. 262. Homo homini lupus est (лат. – человек человеку волк) – источник выражения – комедия Плавта «Ослы». Часто приписывается Фрэнсису Бэкону (1561–1626) или Томасу Гоббсу (1578–1679).

С. 263. «Ученик никогда не превзойдет учителя, если видит в нем образец, а не соперника» — Тезис В.Г. Белинского (1811–1848).

С. 263. Элоим — в Ветхом Завете применяется попеременно с другими именованиями Бога – Яхве (Иегова), Адонаи, или вкупе с ними. Первое употребление – в первом библейском стихе (Быт. 1: 1).

С. 265. «Смерть одного – катастрофа. Сотня тысяч смертей – статистика» — мысль принадлежит немецкому публицисту Курту Тухольскому (1890–1935), выступавшему против набиравшего силу нацизма и отказавшемуся от возвращения в Германию еще до прихода Гитлера к власти. Фраза стала популярной благодаря роману Э.М. Ремарка «Черный обелиск».

С. 266. Cui prodest? Cui bono? (лат. – Кому выгодно? В чьих интересах?) – первая фраза использована в трагедии Луция Аннея Сенеки (4 до н. э. – 65 н. э.) «Медея» («Кому на пользу преступление, тот и преступник». Пер. С.А. Ошерова), вторая – в речах Цицерона.

С. 268. «Вне зависимости от обстоятельств, времени и места, человек свободен избрать себя предателем или героем, трусом или победителем» — цитата из аннотации к сборнику произведений Ж.П. Сартра 1947 г.

С. 270. Vade in pace (лат. – иди с миром) – католическая формула отпущения грехов на исповеди.

С. 271. Белая лошадь – см. мультфильм «Ежик в тумане».

С. 272. «Жизнь не кончена в 31 тысячу лет. Надо жить, надо любить, надо верить» — Первое предложение – Л.Н. Толстой. Война и мир. Т. 2, ч. 3, III. Слова кн. Андрея при его второй встрече с дубом. У Толстого: «в 31 год». Второе предложение – там же. Т. 2, ч. 2, XII. Слова Пьера Безухова.

С. 273. Храбрым судьба помогает — или: Фортесу (один из когноменов Дункана Клаваретта) судьба помогает. Выражение из комедии Публия Теренция Афра (ок. 195–159 до н. э.) «Формион».

С. 274. … убил жену и детей… – согласно греческим мифам, Геракл (у римлян Геркулес) убил своих детей в припадке безумия, который наслала на него враждебно настроенная к нему ревнивая Гера. Об убийстве жены Геракла сообщает только Еврипид и следовавший ему Сенека, но не другие источники.

С. 275. Morley — вымышленная марка сигарет из американских телешоу, фильмов и видеоигр. Red Apple — вымышленные сигареты, появляющиеся во всех фильмах Квентина Тарантино. «Нашу марку» курил Иван Бездомный из «Мастера и Маргариты» М.А. Булгакова (поэтому она «популярна у бездомных»).

С. 275. «Как все это не похоже на сигареты…» – Э.М. Ремарк. Тени в раю. Пер. Л. Черной, В. Котелкина (у Ремарка «в Европе»).

С. 276. Тетраграмматон — четырехбуквенный знак, означающий непроизносимое настоящее имя Бога.

С. 277. Азраил — ангел смерти в иудаизме и исламе.

С. 278. Sola Scriptura (лат. – Только Писание!) – один из важнейших тезисов Реформации: только Библия может служить источником вероучения.

С. 283. Thoughtcrime does not entail death: thoughtcrime IS death (англ. – мыслепреступление не влечет за собой смерть: мыслепреступление ЕСТЬ смерть). Дж. Оруэлл. 1984. Пер. В.П. Голышева.

С. 284. In articulo mortis (лат. – при смерти, на смертном одре) – выражение из комедии Теренция «Братья».

С. 284. Бель-Эйр — аристократический район Лос-Анджелеса. Субура — злачный район («трущобы») Древнего Рима.

С. 284. Порядок эпизодов пьесы (драмы-комедии) соответствует иерархии грехов, составленной Григорием I Великим (540–604, папа с 590), а также 7 кругам Чистилища в «Божественной комедии».

