Алистер Маклин

ЗОЛОТОЕ РАНДЕВУ

Alistair MacLean

THE GOLDEN RENDEZVOUS

1962

Глава 1

Вторник. Полдень – 17.00

Рубашка моя только по названию оставалась рубашкой. На самом деле она давно превратилась в липкую, бесформенную, пропитанную потом тряпку. Ноги жгла раскаленная сталь палубы. Распухающую голову все сильнее сжимал кожаный обруч белой фуражки, неуклонно приближавшийся к своей мрачной цели: содрать с меня скальп. Глаза слепил голубой блеск солнечных лучей, отраженных металлом, водой и выбеленными зданиями порта. Мучила нестерпимая жажда. Я чувствовал себя до предела несчастным.

Несчастным был я. Несчастным был экипаж. Несчастными были пассажиры. Несчастным был и капитан Буллен, и это последнее обстоятельство делало меня несчастным вдвойне, ибо, когда обстоятельства восставали против капитана Буллена, он неизменно перекладывал бремя их тягот на плечи своего старшего помощника. Его старшим помощником был я.

Склонившись над поручнями, я прислушивался к скрипу тросов и следил, как грузовая стрела с трудом поднимает с причала тяжеленные контейнеры, когда кто-то коснулся моей руки. Опять капитана принесло, подумал было я, но потом осознал, что, хотя у капитана Буллена и хватало причуд, употребление духов «Шанель» № 5 в их число не входило. Скорее, это мисс Бересфорд.

Так оно и оказалось. Аромат духов, изящное белое шелковое платье и та лукавая, чуть завлекающая улыбка, которая сводила с ума почти всех офицеров корабля, но меня лишь раздражала. У меня есть свои слабости, однако высокие, холодные, утонченные, язвительные светские молодые дамы к ним не относятся.

– Добрый день, мистер старший помощник, – приветливо пропела она. У нее был нежный, мелодичный голос, приобретавший едва уловимый оттенок превосходства или скорее снисходительности при беседе с особами низшего ранга вроде меня. – А мы удивлялись, куда вы пропали. Ведь аперитив вы обычно не пропускаете.

– Действительно. Виноват, мисс Бересфорд.

То, что она сказала, было лишь отчасти верно: она не могла знать, что к аперитиву с пассажирами я регулярно выхожу не по своей воле. Инструкции компании гласили, что развлечение пассажиров входит в обязанности офицеров точно так же, как и управление кораблем, а поскольку капитан Буллен ненавидел всех своих пассажиров лютой ненавистью, развлечение это легло опять-таки на мои плечи. Я кивнул на огромный контейнер, зависший над люком пятого трюма, затем на ряд, выстроившийся на причале:

– Боюсь, что не смогу оторваться. Часа четыре еще, по меньшей мере. Сегодня и пообедать-то толком не успел, а вы об аперитиве.

– Оставьте это «мисс Бересфорд», Сьюзен, – похоже было, что из моих слов она выслушала лишь самые первые. – Сколько раз мне надо вас просить?

«Пока в Нью-Йорк не придем», – чертыхнулся я про себя. Вслух же сказал с улыбкой:

– Не надо ставить меня в затруднительное положение. Инструкции требуют, чтобы мы обходились со всеми пассажирами учтиво, почтительно и предупредительно.

– Вы безнадежны, – рассмеялась она. Такая ничтожная песчинка, как я, не могла пробить сверкающую броню ее самодовольства. – И без обеда, бедняжка. Мне показалось, что вы какой-то угрюмый здесь стоите, – она перевела взгляд на матросов, вручную отводивших подвешенный контейнер на предназначенное ему место в трюме. – Ваши люди тоже что-то не проявляют энтузиазма. Угрюмая компания.

Я мельком взглянул на своих подчиненных. Компания, действительно, угрюмая.

– Не беспокойтесь, у них будет перерыв на обед. У ребят сплошные неприятности. Там, в трюме, температура за сорок. Существует неписаный закон: в тропиках днем команда в трюме не работает. И потом, они до сих пор не могут смириться с ущербом. Не забывайте, что не прошло и трое суток после свирепого обыска, устроенного таможней на Ямайке.

Таможня конфисковала у сорока с лишним членов экипажа двадцать пять тысяч сигарет и свыше двухсот бутылок крепких напитков, которые следовало перед заходом в воды Ямайки занести в таможенную подписку корабля. То, что в нее не внесли бутылки, вполне объяснимо: команде строго-настрого запрещено провозить алкоголь. Сигареты же не попали туда ввиду намерения команды по обыкновению с немалой выгодой «толкнуть» питье и курево на берегу. Беспошлинные «белые лошади», «черно-белые собаки» и «верблюды» ходко шли у ямайских друзей животных, всегда готовых щедро вознаградить матросов за умеренный риск, которому те себя подвергали. А тут вдруг впервые за пять лет на вест-индских линиях «Кампари» был обшарен от киля до клотика с безжалостной и неумолимой тщательностью. Это был черный день.

И нынешний не лучше. Утешения мисс Бересфорд, потрепавшей меня по плечу и произнесшей несколько дежурных слов, которые слабо сочетались с насмешливыми огоньками в ее глазах, до меня не доходили. Я уже заметил спускавшегося по трапу с верхней палубы капитана Буллена. Мрачное выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Подходя к мисс Бересфорд, он героическим усилием изобразил на лице некое подобие улыбки и ухитрился даже удержать эту гримасу две секунды – пока проходил мимо нее. Этот шедевр мимического искусства отнял у него столько сил, что ко мне он обратился еще более мрачным, чем был. Человеку, одетому с ног до головы в ослепительно белое, невероятно трудно создать своим приближением впечатление надвигающейся грозовой тучи. Но капитану Буллену это удавалось без особых усилий.

Он был плотным, на редкость крепко сбитым мужчиной, шести футов двух дюймов ростом, с соломенными шевелюрой и бровями, плоским красным лицом, которое не брал никакой загар, и ясными голубыми глазами, не мутневшими при принятии любых доз виски. Буллен бросил взгляд на причал, на трюм, потом на меня – все с тем же беспричинным неодобрением.

– Как идут дела, мистер? – угрюмо поинтересовался он. – Без помощи мисс Бересфорд уже не справляетесь?

Когда капитан пребывал в дурном расположении духа, то называл меня не иначе как «мистер». В среднем настроении было принято обращение «старший», а при хорошем настроении, которое, честно говоря, редко бывало у капитана, я неизменно именовался «Джонни-малыш». Я был бдителен и пропустил мимо ушей намек на мою некомпетентность. На следующий день он поворчит и сам признается, что был не прав. Всегда так бывало.

– Не слишком плохо, сэр. Небольшая заминка на берегу, – я кивнул в сторону грузчиков, тщетно пытавшихся зацепить стропами огромный контейнер, шесть на шесть футов в сечении и футов восемнадцать в длину. – Мне кажется, докеры Карраччо не очень-то привыкли справляться с такими грузами.

Некоторое время Буллен следил за грузчиками на причале.

– С такой сноровкой и телегу толком не загрузишь, – подвел он, наконец, безрадостный итог. – К шести вы управитесь, мистер?

Песчаную отмель у входа в гавань мы могли пройти только на вершине прилива, в противном случае пришлось бы ожидать еще десять часов.

– Думаю, да, сэр, – и чтобы отвлечь его от неприятностей, я перевел разговор на другую тему: – Что в этих контейнерах? Автомобили?

– Автомобили? Вы с ума сошли? – он скользнул взглядом по беспорядочному скоплению белых домишек города, по крутым темно-зеленым склонам обступавших его холмов. – Да в этой дыре клетку для кроликов на экспорт не смогут сделать, не то что автомобиль. Оборудование. Так по накладным значится. Генераторы, электромоторы, холодильники, кондиционеры. Все в Нью-Йорк.

– Не хотите ли вы сказать, – деликатно уточнил я, – что генералиссимо, успешно завершив конфискацию всех американских сахарных заводов, теперь разбирает их и продает оборудование обратно американцам? Такое вот бесстыдное воровство?

– Воровством называется акт индивидуального незаконного присвоения чужой собственности, – мрачно отчеканил Буллен. – Когда мошенничеством в крупных масштабах занимается правительство, это называется экономикой.

– Генералиссимо и его правительство, должно быть, отчаянно нуждаются в деньгах?

– А вы как думаете? – проворчал Буллен. – Никто не знает, сколько человек было убито в столице и десятке других городов во время голодных бунтов во вторник. Власти Ямайки исчисляют количество сотнями. Поскольку они выгнали большинство иностранцев и закрыли или конфисковали почти все иностранные предприятия, они не могут заработать ни цента за границей. Казна революции пуста, как барабан. Генералиссимо совершенно отчаянно нуждается в деньгах.

Буллен отвернулся и устремил взор на гавань. Он стоял, опершись тяжелыми руками на поручень, неестественно прямо, будто только что проглотил аршин. Я тут же уловил, в чем дело. После трех лет совместного плавания это было совсем не сложно. Ему нужно было что-то сказать, выпустить из себя некоторое количество распиравшего его пара, и не было для этой цели лучшей отдушины, нежели испытанный, надежный предохранительный клапан в лице старшего помощника Картера. Но дернуть за веревочку клапана следовало собеседнику капитана. Самолюбие не позволяло ему начать разряжаться по собственной инициативе. Догадаться о том, что его мучило, не составляло труда, и я решился.

Тоном непринужденного собеседника я начал:

– Как с теми радиограммами, что мы слали в Лондон? Ответ пришел?

– Десять минут назад, – он повернулся лениво, будто суть дела уже вылетела у него из головы, но багровый оттенок лица его выдавал. – Они отшили меня, мистер, вот что они сделали. Меня отшили. Моя собственная компания. И министерство транспорта. Распорядились забыть об этом, сообщили, что мои протесты выходят за всякие рамки, предупредили о возможных последствиях отказа от сотрудничества с соответствующими властями. Какие там еще, к черту, соответствующие власти? Меня! Моя собственная компания! Тридцать пять лет я проплавал на кораблях «Голубой почты», а теперь…

Кулаки у него сжались. Его душил гнев. Повисла зловещая тишина.

– Не иначе, на них кто-то нажал, – пробормотал я.

– Конечно, мистер, конечно, – голубые глаза стали совсем ледяными, он сжал поручень с такой силой, что побелели пальцы. Буллен был капитаном, но не только капитаном. Он был коммодором флота «Голубой почты». Даже члены совета директоров ходили перед ним на цыпочках. Пусть это преувеличение, но во всяком случае как с мальчиком на побегушках не обращались.

– Если мне когда-нибудь доведется добраться до доктора Слингсби Кэролайна, я сверну его проклятую шею, – закончил он почти нежно.

Капитан Буллен мечтал добраться до персоны со странным именем Слингсби Кэролайн. Аналогичное стремление влекло десятки тысяч американских полицейских и агентов ФБР, включившихся в настоящую охоту за упомянутым доктором. Та же мысль владела миллионами обывателей, облизывавшихся на жирный кусок награды в пятьдесят тысяч долларов за сообщение сведений, способствующих его поимке. Но заинтересованность капитана Буллена и команды «Кампари» была особой: пропавший человек был главным виновником всех наших неприятностей.

Доктор Слингсби Кэролайн исчез, что вполне соответствовало его фамилии, в штате Северная Каролина. Он работал в одном правительственном, сверхсекретном военном исследовательском центре к югу от города Колумбия. Как стало известно за последнюю неделю, центр этот занимался разработкой ядерного оружия малой мощности, предназначенного для истребителей-бомбардировщиков и тактических ракет ближнего радиуса действия. В сравнении с уже испытанными мегатонными монстрами эти боеприпасы были, конечно, сущим пустяком, ибо не обладали и тысячной долей их мощности и способны были испепелить все живое лишь на какой-нибудь квадратной миле. Хотя тротиловый эквивалент пять тысяч тонн – тоже не шутка.

И вот в один прекрасный день, а если говорить точнее, то ночь, доктор Слингсби Кэролайн исчез. Поскольку он был директором исследовательского центра, это уже само по себе достаточно серьезно, но гораздо большую тревогу вызывало одновременное исчезновение рабочего прототипа атомного заряда, который доктор прихватил с собой. Очевидно, его пытались задержать два ночных охранника, но он убил обоих, как предполагалось, из бесшумного пистолета, так как никто не заподозрил неладное. За рулем собственного «шевроле» универсала он выехал через проходную института около десяти часов вечера. Охранники у ворот, хорошо знавшие машину, владельца и его привычку засиживаться на работе допоздна, пропустили его без всякой проверки. Они последние, кто видел доктора Кэролайна и «Твистер», как по невеселому совпадению назвали ядерное оружие. Что касается голубого «шевроле», то его нашли в окрестностях Саванны спустя десять часов после преступления и менее чем через час после того, как подняли тревогу.

А нам просто крупно не повезло: «Кампари» зашел в Саванну именно в тот день, когда все случилось.

Через час после обнаружения тел двух убитых охранников приостановили движение на всех внутренних и международных, морских и воздушных линиях юго-востока США. Всем самолетам приказали приземлиться для срочного досмотра. С семи утра полиция начала задерживать и подвергать тщательному обыску любой грузовик, пересекающий границу штата. И уж конечно, любому судну, превышающему размером гребной ялик, был запрещен выход в море. К несчастью, грузо-пассажирский теплоход «Кампари» вышел из порта Саванна в шесть утра. И его автоматически зачислили в список наиболее вероятных мест пребывания исчезнувшего преступника.

Первая радиограмма пришла в восемь тридцать. Не затруднит ли капитана Буллена немедленно вернуться в Саванну? Капитан, человек прямолинейный, запросил, за каким чертом это понадобилось. Ему разъяснили, что возвратиться нужно в силу крайней необходимости. Капитан отказался до получения по-настоящему убедительных доводов. Они отказались привести таковые, и капитан Буллен подтвердил свой отказ вернуться. Переговоры зашли в тупик. Но выбора не было, и федеральные власти, принявшие дело от администрации штата, сообщили капитану факты.

Капитан запросил подробности. Его интересовало описание исчезнувшего ученого и бомбы, чтобы самолично проверить, нет ли их у него на борту. Последовала двадцатиминутная пауза, необходимая для получения санкции на разглашение сверхсекретной информации. Затем описания все-таки передали. Между беглецами существовало любопытное сходство. Как оказалось, и «Твистер», и доктор Кэролайн имели по сто восемьдесят восемь сантиметров «длины». Оба весьма стройные – диаметр бомбы всего двадцать восемь сантиметров. Доктор весил семьдесят два килограмма, «Твистер» тянул на все сто десять. «Твистер» облачен в модерновую цельнокроеную оболочку из полированного анодированного алюминия, доктор – в более старомодный серый шерстяной костюм-двойку. На головке «Твистера» красовался колпак из серого пирокерама, голову доктора покрывали черные волосы с седой прядью на макушке.

Относительно Кэролайна предписание гласило: опознать и задержать; по поводу «Твистера»: опознать и ни под каким видом не притрагиваться. Сам по себе ядерный заряд вроде бы был абсолютно надежен и безопасен. Поставить его на боевой взвод мог лишь кто-то из двоих, достаточно разбиравшихся в его устройстве, да и то не меньше, чем за десять минут. Но никто не мог представить себе, как подействует тряска при вынужденном путешествии на тонкий механизм взрывателя «Твистера».

Спустя три часа капитан Буллен уже мог доложить, что ни пропавшего ученого, ни заряда на борту нет. Невозможно передать словами тщательность, с которой был обшарен каждый квадратный фут. Капитан Буллен отбил радиограмму федеральным властям и на этом успокоился.

А в Кингстоне нас подстерегал удар. Не успели войти в гавань, как к нам пожаловала администрация порта и потребовала разрешения на обыск «Кампари» специальной поисковой группой с американского эсминца, дрейфовавшего неподалеку. Команда эта – около сорока человек – уже выстроилась на палубе эсминца.

Там она и оставалась еще добрых четыре часа. Капитан Буллен несколькими простыми, доходчивыми, хорошо подобранными словами, далеко и отчетливо разнесшимися над залитыми солнцем водами гавани Кингстона, сообщил администрации, что ежели военно-морским силам США угодно средь бела дня, в британской гавани, вломиться на борт британского корабля, то они вольны предпринять подобную попытку. Вольны они также, как он добавил, помимо человеческих жертв, понести еще и материальный ущерб, который определит постановление Международного суда по морскому праву. Факт пиратского нападения будет налицо, а заседает вышеупомянутый суд не в Вашингтоне, округ Колумбия, а в Гааге, страна Голландия, многозначительно уточнил капитан Буллен.

Это умерило их энтузиазм. Администрация ретировалась для переговоров с американцами. Как мы узнали позднее, последовал обмен шифрованными радиограммами между Лондоном и Вашингтоном. Капитан Буллен был непреклонен. Наши пассажиры, на девяносто процентов американцы, с энтузиазмом поддерживали его действия. От дирекции компании и министерства транспорта были получены радиограммы, требующие от капитана Буллена сотрудничества с ВМС США. Это уже был нажим. Буллен порвал послания и как Богом ниспосланную благодать принял предложение портового радиотехника провести настройку судовой радиостанции, благо срок очередной проверки давно истек. Под этим предлогом были сняты с вахты радисты, а старшина, стоявший на вахте у трапа, получил приказ не принимать никаких депеш.

Эта комедия продолжалась тридцать часов. А поскольку беда никогда не приходит одна, в это же утро Гаррисоны и Кертисы, две связанные родственными узами семьи, занимавшие первые каюты на палубе А, получили радиограмму о том, что кто-то из их семейств погиб в автомобильной катастрофе. И те, и другие тут же отбыли самолетом на родину. На «Кампари» воцарилось мрачное уныние.

Ближе к вечеру дело сдвинулось с мертвой точки благодаря командиру американского эсминца – дипломатичному, учтивому и очень смущенному молодому человеку по фамилии Варси. Он был допущен на «Кампари», не отказался от предложения выпить и, не переступая рамок строгой почтительности, предложил свой план выхода из создавшегося положения: чтобы обыск провели не его люди, а британские служащие таможни в порядке исполнения прямых служебных обязанностей. Американцы же будут присутствовать исключительно в качестве наблюдателей. Капитан Буллен довольно долго хмыкал и мямлил обиженно, но в итоге согласился. Это предложение позволяло ему сохранить достойную мину и не запятнать свою честь. Он к тому времени оказался в безвыходном положении и знал это. Кингстонские власти отказывались до завершения обыска дать ему медицинскую визу, а без нее нельзя было разгрузить шестьсот тонн привезенного продовольствия. У властей оставалась в запасе еще возможность отказать нам в визе на выход из порта. И вот, кажется, всех таможенников Ямайки оторвали от семейного очага.

В 21.00 начался обыск. Продолжался он до двух ночи. Капитан Буллен клокотал от злости и пыхтел, как вулкан перед извержением. Пассажиры тоже клокотали от злости, частично из-за необходимости терпеть унизительный обыск в личных апартаментах, частично потому, что до поздней ночи не могли лечь спать. А больше всех клокотали от злости матросы, поскольку обычно весьма сговорчивая таможня волей-неволей взяла на заметку обнаруженные при обыске горячительные напитки и сигареты.

Ничего другого, естественно, найти не удалось. Были принесены и отвергнуты с негодованием извинения. Была выдана медицинская виза, и началась разгрузка. К утру мы вышли из Кингстона. На протяжении последующих двадцати четырех часов капитан Буллен размышлял над недавними происшествиями. Итогом стали две радиограммы: в штаб-квартиру компании и в министерство транспорта. В них капитан выражал свое мнение о служащих этих почтенных организаций. А теперь, судя по всему, они в ответ сообщили свое мнение о нем. Я вполне мог понять его чувства к доктору Слингсби Кэролайну, который к этому времени был уже, наверное, где-нибудь в Китае.

Пронзительный крик тревоги резко вернул нас к действительности. Один из двух стропов, державших повисший над люком трюма номер четыре контейнер, неожиданно ослаб, контейнер клюнул в его сторону так, что затряслась от натуги мощная грузовая стрела.

Этот контейнер готов был выскользнуть из второго стропа и грохнуться на дно трюма. Так бы и случилось, если бы не сообразительность и проворство двух матросов, догадавшихся повиснуть с другой стороны на направляющем тросе и не дать контейнеру соскользнуть. Но достигнутое равновесие оказалось весьма шатким. Контейнер вместе с отчаянно уцепившимися за трос матросами качнулся в сторону борта. Совершенно случайно я взглянул на грузчиков на причале – на их лицах застыла гримаса совершенной паники: в условиях новой народной демократии, где все люди были свободны и равны, наказанием за такого рода небрежность, вероятно, была расстрельная команда: ничто иное не могло объяснить их неподдельный ужас. Контейнер качнулся обратно к люку. Я прокричал наверняка уже запоздалое приказание всем разбежаться и одновременно дал рукой сигнал аварийного спуска груза. Крановщик, к счастью, обладал помимо большого опыта еще и отличной реакцией. Он точно уловил момент, когда раскачивающийся контейнер завис в мертвой точке над люком, лихо спустил его, презрев все нормы техники безопасности, и затормозил за долю секунды до того, как нижний угол контейнера должен был с треском врезаться в дно трюма. Пару секунд спустя контейнер осуществил мягкую посадку. Капитан Буллен достал из кармана платок, сдвинул фуражку на затылок и утер покрытый испариной лоб. Делал это он весьма долго и сосредоточенно.

– Вот к чему мы пришли, – подвел он наконец итог. – Капитан Буллен опозорен. Команда разобижена. Пассажиры злятся. На два дня выбились из расписания. Корабль обшарен американцами от киля до клотика, как последняя контрабандная шхуна. Впрочем, мы таковой и оказались. Пассажиры на освободившиеся каюты пока не показываются. К шести надо выйти из гавани. А теперь еще эти остолопы пытаются нас потопить. Нормальный человек все это вынести не может, старший, – он водрузил фуражку на место. – У Шекспира ведь есть что-то по этому поводу, старший?

– Насчет моря бед, капитан?

– Нет, я про другое. Но и это подходящая цитата, – он вздохнул. – Пусть вас сменит второй помощник. Третий помощник проверяет трюмы. Пусть четвертый, нет, только не этот пустомеля, лучше боцман, он, кстати, по-испански болтает, как туземец, пусть он покомандует на причале. Будут протестовать – мы больше ничего не грузим. А нам с вами, старший, пора пообедать.

– Я уже сказал мисс Бересфорд, что не буду…

– Если вы полагаете, – сурово прервал меня капитан, – что я собираюсь слушать, как эта банда звенит кошельками и плачется на судьбу, начиная с закуски и кончая кофе, то вы наверняка спятили. Мы пообедаем у меня в каюте.