С. 285. Faber est suae quisque fortunae (лат. – каждый сам кузнец своего счастья) – фраза Гая Саллюстия Криспа (86 – ок. 35 до н. э.) из письма к Цезарю (I, 1).

С. 285. …неким Эммануэлем… – Иммануилом Кантом.

С. 286. …как говорил Бегемот… М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита. Великий бал у сатаны. В «восхищенных» криках больше усердствовал не кот Бегемот, а Коровьев.

С. 286. Раззорю! Не потерплю! М.Е. Салтыков-Щедрин. История одного города. Органчик.

С. 287. «Царство, разделенное в себе, не устоит» — «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит». Мат. 12: 25.

С. 288. «Мне грустно на тебя смотреть, Какая боль, какая жалость! Знать, только ивовая медь нам в сентябре с тобой осталась» – С.А. Есенин. Мне грустно на тебя смотреть…

С. 288. «фиалкокудрая, чистая» – Алкей. К Сапфо. Пер. В.В. Вересаева.

С. 289. Скромное обаяние буржуазии — Название фильма Луиса Бунюэля (1900–1983) 1972 г.

С. 289. Блеск и нищету Великого следствия – «Блеск и нищета куртизанок» – одна из «Сцен жизни Парижа» Оноре де Бальзака (1799–1850).

С. 290. «злобы самовластной милость кроткая сильней» – В.А. Жуковский. Солнце и Борей.

С. 291. «выдумка слабых, жалобный стон неудачников» – Э.М. Ремарк. Триумфальная арка. У Ремарка: «Мораль – выдумка слабых, жалобный стон неудачников».

С. 292. «Что есть любовь? Безумье от угара…» – У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт I, сц. 1. Пер. Б.Л. Пастернака.

С. 293. Acta est fabula (лат. – пьеса сыграна) – оповещение об окончании представления в античном театре.

С. 293. Götterdämmerung (нем. – гибель богов, сумерки богов) – название финальной части тетралогии Рихарда Вагнера (1813–1883) «Кольцо Нибелунга»; вариант перевода названия книги Ф. Ницше «Сумерки идолов». Нередко применяется как фигуральное обозначение краха политического режима, особенно диктаторского.

С. 296. Руах! Зоар! – Руах – ветер; дыхание; дух (ивр.). Зоар (Зогар) – сияние (ивр.). Мистико-аллегорический комментарий к Пятикнижию Моисея. С.

С. 297. Брюмер – месяц французского революционного календаря: 22/23 октября – 20/21 ноября. 18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799 г.) во Франции пала Директория, и Наполеон Бонапарт сделал решительный шаг к установлению единоличной власти.

С. 301. Каркоза — вымышленный город из рассказа Амброза Бирса (1842–1913) «Житель Каркозы».

С. 302. …на известной картине – Эдгар Дега. Абсент.

С. 302. Хастур — персонаж «мифов Ктулху», созданных Говардом Филипсом Лавкрафтом (1890–1937). Впервые это имя употребил А. Бирс в рассказе «Пастух Гаита». Хастур упомянут (неясно, в качестве имени или топонима) Робертом Чемберсом (1865–1933) в рассказе «Желтый знак», в том его эпизоде, где речь идет о пьесе «Король в желтом». У Августа Дерлета (1909–1971), последователя и популяризатора Лавкрафта, Хастур – брат и соперник Ктулху.

С. 303. …шоссе заведет меня в никуда — далее слегка измененный диалог из фильма Дэвида Линча «Шоссе в никуда» (1997).

С. 305. Вендиго — дух-людоед в мифологии алгонкинов.

С. 305. Жеводанский зверь — огромный волкоподобный хищник-людоед, терзавший север французской провинции Жеводан в 1764–1767 гг. Роберт Луис Стивенсон (1850–1894) назвал его Наполеоном среди волков. Его образ использован в рассказе Кларка Эштона Смита (1893–1961) «Зверь из Аверуани».

С. 311. Уроборос — змей или дракон, пожирающий собственный хвост. Один из древнейших символов, существовавший в разных культурах и в разные эпохи. Одно из значений – цикличность всего сущего, созидания и разрушения, гибели и перерождения.

С. 311. «Повторение – самый страшный враг памяти». С. Кинг. Страна радости. Пер. В. Вебера.