Там мы и пообедали. Трапеза для «Кампари» была совершенно обычной, то есть такой, о которой может только мечтать любой современный последователь Лукулла. Капитан Буллен на этот раз, по вполне понятным причинам, отклонился от железного на корабле правила, что ни он, ни офицеры за обедом не употребляют спиртного. К концу обеда он обрел свое обычное расположение духа и однажды даже назвал меня «Джонни-малыш». Жалко, что это было ненадолго, но тем не менее весьма приятно, и я с большой неохотой вывалился, наконец, из кондиционированной прохлады капитанской каюты на солнцепек палубы, чтобы сменить второго помощника.

Пока я подходил к трюму номер четыре, он улыбался во весь рот. С лица Томми Вильсона вообще никогда не сходила улыбка. Это был смуглый, жилистый, среднего роста валлиец, поражавший своим оптимизмом и брызжущей через край энергией в самых тяжелых жизненных обстоятельствах.

– Как дела?

– Сами можете убедиться, – он самодовольно махнул рукой на штабель контейнеров на причале, уменьшившийся на добрую треть со времени моего ухода. – Мастерство и тонкий расчет. Когда за дело берется Вильсон, пусть лучше никто и…

– Фамилия боцмана до сих пор была Макдональд, а не Вильсон, – напомнил я.

– Так точно, – он засмеялся, взглянул на причал, где боцман, высокий, крепко сложенный мастер на все руки, уроженец Гебридских островов, разглагольствовал о чем-то с докерами, и восхищенно покачал головой: – Жаль, что я ни черта не могу понять из того, что он говорит.

– Обойдемся без перевода. Я приму вахту. Старик посылает вас на берег.

– На берег? – его лицо еще более оживилось. За каких-нибудь два года успехи второго помощника в береговых похождениях стали просто легендарными. – Никто никогда не осмеливался заявить, что Вильсон не выполняет приказов. Двадцать минут на душ, бритье и приведение в порядок формы…

– Контора агентства прямо за воротами порта, – прервал его я. – Можно сходить и так. Выясните, что произошло с нашими новыми пассажирами. Капитан начинает волноваться. Если они не появятся до пяти, снимаемся без них.

Вильсон ушел. Солнце начало клониться к западу, но жара не спадала. Благодаря опыту Макдональда и его непревзойденному знанию испанского непечатного фольклора штабель на причале быстро уменьшался. Вернувшийся Вильсон сообщил, что о наших пассажирах ничего не известно. Агент был чрезвычайно озабочен: «Это очень важные персоны, сеньор, очень-очень важные. Один из них самый важный человек в целой провинции Камафуэгос. На запад по прибрежному шоссе за ними уже послан джип. Все может случиться, сеньор, конечно, понимает, то шина спустит, то рессора полетит». Когда Вильсон невинно осведомился, не в том ли дело, что у революционного правительства не осталось денег, чтобы заплатить за засыпку огромных выбоин на дорогах, агент еще больше разнервничался и с негодованием объяснил, что все дело в паршивом металле, из которого эти вероломные гринго делают свои машины. Вильсон ушел с убеждением, что Детройт открыл специальную линию сборки заведомо недоброкачественных автомобилей, предназначенных исключительно для этого особого уголка Карибского моря.

Вильсон удалился. Загрузка трюма номер четыре упорно продвигалась вперед. Около четырех пополудни до меня донесся громкий металлический лязг коробки скоростей и астматический хрип мотора какого-то на диво дряхлого рыдвана. Я было подумал, что это, наконец, пассажиры, но ошибся. Из-за угла к воротам порта подкатил ветхий грузовичок. На кузове этого жалкого создания не осталось и пятнышка краски, белые лохмотья корда торчали из шин, под задранным капотом помещалось нечто, с высоты моего положения казавшееся сплошной глыбой ржавчины. Не иначе как одно из этих уникальных творений Детройта. В косом, расхлябанном кузове помещались три небольших контейнера, свеженькие, обшитые железными полосами. Окутанный сизыми клубами выхлопных газов непрерывно стреляющего мотора, трясущийся, как стакан в руке пьяницы, дребезжащий каждым болтом рамы, грузовик неуклюже проехал по булыжникам и остановился в трех шагах от Макдональда. Маленький человечек в кепке и белых парусиновых штанах смело выпрыгнул сквозь проем, некогда содержавший в себе дверцу, постоял пару секунд, осваиваясь с незыблемостью матери-земли, и похромал по направлению к трапу. Я узнал в нем нашего местного агента, того самого хулителя Детройта, и подивился, какие еще свежие неприятности догадался он подвезти.

Выяснилось это ровно через три минуты, когда на палубе появился капитан Буллен, сопровождаемый семенящим по его пятам озабоченным агентом. Голубые глаза капитана сверкали, обычно просто красное лицо багровело, но усилием воли он успешно сдерживался.

– Гробы, мистер, – скупо сообщил он. – Гробы, и все тут.

Вероятно, существует некое ловкое и удачное продолжение подобным образом начатого разговора, но я его не нашел и примитивно, но очень вежливо переспросил:

– Гробы, сэр?

– Гробы, мистер. Кстати, не пустые. Для доставки в Нью-Йорк, – он помахал какими-то бумагами. – Разрешения, погрузочные документы, все в полном порядке. Включая запечатанный приказ от самого посла. Трое их там. Два англичанина, один американский подданный. Убиты во время столкновения демонстрации с полицией.

– Команде это не понравится, сэр, – заметил я. – Особенно индийцам-стюардам. Вы сами знаете, насколько они суеверны.

– Все будет в порядке, сеньор, – спешно вмешался в разговор коротышка в белом. Вильсон оказался прав насчет его нервозности, здесь было даже нечто большее – странное беспокойство, почти отчаяние. – Мы приняли меры…

– Тихо, – коротко, но ясно сказал капитан Буллен. – Команде нет нужды это знать, мистер. Пассажирам тоже, – было видно, что о пассажирах он подумал в последнюю очередь, да и то случайно. – Гробы запакованы. Вон они, на грузовике.

– Есть, сэр. Убиты во время беспорядков на прошлой неделе, – я помолчал и деликатно продолжил: – При такой жаре…

– Гробы изнутри цинковые. Так что можно грузить в трюм. Куда-нибудь в угол, мистер. Один из… м-м… покойников приходится родственником нашему новому пассажиру. Я полагаю, не дело расставлять гробы промеж динамо-машин, – он тяжело вздохнул. – Вот мы, вдобавок ко всему прочему, и похоронной колымагой заделались. Дальше, старший, пожалуй некуда.

– И вы принимаете этот… груз, сэр?

– Конечно же, конечно, – опять встрял коротышка. – Один из них приходится двоюродным братом сеньору Каррерасу, отплывающему с вами. Сеньору Мигелю Каррерасу. Сеньор Каррерас убит горем. Сеньор Каррерас самый важный человек…

– Помолчи, – устало сказал капитан Буллен и снова горестно тряхнул бумагами. – Да, принимаю. Письмо от посла. Опять давление. До меня через Атлантику долетело уже достаточно радиограмм. Слишком много огорчений. Перед вами бедный, побитый старик, просто бедный, побитый старик, – он склонился, опершись на поручни, и усиленно изображал бедного, побитого старика, но совершенно в этом не преуспел. Через ворота порта по направлению к «Кампари» проследовала процессия машин, и он резко выпрямился.

– Фунт против пенса, мистер, это едут новые огорчения.

– Хвала Господу, – прошептал маленький агент. Это была настоящая молитва и по выбору слов, и по интонации. – Сам сеньор Каррерас! Ваши пассажиры, капитан!

– О чем я и говорил, – проворчал Буллен. – Новые огорчения.

Процессия, состоявшая из двух огромных, довоенных «паккардов», один из которых тащился на буксире за джипом, подкатила к трапу, и пассажиры начали выбираться. Правда, только те, которые могли, потому что один из них, очевидно, не в силах был это сделать самостоятельно. Шофер в зеленой тропической военной форме и такой же панаме открыл багажник своей машины, достал оттуда складную инвалидную коляску с ручным приводом и ловко, не делая ни одного лишнего движения, собрал ее за каких-нибудь десять секунд. Второй шофер с помощью высокой, тощей медсестры, одетой во все белое, от кокетливой накрахмаленной шапочки до длиннющей, едва не метущей землю юбки, осторожно поднял согбенного старика с заднего сиденья «паккарда» и деликатно усадил в коляску. Старикан – даже с такого расстояния я видел избороздившие его лицо глубокие морщины и снежную белизну все еще густой шевелюры – изо всех сил старался им помочь, но сил этих у него было явно немного.

Капитан Буллен посмотрел на меня. Я посмотрел на капитана Буллена. Говорить тут не было никакого смысла. Нет такого моряка, который приветствовал бы появление немощного инвалида на борту корабля. От него беспокойство и корабельному врачу, который должен следить за его здоровьем, и уборщикам, которые должны поддерживать чистоту в его каюте, и стюардам, которые должны приносить ему еду, и тем матросам, которые должны катать по палубе его коляску. А если этот инвалид к тому же дряхлый и дышит на ладан, а нам попался именно такой экземпляр, у него всегда есть шанс загнуться в открытом море. А моряки такие дела ненавидят пуще всего на свете. Да и на наплыве пассажиров это всегда сказывается.

– Ладно, – набравшись духу, заявил капитан Буллен. – Полагаю, мне надо пойти и поприветствовать на борту наших запоздавших пассажиров. Заканчивайте тут поскорее, мистер.

– Будет исполнено, сэр.

Кивнув, Буллен удалился. Я наблюдал, как шоферы, просунув под сиденье коляски пару длинных шестов, выпрямились и легко вознесли коляску вместе с ее хозяином по трапу.

За ними проследовала высокая, угловатая сиделка, а за ней другая, одетая точно так же, как и первая, но поприземистей и покоренастей. Старикан привел с собой собственное медицинское подразделение. Это могло означать, что либо ему некуда было девать деньги, либо он ипохондрик, либо уж действительно совсем плох.

Однако больше меня заинтересовали два человека, выбравшиеся из «паккардов» последними. Первый был приблизительно моего возраста и роста, но на этом сходство между нами кончалось. Он был похож разом на Рамона Наварро и на Рудольфа Валентино, но красивей их обоих. Высокий, широкоплечий, смуглый от загара, с превосходно очерченным классическим римским профилем, блестящими кудрями черных волос, узенькой полоской усов, великолепными ровными зубами, казалось, источавшими ту неоновую фосфоресценцию, которая заметна независимо оттого, полдень или кромешная ночь вокруг. Он бы пропал, вероятно, окажись хоть на часок в любом женском колледже. При всем том это был не салонный красавчик. Мощный подбородок, благородная осанка, легкая, пружинистая походка боксера – все выдавало в нем человека, знающего себе цену. С прибытием этого молодца хоть мисс Бересфорд от меня отстанет.

Второй мужчина представлял собой слегка уменьшенную копию первого. Те же черты лица, те же зубы, те же усы и волосы, только уже седеющие. Ему можно было дать лет пятьдесят пять. В нем угадывались уверенность и властность, которые придаются человеку либо большими деньгами, либо высоким постом, либо тщательно лелеемой самоуверенной глупостью. Я догадался, что это, должно быть, тот самый сеньор Мигель Каррерас, который внушал такой страх нашему агенту. Почему, кстати?

Спустя десять минут весь наш груз был на борту. Остались только три ящика с гробами в кузове грузовика. Я следил, как боцман заводит стропы под первый ящик, когда позади меня на редкость противный голос сказал:

– Это мистер Каррерас, сэр. Меня послал капитан Буллен.

Я повернулся и смерил четвертого помощника Декстера тем взглядом, который приберегал специально для него. Декстер был исключением из незыблемого правила, гласившего, что коммодору флота доставались лучшие в компании офицеры и матросы, но капитана нельзя было корить за ошибку. Есть люди, для которых должен делать исключение даже коммодор флота, и Декстер был один из них. Вполне привлекательный внешне юноша, двадцати одного года от роду, с белокурыми волосами, голубыми, слегка навыкате глазами, неприятным, хотя и неподдельным, акцентом выпускника закрытой школы и весьма ограниченным интеллектом, Декстер приходился сыном и, к несчастью, наследником лорду Декстеру, президенту и председателю совета директоров «Голубой почты». Лорд Декстер, унаследовавший в пятнадцать лет около десяти миллионов и в дальнейшем искренне считавший свое возвышение результатом исключительного трудолюбия, взлелеял странную идею заставить собственного сына начать карьеру с самого низа и услал его лет пять тому назад на флот кадетом. Декстер был далеко не в восторге от этого мероприятия; все на корабле, начиная с Буллена, были так же не в восторге ни от мероприятия, ни от Декстера, но поделать в данной ситуации ничего было нельзя.

– Здравствуйте сэр, – я пожал протянутую руку Каррераса и внимательно посмотрел на него. Спокойные темные глаза, любезная улыбка не могли скрыть того факта, что морщин у него с двух футов было заметно гораздо больше, нежели с пятидесяти. С другой стороны, они не могли скрыть и того, что впечатление властности и уверенности при близком рассмотрении только усиливалось, и я выбросил из головы мысль, что это впечатление может создавать напыщенная глупость. Это было настоящее, и все тут.

– Мистер Картер? Рад познакомиться, – пожатие было твердым, а поклон – больше, чем небрежным кивком. Отличный английский выдавал выпускника одного из старейших университетов Новой Англии. – Меня интересует погрузка этих ящиков, если вы, конечно, позволите.

– Конечно, сеньор Каррерас, – неотесанный англосакс Картер не искушен был в латиноамериканской учтивости. Я махнул рукой в сторону люка. – Если вы будете любезны встать у борта, вот тут, справа от люка.

– Я знаю, где находится борт, – улыбнулся он. – Мне приходилось командовать собственными кораблями. К сожалению, этот род деятельности оказался мне неинтересен, – он стал наблюдать, как Макдональд закрепляет стропы, а я повернулся к Декстеру, не проявлявшему ни малейшего желания сдвинуться с места. Он никогда не торопился что-нибудь сделать. Это был ужасно толстокожий субъект.

– Чем вы в настоящее время занимаетесь, четвертый? – осведомился я.

– Помогаю мистеру Каммингсу.

Это означало, что он ничем не занят. Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, был на редкость знающим офицером, никогда не нуждавшимся в чьей-либо помощи. У него был только один недостаток, воспитанный долгими годами обслуживания пассажиров. Он был слишком вежлив. Особенно по отношению к Декстеру. Я распорядился:

– Возьмите карты, что мы получили в Кингстоне. В них давно пора внести коррекцию, не так ли? – предложение это таило весьма реальную опасность, что через пару дней мы выйдем прямиком на рифы Багамских островов.

– Но мистер Каммингс ждет.

– Карты, Декстер.

Он чуть не съел меня взглядом. Лицо его постепенно мрачнело, затем он четко сделал поворот кругом и зашагал. Я отпустил его на три шага и негромко сказал:

– Декстер!

Он остановился и не торопясь обернулся.

– Карты, Декстер, – повторил я. Не меньше пяти секунд он простоял застыв, пытаясь меня переглядеть, но вынужден был опустить глаза.

– Есть, сэр. – Слово «сэр» было произнесено с такой интонацией, что в его чувствах по отношению ко мне сомневаться не приходилось. Он снова повернулся и строевым шагом двинулся дальше. Шея сзади стала пунцовой. Мне было наплевать. К тому времени, пока он доберется до кресла папаши, меня на службе уже не будет. Проводив его взглядом, я повернулся к Каррерасу, смотревшему на меня внимательно и оценивающе. Старший помощник Картер был положен на одну чашу весов, а другая понемногу нагружалась гирями. То ли я прервал этот процесс на середине, то ли сведения предназначались исключительно для личной информации, но результат мне сообщен не был. Каррерас не спеша повернулся и направился по правому борту к трюму номер четыре. Я впервые заметил узенькую ленточку черного шелка на левом лацкане его серого костюма. Она не слишком гармонировала с белой розой, которую он носил в петлице, но, возможно, это странное сочетание являлось в их стране символом траура.

Похоже, что так оно и было, потому что, пока ящики поднимались на борт, он застыл, вытянув руки по швам. Когда третий ящик уже качался над поручнем, он небрежным жестом снял шляпу, как будто чтобы насладиться неожиданно налетевшим с севера, из открытого моря, легким прохладным бризом, и, держа шляпу в левой руке, под ее прикрытием украдкой перекрестился правой. И вдруг, при всей дикой жаре, меня бросило в озноб, как будто мороз прошел по коже. Не знаю уж почему – ведь с моего места я не видел люка трюма номер четыре, который при изрядной доле воображения мог показаться разверстой пастью могилы. У меня одна из бабушек шотландка. То ли я просто псих, то ли обладаю даром провидения, или как у них там в горах это называется. А всего вероятнее, я просто слишком плотно пообедал.

То, что так встревожило меня, на Каррераса ни малейшего влияния не оказало. Он снова надел шляпу, когда последний из ящиков мягко коснулся дна трюма, посмотрев на него несколько секунд. Проходя мимо меня, приподнял шляпу и улыбнулся ясной, безмятежной улыбкой. Я не нашел ничего лучшего, как улыбнуться в ответ.

Спустя пять минут ископаемый грузовик, два «паккарда» и джип тронулись с места. Макдональд закреплял баттенсы на люке трюма номер четыре. В пять часов пополудни, за час до крайнего срока, на самом гребне прилива теплоход «Кампари» медленно прошел над отмелью у входа в гавань и взял курс норд-вест, носом в заходящее солнце, унося с собой контейнеры с оборудованием и покойниками, кипящего от злости капитана, недовольную команду и вдрызг разобиженных пассажиров. В этот изумительный июньский вечер корабль никак нельзя было назвать счастливым.

Глава 2

Вторник. 20.00–21.30

К восьми часам вечера контейнеры с машинами и гробами остались, по всей вероятности, в том же состоянии, что и в пять часов, но среди живого груза было заметно явное изменение к лучшему, от глубокого и всеобщего недовольства к состоянию, близкому к удовлетворенности жизнью.

Для того, естественно, были причины. Капитана Булле на радовало то, что вышли, наконец, из гнусного, иначе он его и не именовал, порта Карраччо, то, что он снова на мостике, что придумал отличную причину послать вниз меня, а самому к обеду не спускаться и избежать пытки общения с пассажирами. Что касается команды, она утешалась подарком в виде часов сверхурочной работы, щедро записанных на ее счет капитаном Булленом в двукратном количестве по сравнению с действительной отработкой за последние три дня, частично – из чувства справедливости, частично – чтобы хоть как-то отомстить главной конторе за нанесенные ему оскорбления. Офицеры и пассажиры «Кампари» просто следовали одному из законов природы, который гласил: невозможно долго оставаться несчастным на борту теплохода «Кампари».

Как корабль, не ходивший по определенному маршруту, имевший лишь весьма немногочисленные пассажирские каюты и вместительные, редко пустовавшие трюмы, теплоход «Кампари» следовало отнести к классу трамповых судов. Таким он и числился в реестрах «Голубой почты» и в рекламных проспектах. Но, как указывали эти же проспекты с должной сдержанностью, единственно уместной в отношении высокопоставленной клиентуры, для которой они собственно и издавались, теплоход «Кампари» был не обычным трамповым кораблем. На самом деле, он ни в каком смысле не был обычным кораблем. Это был, говоря скромными, незатейливыми и далекими от претенциозности словами рекламного проспекта, «среднего размера грузопассажирский теплоход, предлагающий самые роскошные каюты и лучшую кухню из всех кораблей, ныне плавающих по морям».

Сущий пустяк мешал большим пароходным компаниям, с «Кунард» во главе, предъявить «Голубой почте» иск за это абсурдное заявление – за абсолютное его несоответствие истине.

Выдумал все это президент «Голубой почты», лорд Декстер, в силу позорного эгоизма державший свои мозги при себе и не передавший своему сыну, нашему четвертому помощнику, и малой толики. Все конкуренты, алчным стадом бросившиеся примазываться к великому изобретению, признавали, что это – озарение гения. Лорд Декстер не спорил.

Началось все достаточно прозаично, еще в пятидесятые годы, на другом корабле «Голубой почты» – пароходе «Бренди». По некой странной причуде, объяснимой разве что с помощью психоанализа, лорд Декстер, сам отъявленный трезвенник, именовал свои корабли названиями различных вин и прочих спиртных напитков. «Бренди» был одним из двух кораблей «Голубой почты» на регулярной линии между Нью-Йорком и Британской Вест-Индией. Лорд Декстер, наблюдая роскошные пассажирские лайнеры, курсировавшие между Нью-Йорком и островами Карибского моря, и не найдя особой причины оставаться в стороне от этого прибыльного, сулящего доллары рынка, оборудовал на «Бренди» несколько кают и поместил рекламу в отдельных избранных американских газетах и журналах, прозрачно намекнув, что он заинтересован лишь в сливках общества. В числе достоинств своего корабля привел полное отсутствие на его борту оркестров, танцев, концертов, костюмированных балов, плавательных бассейнов, лотерей, игр на палубе и званых вечеров. Только гений мог догадаться обернуть достоинством отсутствие стандартного набора увеселений, которого так или иначе не имел «Бренди». В качестве компенсации предлагалась только романтика трампового корабля, плывущего в никому не известном направлении. Это, кстати, не значило, что у корабля не было определенного маршрута, просто капитан держал у себя в голове названия портов захода и оглашал то или иное название только перед тем, как бросить якорь. Второй приманкой был телеграфный салон, который поддерживал непрерывную связь с биржами Нью-Йорка, Лондона и Парижа.

Успех поначалу был фантастический. Говоря биржевым языком, акции шли нарасхват. Лорду Декстеру это не понравилось. К нему на корабль попадало слишком много не принадлежащих к сливкам общества, а только пробивающих себе дорогу в их ряды с низких ступеней лестницы, сколачивающих свой первый миллион честолюбцев. Настоящим сливкам такое соседство было не по нутру. Лорд удвоил цены. Потом утроил их и сделал приятное открытие, что в мире существует множество людей, готовых отдать практически все за то, чтобы быть исключительными и из ряда вон выходящими, да так, чтобы все знали, что они такие исключительные и из ряда вон выходящие. Лорд Декстер распорядился приостановить постройку своего нового корабля «Кампари» и велел спроектировать и оборудовать на нем дюжину кают, затмивших роскошью все, существовавшие до тех пор. Затем послал готовый корабль в Нью-Йорк в полной уверенности, что тот скоро окупит перерасход четверти миллиона фунтов при его создании. Как обычно, расчеты оправдались. Нашлись, конечно, подражатели, но с таким же успехом можно было воспроизвести Букингемский дворец, Большой Каньон или алмаз «Кохинор». Конкуренты остались далеко позади. Лорд Декстер нашел свой рецепт и придерживался его неукоснительно: комфорт, удобство, спокойствие, отличный стол и приятное общество. Что касается комфорта, то неправдоподобную роскошь кают надо было видеть, чтобы поверить, что такое возможно. Удобство, по мнению большинства пассажиров мужского пола, нашло свое идеальное воплощение в непосредственном соседстве в помещении телеграфного салона биржевого телетайпа, печатающего последние биржевые сводки, и бара, обладающего, наверное, самым исчерпывающим запасом спиртного в мире. Спокойствие достигалось совершенной звукоизоляцией кают и машинного отделения, творческим подражанием королевской яхте в том смысле, что ни один приказ не отдавался в полный голос, а вся команда и стюарды неизменно были обуты в тапочки на губчатом резиновом ходу, а также отсутствием балов, оркестров, плясок и игр, расцениваемых пассажирами не столь высокого ранга необходимыми спутниками корабельной жизни. Отличный стол был заслугой двух коков, которые после длительных закулисных интриг соблазнились баснословными окладами и покинули: один – лучший отель Парижа, другой – посольство своей страны в Лондоне, чтобы теперь, ежедневно сменяя друг друга и соревнуясь, создавать шедевры кулинарного искусства, с завистью обсуждаемые во всем западном полушарии.

Другие судовладельцы, конечно, могли преуспеть в воспроизведении некоторых, а то и всех этих качеств, хотя почти наверняка не на том уровне. Но лорд Декстер был не обычным судовладельцем. Он был, как уже говорилось, гением и еще раз доказывал это своим умением заполучить к себе на корабль нужных людей.

«Кампари» не сделал ни одного рейса без того, чтобы в списке пассажиров не значилась особа, ранг которой мог быть от «видной» до «всемирно известной». Для особ резервировалась специальная каюта. Выдающиеся политические деятели, министры, ведущие звезды сцены и экрана, модные писатели и художники, если они выглядели пристойно и были знакомы с бритвой, а также второразрядные представители английской аристократии путешествовали в этой каюте по значительно сниженным расценкам. Особы же королевского ранга, экс-президенты, экс-премьеры, знать с титулом герцога и выше вообще ездили бесплатно.

Говорили, что, если всем пэрам Англии, состоящим в списке заявок на места на «Кампари», можно было бы одновременно предоставить каюты, палату лордов пришлось бы прикрыть. Вряд ли следует добавлять, что в бесплатном гостеприимстве лорда Декстера не было ни капли филантропии. Соответственным образом повышалась цена на остальные одиннадцать кают, достаточно обеспеченные обитатели которых были готовы отдать все что угодно за возможность путешествовать в обществе столь благородных персон.

Через несколько лет плавания наш контингент состоял в основном из завсегдатаев. Некоторые катались по три раза в год – достаточно веское подтверждение величины их банковских счетов. К этому времени попасть в списки пассажиров «Кампари» стало труднее, нежели в самый закрытый клуб в мире. Не называя вещи своими именами, лорд Декстер сумел собрать в кучу самых отъявленных снобов из финансового и политического мира и успешно цедил золото из этой шайки.

Я приладил салфетку и оглядел собравшихся за белоснежным столом. В пышной столовой на сизо-серых бархатных креслах живьем сидело не менее пятисот миллионов долларов. Даже, пожалуй, ближе к тысяче. Один старик Бересфорд стоил около трети миллиарда.

Джулиус Бересфорд, президент и держатель контрольного пакета акций «Харт-Маккормик Майнинг», сидел там же, где и обычно во время многочисленных его прежних рейсов, справа от стола капитана, на самом почетном месте, которое он занял не в силу своих миллионов, а по личному капитанскому настоянию. В каждом правиле есть исключения, и Джулиус Бересфорд был исключением из возведенной в правило антипатии капитана Буллена к своим пассажирам. Высокий, худой, спокойный человек с густыми черными бровями, подковой седеющих волос, оттеняющих загорелую лысину, и живыми карими глазами на продубленном солнцем морщинистом лице, Бересфорд был заинтересован лишь в спокойствии, комфорте и кухне. Компания великих мира сего была ему совершенно до лампочки. Этот-то факт особенно и импонировал капитану Буллену, полностью разделявшему это чувство. Бересфорд поймал мой взгляд.

– Добрый вечер, мистер Картер, – в противоположность своей дочери, он не старался заставить своего собеседника поверить, будто разговором ему оказывают величайшее благодеяние. – Как прекрасно снова выйти в море, не правда ли? А где наш капитан?

– Трудится, мистер Бересфорд. Мне поручено передать его извинения обществу. Он не мог покинуть мостик.

– Он на мостике? – сидевшая напротив мужа миссис Бересфорд повернула голову. – Мне казалось, что в это время обычно вы несете вахту, мистер Картер?

– Это так, – я улыбнулся ей. Не знавшая меры в драгоценностях и неуместном роскошестве нарядов, миссис Бересфорд, полная крашеная блондинка, все еще красивая в свои пятьдесят, постоянно находилась в добром расположении духа, мило шутила и относилась ко всем с равной добротой. Это была ее первая поездка, но она уже успела стать моей любимой пассажиркой. – К сожалению, здесь вокруг столько отмелей, рифов и коралловых островов, что капитан Буллен не решается кому-либо передоверить штурвал, – я не стал добавлять, что будь это ночью, когда пассажиры мирно почивают, капитан Буллен не преминул бы улечься спать, нисколько не волнуясь за компетентность своего старшего помощника.

– А я думала, что старший помощник обладает достаточной квалификацией, чтобы вести корабль, – в очередной раз с очаровательной улыбкой поддела мисс Бересфорд, невинно уставив на меня взгляд неправдоподобно огромных зеленых глаз. – А если с капитаном что-нибудь случится? У вас же есть удостоверение на право вождения судов?

– Есть. У меня также есть шоферские права, но тем не менее вы не заставите меня сесть за руль автобуса в час пик в Манхэттене.

Старик Бересфорд усмехнулся. Мисс Бересфорд задумчиво созерцала меня некоторое время, затем склонилась над салатом. Человек, сидевший подле нее, положил вилку, установил голову в такое положение, чтобы выдающийся орлиный нос не мешал ему меня лицезреть, и высоким голосом, нарочито отчетливо произнося слова, сказал:

– Должен заметить, старший помощник, что ваше сравнение совсем не кажется мне уместным.

Обращение «старший помощник» должно было поставить меня на место. Герцог Хартуэльский значительную долю проводимого на борту «Кампари» времени тратил на то, что ставил людей на место. С его стороны это было довольно неблагодарно, принимая во внимание, что путешествие не стоило ему ни пенса. Против меня лично он ничего не имел, просто демонстративно оказал поддержку мисс Бересфорд. Даже тех, весьма значительных сумм, что он зарабатывал, заманивая стадо досужих туристов в свое родовое поместье, никак не хватало, чтобы расплатиться с долгами. В то же время женитьба на мисс Бересфорд разом и навеки ликвидировала бы все материальные затруднения. Бедному герцогу приходилось тяжело. Хотя разум пытался склонить его к мисс Бересфорд, непослушные глаза то и дело косились на экстравагантные, изобильные прелести и неоспоримую красоту платиновой блондинки, в очередной раз разведенной кинодивы, соседствовавшей с ним с другого боку.

– Мне тоже так кажется, сэр, – признался я. Капитан Буллен отказывался обращаться к нему «Ваша светлость», и будь я проклят, если соглашусь на подобные слова. – Я просто ничего лучшего в тот момент не смог придумать.

Он кивнул, удовлетворенный, и продолжил атаки на свой салат. Старый Бересфорд наблюдал за ним оценивающе, миссис Бересфорд – с улыбкой, мисс Харкорт, киноактриса, – с восхищением, а мисс Бересфорд так и не подняла головы с затейливо растрепанной прической.

Блюда сменяли одно другое. В этот вечер на камбузе командовал Антуан. Блаженная тишина, повисшая в салоне, была лучшим свидетельством его искусства. Легконогие индийцы-официанты бесшумно двигались по пушистому темно-серому ворсу персидского ковра, еда появлялась и исчезала, как в сказке. В самый подходящий момент возникала рука с бутылкой самого подходящего вина. Не для меня, правда. Я пил содовую. Так было записано в контракте.

Подали кофе. С этого момента мне надо было отрабатывать свое жалованье. Когда на камбузе нес вахту Антуан и был в форме, застольная беседа сводилась в основном к одобрительному мычанию да бессвязным возгласам восторга, которые только и нарушали благоговейную тишину, царящую в этом храме пищи. Торжественное молчание длилось обычно минут сорок, редко дольше. Я до сих пор не встречал еще богатого человека, который бы не любил поболтать дружески, весело и предпочтительно о собственных достоинствах. А первым партнером для поддержания подобной беседы неизменно оказывался сидящий во главе стола офицер.

Я осмотрелся, желая угадать, кто первый закрутит шарманку. Миссис Харбрайд – настоящая ее центральноевропейская фамилия была совершенно непроизносимая – худая, костлявая, прямая, как жердь, шестидесятилетняя дама, сколотившая состояние на безумно дорогих и до изумления бесполезных косметических средствах, которые благоразумно предпочитала не употреблять сама? Мистер Гринстрит, ее муж, бесцветная личность с серым, невыразительным лицом, женившийся на ней по одному Богу известной причине, будучи сам весьма состоятельным человеком? Тони Каррерас? Его отец, Мигель Каррерас? За моим столом, вместе с Кертисами, которых, как и Гаррисонов, столь неожиданно отозвали из Кингстона, всегда сидело шестеро, но сейчас старик на коляске к общему столу не выходил, а ел в каюте в компании своих сиделок. Четверо мужчин и одна женщина – неудачное соотношение за столом.

Первым заговорил Мигель Каррерас.

– Цены «Кампари» совершенно чудовищны, мистер Картер, – он спокойно раскурил свою сигару. – Грабеж на большой дороге – только так их можно назвать. С другой стороны, кухня соответствует рекламе. У вашего шефа божественный дар.

– «Божественный», сэр, пожалуй, самое точное слово. Искушенные путешественники, которые останавливались в лучших отелях по обе стороны Атлантики, утверждают, что Антуану нет равных ни в Европе, ни в Америке. За исключением, возможно, Энрике.

– Энрике?

– Нашего второго шефа. Его вахта завтра.

– С моей стороны, пожалуй, невежливо, мистер Картер, давать оценку правдивости рекламы «Кампари»? – судя по улыбке, фраза не таила никакого подвоха.

– Напротив. Но лучше всего это сделать через двадцать четыре часа. Энрике вас убедит скорее, чем я.

– Один-ноль в вашу пользу, – он снова улыбнулся и протянул руку к бутылке «Реми Мартэна». Во время кофе официанты исчезали из зала. – А как насчет цен?

– Они ужасны, – я говорил так всем пассажирам, и всем это, по-видимому, нравилось. – Мы предлагаем то, что не может предложить ни один корабль в мире, но цены у нас все же скандальные. Мне говорили это примерно десять человек из присутствующих здесь. Кстати, большинство из них по меньшей мере третий раз на борту.

– Вы можете убедить любого, мистер Картер, – вмешался Тони Каррерас. Говорил он именно так, как и можно было ожидать: неторопливо, взвешивая каждое слово, низким, звучным голосом. Он посмотрел на отца: – Помнишь список очередников в конторе «Голубой почты»?

– А как же. Мы были в самом низу списка, и какого списка. По крайней мере, половина всех миллионеров Центральной и Южной Америк. Нам просто повезло, мистер Картер, что мы единственные смогли воспользоваться столь внезапно представившейся возможностью после отъезда с Ямайки наших предшественников по каюте. Не могли бы вы, хотя бы схематично, ознакомить нас с маршрутом?

– Предполагается, что это одно из наших достоинств, сэр. Нет установленного маршрута. Расписание зависит в основном от наличия груза и пункта его доставки. Одно могу сказать: мы придем в Нью-Йорк. Большинство наших пассажиров поднялось на борт именно там, а пассажиры любят, когда их привозят обратно, – насчет Нью-Йорка он и сам знал, потому что туда везли гробы. – Может быть, мы остановимся в Нассау. Все зависит от того, как пожелает капитан. Компания предоставила ему большие права в смысле выбора маршрута с учетом просьб пассажиров и сводок погоды. Сейчас сезон ураганов, мистер Каррерас, или совсем скоро наступит. Если сводки будут плохие, капитан Буллен уйдет в открытое море и сделает Нассау ручкой, – я улыбнулся. – Среди других достоинств теплохода «Кампари» немаловажно то, что мы не мучаем наших пассажиров морской болезнью, разве только когда это совершенно неизбежно.

– Разумно, весьма разумно, – пробормотал Каррерас и оценивающе поглядел на меня. – Но, насколько я понимаю, в порты Восточного побережья мы один-два захода сделаем?

– Не имею представления, сэр. Обычно делаем. Опять все зависит от капитана, а как поведет себя он, зависит от доктора Слингсби Кэролайна.

– Они все еще его не поймали, – громогласно констатировала мисс Харбрайд. Воинственный патриотизм свежеиспеченной американки требовал выхода. Она осуждающе оглядела своих соседей по столу, как будто мы были виноваты в этой истории. – Невероятно. Совершенно невероятно. Я до сих пор в это не верю. Американец в тринадцатом поколении!

– Мы слышали об этом, субъекте, – как и его отец, Тони Каррерас получал образование, очевидно, в одном из университетов Новой Англии, но в отношении к английскому языку был менее щепетилен. – Я имею в виду Слингсби Кэролайна. Но какое отношение этот парень имеет к нам, мистер Картер?

– Пока он в бегах, любой корабль, отходящий от Восточного побережья, тщательнейшим образом досматривается в поисках его самого и «Твистера». Ни один корабль не избегает длительного обыска, суда простаивают, владельцы теряют деньги и отказываются платить докерам. Те забастовали, и все идет к тому, что после перепалки с судовладельцами они будут бастовать, пока не поймают Кэролайна. Если поймают.

– Предатель! – воскликнула мисс Харбрайд. – Тринадцать поколений!

– Поэтому мы будем держаться в стороне от Восточного побережья? – предположил Каррерас-старший. – До тех пор, по крайней мере?

– Как можно дольше, сэр. Но Нью-Йорк – наша обязанность. Когда – я не знаю. Если там все еще будет забастовка, придется подниматься до реки Святого Лаврентия. Сейчас трудно сказать.

– Романтика, тайны и приключения, – улыбнулся Каррерас. – В точности, как в вашей рекламе, – он посмотрел через мое плечо. – Наверно, к вам гость, мистер Картер.

Я повернулся на стуле. Посетитель был действительно ко мне. Рыжик Вильямс – Рыжик из-за своей буйной копны огненных волос – приближался ко мне в безупречно отглаженных белых брюках, твердо держа в левой руке белоснежную фуражку. Рыжику, нашему младшему кадету, было всего шестнадцать. Он был отчаянно застенчив и крайне исполнителен.

– В чем дело, Рыжик? – столетней давности инструкция предписывала обращаться к кадетам только по фамилии, но Рыжика никто иначе не звал. Это было бы просто противоестественно.

– Капитан просил передать всем свои наилучшие пожелания, сэр. Не могли бы вы подняться на мостик, мистер Картер?

– Я скоро буду. – Рыжик сделал поворот кругом, а я заметил, как вдруг заблестели глаза Сьюзен Бересфорд. Это, как правило, предвещало какую-нибудь колкость в мой адрес. Можно было предположить, что на этот раз она пройдется насчет моей незаменимости, насчет незадачливого капитана, призывающего в Критический момент своего верного слугу, и хотя я не считал, что она относится к тому роду девиц, которые могут начать подобные разговоры при кадете, уверенности в том у меня не было никакой. На всякий случай я быстренько поднялся, пробормотав:

– Извините, мисс Харбрайд, извините, джентльмены, – и торопливо последовал за Рыжиком. Он ждал меня в коридоре.

– Капитан в своей каюте, сэр. Он приказал вам явиться туда.

– Что? Ты же мне сказал…

– Я знаю, сэр. Он приказал мне так сказать. На мостике мистер Джеймисон, – Джордж Джеймисон был у нас третьим помощником, – а капитан Буллен в своей каюте. С мистером Каммингсом.

Теперь я припомнил, что, выходя, не заметил Каммингса за его столом, хотя в начале обеда он безусловно там был. Апартаменты капитана помещались непосредственно под мостиком, и я был там уже через десять секунд. Постучав в полированную тиковую дверь, услышал сердитый ответ и вошел.

«Голубая почта», несомненно, хорошо содержала своего коммодора. Даже капитан Буллен, отнюдь не сибарит по натуре, ни разу не жаловался на то, что его избаловали. Каюта состояла из трех комнат и ванной, отделанных в лучших миллионерских традициях. Гостиная, в которой я очутился, была этому великолепным примером. Рубиново-красный ковер, в котором по щиколотку утопала нога, пурпурные шторы, панели полированного клена на стенах, балки мореного дуба по потолку, дубовые, отделанные кожей кресла и диван. Капитан Буллен посмотрел на меня. Он не выглядел человеком, наслаждающимся роскошью своего жилища.

– Какие-то неприятности, сэр? – спросил я.

– Садитесь, – он махнул рукой на кресло и вздохнул. – Серьезные неприятности. Бенсон Нога-Бананом пропал. Уайт сообщил десять минут назад.

Имя Бенсон Нога-Бананом могло принадлежать какой-нибудь дрессированной обезьяне, в лучшем случае – профессиональному борцу в захудалом провинциальном цирке. На самом деле оно принадлежало нашему учтивому, холеному, многоопытному старшему стюарду Фредерику Бенсону. Бенсон обладал вполне заслуженной репутацией поборника строгой дисциплины. Именно один из его обиженных подчиненных в процессе получения жестокого, но вполне справедливого разноса, уставя очи долу, обратил внимание на кривизну ног своего начальника и перекрестил его, как только тот повернулся к нему спиной. Кличка прилипла во многом благодаря ворчливости и неуживчивому характеру Бенсона. Уайт был помощником старшего стюарда.

Я ничего не сказал. Буллен не любил, чтобы кто-нибудь, а тем более подчиненный переспрашивал, повторял или комментировал его слова. Вместо этого я посмотрел на человека, сидевшего за столом напротив капитана. На Говарда Каммингса.

Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, маленький, толстый, дружелюбный и весьма расчетливый ирландец, был вторым после Буллена человеком на корабле. Никто этого не оспаривал, хотя сам Каммингс никогда не старался это подчеркнуть. На пассажирском корабле хороший начальник хозяйственной службы на вес золота, но Каммингс был вообще бесценным сокровищем. За три года его пребывания на «Кампари» мы почти не имели трений или недоразумений между пассажирами, а тем более жалоб с их стороны. Говард Каммингс был гением увещеваний, компромиссов, успокоения взбудораженных чувств и вообще по части обращения с людьми. Капитан Буллен скорее согласился бы отрезать себе правую руку, нежели отпустить Каммингса с корабля.

Тому, что я посмотрел на Каммингса, было три причины. Он знал все, что происходило на «Кампари», начиная с секретных сделок в телеграфном салоне и кончая сердечными переживаниями юнги машинного отделения. Именно он отвечал за всех стюардов на корабле. И наконец, он был близким другом Ноги-Бананом. Каммингс перехватил мой взгляд и покачал темной головой.

– Извини, Джонни. Я знаю не больше тебя. Видел его незадолго до обеда, было минут десять восьмого, когда я пропускал стаканчик с пассажирами за стойкой. – Стаканчик Каммингса наливался из специальной бутылки из-под виски, наполненной всего лишь имбирным элем. – Уайт только что был здесь. Говорит, что видел Бенсона в каюте номер шесть во время вечерней уборки примерно в восемь двадцать – полчаса назад, нет, теперь уже почти сорок минут. Уайт ожидал вскорости встретить его, поскольку они с Бенсоном имели давнишнюю привычку в случае хорошей погоды выкуривать вдвоем по сигарете на палубе, пока пассажиры обедают.

– В определенное время? – прервал я.

– Точно. Восемь тридцать, около того, никогда не позднее тридцати пяти. А сегодня нет. В восемь сорок Уайт пошел за ним в каюту. Никаких следов. Собрал на поиски с полдюжины стюардов, но пока без успеха. Он послал за мной, а я пришел к капитану.

А капитан послал за мной, подумал я. Как всегда, когда подвернется грязная работенка, он посылает за старым, верным Картером. Я взглянул на Буллена.

– Обыск, сэр?

– Так точно, мистер. Чертовская неприятность. Одна дьявольщина за другой. Только тихо, если можно.

– Конечно, сэр. Могу я получить в свое распоряжение Вильсона, боцмана, несколько стюардов и матросов?

– Вы можете получить хоть самого лорда Декстера вместе с его советом директоров, только найдите Бенсона, – проворчал Буллен.

– Есть, сэр, – я повернулся к Каммингсу. – Как у него со здоровьем? Головокружениям, обморокам, сердечным приступам не подвержен?

– Плоскостопие, и только, – улыбнулся Каммингс. Настроение не очень-то располагало его к улыбкам. – Прошел месяц назад ежегодное медицинское обследование у доктора Марстона. Здоров на все сто. Плоскостопие – это профессиональное.

Я снова повернулся к капитану Буллену.

– Можно мне сначала, сэр, получить полчаса, ну двадцать минут, на небольшой, тихий осмотр? Вместе с мистером Каммингсом. И ваше дозволение заглядывать куда угодно, сэр?

– Боже мой! Всего лишь через два дня после передряги на Ямайке! Помните, как ерепенились наши пассажиры, когда таможня с американскими ВМС шарили по их каютам? Совету директоров это понравится, – он устало поднял на меня глаза. – Полагаю, вы имеете в виду пассажирские каюты?

– Мы все сделаем тихо, сэр.

– Двадцать минут, в таком случае. Меня найдете на мостике. Если можете, постарайтесь не наступить кому-нибудь на больную мозоль.

Мы вышли, спустились на палубу А и повернули направо в стофутовый центральный коридор, в который выходили двери кают. Их было всего шесть, по три с каждой стороны. В середине коридора туда-сюда нервно вышагивал Уайт. Я кивнул ему, и он торопливо подошел к нам – худой, лысоватый субъект с застывшим выражением муки на лице, страдающий от суммарного действия хронического расстройства желудка и собственного избытка старательности.

– У вас все ключи, Уайт? – осведомился я.

– Так точно, сэр.