С. 311. …вечно живой огонь, мерно воспламеняющийся, мерно угасающий — одно из немногих сохранившихся изречений Гераклита Эфесского. Огонь в понимании философа был первоосновой мира.

С. 311. «Старайтесь воссоединиться с божественным, которое внутри вас, с божеством, которое есть универсум»… – предсмертные слова Плотина (204–270).

С. 312. …чуть ли не части единого целого — намек на постулат о Троице, триединстве Бога-Отца, Бога-Сына и Бога – Святого Духа.

С. 314. «Молчание ягнят» – название одного из лучших в истории фильмов ужасов (1991, реж. Джонатан Демми). См. прим. к с. 85 о Ганнибале Лектере.

С. 314. Ид, Оно — бессознательное в психоаналитической концепции Зигмунда Фрейда.

С. 315. «Старое доброе ультранасилие» — отсылка к роману Энтони Бёрджесса (1917–1993) «Заводной апельсин» и к одноименному фильму Стенли Кубрика (1928–1999).

С. 316. Letum non omnia finit – эта строка элегии Секста Проперция (ок. 50 – ок. 15 до н. э.) широко известна в более точном переводе: «Со смертью не все кончается». Эти слова выгравированы на надгробии Иосифа Бродского (1940–1996).

С. 317. Ригель — арабское слово.

С. 319. Йог-Сотот — еще одно божество из «мифов Ктулху» Лавкрафта.

С. 323. «В крещенскую ночь злые волки сидят у прорубной дыры…» – Е.А. Шварц. Большая элегия на пятую сторону света.

С. 324. Трихина – червь, паразитирующий в мышцах животных и передающийся человеку с мясной пищей.

С. 326. «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас» – М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита. Гл. 24. Извлечение мастера.

С. 327. O tempora, o mores (лат. – о времена, о нравы!) – выражение из речей Цицерона.

С. 327. Главное, чтобы Почетный Инноватор не обратился в жука, как в одной известной мне сказке — речь идет о романе Франца Кафки «Превращение».

С. 331. …фолиант с изображением рыбы, якоря и каравеллы… – рыба служила символом первых христианских общин. Якорь символизировал стойкость в вере, надежду как опору души. Корабль в христианстве ассоциировался с Церковью, ведомой Христом.

С. 331. …мы говорим о Едином — См. неоплатоническую концепцию в изложении Йакиака в гл. VI: сакральный статус власти и отождествление ее со Св. Троицей.

С. 332. Ладон — в древнегреческой мифологии титан, превратившийся в дракона после поражения титанов в битве с олимпийскими богами.

С. 332. Йакиак бурерожденный. Отец всех Драконов — отсылка к «Игре престолов».

С. 333. Ex ungue leonem (лат. – по когтям узнают льва) – перевод древнегреческого выражения, которое приписывалось поэту Алкею (VII–VI в. до н. э.) и скульптору Фидию (V в. до н. э.).

С. 334. «О дивный новый мир» – роман-антиутопия Олдоса Хаксли (1894–1963).

С. 336. …А голову на блюде поднеси в дар Курфюрсту. Уподобь себя Юдифи и Саломее, а Его – Великому Кесарю — отсылка к трем эпизодам – двум библейским (убийство Олоферна и усекновение головы Иоанна Крестителя) и одному историческому (убийство Помпея Великого в Египте). Последний, исторический, эпизод заключался в следующем: отрубленная голова Гнея Помпея Великого (древнеримского полководца и государственного деятеля) была поднесена в качестве подарка Юлию Цезарю, который, согласно легенде, оплакал своего былого союзника, а затем оппонента.

С. 337. Aut Caesar, aut Nihil (лат. – Или Цезарь, или Ничто) – Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Гай Калигула. 37. Слова Калигулы: «Нужно жить или скромником, или Цезарем».

С. 337. Хрустальная ночь св. Варфоломея – Хрустальная ночь (Ночь разбитых витрин) – ночь с 9 на 10 ноября 1938 г., массовый еврейский погром в нацистской Германии, а также на части территории Австрии и Судетской области, прошедший при попустительстве властей и считавшийся началом «окончательного решения еврейского вопроса». Варфоломеевская ночь (ночь св. Варфоломея) – массовое истребление гугенотов во Франции в ночь на 24 августа 1572 г.