– Прекрасно, – я кивнул на первую дверь направо, каюту номер один по левому борту. – Можете открыть?

Он открыл. Я проскочил вслед за ним, за мной Каммингс. Зажигать свет нужды не было, он и так горел. Просить пассажиров «Кампари», заплативших незнамо сколько за билеты, гасить свет в каютах было вполне бесполезно да к тому же оскорбительно для них.

В каютах «Кампари» не было коек в полном смысле этого слова. Достойные королей, массивные кровати с пологом, на четырех солидных тумбах, снабжались автоматически поднимающимися в случае качки стенками. Оперативность метеорологической службы, эффективность наших стабилизаторов системы Денни-Брауна, предоставленная капитану Буллену инициатива уходить от плохой погоды так ни разу и не позволили испытать эти стенки в деле. Морская болезнь на борт «Кампари» не допускалась.

Каюта состояла из спальни, гостиной и ванны. К гостиной примыкала еще одна комната. Все иллюминаторы выходили на левый борт. За минуту мы прошлись по всем комнатам, заглядывая под кровати, в буфеты, в шкафы, за занавески – везде, одним словом. Ничего. Мы вышли.

Очутившись в коридоре, я кивнул на противоположную дверь. Номер два.

– Теперь сюда, – скомандовал я Уайту.

– Извините, сэр. Сюда нельзя. Здесь старик со своими сиделками. Им отнесли три подноса еды сегодня вечером, позвольте припомнить, да, в восемнадцать пятнадцать. Мистер Каррерас, джентльмен, который сегодня поднялся на борт, дал указание, чтобы их не тревожили до утра, – Уайт был в восторге от этой инструкции. – Да, сэр, весьма строгое указание.

– Каррерас? – я посмотрел на начальника хозяйственной службы. – Какое он имеет к этому отношение?

– Вы разве не слышали? Оказывается, мистер Каррерас-отец является старшим партнером в одной из крупнейших юридических фирм этой страны – «Сердан и Каррерас». Мистер Сердан, основатель фирмы, – тот самый джентльмен преклонных лет из этой каюты. Говорят, что его уже восемь лет как разбил паралич, а характер у него и прежде был несносный. Все это время он сидел на шее у сына и невестки – Сердан-младший, кстати, второй человек в фирме после Каррераса – и надоел им до последней крайности. Как я понимаю, Каррерас вывез старичка на прогулку, в основном чтобы дать им передохнуть. Каррерас, естественно, чувствует за него ответственность, поэтому, наверно, и дал Бенсону такие указания.

– Мне как-то не показалось, что он уже собрался отдать Богу душу, сказал я. – Никто не хочет его прикончить, мы просто зададим ему несколько вопросов. Или сиделкам. – Уайт открыл было рот, чтобы запротестовать, но я бесцеремонно отодвинул его рукой и постучал в дверь.

Нет ответа. Я подождал с полминуты, затем постучал снова, громче. Уайт подле меня весь кипел от негодования и неодобрения. Я не обращал на него внимания и уже заносил руку для нового, серьезного удара, когда услышал шаги, и неожиданно дверь распахнулась внутрь.

Дверь открыла та сиделка, что покороче, – толстушка. На голове у нее был напялен ветхозаветный белый полотняный чепчик с ленточками, одной рукой она придерживала края большого шерстяного пледа, открывавшего лишь носки шлепанцев. Комната у нее за спиной тонула в полумраке, но я успел заметить, что там находятся две кровати, одна из которых измята. Свободная рука, которой сиделка усиленно терла глаза, делала вывод о ее времяпрепровождении очевидным.

– Приношу вам искренние извинения, мисс. Не предполагал, что вы спите. Я старший помощник капитана этого корабля, а это мистер Каммингс, начальник хозяйственной службы. Пропал наш старший стюард. Возможно, вы что-нибудь видели или слышали и это могло бы нам помочь.

– Пропал? – она крепче ухватилась за свой плед. – Вы имеете в виду… вы имеете в виду, что он исчез?

– Скажем проще: мы не можем его найти. Можете вы нам помочь?

– Не знаю. Я спала. Видите ли, – объяснила она, – мы по очереди дежурим по три часа у постели мистера Сердана. Ему необходим постоянный присмотр. Я пробовала немного уснуть, прежде чем сменить мисс Вернер.

– Прошу прощения, – повторил я, – так вы ничего не можете нам сказать?

– Боюсь, что нет.

– Может быть, ваша подруга, мисс Вернер, сможет?

– Мисс Вернер? – она раскрыла в изумлении заспанные глаза. – Но мистера Сердана нельзя…

– Пожалуйста. Дело достаточно серьезное.

– Хорошо, – как все опытные сиделки, она знала, когда можно спорить, а когда нужно уступить. – Но я должна попросить вас вести себя потише и ни в коем случае не раздражать мистера Сердана.

Она ничего не сказала о возможности того, что мистер Сердан сам будет нас раздражать, а ей следовало бы нас предупредить. Когда через открытую дверь мы прошли в спальню, он сидел в кровати. Перед ним на одеяле лежала книга. Яркое бра над изголовьем освещало сверху малиновый ночной колпак с кисточкой, а лицо оставалось в тени, глубокой, но все же недостаточно глубокой, чтобы скрыть злой взгляд из-под кустистых бровей. Мне показалось, что злой взгляд является столь же неотъемлемой принадлежностью его лица, как и мясистый клюв носа, свешивающегося на пышные седые усы. Приведшая нас сиделка собиралась было приступить к церемонии представления, но Сердан заставил ее умолкнуть повелительным взмахом руки. Суровый старикан, подумал я, к тому же сквалыга и неважно воспитан.

– Надеюсь, вы в состоянии объяснить вашу возмутительную дерзость, сэр, – от ледяного его тона озноб пробрал бы и белого медведя. – Ворваться без разрешения в мою личную каюту!

Он перевел пронзительный взгляд на Каммингса.

– И вы, вы здесь! Вам же был приказ, будьте вы прокляты! Полное уединение, абсолютное. Объяснитесь, сэр.

– Не могу выразить, как я огорчен, мистер Сердан, – мягко сказал Каммингс. – Только из ряда вон выходящие обстоятельства…

– Чушь! Аманда! Вызовите по телефону капитана. Немедленно!

Длинная, худая сиделка, расположившаяся рядом с кроватью на стуле с высокой спинкой, начала собирать с коленей свое вязанье – почти готовый бледно-голубой свитер, но я жестом показал ей оставаться на месте.

– Сообщать капитану нет необходимости, мисс Вернер. Он и так все знает и сам нас сюда послал. У нас к вам и мистеру Сердану лишь одна маленькая просьба.

– А у меня к вам, сэр, лишь одна совсем маленькая просьба, – его голос сорвался на фальцет, то ли от возбуждения, то ли от гнева, то ли просто от старости, то ли от всех этих причин вместе взятых. – Убирайтесь отсюда к черту!

Я хотел было глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться, но так как за этой двух-, трехсекундной паузой неизбежно последовал бы новый взрыв, сказал сразу:

– Очень хорошо, сэр. Но сначала мне хотелось бы узнать, не слышали ли вы или мисс Вернер каких-нибудь странных, необычных звуков в последний час. Возможно, вы что-то видели. Пропал наш старший стюард. До сих пор мы не можем найти удовлетворительного объяснения его исчезновению.

– Пропал, как же! – фыркнул Сердан. – Напился, небось, или дрыхнет. И после некоторого раздумья: – А вернее всего и то, и другое.

– Он не из таких, – спокойно возразил Каммингс. – Вы можете нам помочь?

– Мне очень жаль, сэр, – мисс Вернер, сиделка, оказалась обладательницей низкого, хриплого голоса. – Мы ничего не видели и не слышали. Ничего такого, что могло бы вам помочь. Но если мы можем что-нибудь сделать…

– Ничего вам не надо делать, – грубо прервал ее Сердан, – кроме собственной работы. Мы не можем вам помочь, джентльмены. Спокойной ночи.

Выйдя в коридор, я наконец-таки осуществил свое намерение глубоко вздохнуть и повернулся к Каммингсу.

– Мне совершенно наплевать, сколько этот дряхлый бойцовый петух платит за свои апартаменты, – со злостью сказал я. – Все равно с него берут слишком мало.

– Могу понять, почему Серданы-младшие были так довольны сбагрить его с рук хоть на немножко, – отозвался Каммингс. В устах всегда невозмутимого и дипломатичного хозяйственного начальника это был крайний предел осуждения человека. Он взглянул на часы. – Немногого мы добились. А через пятнадцать, двадцать минут пассажиры начнут расходиться по каютам. Как насчет того, чтобы вам продолжить здесь самому, а я с Уайтом пошел бы вниз?

– Ладно. Десять минут. – Я взял ключ у Уайта и принялся за оставшиеся четыре каюты, а Каммингс спустился палубой ниже, где находилось еще шесть.

Спустя десять минут, так ничего и не обнаружив в трех каютах из четырех, я очутился в последней, большой, ближе к корме по левому борту, которая принадлежала Джулиусу Бересфорду и его семейству. Обшарил спальню супругов Бересфордов, но опять с нулевым итогом, хотя и начал уже действительно шарить, разыскивая не столько, самого Бенсона, сколько любые следы его пребывания там. Тот же результат в гостиной и ванной. Я двинулся во вторую, меньшую спальню, которую занимала бересфордовская дочка. Ничего за шкафами, ничего за шторами, ничего за четырехтумбовым ложем. Подошел к кормовой переборке и раздвинул створки перегородки, превращавшей эту часть спальни в один огромный гардероб.

Мисс Сьюзен Бересфорд, отметил про себя, не была обижена по части одежды. В гардеробе находилось что-то около шестидесяти, семидесяти вешалок, и ни на одной из них, готов поспорить, не висело ничего дешевле трех, а то и пяти сотен долларов. Я продирался сквозь Баленсиаги, Диоры, Сен-Лораны, осматривая все вокруг. Ничего.

Я сомкнул створки и подошел к небольшому стоящему в углу шкафу. Он был полон мехов: шуб, накидок, палантинов. Зачем нужно было их тащить с собой в круиз по Карибскому морю, оставалось доя меня загадкой. Я положил ладонь на особенно великолепный экземпляр макси-длины, сдвигая его в сторону, чтобы просунуть голову внутрь, когда услышал позади себя легкий щелчок дверной ручки, и приятный голос сказал:

– Это действительно прекрасная норка, не правда ли, мистер Картер? В любой момент за нее можно получить столько, сколько вы зарабатываете за два года.

Глава 3

Вторник. 21.30–22.15

Сьюзен Бересфорд была красавица, этого отрицать нельзя. Безупречный овал лица, высокие скулы, блестящие каштановые волосы, чуть более темные брови, неправдоподобно зеленые глаза: с такими данными она легко кружила головы всем офицерам на корабле. Кроме тех, кто уже успел от неразделенной любви потерять эту существенную принадлежность мужского туалета. Исключение составлял лишь один, по фамилии Картер. Лицо с постоянным выражением ироничной снисходительности для меня теряет все свое очарование.

Правда, в данный момент по этому поводу я не мог предъявить никаких претензий. Она была отнюдь не иронична и тем более не снисходительна. На загорелых щеках от гнева, а может и от страха, выступили два ярких, пунцовых пятна, лицо искривилось в гримасе, как у человека, увидевшего отвратительное насекомое у себя на подушке. Если я здесь чуточку и преувеличил, то, во всяком случае, дело к этому шло. Презрительная усмешка в углах рта была заметна и невооруженным глазом. Я отпустил норку и захлопнул дверцу шкафа.

– Нельзя так пугать людей, – укоризненно сказал я. – Вам следовало постучаться.

– Мне следовало… – у нее перехватило дыхание от моей наглости, ни о каком снисхождении не могло быть и речи. – Что вы собирались делать с этим манто?

– Ничего. Я не ношу норку, мисс Бересфорд. Мне она не идет. – Я улыбнулся, она нет. – Могу объяснить.

– Уверена, что можете, – она направилась к двери. – Только, думаю, вам лучше будет объясниться с моим отцом.

– Как вам будет угодно. Только поторопитесь. Мое дело срочное. Позвоните лучше по телефону. Или мне самому?

– Отстаньте вы со своим телефоном, – раздраженно воскликнула она, вздохнула, закрыла дверь и прислонилась к ней. Я вынужден признать, что любая дверь, в том числе и роскошная полированная дверь «Кампари», выглядит вдвое привлекательней, когда к ней прислоняется Сьюзен Бересфорд. Она покачала головой, затем посмотрела на меня снизу вверх своими поразительно зелеными глазами. – Могу вообразить что угодно, мистер Картер, но вот картина нашего уважаемого старшего помощника, выгребающего на спасательной шлюпке к необитаемому острову с моей норкой на задней банке, как-то не укладывается у меня в сознании. – Начинает приходить в себя, отметил я с удовлетворением. – Да и, кроме того, зачем она вам? Вон в той тумбочке не меньше чем на пятьдесят тысяч долларов драгоценностей.

– Не догадался. Да и по тумбочкам не лазил. Я ищу человека, которому стало плохо, и он лежит сейчас где-то без сознания, если не того хуже. А мне не приходилось встречать тумбочки, в которую бы влез Бенсон.

– Бенсон? Наш старший стюард? Этот милый человек? – она сделала два шага в моем направлении, и я с удивлением заметил тревогу в ее глазах. – Это он пропал?

Я рассказал ей все, что знал сам. Это не отняло много времени. Когда я закончил, она воскликнула:

– Ничего не понимаю! Сколько шуму из ничего! Он мог выйти прогуляться по палубе, сесть где-нибудь покурить, а вы почему-то начинаете шарить по каютам.

– Вы не знаете Бенсона, мисс Бересфорд. Никогда в жизни он не уходил с пассажирской палубы раньше одиннадцати вечера. Мы бы меньше всполошились, если бы узнали, что пропал вахтенный офицер с мостика или рулевой бросил штурвал. Подождите секунду, – я открыл дверь каюты, чтобы определить, откуда доносились голоса, и увидел в коридоре Уайта и другого стюарда. Уайт было обрадовался, увидев меня, но сразу помрачнел, когда заметил стоящую за мной Сьюзен Бересфорд. Священные для Уайта нормы приличия рушились одна за другой.

– Я вас искал, сэр, – сказал он укоризненно. – Меня послал мистер Каммингс. Внизу мы никакого успеха не добились, увы, сэр. Мистер Каммингс сейчас осматривает наши каюты, – он стоял несколько мгновений неподвижно, на лице его неодобрение быстро сменялось беспокойством. – Что мне теперь делать, сэр?

– Ничего. То есть то, что обычно. Вы на вахте, пока мы не найдем старшего стюарда, а сейчас появятся пассажиры. Пришлите через десять минут трех стюардов ко входу в коридор палубы А. Один обыщет каюты офицеров на носу, второй – на корме, третий – камбузы и кладовки. Дождитесь только моего сигнала. Мисс Бересфорд, если вы разрешите, я воспользуюсь вашим телефоном.

Не ожидая разрешения, я снял трубку, вызвал каюту боцмана и обнаружил, что мне повезло. Он был в каюте.

– Макдональд? Старший помощник говорит. Не хотелось тебя беспокоить, Арчи, но у нас неприятности. Бенсон пропал.

– Старший стюард? – в его низком, размеренном голосе, который за двадцать лет в море ничуть не потерял своего горского акцента, было что-то неуловимо обнадеживающее. Скорее всего эффект заключался в полном отсутствии в его интонации возбуждения или удивления. Макдональд никогда и ни по какому поводу не бывал возбужден или удивлен. Для меня он был больше, чем просто верной опорой, это был самый важный человек на палубе корабля. И самый незаменимый. – Вы уже обыскали каюты пассажиров и стюардов?

– Да. Без толку. Возьми людей, не важно – с вахты или свободных, и прочеши все палубы. В такое время там отирается множество матросов. Проверь, не видел ли кто из них Бенсона или вообще что-нибудь необычное. Может, он заболел, может, упал и стукнулся. По моим данным, он на борту.

– А если мы ничего не найдем? Снова проклятый обыск, так я понимаю, сэр?

– Боюсь, что да. Сможешь управиться за десять минут?

– Вне всякого сомнения, сэр.

Я повесил трубку, позвонил вахтенному механику, распорядился прислать людей на пассажирскую палубу, опять связался с Томми Вильсоном, затем попросил соединить меня с капитаном. Пока ожидал, мисс Бересфорд снова одарила меня улыбкой, сладчайшей, но в которой, по моему мнению, было слишком много ехидства.

– Господи, – восхищенно сказала она. – Какие мы деловые! Звонок туда, звонок сюда, четкие распоряжения. Генерал Картер готовит свою кампанию. Старший помощник открывается мне новой стороной.

– Такая большая и ненужная суматоха, – согласился я. – И все из-за какого-то стюарда. Только дело в том, что у него жена и трое детишек, которые по-прежнему уверены, будто он здоров и невредим.

Она покрылась краской до корней своих каштановых волос, и на мгновение мне показалось, что она собирается встать на цыпочки и залепить мне пощечину. Но она просто резко повернулась на каблуках, пересекла комнату по пушистому ковру и встала у иллюминатора, всматриваясь в темноту. Я никогда прежде не представлял, что спина может выражать такую гамму переживаний.

Капитан Буллен подошел к телефону. Голос его был по-обычному хрипл и сердит, но даже металлическая безликость телефона не могла скрыть его озабоченность.

– Какие успехи, мистер?

– Никаких, сэр. У меня наготове поисковая группа. Могу я начать через пять минут?

Последовала пауза, затем он ответил.

– Придется, ничего не поделаешь. Сколько времени это у вас займет?

– Минут двадцать, полчаса.

– Не слишком ли вы торопитесь?

– Я не думаю, чтобы он от нас прятался, сэр. Ежели ему стало плохо или он по какой-то важной причине должен был уйти с пассажирской палубы, я надеюсь найти его в каком-нибудь вполне очевидном месте.

Он хмыкнул:

– Я ничем не могу помочь? – наполовину вопрос, наполовину утверждение.

– Нет, сэр, – зрелище рыскающего по верхней палубе капитана, сующего нос под чехлы спасательных шлюпок, никак не могло увеличить доверия пассажиров к «Кампари».

– Хорошо, мистер. Если понадоблюсь, буду в телеграфном салоне. Постараюсь отвлечь пассажиров на время вашей работы, – это доказывало, что он в самом деле озабочен и притом серьезно. Он с большим удовольствием вошел бы в клетку с бенгальскими тиграми, нежели в салон для болтовни с пассажирами.

– Есть, сэр, – я повесил трубку.

Сьюзен Бересфорд снова пересекла комнату и встала неподалеку, вкручивая непослушную сигарету в агатовый мундштук чуть ли не в фут длиной. Этот мундштук меня раздражал, как и все в мисс Бересфорд, в том числе и то, как она стояла, уверенно ожидая огня. Интересно было бы узнать, когда мисс Бересфорд в последний раз сама добывала огонь для собственной сигареты. Не было такого в последние годы, подумал я, и не будет, покуда в радиусе сотни ярдов от нее будет находиться хоть один завалящий мужичонка. Она дождалась огня, выпустила ленивое облачко дыма и заметила:

– Группа для обыска? Должно, будет интересно. Можете на меня рассчитывать.

– Очень сожалею, мисс Бересфорд, – должен признаться, что в голосе моем этого сожаления не прозвучало. – Это дело команды. Капитану не понравится.

– И старшему помощнику тоже, не так ли? Можете не затруднять себя ответом, – она посмотрела на меня с вызовом. – Я ведь тоже могу быть вредной. Что, например, скажете, если сейчас сниму трубку и сообщу своим родителям, что застукала вас во время обыска наших личных вещей?

– Очень удачно будет с вашей стороны, миледи. Я знаю ваших родителей. Мне доставит большое удовольствие поглядеть, как вас отшлепают за то, что вы ведете себя, как капризный ребенок, когда в опасности жизнь человека.

В этот вечер краска на ее щеках появлялась и исчезала с регулярностью неоновых огней рекламы на Пикадилли. В данный момент щеки зажглись снова. Она и в малой степени не была такой сдержанной и независимой, какой ей хотелось казаться. Погасив только что закуренную сигарету, спокойно осведомилась:

– Как вы смотрите на то, что я доложу о вашей непозволительной дерзости капитану?

– Тогда к чему стоять и попусту болтать об этом? Телефон у вас под рукой, – она не сделала попытки воспользоваться моим предложением, и я продолжал: – Откровенно говоря, миледи, вы и вам подобные мне противны. Вы пользуетесь состоянием своего отца и собственным привилегированным положением пассажира «Кампари», чтобы насмехаться, и чаще всего оскорбительно, над членами команды, которые не имеют возможности отплатить вам той же монетой. Они должны принимать это как должное, потому что они не такие, как вы. У них нет счетов в банках, зато есть семьи, которые надо кормить, матери, которых надо обеспечивать в старости. Они знают, что, когда мисс Бересфорд отпускает шутки на их счет, смущает их и злит, они должны улыбаться, а если не станут, она и ей подобные сделают так, что бедняги вылетят с работы.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросила она. На нее внезапно нашло какое-то оцепенение.

– Да все уже. Злоупотребление властью, даже в таком пустяке, вещь отвратительная. А когда кто-нибудь вроде меня дерзнет вам ответить, вы грозите ему увольнением, а ваша угроза – это почти состоявшееся увольнение. И это хуже, чем отвратительно, это просто низко.

Я повернулся и пошел к двери: сначала найду Бенсона, потом скажу капитану о своем уходе. «Кампари» и так уже надоел мне хуже горькой редьки.

– Мистер Картер!

– Да? – я обернулся, держа руку на ручке двери. Механизм окраски ее щек продолжал работать регулярно. На этот раз даже загар не скрывал ее бледности. Она подошла и положила ладонь мне на руку. Твердой ее руку я бы не назвал.

– Мне очень, очень жаль, – сказала она тихим голосом. – Не могла представить. Я люблю шутки, но не оскорбительные шутки. Я думала… я думала, это безобидно, и никто не был против. Мне и в голову не приходило лишать кого-нибудь работы.

– Ха-ха, – ответил я.

– Вы мне не верите, – все тот же тихий голос, ладонь по-прежнему у меня на руке.

– Конечно, верю, – неубедительно соврал я. И взглянул в ее глаза, что было серьезной ошибкой и крайне рискованным мероприятием. Впервые я обнаружил, что эти огромные зеленые глаза могли каким-то хитрым образом мешать человеку дышать. Мне, во всяком случае, они дышать не давали. – Конечно, верю, – повторил я. На этот раз убежденность в моем голосе ошеломила даже меня самого. – Пожалуйста, простите меня за резкость. Мне нужно спешить, мисс Бересфорд.

– Можно мне пойти с вами? Ну, пожалуйста.

– О, черт побери, да, – раздраженно согласился я. Сумев отвести взгляд от ее глаз, я снова обрел способность дышать. – Идемте, если хотите.

В носовом конце коридора, рядом с дверью в каюту Сердана, я наткнулся на Каррераса-старшего. Он курил сигару с тем довольным и умиротворенным видом, который неизменно снисходил на всех пассажиров после того, как Антуан завершал насыщение их желудков.

– Вот вы где, мистер Картер, – воскликнул он. – А мы недоумевали, почему вы не вернулись к столу. Позволю себе спросить, что случилось? У входа на пассажирскую палубу собрались матросы. Мне казалось, что правила запрещают…

– Они ожидают меня, сэр. Бенсон – вы, вероятно, его еще не встречали, это наш старший стюард, – он исчез. Снаружи собралась поисковая группа.

– Пропал? – седые брови полезли вверх. – Куда он мог… да, да, конечно, вы сами не имеете представления, что с ним приключилось, иначе не устраивали бы этот поиск. Я могу помочь?

Я заколебался, вспомнив на секунду о мисс Бересфорд, уже пробившей себе дорогу в ряды участников поиска, и осознав, что теперь ничем не смогу остановить ораву других пассажиров, которые также пожелают участвовать. Наконец, я сказал:

– Благодарю вас, мистер Каррерас. Вы, похоже, не тот человек, который может многое упустить.

– Мы одного поля ягода, мистер Картер.

Пропустив мимо ушей эту загадочную фразу, я заторопился к выходу. Безоблачная ночь, черное небо, неправдоподобно густо усеянное звездами, нежный теплый ветерок с юга, легкая ленивая зыбь на море. Для наших стабилизаторов, свободно съедавших двадцать пять градусов во время тридцатиградусной качки, это был не соперник. Темная тень отделилась от тонувшей во мраке переборки. Ко мне подошел Арчи Макдональд, боцман. Несмотря на свои девяносто кило живого веса, он двигался легко, как балерина.

– Какие успехи, боцман?

– Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. А на палубе сегодня вечером, между восемью и девятью, было по меньшей мере человек десять.

– Мистер Вильсон здесь? Ага, здесь. Мистер Вильсон, возьмите ребят из машинного отделения и троих матросов. На вас палуба и все, что ниже. Приступайте. Макдональд, мы с вами займемся верхними палубами. Левый борт ваш, правый – мой. Два матроса и кадет. Полчаса. Встречаемся здесь. Одного человека я послал проверить шлюпки. Почему это вдруг Бенсон возымел желание забраться в шлюпку, я не мог и вообразить. Разве что шлюпки всегда почему-то привлекают тех, кто хочет спрятаться, хотя, с другой стороны, было непонятно, чего это вдруг ему приспичило прятаться. Второй человек был послан рыскать по надстройке за мостиком. Сам я вместе с Каррерасом прошелся по помещениям шлюпочной палубы: радарной рубке, штурманской рубке, сигнальному мостику. Рыжик, наш младший юнга, отправился на корму в сопровождении мисс Бересфорд, которая, судя по всему, догадалась, что я разделить ее общество не рвусь. Зато Рыжик рвался. Он всегда рвался. Что бы ни говорила Сьюзен Бересфорд ему или о нем, ему было все равно. Он был ее рабом и не скрывал этого. Если бы она из любопытства попросила его прыгнуть с мачты в бассейн на палубе, он бы счел это для себя величайшей честью. Я живо представил себе, как он бродит по палубам подле Сьюзен Бересфорд и лицо его пламенеет под стать шевелюре. Выйдя из радарной рубки, я едва на него не натолкнулся. Он пыхтел, как будто прибежал черт знает откуда, и я должен был признать, что был не прав насчет окраски его физиономии. В полумраке палубы она казалась серой, как старая газета.

– Радиорубка, сэр, – он, задыхаясь, произнес эти слова и схватил меня за руку. Об этом в обычных обстоятельствах он и подумать-то не смел. – Пойдемте быстрее, сэр. Пожалуйста.

Я и так уже бежал.

– Вы нашли его?

– Нет, сэр. Там мистер Броунелл. – Это был наш старший радист. – С ним что-то случилось.

За десять секунд я домчался до радиорубки, проскочил мимо Сьюзен Бересфорд, бледным пятном видневшейся против двери, перепрыгнул через комингс и остановился.

Броунелл так вывернул реостат освещения, что лампа едва светилась. Радисты во время ночных вахт имеют обыкновение сидеть в темноте. Сам он склонился над столом, уронив голову на правую руку. Мне были видны только его плечи, волосы и маленькая плешь, являвшаяся несчастьем его жизни. Пальцы отведенной в сторону левой руки едва касались телефона прямой связи с мостиком. Ключ передатчика монотонно пищал. Я чуть подвинул его правую руку вперед, писк смолк. Попытался нащупать пульс в запястье вытянутой левой руки. Потом сбоку шеи. Затем обернулся к Сьюзен Бересфорд, по-прежнему стоявшей в дверях:

– У вас есть с собой зеркало? – Она молча кивнула, порылась в сумочке и вручила мне пудреницу с зеркальцем в крышке. Я вкрутил реостат на полную яркость, повернул голову Броунелла, подержал зеркальце около рта и ноздрей, поглядел на него и отдал обратно.

– С ним действительно что-то случилось, – сказал я уверенным голосом, прозвучавшим странно в этой обстановке. – Он мертв. Или я думаю, что он мертв. Рыжик, приведи сюда доктора Марстона, он обычно в это время в телеграфном салоне. Скажи капитану, если он там. Больше никому об этом ни слова.

Рыжик исчез, а на его месте в дверях, рядом с Сьюзен Бересфорд, возникла новая фигура. Каррерас. Он замер, занеся ногу над комингсом. – Бог мой! Бенсон!

– Нет, Броунелл. Радист. Мне кажется, он мертв. – На тот маловероятный случай, что Буллен еще не спустился в салон, я снял трубку телефона с надписью «Каюта капитана» и стал ждать ответа, рассматривая привалившегося к столу мертвеца. Средних лет, жизнерадостный здоровяк, имевший один безобидный бзик, который заключался в преувеличенном внимании к собственной наружности и довел его однажды до покупки шиньона на свою плешь – общественное мнение корабля вынудило его вскоре сбросить камуфляж, Броунелл был на корабле одним из самых популярных и искренне любимых офицеров. Был? Уже не будет. Я услышал щелчок снимающейся трубки.

– Капитан? Говорит Картер. Не могли бы вы зайти в радиорубку? Срочно, пожалуйста.

– Бенсон?

– Броунелл. Мертв, сэр.

Пауза, затем щелчок. Я повесил трубку и потянулся к другому телефону, который предназначался для связи с каютами радистов. У нас было три радиста, и тот, который дежурил с полночи до четырех утра, обычно манкировал обедом в столовой, дабы насладиться им, лежа на койке. Голос отозвался:

– Питерс слушает.

– Старший помощник на проводе. Сожалею, что пришлось побеспокоить, но вам надо срочно явиться в радиорубку.

– В чем дело?

– Узнаете на месте.

Верхний свет был явно слишком ярок для помещения, в котором находится покойник. Я вывернул реостат, и на смену ослепительному белому сиянию пришло спокойное желтое свечение. В дверном проеме возникла голова Рыжика. Он не казался уже таким бледным, хотя может быть просто к нему было благосклонно мягкое освещение.

– Врач сейчас придет, сэр, – выпалил он, запыхавшись. – Только возьмет в лазарете свой чемоданчик.

– Спасибо. Сходи теперь и вызови боцмана. И не загоняй себя до смерти беготней, Рыжик. Теперь спешить особо незачем.

– Что произошло? Что с ним случилось? – тихим голосом спросила Сьюзен Бересфорд.

– Вам не следует здесь находиться, мисс.

– Что с ним случилось? – повторила она.

– Дело корабельного врача определить причину. На мой взгляд, смерть настигла его внезапно. Сердечный приступ, кровоизлияние в мозг или что-нибудь в этом роде.

Она вздрогнула и ничего не ответила. Мне самому покойник был не в диковинку, и все же какие-то мелкие мурашки и у меня поползли с шеи вниз по спине, и я ощутил нечто вроде озноба. Теплый ветерок всего за несколько секунд отчего-то стал значительно прохладнее.

Появился доктор Марстон. Ни беготни, ни даже поспешности от него ожидать не приходилось: это был неторопливый, размеренный человек с неторопливой, размеренной походкой. Великолепная седая шевелюра, аккуратно подстриженные седые усы, гладкое лицо без морщин, на удивление для его почтенного возраста, спокойные, внимательные, ясные голубые глаза, заглядывавшие вам прямо в душу. Каждому инстинктивно становилось ясно: вот врач, которому можно всецело довериться. Очередное свидетельство того, что инстинкты – вещь опасная, и лучше всего их всегда слушать… и поступать наоборот. Признаю, что уже первый взгляд на сего эскулапа приносил пациенту облегчение – тут все хорошо. Хуже могло получиться дальше: поддаться очарованию и вручить ему в руки свою жизнь. Смею заверить, что шанс не получить ее обратно был весьма реален. Эти проникновенные глаза не заглядывали под обложку «Ланцета», мимо них прошли все новинки медицины, начиная с довоенных лет. Да и не нужно им это было. Их обладатель и лорд Декстер вместе ходили в школу, воспитывались в закрытом интернате, учились в университете. Покуда рука его держала стетоскоп, о работе доктор Марстон мог не беспокоиться. Да и сказать по правде, когда дело доходило до лечения состоятельных старух, страдающих ипохондрией, ему не было равных на всех морях.

– Итак, Джон, – прогудел он. За исключением капитана Буллена, ко всем офицерам корабля он обращался только по имени, как строгий классный наставник обращается к способному ученику, за которым тем не менее нужен глаз да глаз. – В чем дело? Красавчик Броунелл захандрил?

– Боюсь, что дело хуже, доктор. Умер.

– Господи Боже! Броунелл? Умер? Дай-ка мне посмотреть. Пожалуйста, прибавь свету, Джон. – Он плюхнул на стол свой чемоданчик, выудил оттуда стетоскоп, прослушал Броунелла и там, и тут, пощупал пульс и выпрямился со вздохом. – В расцвете лет, Джон. И довольно давно уже. Здесь жарко, но я бы сказал, что он скончался больше часа назад.

В дверях появился темный силуэт, который ввиду своих размеров мог принадлежать только капитану Буллену. Капитан стоял молча, прислушиваясь.

– Сердечный приступ, доктор? – осмелился предположить я. В полной некомпетентности его обвинить было нельзя, он просто устарел на четверть века.

– Дай-ка мне посмотреть, дай-ка мне посмотреть, – повторил Марстон, повернув голову Броунелла и разглядывая ее в упор. Он вынужден был смотреть в упор. На корабле каждый отлично знал, что при всей проникновенности своих голубых глаз Марстон был близорук, как крот, а очки носить отказывался. – Погляди-ка сюда. Язык, губы, глаза, цвет лица в первую очередь. Тут нет сомнения, никакого сомнения нет. Кровоизлияние в мозг. Крупное. В его-то годы. Сколько ему было, Джон?

– Сорок семь или восемь. Что-то в этом роде.

– Сорок семь. Всего сорок семь, – он покачал головой. – Все моложе и моложе люди уходят. Вот к чему приводят эти постоянные стрессы.

– А эта откинутая рука, доктор, – спросил я, – она ведь тянулась к телефону? Вы думаете…

– К сожалению, это лишь подтверждает мой диагноз. Почувствовал приближение этой пакости, пытался позвать на помощь, но все произошло слишком быстро. Бедный красавчик Броунелл! – он повернулся и заметил стоявшего в дверях Буллена. – А, вот и вы, капитан. Плохие дела, плохие дела.

– Плохие дела, – угрюмо согласился Буллен. – Мисс Бересфорд, вам нельзя здесь находиться. Вы замерзли и дрожите. Сейчас же идите к себе в каюту, – когда капитан Буллен говорил таким тоном, все бересфордовские миллионы переставали что-нибудь значить. – Доктор Марстон позднее даст вам снотворное.

– Возможно, мистер Каррерас будет так любезен, – начал я.

– Конечно, – Каррерас понял меня с полуслова. – Для меня большая честь проводить юную леди до ее каюты, – он с легким поклоном предложил ей руку. Она ухватилась за нее, не скрывая радости, и они удалились. Спустя пять минут в радиорубке все было приведено в порядок. Питерс сел на место покойника, доктор Марстон вернулся к своим миллионершам, светскую болтовню с которыми он регулярно перемежал принятием дозы забористого напитка, капитан отдал мне распоряжения, я сплавил их боцману, и Броунелл, обернутый в холстину, перекочевал в кладовую плотника.

На несколько минут я задержался в радиорубке и, болтая с насмерть перепуганным Питерсом, бегло просмотрел последние радиограммы. Все радиограммы записывались в двух экземплярах, оригинал шел на мостик, копия подшивалась в журнал.

Верхний листок не содержал ничего особо важного, просто предупреждение об ухудшении погоды к юго-востоку от Кубы: то ли намечался циклон, то ли нет. Обычное дело, да и слишком далеко, чтобы нас тревожить. Я поднял блокнот с бланками, лежавший около локтя Питерса.

– Можно я возьму это?

– Берите, – он был все еще слишком расстроен, чтобы хоть поинтересоваться, зачем он мне понадобился. – Тут в столе таких навалом.

Я вышел, погулял некоторое время туда-сюда по палубе и направился в каюту капитана, куда мне велено было прийти по завершении своих дел. Капитан сидел за столом в кресле, а на диванчике пристроились Каммингс и старший механик. Присутствие Макилроя, короткого, толстого ирландца, прической и выражением лица смахивавшего на веселого забулдыгу-монаха, означало, что капитан очень озабочен и собрал военный совет. Способности Макилроя не ограничивались машинами возвратно-поступательного действия. За пухлым, вечно смеющимся лицом скрывался ум, наверно самый проницательный на «Кампари». Тут я учитываю и мистера Джулиуса Бересфорда, который наверняка обладал достаточно проницательным умом, чтобы сколотить свои три сотни миллионов или сколько там у него было.

– Садитесь, мистер, садитесь, – проворчал Буллен. «Мистер» не означал, что я в черных списках, просто еще одно свидетельство озабоченности капитана. – Никаких пока следов Бенсона?

– Совершенно никаких.

– Чертов рейс! – Буллен махнул рукой на поднос с бутылкой виски и стаканами. – Угощайтесь, мистер, – непривычная щедрость и либеральность – лишнее доказательство, как он озабочен.

– Благодарю, сэр, – я угостился от души – когда еще такой случай представится? – и спросил: – Что мы будем делать с Броунеллом?

– Какого черта вы это спрашиваете? Что мы будем делать с Броунеллом? У него нет родственников, уведомлять некого, никаких разрешений испрашивать не нужно. В главную контору сообщили. Погребение в море, на рассвете, пока не поднялись и не пронюхали пассажиры. Чтобы не испортить им их проклятый рейс.

– Не лучше ли доставить его в Нассау, сэр?

– Нассау? – он уставился на меня поверх своего стакана, потом осторожно поставил его на стол. – Разве из-за того, что один парень отдал концы, мы все теперь должны с ума посходить?

– Нассау или любая другая британская территория. Или Майами. Любое место, где компетентные власти, полицейские то бишь, смогут разобраться в деле.

– В каком деле, Джонни? – осведомился Макилрой, склонив на бок круглую, как мяч, голову.

– Вот именно, в каком деле? – тон Буллена был совершенно иной, нежели у Макилроя. – Просто потому, что поисковая партия до сих пор не нашла Бенсона, вы…

– Я распустил поисковую партию, сэр.

Буллен откинулся назад на своем кресле, упершись о стол ладонями выпрямившихся рук.

– Вы распустили поисковую партию, – ласково сказал он. – А кто, черт возьми, дал вам право делать что-нибудь подобное?

– Никто, сэр. Но я…

– Зачем ты это сделал, Джонни? – снова вмешался Макилрой очень спокойно.

– Потому что мы никогда уже не увидим Бенсона. Живым то есть. Потому что он мертв. Убит.

Секунд десять никто ничего не говорил. Холодный воздух с необычно громким шумом вырывался из решетки кондиционера. Наконец, капитан спросил охрипшим голосом:

– Бенсон убит? Что вы хотите сказать этим «убит»?

– Хочу сказать, что его прикончили.

– Прикончили? Прикончили? – Макилрой беспокойно заерзал на своем диванчике. – Ты его видел? У тебя есть доказательства? Откуда ты можешь знать, что его прикончили?

– Я его не видел. И у меня нет никаких доказательств. Ни малейшей улики, – я взглянул на Каммингса, который не спускал с меня глаз, сцепив неожиданно побелевшие пальцы, и вспомнил, что Бенсон уже двадцать лет был его лучшим другом. – Но у меня имеются доказательства, что Броунелл был убит сегодня вечером. И я могу связать эти два убийства.

На этот раз молчание тянулось еще дольше.

– Вы сошли с ума, – в конце концов с искренней убежденностью сказал Буллен. – Теперь, видите ли, и Броунелл тоже убит. Вы сошли с ума, мистер, помешались в своем сыщицком рвении. Вы слышали, что сказал доктор Марстон? Крупное кровоизлияние в мозг. Конечно, он не более чем врач с сорокалетним стажем. Откуда ему знать…

– Может, вы дадите мне все-таки закончить, сэр? – прервал я, словно соревнуясь с ним в грубости. – Знаю, что он врач. Также знаю, что у него неважно со зрением. А у меня все в порядке. Я заметил то, что он упустил: грязное пятно на воротничке рубашки Броунелла. Разве на этом корабле кто-нибудь хоть раз видел Броунелла с грязным воротничком? Красавчиком Броунеллом его ведь не так просто прозвали. Кто-то со страшной силой стукнул его чем-то тяжелым сзади по шее. Кроме того, я увидел небольшой синяк у него под левым ухом. Когда его доставили в кладовую, мы вместе с боцманом там его осмотрели и обнаружили точно такую же ссадину под правым ухом и песчинки под воротничком. Кто-то оглушил его мешком с песком, а потом, пока он был без сознания, пережал сонные артерии, и он умер. Пойдите и убедитесь сами.

– Чур, не я, – пробормотал Макилрой. Видно было, что даже ему изменило привычное самообладание. – Чур, не я. Я этому верю, полностью. Все это очень просто проверить. Верю, но все же не могу смириться.

– Что за чертовщина, старший? – Буллен сжал кулаки. – Ведь доктор сказал, что…

– Я не врач, – прервал его Макилрой, – но могу представить, что в обоих случаях симптомы практически одни и те же. Старину Марстона не в чем винить.

Буллен проигнорировал эти слова, смерив меня строгим начальственным взглядом.

– Слушайте, мистер, – задумчиво сказал он. – Вы что, переменили мнение? Когда я там был, вы же согласились с доктором Марстоном. Вы даже сами выдвинули предположение о сердечном приступе. Вы не показывали вида…

– Там были мисс Бересфорд и мистер Каррерас. Не хотел, чтобы они что-нибудь заподозрили. Если по кораблю пройдет слух, что мы подозреваем убийство, тогда убийцы окажутся вынужденными срочно принять меры, чтобы нанести нам упреждающий удар. Не знаю уж, что бы там они сделали, но, судя по прежним их действиям, предполагаю, что это нечто чертовски малоприятное.

– Мисс Бересфорд? Мистер Каррерас? – Буллен прекратил сжимать кулаки, но было видно, что в любой момент он может возобновить свое занятие. – Мисс Бересфорд вне всяких подозрений. Но Каррерас? И сын его? Только сегодня взошли на борт и при столь необычных обстоятельствах. Тут может быть какая-то связь.

– Нет ее. Я проверял. Каррерасы, и старший и младший, все два часа до того, как мы нашли Броунелла, провели сначала в салоне, а потом в телеграфном салоне. У них железное алиби.

– Кроме того, это было бы уж слишком очевидно, – согласился Макилрой. – Мне кажется, капитан, пришло время нам снять фуражки перед мистером Картером. Пока мы тут рассиживались и били баклуши, он бегал по всему кораблю и, кроме того, работал головой.

– Бенсон, – сказал капитан Буллен, не продемонстрировав желания снять фуражку. – Причем здесь Бенсон? Тут какая связь?

– Вот какая, – я подпихнул к нему лежавший на столе блокнот с бланками радиограмм. – Я проверил последнюю радиограмму, дошедшую до мостика. Обычное сообщение о погоде. Время 20.07. Но позже в этом блокноте было записано еще одно послание, как обычно – через копирку. Текст неразличим, но людям с современным криминалистическим оборудованием прочесть его – детская забава. Различим только отпечаток двух последних цифр. Поглядите сами. Совершенно ясный. Тридцать три. Это означает 20.33. В этот момент пришло сообщение настолько срочное, что Броунелл не стал ждать, как положено, вестового с мостика, а решил сам передать его по телефону. Вот почему он тянулся рукой к трубке, а не потому, что внезапно почувствовал себя плохо. И тут его убили. Кто бы это ни был, ясно, что он должен был убить. Просто оглушить Броунелла и выкрасть радиограмму он не мог, поскольку, придя в себя, тот немедленно передал бы ее содержание на мостик. Следовательно, это было, – добавил я задумчиво, – чертовски важное сообщение.

– Бенсон, – нетерпеливо повторил Буллен. – Как насчет Бенсона?

– Бенсон оказался жертвой собственной привычки. Хью тут говорил, как Бенсон непременно выходил покурить на палубу между половиной девятого и без двадцати девять, пока пассажиры обедают. Обычное место его прогулки как раз под радиорубкой. Радиограмма пришла, и Броунелл был убит как раз в течение этих минут. Должно быть, Бенсон услышал или увидел что-то странное и пошел проверить. Возможно, он даже стал свидетелем убийства. Поэтому тоже должен был умереть.

– Но почему? – возмутился Буллен. – Он все еще не верил ни единому моему слову. – Почему, почему, почему? Почему его убили? Почему это сообщение было так отчаянно важно? Вся эта история – бред сумасшедшего. И что, в конце концов, могло быть в этой радиограмме?

– Чтобы выяснить это, нам и надо идти в Нассау, сэр.

Буллен посмотрел на меня, потом на стакан, решил, очевидно, что предпочитает его содержимое мне, вернее тем дурным новостям, что я принес, и в два глотка с ним расправился.