С. 340. «У Великого альгвасила доброе лицо и глаза. Очень даже. Доказательство – многим женщинам нравится. Тихий такой, кроткий, безответный, согласный, на все согласный. А улыбка очень хороша» — См.: Ф.М. Достоевский. Преступление и наказание. Часть 1, VI. Перефразированная характеристика Лизаветы.

С. 340. Гарри Галлер — протагонист романа Германа Гессе (1877–1962) «Степной волк»: герой, личность которого разделена на две части – человека и хищника (волка).

С. 342. Лай Иокасто — в греческой мифологии Лай – царь Фив, Иокаста – его жена. Их сын Эдип, не ведавший о своем происхождении, случайно убивает Лая, женится на овдовевшей царице, не подозревая, что женится на родной матери, и этим кровосмесительным союзом, хотя и невольным, навлекает на себя и свой род гнев богов. Данный миф – первооснова знаменитой трагедии Софокла (496/5 – 406 до н. э.) «Царь Эдип».

С. 342. Честь – жизнь моя, и обе растут из одного корня — перефразированная цитата У. Шекспира. Ричард II. Акт I, сц. 1

С. 349. Начальник дворцовой стражи Радамес – «Аида», опера Джузеппе Верди (1813–1901).

С. 349. Лестница Иакова — лестница, которую библейский Иаков увидел во сне; ангелы проходили по ней между Землей и Небесами (Быт. 28: 12).

С. 352. Ночь длинных ножей — расправа гитлеровцев с верхушкой штурмовых отрядов СА 30 июня – 1 июля 1934 г.

С. 357. Pontifex Maximus — в Древнем Риме – верховный жрец. В католической церкви – именование Папы Римского.

С. 369. Писал никчемные статейки à la «православие, самодержавие, народность» — «Теорию официальной народности» как государственную идеологию Российской империи предложил Сергей Семенович Уваров (1786–1855) при вступлении в должность министра народного просвещения в 1833 г. Краеугольными камнями этой теории были названы понятия православия, самодержавия и народности.

С. 372. Dies irae (лат. – День гнева) – с Днем гнева принято отождествлять Судный день (Страшный суд). «Не поможет богатство в день гнева, правда же спасет от смерти» – Прит. 11: 4.

С. 375. «А ведь шинель-то моя» — эти слова произнес «громовым голосом» один из грабителей, отобравших у Акакия Акакиевича его любимую шинель. – Н.В. Гоголь. Шинель.

С. 375. «Мне отмщение, и аз воздам» — Ламассу уже обещал этими библейскими словами «воздать» за смерть праведницы (Иненны) в гл. VII (эпизод с диалогом о снятии пятой печати).

С. 378. «смывает с души пыль повседневности» — слова Пабло Пикассо (1881–1973) об искусстве.

С. 380. Мокша в индуизме, джайнизме и буддизме – выход из круговорота рождений и смертей.

С. 381. Пусть будет, например, не Йакиак, а «Адольф Эйхман» — отсылка к книге «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» Ханны Арендт (1906–1975) и суду над нацистским преступником Адольфом Эйхманом.

С. 383. Бог и Вселенная играют в кости — Альберт Эйнштейн говорил, что Бог не играет в кости, на что Нильс Бор возразил: не указывайте Богу, что́ ему делать.

С. 384. Вот, например, Йозеф К. (раз уж заговорили о Кафке!) – Йозеф К. – протагонист романа Франца Кафки (1883–1924) «Процесс».

С. 385. «Желающего судьба ведет, нежелающего – тащит» – Ducunt volentem fata, nolentem trahunt – Покорных рок ведет, влечет строптивого (лат.). Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. CVII, 11. Пер. С.А. Ошерова. Сенека приводит слова стоика Клеанфа (331–251 до н. э.), главы афинской стоической школы философов после его учителя Зенона.

С. 389. «ноктюрн на флейте водосточных труб» — «А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?» В.В. Маяковский. А вы могли бы?

С. 389. «Тоже мне, бином Ньютона». М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита. Гл. 18. Неудачливые визитеры.

С. 391. «Смертью смерть поправ» — слова из пасхального тропаря.