Макилрой к своему не притронулся. Целую минуту, наверно, он крутил его в руках, рассматривал и наконец сказал:

– Ты немногое упустил, Джонни. Но об одном все же не подумал. Сейчас на вахте в радиорубке Питерс, не так ли? Откуда тебе известно, что то же сообщение не придет снова? Может быть, оно требовало подтверждения о приеме. Если это так и подтверждения не было, наверняка оно придет еще раз. Где в таком случае гарантия, что с Питерсом обойдутся повежливее?

– Боцман – гарантия, стармех. Он сидит в укромном уголке в десяти ярдах от радиорубки со свайкой в руке и жаждой мести в сердце. Эти дети гор – весьма злопамятный народ. Вы знаете Макдональда. Упокой, Господи, душу каждого, кто осмелится появиться невдалеке от радиорубки.

Буллен плеснул себе еще виски, устало улыбнулся и взглянул на широкую коммодорскую нашивку на рукаве своего кителя.

– Мистер Картер, мне сдается, нам пора меняться кителями, – в его устах это было самое глубокое извинение, на которое он мог отважиться. Обычно его не хватало и на это. – Как вам понравится с этой стороны моего стола?

– Подходяще, сэр, – согласился я. – Особенно если вы при этом возьмете на себя развлечение пассажиров.

– В таком случае, лучше останемся каждый при своем занятии, – легкая улыбка едва тронула его губы. – Кто на мостике? Джеймисон? Примите вахту, старший.

– Позднее, с вашего позволения, сэр. Мне осталось расследовать еще одно дело, самое важное. Но я не знаю даже, как подступиться.

– Только не вздумайте сообщить мне еще о каком-то происшествии, – мрачно сказал Буллен.

– Просто у меня было немного времени поразмыслить над этим, вот и все. К нам в радиорубку пришло сообщение настолько важное, что его надо было перехватить любой ценой. Но откуда кто-то мог знать, что оно должно прийти? Единственный путь радиограмме попасть на «Кампари» – через наушники на голове Броунелла. И все же кто-то принимал эту радиограмму в тот же момент, что и Броунелл. Обязан был принимать. Броунелл потянулся к телефону звонить на мостик сразу, как записал сообщение в блокнот, и сразу, как потянулся, был убит. Где-то на «Кампари» есть другой приемник, настроенный на ту же волну, и это где-то находится поблизости от радиорубки, поскольку подслушивающий успел добраться туда за считанные секунды. Проблема – найти приемник.

Буллен посмотрел на меня. Макилрой посмотрел на меня. Затем они посмотрели друг на друга. Макилрой возразил:

– Но радист же все время меняет длину волны. Откуда мог кто-нибудь знать, на какой волне он работает в данный момент?

– Откуда вообще может кто-нибудь что-нибудь знать? – вопросом на вопрос ответил я и кивнул на блокнот на столе. – До тех пор, пока это не прочитают.

– Текст, значит, нужен, – Буллен в раздумье уперся взглядом в блокнот и наконец решился: – Нассау. Полный ход, стармех, но прибавляйте постепенно, через полчаса, чтобы изменения оборотов никто не заметил. Старший, вызовите мостик. Выясните наши координаты. – Пока я звонил, он достал карту, линейку, циркуль и кивнул мне, когда я повесил трубку. – Проложите кратчайший курс.

Это не отняло у меня много времени.

– Приблизительно 220 миль курсом 047, сэр, затем еще 250.

– Приход?

– Ход полный?

– Конечно.

– Завтра незадолго до полуночи.

Он взял блокнот, царапал в нем что-то около минуты, а затем прочел:

– «Администрации. Порт Нассау. Теплоход Кампари, координаты такие-то, приходит завтра в среду в 23.30. Просьба вызвать полицию для немедленного расследования. На борту один убитый, один пропал. Срочно. Буллен, капитан.» Думаю, хватит, – он потянулся к телефону.

Я дотронулся до его руки.

– Тот, у кого этот приемник, может так же спокойно фиксировать исходящие радиограммы, как и приходящие. Тогда они узнают, что мы идем по следу. Одному Богу известно, что тогда случится.

Буллен посмотрел на меня, неторопливо перевел взгляд на Макилроя, затем на Каммингса, так и не сказавшего ни единого слова со времени моего прихода, затем снова на меня. Затем он изорвал радиограмму на мелкие клочки и выбросил в корзину.

Глава 4

Вторник. 22.15. – Среда. 8.45

В эту ночь больших успехов в расследовании добиться не удалось. С чего начать, я продумал, тут все в порядке. Закавыка была в том, что начать-то я не мог, пока пассажиры не поднимутся и не выйдут из своих кают. Никто особенно не любит, когда его вытряхивают из постели посреди ночи, миллионеры больше всех.

Подходя к радиорубке, я затратил немало усилий и времени на то, чтобы боцман смог наверняка опознать мою личность, – предосторожность отнюдь не излишняя для человека, не спешащего заиметь себе дополнительную дырку в черепе. После этого я потолкался в окрестностях рубки с четверть часа, определяя ее положение относительно других помещений корабля. Радиорубка располагалась по правому борту ближе к носу, прямо над пассажирскими каютами палубы А. Как раз под ней была каюта старика Сердана. В связи с моим предположением, что убийца, даже если он не дослушал сообщение до конца, располагал не больше, чем десятью секундами, чтобы добраться от потайного приемника до радиорубки, под подозрение попадали те помещения, которые находились от рубки в радиусе десятисекундного броска.

В этих пределах помещалось не так уж много. Мостик, штурманская рубка, сигнальный мостик и все каюты офицеров и кадетов. Это все можно было смело отбросить. Столовая, камбуз, кладовая провизии, офицерская кают-компания, телеграфный салон и прямо рядом с ним другой салон, проходивший под названием гостиная. Для жен и дочерей миллионеров, не разделявших жгучего интереса своих мужей и отцов к выпивке в компании биржевого телетайпа, он предоставлял возможность выбора. На эти помещения я потратил сорок минут. Все они были в это время безлюдны. Транзисторный приемник размером меньше спичечной коробки я еще мог, пожалуй, пропустить, но ничего большего.

Оставались, таким образом, лишь пассажирские каюты, и первые среди них на подозрении – каюты палубы А. Каюты палубы Б, следующей по ходу вниз, также находились в пределах достижимости, но когда я мысленным взором окинул шарашку колченогих старых развалин, населявших эти каюты, среди них мне не удалось найти достойного кандидата, способного выйти из десяти секунд на предложенной дистанции. А в том, что убийца не женщина, я не сомневался. Тот, кто убил Броунелла, одновременно не только прикончил Бенсона, но и задевал его куда-то, а в нем было ни много ни мало сто восемьдесят фунтов. Итак, палубы А и Б. И ту, и другую нужно было завтрашним утром протряхнуть сквозь мелкое сито. Я молил Бога, чтобы хорошая погода с утра выманила пассажиров на верхнюю палубу и дала возможность стюардам вместе с оправлением кроватей и уборкой кают провести тщательный обыск. Таможня Ямайки, правда, один уже провела, но тогда искали механизм длиной свыше шести футов, а не радиоприемник, который в наш век миниатюризации легко мог быть спрятан в любой из шкатулок с драгоценностями, составлявших непременную часть багажа каждой миллионерской супруги.

Мы шли теперь уже почти прямо на норд-ост, под тем же густо-синим, усеянным крупными звездами небом. «Кампари» слегка раскачивался с борта на борт, когда под его килем лениво пробегали пологие валы мертвой зыби. Перемену курса на восемьдесят градусов мы растянули почти на полчаса, так, чтобы никакой случайный пассажир-полуночник не смог узреть отклонение корабля от фосфоресцирующего на поверхности моря следа винта. Разумеется, все эти предосторожности летели псу под хвост, имей любой из наших пассажиров хотя бы смутное представление об ориентировании по звездам или, на худой конец, способность отыскать на небе Полярную звезду.

Я не спеша прогуливался по шлюпочной палубе, когда неожиданно заметил приближавшегося капитана Буллена. Он поманил меня рукой в укромный темный уголок подле одной из шлюпок.

– Я так и думал, что найду вас где-нибудь неподалеку, – вполголоса сказал он, сунул руку во внутренний карман кителя и вложил мне в ладонь нечто холодное и твердое. – Надеюсь, вы умеете обращаться с подобными игрушками.

Вороненая поверхность металла тускло отражала трепетный свет звезд. Автоматический пистолет, один из трех кольтов, лежавших на цепи под замком в сейфе в капитанской каюте. Наконец-то капитан Буллен осознал серьезность положения.

– Умею, сэр.

– Отлично. Засуньте его себе за пояс или куда там еще эту пакость засовывают. Никогда не думал, что его так дьявольски трудно на себе спрятать. Вот запасная обойма. Бог даст, не придется нам их пускать в дело, – у капитана, следовательно, тоже имелась аналогичная штука.

– Третий пистолет, сэр?

– Не знаю, – он заколебался. – Я думал, Вильсону.

– Он славный парень. Но отдайте лучше боцману.

– Боцману? – голос Буллена зазвенел, но вовремя вспомнив о необходимости конспирации, капитан снова перешел на шепот. – Вы знаете устав, мистер. Это оружие можно использовать только в случае войны, пиратского нападения или мятежа. И передавать его можно только лицам в чине офицера.

– Устав мне дорог, сэр, но собственная шея дороже. Вам известен послужной список Макдональда. Самый молодой старшина за всю историю коммандос,[1] список наград на листе не умещается. Отдайте его Макдональду, сэр.

– Посмотрим, – проворчал он. – Посмотрим. Я только что был в плотницкой кладовой. С доктором Марстоном. Впервые видел этого старого жулика потрясенным до глубины души. Он согласен с вами, считает, что вне всякого сомнения Броунелл убит. Слушая его оправдания, можно подумать, что он уже сидит в камере «Олд Бейли». Но мне кажется, Макилрой прав. Симптомы практически одни и те же.

– Так-то оно так, – с сомнением сказал я. – Но будем надеяться, все будет в порядке.

– Что вы имеете в виду?

– Вы знаете старого доктора Марстона так же хорошо, как и я, сэр. У него в жизни две страсти: ямайский ром и вечное желание показать, что он всегда в курсе всего, что ни происходит. Опасная комбинация. Помимо Макилроя, Каммингса, вас и меня, единственный человек, кто знает, что Броунелл умер не естественной смертью, это боцман, а он никогда не проболтается. Доктор Марстон – совсем другое дело.

– Пусть вас это не волнует, мой мальчик, – несколько самодовольно успокоил меня Буллен. – Я предупредил нашего уважаемого доктора, что если он хотя бы возьмется за стакан с ромом до нашего прихода в Нассау, то через неделю уже будет списан на берег, и никакой лорд Декстер ему не поможет.

Я попытался представить себе, как кто-то говорит нашему почтенному аристократу-доктору нечто подобное, но рассудок мой не отважился на такое кощунство. Но старик Буллен был назначен коммодором компании не за здорово живешь. Я был уверен, что он сделал все в точности так, как заявил.

– Он не снимал с Броунелла одежду? – поинтересовался я. – Рубашку, в частности?

– Нет. А какое это имеет значение?

– Это всего лишь предположение. Просто тот, кто душил Броунелла, должен был упираться пальцами ему в шею сзади. Мне кажется, сейчас полиция может снимать отпечатки пальцев даже с некоторых сортов ткани. Во всяком случае, им не составит никакого труда снять отпечатки с белоснежного накрахмаленного воротничка сорочки Броунелла.

– Нельзя сказать, что вы многое упускаете, – заметил Буллен задумчиво. – Разве что только, вероятно, упустили свое призвание, когда выбирали профессию. Еще что-нибудь?

– Да. Насчет погребения в море завтра на рассвете.

Последовала длительная пауза, затем усталым тоном человека, слишком долго сдерживающего себя и начинающего уже терять терпение, он осведомился:

– Какое еще, к черту, погребение на рассвете? Тело Броунелла – это единственное, что мы сможем предъявить полиции в Нассау.

– Погребение, сэр, – повторил я. – Но не на рассвете. Скажем, около восьми утра, когда некоторые пассажиры уже поднимутся для утреннего моциона. Вот что я имею в виду, сэр.

Он достаточно спокойно выслушал меня, размышляя. Когда я закончил, Буллен медленно кивнул головой раз, другой, третий, повернулся и, не сказав ни слова, ушел. Я шагнул на освещенный пятачок между двумя шлюпками и взглянул на часы. Двадцать пять минут двенадцатого. Макдональду обещал, что сменю его в двенадцать. Я подошел к поручню и встал, опершись на него руками, пяля глаза на неторопливо набегающие на борт мерцающие валы и тщетно пытаясь раскинуть мозгами, что же все-таки стоит за событиями этого вечера.

Когда очнулся, было двадцать минут первого. Не хочу этим сказать, что отдавал себе отчет, который теперь час, как только проснулся. Я вообще ни в чем не отдавал себе ясного отчета. Да и трудно отдавать, когда голова зажата в гигантских тисках, а глаза ослепли. Невозможно отдавать отчет в чем-то ином, кроме этих тисков и слепоты. Слепота. Мои глаза. Глаз мне было жалко. Поднял руку и после недолгих поисков их нащупал. Они были покрыты какой-то коркой, а когда я содрал эту корку, под ней оказалось что-то липкое. Кровь. Мои глаза заливала кровь, она слепляла веки и делала меня незрячим. По крайней мере, я надеялся, что незрячим меня делает именно кровь.

Тыльной стороной ладони стер с глаз еще немного крови и прозрел. Не совсем, правда. Вернее, даже совсем не так, как видел обычно. Звезды казались уже не теми сверкающими проколами в темном пологе неба, а какими-то бледными дрожащими пятнышками, как сквозь затянутое морозом окно. Протянул дрожащую руку, пытаясь дотронуться до этого окна, но оно вдруг растворилось и исчезло, а рука моя уперлась во что-то холодное и металлическое. Потратив усилие, растянул пошире веки и увидел, что передо мной действительно нет никакого стекла, а рукой я трогаю нижнюю перекладину поручней корабля.

Теперь я видел лучше, по крайней мере, лучше, чем попавший на яркий свет крот. Я лежал в нескольких дюймах от шлюпбалки. Что интересно, черт побери, собирался я делать, лежа головой в шпигате, в нескольких дюймах от шлюпбалки? Подтянув руки, резким рывком перевел свое тело в полусидячее положение. Локти по-прежнему опирались о палубу. Серьезная ошибка, весьма серьезная ошибка, поскольку мгновенно острая, парализующая боль огнем прошла от головы по шее и плечам и вновь повергла меня на палубу. Стальная палуба звоном отметила соприкосновение с моей головой, но я вряд ли даже простонал по этому поводу.

Медленно, бесконечно медленно сознание возвращалось ко мне. Сознание своего рода. Я чувствовал себя примерно так, как скованный по рукам и ногам человек, всплывающий со дна бассейна с черной липкой патокой. До меня с трудом дошло: что-то касается моего лица, моих глаз, моего рта. Что-то холодное, влажное и сладкое. Вода. Кто-то тер мне лицо мокрой губкой, стараясь осторожно стереть кровь с глаз. Собрался было повернуть голову и посмотреть, кто это, но смутно припомнил, что случилось в последний раз, когда двигал головой. Вместо этого поднял правую руку и дотронулся до чьего-то запястья.

– Спокойней, сэр, спокойней, и все будет в порядке, – у человека с губкой рука должна была быть крайне длинной – он находился от меня как минимум в двух милях, но голос тем не менее я узнал. Арчи Макдональд. – Не пытайтесь шевелиться. Подождите чуть-чуть. Все будет в порядке, сэр.

– Арчи? – мы как парочка ангелов бестелесных, подумал я. Мой голос, так же как и его, доносился с расстояния в две мили. Я надеялся только, что мои две мили были в том же направлении, что и его. – Это ты, Арчи? – Я в этом ни капельки не сомневался, просто хотелось услышать от него успокоительное подтверждение.

– Это я, сэр. Я все сделаю, – это был на самом деле боцман. Последнюю фразу за время нашего знакомства я слышал от него не менее пяти тысяч раз. – Лежите только спокойно.

Делать что-либо иное у меня стремления не было. Разве что в преклонных годах смогу забыть свою последнюю попытку двинуться. Если, конечно, до таких лет доживу, а вероятность этого представлялась мне сейчас мизерной.

– Шея, Арчи, – мой голос приблизился на несколько сотен ярдов. – Мне кажется, она сломана.

– Да, уверен, что вы чувствуете именно так, сэр. Но я думаю, может быть, все не так уж плохо. Увидим.

Не знаю, сколько времени я так лежал, минуты две-три, наверно, пока боцман смывал мне кровь с глаз. Понемногу звезды стали обретать какое-то подобие четкости. Затем он продел мне руку под плечи и начал дюйм за дюймом приподнимать меня в сидячее положение.

Я ждал, что вот-вот снова боль повторится, но Бог миловал. На этот раз ощущение было иное: в считанные секунды «Кампари» успел несколько раз повернуться на триста шестьдесят градусов, после чего лег на прежний курс. 047 – вспомнилось мне. И на этот раз сознания я не потерял.

– Который час, Арчи? – достаточно глупый вопрос, но мне следует сделать скидку на плачевное состояние. А голос мой, чему я был несказанно рад, раздался уже откуда-то совсем неподалеку.

Он повернул мое левое запястье.

– Двенадцать сорок пять на ваших часах, сэр. Я думаю, вы тут лежали не меньше часа. Вы были в тени шлюпки, вас трудно было заметить.

Я для пробы сдвинул голову на дюйм вбок и скривился от боли. Два дюйма – и прощай, голова.

– Что за чертовщина со мной стряслась, Арчи? Припадок какой-то? Я не помню…

– Припадок какой-то! – голос был тих и зол. Я почувствовал, как он пальцами ощупал мне сзади шею. – Опять мешок с песком. Опять наш друг прогулялся, сэр. Я все же собираюсь, – добавил он мечтательно, – однажды до него добраться.

– Мешок с песком! – я рванулся встать, но без помощи боцмана сделать этого не сумел. – Радиорубка! Питерс!

– Там сейчас молодой мистер Дженкинс, сэр. С ним все в порядке. Вы ведь сказали, что отпустите меня к ночной вахте, я ждал до двадцати минут первого и понял тогда: что-то случилось. Пошел прямо в радиорубку и позвонил капитану Буллену.

– Капитану?

– Кому я еще мог позвонить, сэр? – Действительно, кому? Кроме меня, капитан был единственным его начальником, который знал, что в действительности произошло, где боцман спрятался и зачем. Макдональд, обхватив рукой, вел меня к радиорубке. – Капитан сразу же явился. Он и теперь там, беседует с мистером Дженкинсом. Огорчен до смерти, думает, что с вами приключилось то же, что и с Бенсоном. Он перед тем, как я пошел вас искать, преподнес мне подарок – я увидел кончик ствола пистолета, скрывающегося в огромной лапе. – Надеюсь, мне представится шанс воспользоваться этой штучкой, мистер Картер. И я уж рукояткой махать не буду. Вы понимаете, конечно, что если бы брякнулись не вбок, а вперед, то перекинулись бы через борт в море?

Я подивился, почему же они или он на самом деле не столкнули меня за борт, но ничего не сказал, просто сосредоточился на том, чтобы добраться до радиорубки.

Капитан Буллен ждал нас снаружи у двери. Карман его кителя оттопыривался явно не только оттого, что он держал в нем руку. Он торопливо двинулся нам навстречу, наверно, чтобы нашего разговора не услышал радист. Его реакцию на мою историю можно было предвидеть. Он весь кипел от гнева. Со времени нашей первой встречи три года назад я ни разу не видел его в такой едва сдерживаемой ярости. Немного успокоившись, он спросил:

– Какого же черта они остановились на полдороге и не выбросили вас за борт, раз уж на то пошло?

– А им это не нужно было, сэр, – устало ответил я. – Они не хотели меня убивать. Просто убрать с дороги.

Он недоверчиво посмотрел на меня в упор.

– Вы говорите так, будто знаете, за что вас так огрели.

– Знаю. Вернее, думаю, что знаю, – я осторожно потер пальцами шею сзади и понял, что несмотря на все симптомы позвоночник у меня все-таки не сломан. – Моя собственная ошибка. Я проглядел очевидное. По совести говоря, мы все проглядели очевидное. Поскольку они убили Броунелла, и мы по аналогии сделали вывод, что они убили и Бенсона, я потерял к Бенсону всякий интерес. Просто принял как должное, что они от него избавились. Я сосредоточился, все мы сосредоточились на том, чтобы не допустить нового нападения на радиорубку, попытаться обнаружить приемник и догадаться, что же все-таки за всем этим скрывается. Мы были уверены, что Бенсон мертв, а мертвый Бенсон для нас более не представлял никакого интереса. Посему мы забыли о Бенсоне. Бенсон отошел в прошлое.

– Вы что, пытаетесь мне доказать, что Бенсон был жив или может и сейчас жив?

– Он был на самом деле мертв, – чувствовал я себя препохабно, будто мне уже лет девяносто и я совсем загибаюсь. Сжимавшие голову тиски ослаблять захват не собирались. – Он был мертв, но они от него не избавились. То ли у них не хватило времени, то ли они ждали удобного момента, темноты в частности. Но им совершенно необходимо было от него избавиться: найди мы его, и уже наверняка знали бы, что на борту убийца. Наверно, они спрятали его в каком-нибудь месте, где мы и не подумали его искать: забросили куда-нибудь на верхотуру, засунули в вентилятор, задвинули скамейкой на верхней палубе – да где угодно. А я либо был слишком близко от того места, куда его упрятали, так что они не могли его достать, либо, стоя у поручня, мог услышать всплеск. Во всем остальном они были в полной безопасности. На полном ходу в такую безлунную ночь никто ничего бы не увидел и не услышал, когда они сбрасывали его за борт. Итак, им нужно было только уладить дело со мной, и это не составило им большого труда, – добавил я с горечью.

Буллен покачал головой.

– А вы совсем ничего не слышали? Ни шагов, ни, наконец, свиста дубинки перед ударом?

– Этот тихоня на редкость опасный субъект, сэр. Он не произвел ни малейшего звука. Я и не представлял себе, что такое возможно. Ведь с таким же успехом я мог просто неудачно повернуться и при падении удариться виском о шлюпбалку. Собственно, так я и подумал и даже пытался предложить эту версию боцману. И именно ее собираюсь изложить завтра каждому, кто поинтересуется, – я ухмыльнулся и подмигнул Макдональду. Подмигнуть и то было больно. – Расскажу им, что вы, сэр, слишком загрузили меня работой, и я рухнул от переутомления.

– А зачем кому-то говорить? – Буллену было не смешно. – Ссадину почти не видно, она где-то над виском под волосами, легко замаскировать. Согласны?