С. 392. Санитары, скорее! Асклепий, Гален, Парацельс, кто-нибудь! – Асклепий – бог медицины в Древней Греции и Древнем Риме. Гален и Парацельс – знаменитые врачи (первый – античный, второй – средневековый).

С. 393. Отвожу ее рукой… – это и несколько следующих предложений – слегка видоизмененная сцена признания Раскольникова из «Преступления и наказания» Ф.М. Достоевского.

С. 394. Франциск из предместья Ассизи – Св. Франциск Ассизский (1181/82–1226), проповедник, основатель ордена францисканцев. Автор религиозно-поэтических произведений. Наивные слова любви и добра, обращенные к животным, ко всей одухотворенной природе – отличительная черта его миссионерской деятельности. Рассказы и легенды о нем собраны в анонимном сборнике «Цветочки» (см. Цветочки славного мессера святого Франциска и его братьев. – СПб.: Журнал Нева; Летний сад, 2000).

С. 394. Гален <…> раньше работал целителем гладиаторов где-то на Юге — Прославленный римский врач Гален (129 или 131 – ок. 200 или 217) действительно некоторое время был врачом гладиаторов в Азии.

С. 399. «Боги, боги, какая пошлая казнь…». М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита. Эпилог.

С. 401. Видимо, Чеширский Кот – еще одна его ипостась – Л. Кэрролл. Алиса в Стране Чудес. Чеширский Кот обладал способностью исчезать постепенно, причем улыбка пропадала последней.

Примечания

1

До бесконечности (лат.).

2

Все проходит, пройдет и это (лат.).

3

Не навреди! (лат.)

4

Бездна бездну призывает (лат.). Пс. 41: 8.

5

Молчание – золото (лат.).

6

Такова участь тиранов (лат.).

7

Состав преступления (лат.).

8

Из сердечных глубин (лат.). Тит Лукреций Кар. О природе вещей. III, 57. Пер. Ф.А. Петровского.

9

Путь к Святая святых (лат.).

10

Так создан мир (лат.).

11

С точки зрения вечности (лат.).

12

Чистая доска (лат.).

13

Верю, ибо абсурдно (лат.).

14

Бог умер (нем.).

15

Прекрасная эпоха (фр.).

16

Чудесное будущее (лат.).

17

Свет из тьмы. Предзнаменование смерти (лат.). Ср. 2 Кор. 4: 6.

18

Осмелься быть мудрым (лат.). Квинт Гораций Флакк. Послания I, 2, 41. Пер. Н.С. Гинцбурга. Возможен и другой перевод: «Дерзай знать!»

19

Сотворение Настоата (ит.).

20

Карфаген должен быть разрушен (лат.).

21

Жизненный порыв (фр.).

22

Суд Божий (лат.).

23

Образ действия (лат.).

24

Оставь надежду, всяк сюда входящий (лат.). Данте Алигьери. Божественная комедия. Пер. с итал. Д.Е. Мина.

25

Человек криминалистический (лат.).

26

Разбогатеть или сдохнуть, пытаясь (англ.).

27

Проверять я его, конечно, не буду (с) (Ламассу).

28

Сердце сильнее разума, да, я сын своего отца (англ.). Песня британского исполнителя Джо Кокера (1944–2014).

29

Имя есть знак (лат.).

30

Так проходит слава мирская (лат.).

31

Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя (лат.).

32

Организация запрещена на территории Ландграфства, Вселенной и Космоса, а также животного и растительного мира. Насчет царства грибов и одноклеточных – информация уточняется (пояснение № 616 ГорКомНадзора).

33

Глас народа – глас Божий (лат.).

34

Позднеримские метательные машины.

35

Сумма теологии (лат.).

36

Избави нас от лукавого, Боже (лат.).

37

У ворот (лат.).

38

Средневековые метательные машины, применявшиеся при осадах городов.

39

Куда Ты идешь? – Иоан. 13: 36.

40

Римский короткий меч.

41

Уже виденного (фр.).

42

«Прощай, оружие» (англ.). Название романа Э. Хемингуэя (1899–1961).

43

Так хочет Бог (лат.).

44

Моя честь – это верность (нем.).

45

Моя вина (лат.).

46

Что и требовалось доказать (лат.).

47

Нам предстоит свобода, наша свобода приближается (лат.). Слова приписываются Марку Туллию Цицерону (106–43 до н. э.).