– Нет, сэр. Кто-то ведь знает о том, что со мной произошел несчастный случай, тот хотя бы, кто мне его устроил. Ему покажется чертовски странным, если я даже не упомяну о происшедшем. А если вскользь представлю дело как обычный девичий обморок, есть шанс, что он поверит. А если так, у нас по-прежнему сохраняется то преимущество, что мы знаем о существовании на борту убийцы, в то время как они не подозревают о том, что нам известно.

– Ваш рассудок, – без всякого сочувствия заметил капитан Буллен, – наконец, начинает проясняться.

Когда я утром проснулся, жаркое уже солнце припекало сквозь незашторенный иллюминатор. Моя каюта располагалась непосредственно сзади капитанской по правому борту, а солнце светило спереди. В совокупности это означало, что мы идем по-прежнему на норд-ост. Я приподнялся на локте, чтобы посмотреть на море, так как «Кампари» весьма ощутимо клевал носом, и именно в этот момент обнаружил, что шея моя прочно закреплена в гипсе. По крайней мере, у меня было именно такое ощущение. Я мог двинуть голову на дюйм в любую сторону, дальше – упор. Тупая, ноющая боль, но в сравнении со вчерашней пыткой об этом можно было и не упоминать. Я попытался все же наклонить голову дальше упора и более этой попытки уже не повторял. Дождался, пока каюта перестала кружиться у меня перед глазами, а раскаленные провода, пронзавшие шею, остыли до терпимой температуры, и неуклюже выбрался из койки. Пусть, кому нравится, издевается над моей негнущейся шеей, с меня довольно острых ощущений. Я подошел к иллюминатору. По-прежнему безоблачное небо. Белое, раскаленное солнце, уже довольно высоко поднявшееся над горизонтом, застелило глазурь моря ослепительно сверкающей дорожкой. Волны были выше и длинней, чем я ожидал увидеть, и набегали справа по носу. Я отворил иллюминатор, но ветра не ощутил. Значит, свежий бриз дул нам в корму. Чтобы сорвать белые барашки с глянцевых пологих волн, сил у него все же не хватало.

Я умылся, побрился – никогда прежде не предполагал, что бритье может оказаться столь трудной процедурой, когда вращение головы ограничено дугой в несколько градусов, – затем осмотрел рану. В дневном свете она выглядела неважно, намного хуже, чем ночью. Выше и сзади левого виска шел широкий и довольно глубокий порез. Один из краев его ощутимо пульсировал, что мне совсем не понравилось. Я поднял телефонную трубку и вызвал доктора Марстона. Он был еще в постели, но сказал, конечно, что может сейчас же меня принять. Эта радостная готовность нашего Гиппократа немедленно оказать помощь не очень-то вязалась с его характером, но возможно его просто мучила совесть за вчерашний ошибочный диагноз. Я оделся, залихватски напялил набекрень фуражку, так что околыш прикрывал рану, и отправился к доктору.

Доктор Марстон, свежий, отдохнувший и непривычно ясноглазый – без сомнения, в связи с предупреждением Буллена отставить ром – совсем не выглядел человеком, который провел бессонную ночь, ворочаясь в постели, снедаемый угрызениями совести. Его, кажется, особо даже не волновал тот факт, что у нас на борту находился пассажир, который должен был написать слово «убийца», если бы не кривя душой указывал род своих занятий в судовой ведомости. Единственное, что вызывало его озабоченность, предстоящее вскрытие жертвы. Когда же я сообщил ему, что вскрытие будет произведено только в Нассау и не им, а полицейским экспертом, он пришел в совсем уж игривое настроение. Он выбрил в моих волосах небольшую проплешину, вогнал в меня шприц обезболивающего, промыл и обработал рану, заклеил ее сверху полоской пластыря и пожелал мне доброго здоровья. День для него начинался отлично.

Было четверть восьмого. Миновав целую вереницу трапов, я добрался до бака и направился к плотницкой кладовой. Для раннего утреннего часа бак был непривычно многолюден. Человек сорок команды – матросы, механики, стюарды и коки – собрались, чтобы проводить Броунелла в последний путь. Но это были не единственные зрители. Взглянув вверх, я увидел, что прогулочная палуба, огибавшая переднюю часть надстройки, тоже пестрела публикой. Человек одиннадцать-двенадцать пассажиров, не так уж и много, но в общем практически весь мужской состав, за исключением старика Сердана и еще одного-двух. Женщин среди них не заметил. Плохие новости разлетаются быстро, а шанс полюбоваться погребением в открытом море даже миллионерам выпадает не так уж часто. В самой середине стоял, конечно, герцог Хартуэльский, выглядевший настоящим морским волком в ладно пригнанной фуражке Королевского яхт-клуба и темном замшевом пиджаке с медными пуговицами.

Обогнув трюм номер один, я мрачно подумал, что в древних предрассудках есть какое-то зерно истины. Старики говорят, что мертвые зовут к себе в компанию, и наши покойники, погруженные только вчера днем и лежавшие сейчас на дне трюма номер четыре, не замедлили свою компанию увеличить. Еще двое вознеслись на небеса за какие-нибудь несколько часов, третий тоже едва не загремел – мне ведь всего только и оставалось, что кувырнуться вперед через поручень, а не в сторону. Я явственно ощутил ледяные пальцы у себя на шее и вздрогнул, затем торопливо вошел в сумрачную плотницкую, расположенную в самой передней части форпика.

Все было готово. Похоронные носилки – второпях сбитый из досок щит, семь на два фута – лежал на палубе. Красный британский торговый флаг, привязанный за два угла к ручкам на щите, покрывал завернутое в парусину тело. В кладовой были только боцман и плотник. Посмотрев на Макдональда, трудно было представить себе, что он не спал всю ночь. Он сам вызвался остаться на часах у радиорубки до рассвета. Ему также принадлежала идея выделить после завтрака двух матросов драить палубу около радиорубки, весь день, если потребуется, хотя при свете дня шансы на новое нападение были минимальны. Тем временем радиорубка была закрыта и заперта на внушительный амбарный замок, чтобы Питерс и Дженкинс смогли присутствовать на похоронах своего товарища. В этом не было ничего крамольного. Как обычно, включался автомат, и в случае, если шел вызов на отведенной «Кампари» волне или принимался сигнал бедствия, на мостике и в каюте старшего радиста надрывался звонок.

По корпусу «Кампари» прошла дрожь, когда машина резко сбросила обороты, и корабль постепенно сбавил ход до предельно малого, при котором он еще слушался руля. По трапу спустился капитан, держа под мышкой тяжелую, окованную медью библию. Стальная дверь временной усыпальницы распахнулась настежь. Громко щелкнула предохранительная щеколда. Вплотную к борту, на одном уровне с проемом в фальшборте поставили длинный деревянный ящик. Затем Макдональд и плотник с обнаженными головами вынесли носилки и поставили их на ящик.

Церемония получилась сжатой и предельно простой. Капитан Буллен сказал несколько слов о Броунелле, столь же правдивых, как и все говорящиеся о покойниках слова, прочел заупокойную службу, хор нестройно затянул псалом. Капитан кивнул боцману. В военно-морском флоте такие дела обставляются пышнее, но у нас на «Кампари» не было даже горна. Макдональд приподнял край носилок, завернутое в парусину тело потихоньку выскользнуло из-под флага и негромким всплеском отметило свой уход в океанскую могилу. Я взглянул на прогулочную палубу. Герцог Хартуэльский торжественно застыл, вытянувшись в струнку и приложив ладонь к своей дурацкой фуражке. И без того обиженный природой по части внешней привлекательности, в этой позе он был совершенно нелеп. Конечно, для нейтрального наблюдателя его вид более приличествовал случаю, нежели мой, но я никак не мог напустить на себя благоговение, зная, что океан скрыл в своих глубинах всего лишь завернутые в парусину промасленные концы и ветошь из машинного отделения и фунтов сто пятьдесят ржавой цепи, тянувшие сверток на дно.

Люк в борту захлопнулся с лязгом. Капитан Буллен вручил библию кадету, машина набрала обороты, «Кампари» продолжил свой путь. Следующим пунктом повестки дня был завтрак.

За три года, проведенных на борту «Кампари», я редко встречал за завтраком в столовой более полудюжины пассажиров. Большинство предпочитало завтракать в каютах. Но тут оказалось, что никакие аперитивы, никакая, хоть самая великолепная, кухня не склоняют людей к общению так, как добрые похороны. Отсутствовало всего лишь семь или восемь пассажиров. За моим столом был полный кворум, за исключением, естественно, калеки Сердана. Мне было пора заступать на вахту, но капитан решил, что, поскольку у штурвала стоял опытный рулевой, а в радиусе семидесяти миль не предвиделось земли, во время завтрака вахту может нести один юный Декстер. Обычно он это делал лишь совместно со мной.

Не успел я опуститься на стул, как мисс Харбрайд вцепилась в меня острым взглядом.

– Что с вами случилось, молодой человек? – немедленно последовал вопрос.

– Сказать по правде, мисс Харбрайд, я и сам толком не знаю.

– Вы не знаете?

– Вот именно, – я изобразил виноватую улыбку, – просто стоял вчера вечером на шлюпочной палубе, а очнулся, лежа в шпигате с порезом на голове. Должно быть, задел шлюпбалку, когда падал, – рассказ мой был хорошо заучен. – Доктор Марстон предполагает, что это реакция организма на солнечный удар и недосыпание. Вчера весь день следил за погрузкой, солнце припекало дай Боже, а из-за неприятностей в Кингстоне и задержки я последние три дня почти не спал.

– Должен отметить, что на «Кампари» не прекращаются происшествия, – сказал с серьезным видом Мигель Каррерас. – Один человек умер от сердечного приступа или от чего там еще, второй пропал. Вы ведь до сих пор не нашли своего старшего стюарда?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Теперь вы так стукнулись. Будем надеяться, что на этом происшествия закончатся.

– Несчастья всегда ходят тройками, сэр. Я уверен, что это конец. У нас никогда раньше…

– Молодой человек, позвольте на вас взглянуть, – раздался властный голос из-за капитанского стола. Миссис Бересфорд, моя любимица среди пассажиров. Я развернулся на стуле всем корпусом и обнаружил, что миссис Бересфорд, обычно сидевшая ко мне спиной, также повернулась в мою сторону. Сзади нее герцог Хартуэльский, в отличие от прошлого вечера, спокойно мог посвятить все свое внимание Сьюзен Бересфорд. Вторая его пассия, в лучших традициях киношного мира, не поднималась раньше полудня. Миссис Бересфорд молча рассматривала меня секунд десять.

– Вы выглядите очень неважно, мистер Картер, – подвела она наконец итог. – Вы ведь и шею еще себе свихнули? Раньше вам не надо было крутиться на стуле, чтобы мне ответить.

– Чуточку, – признался я. – Голова действительно не очень вертится.

– И в придачу ушибли спину, – торжествующе закончила она. – Я это вижу по тому, как вы неловко сидите.

– Она совсем не болит, – бодро утешил ее я. Спина действительно ни капельки не болела, просто я еще не очень привык носить под ремнем пистолет, и рукоятка больно давила под ребра.

– Солнечный удар? – лицо ее выражало искреннее сочувствие. – И недосыпание. Вам нужно в постель. Капитан Буллен, я считаю, вы слишком загружаете работой этого молодого человека.

– Я и сам не устаю повторять это капитану, мадам, но он на мои слова не обращает ни малейшего внимания.

Капитан Буллен усмехнулся и встал. Взгляд, которым он обвел столовую, говорил о том, что ему нужны внимание и тишина. Сила его внушения была такова, что за три секунды он достиг искомого.

– Леди и джентльмены, – начал он. Герцог Хартуэльский уставился в скатерть с таким выражением, будто отведал тухлой рыбы. Это выражение было у него припасено для арендаторов, просящих скидки, и для капитанов торгового флота, забывающих начать обращение со слов «Ваша светлость». – Я глубоко опечален, – продолжал капитан, – и уверен, что и вы все также опечалены событиями последних двенадцати часов. Прискорбно, конечно, что безвременная кончина унесла нашего старшего радиста. Воля Господа распоряжаться жизнью детей своих. Но, чтобы в тот же вечер исчез еще и наш старший стюард, клянусь, ничего подобного у меня не случалось за тридцать шесть лет в море. Что произошло со старшим стюардом Бенсоном, мы никогда точно не узнаем. Я позволю себе высказать предположение и одновременно предостережение. Известны и описаны сотни случаев, когда люди ночью падали за борт, и у меня почти нет сомнений, что смерть Бенсона имеет ту же причину. Такую же, кстати, как и девяносто девять процентов других исчезновений на море. Даже на опытного моряка вид пробегающей внизу темной воды может оказать роковое гипнотизирующее воздействие. По моему мнению, это сродни тому головокружению, которое испытывает большое число людей, убежденных, что, если они подойдут, скажем, к перилам балкона высокого здания, некая таинственная сила заставит их опрокинуться вниз, что бы ни подсказывал им их здравый рассудок. Единственная разница, что наклониться над поручнем никто не боится. Гипноз приходит постепенно. Человек просто наклоняется все ниже и ниже, пока неожиданно не перевешивается. Человек за бортом.

Данное объяснение причины гибели Бенсона было ничем не хуже любого другого. К сожалению, все изложенное капитаном было чистой правдой.

– И поэтому, леди и джентльмены, рекомендую вам, и весьма настоятельно, ночью не подходить к поручням корабля, по крайней мере, в одиночку. Буду вам очень признателен, если вы крепко это усвоите.

Я оглядел пассажиров, насколько мне это позволяла окостеневшая шея.

Судя по лицам, они усвоили крепко. Отныне ночью к поручням «Кампари» их силком не подтащишь.

– Но, – подчеркнул Буллен, – если мы сейчас предадимся унынию, этим мы и несчастным не поможем, и себе жизнь отравим. Не могу просить вас сразу выбросить эти смерти из головы, но могу и прошу вас не слишком на них сосредоточиваться. На корабле, как и везде, жизнь должна идти своим чередом, в особенности, – позволю себе заметить, на корабле. Вы находитесь на «Кампари», чтобы наслаждаться путешествием, мы – для того, чтобы в этом вам помочь. Прошу вас сделать все возможное, чтобы способствовать нам в скорейшем возвращении жизни корабля в нормальное русло.

Глухой рокот одобрения был ему ответом. Затем со своего места рядом с капитаном поднялся Джулиус Бересфорд.

– Вы не будете возражать, если я скажу несколько слов, сэр? – он мог купить «Голубую почту» со всеми потрохами, не трогая своего банковского счета, и тем не менее просил разрешения выступить и называл старика Буллена сэром.

– Конечно нет, сэр.

– Дело обстоит так, – Джулиус Бересфорд столько раз в своей жизни обращался к самым различным аудиториям, что теперь он без всякого затруднения мог беседовать с людьми вне зависимости от того, сколько миллионов долларов за ними стоит. – Я совершенно согласен со всем, что сказал наш капитан. Капитан Буллен заявил, что у него и у его команды есть серьезная работа и она заключается в создании для пассажиров всех возможных удобств. При тех, довольно печальных обстоятельствах, при которых мы встречаемся нынче утром, думаю, что и у нас, пассажиров, появилась серьезная работа: облегчить как только можно задачу капитана, офицеров и команды, помочь им максимально быстро ввести все в норму. Мне хотелось бы заложить в этом благородном деле первый камень и прошу вас всех ненадолго быть моими гостями сегодня вечером. Сегодня, леди и джентльмены, моя супруга отмечает день своего рождения, – он улыбнулся миссис Бересфорд. – Она забыла, какой именно. Не имею возможности пригласить вас на праздничный обед, поскольку не смогу выдумать никакого особенного блюда по сравнению с теми, которыми Антуан или Энрике потчуют нас ежедневно. Но мы с миссис Бересфорд будем вам благодарны, если соблаговолите прийти к нам сегодня на коктейль. Семь сорок пять. В гостиной. Благодарю вас.

Я осмотрел свой стол. Мигель Каррерас легонько кивал головой, как будто в знак понимания и высокой оценки побудительных мотивов Бересфорда. Мисс Харбрайд просто-таки светилась от восторга. На Бересфордов она прямо молилась, и не из-за их денег, а из-за самого факта принадлежности к одной из старейших американских семей с одному Богу известным числом поколений предков. Мистер Гринстрит, ее муж, уныло уставил взор в скатерть в своей обычной задумчивой манере. А Тони Каррерас, еще более красивый, чем обычно, откинулся на стуле и заинтересованно разглядывал Джулиуса Бересфорда. Хотя, возможно, он смотрел на Сьюзен Бересфорд. Мое убеждение, что у Тони Каррераса не все в порядке с глазами, еще более окрепло: было почти невозможно определить, куда они глядят. Он поймал мой взгляд и улыбнулся.

– Вы будете, мистер Картер? – у него была та раскрепощенная, простая манера держаться, которая приходит к человеку вместе с круглым банковским счетом, но без обычного налета снисходительности. С Тони Каррерасом я мог бы сойтись.

– Боюсь, что только мимоходом. Мне в восемь вечера заступать на вахту, – с улыбкой ответил я. – Если вы провеселитесь до двенадцати, буду рад к вам присоединиться. – Буду рад, держи карман шире. В полночь я буду в Нассау водить по кораблю полицию. – А сейчас мне придется извиниться. Надо сменить вахтенного офицера.

На палубе я чуть не столкнулся с молодым кудлатым матросом по фамилии Уайтхед, который обычно нес вахту на мостике вместе со мной. Помимо официально закрепленного за ним машинного телеграфа, он исполнял обязанности посыльного и главного кофевара.

– Что вы здесь делаете? – резко спросил я. Имея в качестве вахтенного юного Декстера, я желал держать поблизости от него как можно больше острых глаз и сообразительных голов. Уайтхед обладал и тем, и другим. – Вы знаете, что не имеете права в мое отсутствие покидать мостик?

– Виноват, сэр. Но меня послал Фергюсон. – Фергюсон был вахтенный старшина-рулевой. – Мы уже пропустили две перемены курса, и он очень беспокоится по этому поводу.

Каждые четверть часа мы забирали на три румба к северу, чтобы постепенно, не привлекая внимания, лечь на курс норд-вест.

– Зачем вам являться ко мне с такой ерундой? – раздраженно осведомился я. – Эти вопросы прекрасно может решить четвертый помощник Декстер. – Не мог он их решить ни прекрасно, ни как бы то ни было еще, но одним из недостатков совместного с Декстером офицерства была постоянная необходимость изворачиваться, дабы поддерживать перед подчиненными авторитет их горе-начальника.

– Да, сэр. Но его нет на мостике, мистер Картер. Он уже минут двадцать как ушел и до сих пор не вернулся.

Я оттолкнул Уайтхеда и бегом по палубе, через ступеньки по трапам, помчался на мостик. Обернувшись на бегу, поймал взглядом Уайтхеда, недоуменно пялившего на меня глаза. Наверняка он решил, что я спятил.

Глава 5

Среда. 8.45–15.30

Фергюсон, смуглые, долговязый, угрюмый кокни с монументальной лысиной, оставлявшей для волос лишь малую толику места за ушами, обернулся через плечо, когда я ворвался с правого крыла мостика в дверь рулевой рубки. На лице его отразилось облегчение.

– О Господи, как я рад вас видеть…

– Где четвертый помощник?

– А я почем знаю, сэр? Эти изменения курса…

– К черту изменения курса. Куда он пошел?

Фергюсон прищурился от изумления. У него было точь-в-точь такое же выражение лица, как несколько секунд назад у Уайтхеда, трусоватое любопытство человека, беседующего с помешанным.

– Не знаю, сэр. Он не сказал.

Я подскочил к ближайшему телефону, вызвал столовую и попросил Буллена. Капитан взял трубку.

– Говорит Картер, сэр. Не могли бы вы прямо сейчас подняться на мостик?

Последовала непродолжительная пауза, затем вопрос:

– Зачем?

– Пропал Декстер, сэр. Он стоял на вахте, но ушел с мостика двадцать минут назад.

– Ушел с мостика, – голос Буллена был спокоен, но это явно стоило ему больших усилий. Никакой папа не мог спасти юного Декстера от расставания с «Кампари», если бы он не сумел объяснить причин отлучки.

– Искали его уже? Он ведь где угодно может быть.

– Именно этого и опасаюсь, сэр.

Раздался щелчок, и я повесил трубку. В рубку явился все еще ошарашенный Уайтхед. Я распорядился:

– Найдете третьего помощника. Он, наверно, у себя в каюте. Передайте ему привет от меня и попросите на несколько минут зайти на мостик. Фергюсон?

– Да, сэр? – голос по-прежнему был боязливый.

– Мистер Декстер, уходя, что-нибудь говорил?

– Так точно, сэр. Он сказал что-то вроде: «Минутку, что там за чертовщина?» Так вроде, точно не помню. Потом он сказал: «Держись курса. Я мигом вернусь» – и убежал.

– И все?

– Все, сэр.

– Где он тогда стоял?

– На правом крыле, сэр. Около двери.

– И спустился там же?

– Да, сэр.

– А где был в это время Уайтхед?

– На левом крыле, сэр, – выражение лица и тон Фергюсона не оставляли сомнения в его абсолютной уверенности в том, что он разговаривает с чокнутым. Но в то же время он сохранял полную серьезность.

– Вы не пошли посмотреть, куда убежал мистер Декстер?

– Нет, сэр, – он запнулся. – Точнее, не сразу. Но мне это показалось забавным, и я попросил Уайтхеда посмотреть. Он ничего не увидел.

– Будьте вы прокляты! Сколько времени прошло, прежде чем вы догадались посмотреть?

– Минута, скорее даже две. Точно не могу сказать, сэр.

– Но то, что увидел мистер Декстер, было на корме?

– Да, сэр.

Я вышел на правое крыло мостика и взглянул в сторону кормы. На обеих палубах внизу никого не было видно. Команда уже давно закончила драить палубу, а пассажиры все еще сидели за завтраком. Никого. И ничего, заслуживающего внимания. Даже радиорубка выглядела заброшенной, дверь была затворена и заперта. Медный замок блестел и переливался на утреннем солнце, в то время как «Кампари» неторопливо, осторожно переваливался с волны на волну.

Радиорубка! На несколько секунд я застыл, как вкопанный, там, где стоял, явным, на взгляд Фергюсона, претендентом на смирительную рубашку, если таковая имелась бы у нас на борту, затем поскакал вниз по трапу через ступеньки, так же как и взбирался наверх. Если бы я резко не затормозил, а капитан ловко не увернулся, наши лбы, несомненно, испытали бы взаимную прочность. Буллен четко выразил словами давно уже витавшую над мостиком мысль.