48

Городу и миру (лат.).

49

Избави нас от лукавого, Боже (лат.).

50

Mustela putorius – лесной (черный) хорек.

51

Се человек, Цезарь! (лат.). Иоан. 19: 5.

52

Жезл Гермеса (Меркурия), наводящий сон.

53

Литургическая монодия римско-католической церкви.

54

Т.е. лишенным прав.

55

Услуга за услугу, букв. одно вместо другого (лат.).

56

Преимущественно, в основном (фр.).

57

«Золотой телец все еще стоит…» (фр.).

58

Наоборот (лат.).

59

Метаморфозы Деменцио Урсуса (лат.).

60

Метаморфоза первая. Деменцио Урсус и Дункан Клаваретт (лат.).

61

Большие данные (англ.).

62

Очаровательно (фр.).

63

Субъективные (лат.).

64

Метаморфоза вторая. Деменцио и Государь (лат.).

65

Ничто не истинно, все дозволено (лат.).

66

Несносное, избалованное дитя (фр.).

67

Должен, значит, можешь (лат.).

68

Метаморфоза третья. Эосфор и Настоат (лат.).

69

Горе побежденным (лат.).

70

Разрешенное дело (лат.).

71

Метаморфоза четвертая, и последняя. Имя мне – Легион (лат.).

72

Природа сотворенная (лат.). Б. Спиноза. Этика. I, 29.

73

Человек человеку волк (лат.).

74

Кому выгодно? В чьих интересах? (лат.).

75

Иди с миром (лат.).

76

Храбрым судьба помогает (лат.).

77

Только Писание! (лат.)

78

Близнецы (лат.).

79

Укрощение строптивого (англ.).

80

Войну всех против всех (лат.). Т. Гоббс. Левиафан.

81

Непреодолимое желание что-либо покупать без необходимости.

82

Творение из ничего (лат.).

83

«Ненависть и любовь» (лат.; букв. Ненавижу и люблю). Гай Валерий Катулл. Стихотворения, 85. Пер. С.В. Шервинского.

84

Пьеса сыграна (лат.).

85

Также «Гибель богов» (нем.).

86

Прелюдия к вечности (лат.).

87

Венера спящая (ит.). Картина Джорджоне (1477/78–1510).

88

Смертью все не кончается (лат.).

89

Метаморфозы Нарцисса (фр.).

90

О времена, о нравы! (лат.)

91

По когтям <узнают> льва (лат.).

92

Или Цезарь, или Ничто (лат.).

93

«Маленькая ночная серенада» (нем.). Одно из самых известных произведений Моцарта.

94

Клинковое оружие, применявшееся в Древнем Египте.

95

Великий понтифик (лат.).

96

Третьего не дано (лат.). В классической логике – закон исключенного третьего.

97

День гнева (лат.).

98

Мастерство, искусство (древнегреч.).

99

Осмелься быть мудрым (лат.). Квинт Гораций Флакк. Послания. I, 2, 41. Пер. Н.С. Гинцбурга. Возможен и другой перевод: «Дерзай знать!»

100

«Смертью все не кончается» (лат.).

101

Добрый вечер (фр.).

102

До бесконечности? (лат.)

Content

Олег Петрович-Белкин
Настоат

Пролог Ad infinitum

Глава I Omnia transeunt et id quoque etiam transeat

Глава II Abyssus abyssum invocat

Глава III Silentium est aurum

Глава IV Via ad Sancta Sanctorum

Глава V Sub specie aeternitatis

Глава VI La creazione di Nastoatho

Глава VII Desine sperare qui hic intras

Глава VIII Sic transit gloria mundi

Глава IX Summa theologiae

Глава X Ab hoste maligno libera nos, Domine

Глава XI Ecce homo, Caesar!

Глава XII Metamorphoses Dementiis Ursusi

Глава XIII Fortes fortuna adiuvat

Глава XIV Praelusio ad aeternum

Глава XV Venere dormiente

Глава XVI «Métamorphose de Narcisse»

Глава XVII Aut Caesar, aut Nihil

Глава XVIII «Eine kleine Nachtmusik»

Глава XIX Dies irae

Глава XX etum non omnia finit

Эпилог Ad infinitum?

Комментарии

Примечания