– Вы что, мистер, совсем рехнулись?

– Радиорубка, сэр, – попытался второпях объяснить я. – Бежим!

Через несколько секунд мы уже были на месте. Я подергал замок. Американская вещь – надежность умопомрачительная. Замок был заперт.

Тут я заметил, что из него торчит ключ. Я попробовал повернуть туда-сюда, но его заклинило крепко. С тем же успехом попытался его выдернуть. Буллен тяжело дышал мне в спину.

– В чем же все-таки дело, мистер? Что это внезапно на вас нашло?

– Минутку, сэр, – я заметил, что с мостика спускается Уайтхед, и жестом подозвал его. – Найдите боцмана, велите ему принести пассатижи.

– Есть, сэр. Сейчас достану пассатижи.

– Я, кажется, сказал, велите боцману их принести, – свирепо поправил его я. – Потом попросите у мистера Питерса ключ от этой двери. Пошевеливайтесь!

Уайтхед рванул с места в карьер. Он явно был рад удрать. Буллен взмолился:

– Послушайте, мистер…

– Декстер ушел с мостика, потому что увидел нечто странное. Так сказал Фергюсон. Где еще, как не здесь, сэр?

– Почему именно здесь? Почему не…

– Взгляните на это, – я взял в руку замок. – Ключ согнут. И вообще пока все, что происходило, было связано с этим местом.

– А иллюминатор?

– Без толку, смотрел, – я провел его за угол к единственному окну. Занавески задернуты.

– Так что, эту проклятую стекляшку и разбить нельзя?

– Какой смысл? Все равно уже поздно.

Буллен подозрительно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Полминуты прошло в молчании. С каждой секундой Буллен становился все более озабоченным. Я – нет, я и так был уже до предела озабочен. Появился направлявшийся на мостик Джеймисон, заметил нас и хотел было подойти, но недвусмысленный жест Буллена указал ему правильное направление. Наконец проявился боцман с пассатижами в руке.

– Откройте эту чертову дверь, – сухо распорядился капитан.

Макдональд попытался вытащить ключ пальцами, потерпел неудачу и пустил в ход пассатижи. От первого же рывка ключ аккуратно разломился надвое.

– Прекрасно, – мрачно сказал Буллен. – Так стало легче.

Макдональд посмотрел на него, на меня, потом снова на зажатый в челюстях пассатижей обломок ключа.

– Я его даже и не крутил, сэр, – спокойно отозвался он. – И если этот ключ американский, пусть меня назовут англичанином, – добавил с презрением гордый горец и передал ключ для обозрения. Металл на изломе был серый и пористый. – Самоделка, и, кстати, не слишком удачная.

Буллен положил обломок в карман.

– Второй кусок можете достать?

– Нет, сэр. Заклинило намертво, – он порылся в необъятных карманах своих штанов и достал маленькую ножовку. – Может, ею попробовать, сэр?

– Давайте.

Три минуты напряженной работы – дужка, в отличие от самого замка, была сделана из закаленной стали, и ножовка прошла насквозь. Боцман вынул замок и вопросительно посмотрел на капитана.

– Заходите вместе с нами, – сказал Буллен. На его лбу появились капли пота. – Следите только, чтобы никто не подходил. – Он распахнул дверь и вошел внутрь, я следом.

Мы Декстера нашли, хотя и было слишком поздно. У него был тот характерный вид мешка с тряпьем, полнейшую бесформенность которого может воспроизвести лишь мертвый. Распластавшись на полу лицом вниз, он едва оставлял нам с Булленом место, чтобы встать.

– Вызвать доктора, сэр? – раздался голос стоявшего у порога Макдональда. Костяшки пальцев, которыми он держался за дверь, белели сквозь натянувшуюся кожу.

– Поздно уже звать доктора, боцман, – холодно ответил Буллен. Тут его хладнокровие лопнуло, и он взорвался. – Бог мой, мистер, когда все это кончится? Он мертв, вы же видите, что он мертв. Кто за этим стоит, какой чудовищный злодей, почему они его убили, мистер? Почему им нужно было его убить? Да пропади они все пропадом, зачем эти изверги его убили? Он же был ребенок, кому он когда какой вред причинил? – Буллен был действительно вне себя – ему даже не пришло в голову, что покойник приходился сыном самому председателю совета директоров «Голубой почты». Позже до него дойдет.

– Он умер по той же причине, что и Бенсон, – объяснил я. – Он слишком много видел, – я опустился на колени и осмотрел спину и шею трупа. Никаких отметок. Я взглянул на капитана и спросил: – Можно его перевернуть, сэр?

– Этим ему уже вреда не причинишь, – обычно багровое лицо Буллена в значительной мере утратило яркость окраски, губы сжались в тонкую полоску.

Поднапрягшись, я сумел перевернуть Декстера на бок. На проверку пульса и дыхания времени терять не стал. Когда человеку трижды прострелят грудь, о дыхании и пульсе можно говорить только в прошедшем времени. А судя по белой форменной рубашке Декстера с тремя аккуратными дырками, окаймленными красными колечками и припудренными сверху черными следами пороха, его действительно прострелили трижды. Все три дырки можно было прикрыть игральной картой. Кто-то стрелял наверняка. Я поднялся, бросил взгляд на капитана, на боцмана и обратился к Буллену:

– Это мы уже не сумеем представить сердечным приступом, сэр.

– Они стреляли в него три раза, – констатировал очевидное Буллен.

– Против нас выступает кто-то из разряда маньяков, сэр, – я глядел на Декстера, не в силах отвести глаз от его лица, искаженного гримасой в тот его последний момент, который стал границей жизни и смерти. – Любая из этих пуль была смертельной. Но тот, кто его убил, проделал это трижды. Кто-то, кому просто нравится нажимать на спусковой крючок, нравится смотреть, как пули рвут тело человека, пусть даже этот человек уже мертв.

– До чего хладнокровно вы об этом рассуждаете, мистер, – Буллен как-то странно посмотрел на меня.

– Конечно, хладнокровно, – я продемонстрировал капитану свой пистолет. – Покажите мне человека, который это сделал, и он получит от меня то же, что получил от него Декстер. В точности то же, и к чертям капитана Буллена и все законы. Вот как я хладнокровен.

– Прошу прощения, Джонни, – голос его снова ожесточился. – Никто ничего не слышал. Почему, хотел бы я знать?

– Он стрелял в упор, возможно даже просто воткнул ствол ему в грудь. Видите следы сгоревшего пороха. Это ослабило звук. Кроме того, все указывает на то, что этот человек, или точнее эти люди, – профессионалы. У них наверняка на пистолетах глушители.

– Понятно, – Буллен обернулся к Макдональду. – Приведите сюда Питерса, боцман. Немедленно.

– Есть, сэр, – Макдональд повернулся кругом, но тут поспешно вмешался я. – Сэр, одно слово прежде, чем уйдет Макдональд.

– В чем дело? – в голосе его сквозило нетерпение.

– Вы собираетесь отправить радиограмму?

– В самую точку попали. Я собираюсь вызвать нам навстречу пару скоростных патрульных катеров. Эти газотурбинные игрушки смогут до нас добраться к полудню. А так как я им сообщу, что у меня на борту за двенадцать часов совершенно три убийства, они будут поспешать. Наигрался я уже в эту хитроумную игру, старший. Эти липовые похороны сегодня утром должны были усыпить их подозрения, привести их к мысли, что мы уничтожили единственную улику против них. А что мы получили в результате? Еще одно убийство.

– Бесполезно, сэр. Теперь уже слишком поздно.

– Что вы имеете в виду?

– Он даже не побеспокоился поставить крышку на место перед тем, как уйти, сэр, – я кивнул на сдвинутую металлическую крышку большого передатчика. Крепежные винты были вывернуты. – Может быть, он спешил удрать, может просто знал, что нет смысла скрывать. Все равно мы рано или поздно обнаружим тело, и скорее рано, чем поздно, – я поднял крышку и отодвинулся в сторону, чтобы Буллен тоже мог посмотреть.

Передатчик этот уже передал свою последнюю радиограмму, в этом не было никакого сомнения. Внутри него была каша из разорванных проводов, мятых железок и битого стекла. Кто-то тут поработал молотком. Для такого вывода больших дедуктивных способностей не требовалось: сам молоток покоился среди искореженных обломков сложнейшей некогда начинки передатчика. Я поставил крышку на место.

– Есть аварийный передатчик, – хрипло сказал Буллен, – в тумбе стола. И бензиновый генератор к нему. Он наверно упустил его из виду.

Но убийца его не упустил, он вообще был не из тех, которые упускают. И тут молоток погулял на славу. Пожалуй, аварийный передатчик пострадал даже сильнее, чем основной. Для полноты картины преступник расколошматил и щиток движка.

– Должно быть, наш приятель снова слушал свой приемник, – тихо заметил Макдональд. – Вот он и явился разбить радиостанцию, чтобы мы больше уже ничего не приняли. Ему повезло. Приди он чуть попозже, радист бы уже вернулся, мои люди драили бы снаружи палубу, и он ничего бы не смог сделать.

– По-моему, везеньем его успехи не объяснить, – возразил я. – Слишком уж он дьявольски удачлив. Не думаю, что действительно пришли какие-то еще сообщения, которые могли его побеспокоить. Он просто боялся, что они могут прийти. Он знал наверняка, что и Питерс, и Дженкинс находятся на похоронах. Возможно, он проверил, что радиостанция заперта. Подождал, пока горизонт не очистится, вышел на палубу, отпер рубку и зашел в нее. А Декстер, к несчастью для себя, увидел, как он заходил.

– Ключ, мистер, – напомнил Буллен. – Ключ. Откуда он взялся?

– Радиотехник в Кингстоне проверял радиостанцию. Помните, сэр? – Еще бы он не помнил. Радиотехник позвонил на корабль и спросил, не требуется ли какой ремонт, а капитан ухватился за это предложение как за ниспосланную Богом возможность запереть радиорубку и отказаться принимать приводящие его в ярость радиограммы из Лондона и Нью-Йорка. – Он там провел часа четыре. На все, что угодно, времени хватит. Он такой же радиотехник, как я королева красоты. У него с собой был страшно внушительный чемодан с инструментами, но я подозреваю, что он пользовался единственным инструментом, если можно так выразиться. Палочкой пластилина снял отпечаток ключа. Вряд ли он успел еще и выпилить ключ на месте. Эти новые американские замки слишком сложные. Так что, я думаю, он там вообще больше ничего не делал.

Догадка моя была совершенно ошибочна. Но мысль о том, что липовый радиотехник во время пребывания в радиорубке мог заниматься еще чем-нибудь, пришла мне в голову лишь спустя много часов. Она лежала совсем на поверхности, как я ее не заметил? Подумай головой пару минут, и допер бы непременно, но прежде чем я подумал головой, пронеслись эти часы, и к тому времени было уже слишком поздно. Слишком поздно для «Кампари», слишком поздно для его пассажиров, недопустимо поздно для стольких уже членов экипажа.

Мы оставили Декстера лежать в радиорубке и заперли дверь на новый замок. Почти пять минут препирались о том, куда спрятать тело, покуда до нас не дошло вполне очевидное решение – оставить его там, где оно находилось. Все равно радиорубка в тот день никому уже была не нужна до тех пор, пока в Нассау на борт не поднимется полиция. Ему там было ничуть не хуже, чем в любом другом месте.

Из радиорубки прямиком направились в телеграфный салон. Тамошние телетайпы были подсоединены к приемо-передающим станциям, настроенным на фиксированную волну бирж Лондона, Парижа и Нью-Йорка. Грамотный в этом деле человек, такой как Питерс или Дженкинс, вполне мог перенастроить их практически на любую волну. Но ни Питерс, ни Дженкинс ничего не могли поделать в той ситуации, которую мы обнаружили. В салоне стояли два больших, остроумно замаскированных под бары передатчика. Оба они подверглись в точности тому же обращению, что и их собратья в радиорубке снаружи не тронуты, внутренности расколошмачены вдрызг. Кто-то ночью славно поработал, радиорубка, должно быть, стояла в списке на последнем месте.

Я посмотрел на Буллена.

– С вашего разрешения, сэр, мы с Макдональдом пойдем взглянем на спасательные шлюпки. В конце концов какая разница, на что терять время.

Он сразу меня понял и кивнул. Постепенно капитан Буллен начинал выглядеть все более затравленным. Он был самый способный, самый знающий капитан «Голубой почты», но никогда за всю его долгую практику ему не приходилось попадать в такую переделку.

Мы с Макдональдом действительно зря потеряли время. У нас было три спасательных шлюпки, снабженных батарейными передатчиками, чтобы можно было передать сигнал бедствия, если «Кампари» будет тонуть или еще почему-то его придется покинуть. Вернее, когда-то раньше снабженных. Но не теперь. Передатчиков не было. Какой смысл терять время, кроша начинку молотком, когда всего-то нужно уронить их за борт. Наш кровожадный приятель ничего не упустил.

Когда мы явились в капитанскую каюту, куда нам было велено прийти и доложить, там в воздухе повисло нечто, совершенно мне не понравившееся. Говорят, можно унюхать страх. Не знаю, но все же ощутить его как-то можно, и он явственно ощущался в этой каюте в девять часов утра. Страх, чувство полной беззащитности перед лицом неведомых могущественных и безжалостных сил материализовались чем-то неощутимо хрупким в атмосфере каюты. Казалось, протяни руку, дотронься, и все разлетится вдребезги.

С капитаном были Макилрой, Каммингс и наш второй помощник Томми Вильсон. Его пришлось поставить в известность. Буллен сказал, что наш спектакль дошел до такой стадии, когда надо ставить в известность всех офицеров в интересах их личной безопасности. Я в этом отнюдь не был уверен. Буллен исподлобья взглянул на нас. Лицо его было сумрачно, но спокойно. Он умел скрывать под маской свои переживания.

– Итак?

Я покачал головой и сел. Макдональд остался стоять, но Буллен раздраженным жестом велел ему сесть и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Полагаю, что это касается всех передатчиков на корабле?

– Да, насколько нам известно, – ответил я и предложил: – Не думаете, что нам стоит пригласить сюда Уайта, сэр?

– Я и сам собирался. – Он потянулся к телефону, сказал пару слов, повесил трубку и обратился ко мне. – У вас, мистер, прошлой ночью была масса светлых мыслей. К сегодняшнему утру хоть одна осталась? – казалось бы, фраза резкая и обидная, но как ни странно в устах Буллена она прозвучала совсем не оскорбительно. Он просто совсем растерялся и теперь хватается за любую соломинку.

– Ни единой. Нам известно только, что Декстер был убит сегодня утром в восемь двадцать шесть, плюс-минус минута. Это совершенно точно. А в этот момент большинство пассажиров сидело за завтраком, это тоже совершенно точно. Не завтракали только мисс Харкорт, мистер Сердан со своими сиделками, мистер и миссис Пайпер из Майами и эта пара из Венесуэлы, Эрнандесы, и их дочь. Вот и все наши подозреваемые, а действительно подозрительных среди них ни одного.

– И все они вчера вечером обедали в то время, как были убиты Броунелл и Бенсон, – добавил задумчиво Макилрой, – за исключением старика и его сиделок. Таким образом, в списке подозреваемых остаются только они, а это не только смешно, но еще и слишком очевидно. Мне кажется, у нас уже немало доказательств того, что людей, которые за всем этим стоят, можно обвинить во всем, в чем угодно, только не в очевидности поступков. Если, конечно, какие-то пассажиры не сообщничают друг с другом.

– Или с командой, – пробормотал Вильсон.

– Что? – старик Буллен испепелил его гневным взором. – Что вы сказали?

– Я сказал: «С командой», – отчетливо повторил Вильсон. Если капитан хотел испугать Томми Вильсона, он попусту терял время. – При этом я имею в виду и офицеров. Согласен, сэр, что узнал об этих убийствах всего несколько минут назад, и признаю, что у меня не было времени привести свои мысли в порядок. Но, с другой стороны, в отличие от всех вас, могу взглянуть на дело свежим взглядом. Я еще не так заблудился в лесу, чтобы не видеть за ним деревьев. Вы все, кажется, убеждены, что виновен кто-то из пассажиров. Наш старший помощник накрепко вдолбил в вас эту мысль. А допустим, пассажир был в сговоре с кем-то из команды… Тому куда как просто было поболтаться около радиорубки и забраться в нее, улучив момент.

– Вы сказали, что старший помощник вдолбил эту мысль нам в головы, – чеканя слова, произнес Буллен. – Что вы имели в виду?

– Только то, что сказал, сэр. Я только… – тут до него дошел смысл слов капитана. – Господи, сэр. Мистер Картер? Вы думаете я сошел с ума?

– Никто не думает, что ты сошел с ума, – успокоил его Макилрой. Наш стармех всегда считал, что Вильсон в плане умственном должен выступать в наилегчайшем весе, но сейчас было видно, что его мнение понемногу меняется. – Команда, Томми. Какие у тебя доводы, чтобы подозревать команду?

– Мотивы, возможности и метод исключения, – не задумываясь, ответил Вильсон. – Мы, кажется, более или менее исключили всех пассажиров. У всех алиби. А мотивы. Какие обычно бывают мотивы?

– Месть, ревность, нажива, – назвал Макилрой. – Обычно эти три.

– Так, значит. Возьмем месть и ревность. Мыслимо ли, чтобы кто-нибудь из пассажиров мог затаить на Броунелла, Бенсона и Декстера такую злость, чтобы прикончить всех троих? Смешно. Нажива? Да на что этой банде разжиревших денежных мешков какая-то мелочь? – он медленно обвел нас взглядом. – А для любого офицера или матроса «Кампари» может и не мелочь. Для меня, например.

– Возможность, Томми, – тактично подсказал ему Макилрой. – Возможность, ты сказал.

– Мне не хотелось бы в этом разбираться, – объяснил Вильсон, – но механиков и палубную команду можно сразу отбросить. Механики, за исключением офицеров во время трапез, никогда не появляются ни на пассажирской, ни на шлюпочной палубе. Людей боцмана пускают туда только во время утренней вахты драить палубу. Но, – он снова, еще медленнее осмотрел нас всех, – каждый офицер, радист, оператор радара, кок, подручный на кухне, стюард имеет полное право в любое время находиться поблизости от радиорубки. Никому и в голову не придет к нему придраться. И не только это…

Раздался стук в дверь, и вошел помощник старшего стюарда Уайт. Выглядел он крайне несчастным, а когда увидел, в каком составе ему подготовлена встреча, совсем посмурнел.

– Проходите и садитесь, – распорядился Буллен. Он дождался, пока Уайт выполнит указание, и продолжал: – Где вы были сегодня утром от восьми до полдевятого, Уайт?

– Сегодня утром от восьми до полдевятого, – Уайт весь ощетинился, – я был на дежурстве, сэр. Естественно. Я…

– Успокойтесь, – устало попросил Буллен. – Никто вас ни в чем не обвиняет. – И более дружелюбно: – У нас очень плохие новости, Уайт. Вас прямо они не касаются, так что не становитесь сразу на дыбы. Вам лучше послушать.

Буллен рассказал ему, ничего не утаивая, о трех убийствах, и в результате все мы немедленно убедились, что Уайта можно смело вычеркнуть из списка подозреваемых. Он мог, конечно, быть хорошим актером, но никакой самый гениальный актер не умеет на глазах публики так изменить цвет лица, как это сделал Уайт. Только что горевшие румянцем, щеки его вдруг стали пепельно-серыми. Он выглядел так плохо, так часто и прерывисто дышал, что я поспешил подняться и подать ему стакан воды. Он осушил его в два глотка.

– Сожалею, что мне пришлось вас расстроить, Уайт, – продолжал Буллен. – Но вам нужно было знать. Теперь скажите, пожалуйста, от восьми до восьми тридцати сколько пассажиров завтракало в каютах?

– Не знаю, сэр. Я не уверен, – он горестно покачал головой, затем усилием воли стряхнул с себя наваждение и сказал уже спокойно: – Простите, сэр. Я припоминаю. Мистер Сердан со своими сиделками, конечно. Семья Эрнандесов. Мисс Харкорт. Мистер и миссис Пайпер.

– Что и говорил мистер Картер, – пробормотал Макилрой.

– Ясно, – Буллен кивнул. – Теперь, Уайт, будьте внимательны. В течение этого времени кто-нибудь из них покидал свои каюты?

– Нет, сэр. Определенно, нет. Во всяком случае на моей палубе. Эрнандесы живут на палубе Б. Но остальные из кают не выходили, только стюарды с подносами. Могу поклясться, сэр. Из моей, вернее мистера Бенсона, будки видны все двери в коридоре.

– Действительно, – согласился Буллен. Он спросил, кто был старшим из стюардов на палубе Б, поговорил с ним по телефону и повесил трубку. – Хорошо, Уайт, можете идти. Приглядывайтесь, прислушивайтесь и немедленно докладывайте мне, если заметите что-нибудь необычное. И никому ничего не рассказывайте.

Уайт поднялся и вышел. Он явно был рад уйти.

– Вот, значит, как обстоят дела, – угрюмо подытожил Буллен. – Все, я имею в виду всех пассажиров, вне подозрения. Начинаю подумывать, что в конце концов вы, может быть, и правы, мистер Вильсон, – он иронически посмотрел на меня. – А вы как думаете теперь, мистер Картер?

Я поглядел на него, потом на Вильсона и сказал:

– Похоже, что только в версии Вильсона кое-как сходятся концы с концами. То, что он говорит, логично, вполне правдоподобно и соответствует фактам. Чересчур логично, чересчур правдоподобно. Я в это не верю.

– Почему? – возмутился Буллен. – Вы что, не можете поверить, что кто-то из экипажа «Кампари» мог быть подкуплен? Или потому, что это опровергает все ваши собственные любимые теории?

– Не могу я сейчас сказать, почему да или почему нет, сэр. Это просто интуиция, я так чувствую.

Капитан Буллен хмыкнул, притом не очень-то обнадеживающе, но неожиданно помощь пришла со стороны старшего механика.

– Согласен с мистером Картером. Нам противостоят очень умные люди, если это вообще люди, – он помолчал и спросил вдруг: – Деньги за проезд отца и сына Каррерасов уже заплачены?

– Какое, к черту, это имеет ко всему остальному отношение? – поинтересовался Буллен.

– Заплачены деньги? – повторил Макилрой, глядя на Каммингса.

– Заплачены, – тихо ответил тот. Он никак не мог прийти в себя от потрясения, вызванного смертью своего друга Бенсона.

– В какой валюте?

– Чеком Нью-Йоркского банка.

– Так-так, долларами значит. Вот это, капитан Буллен, уже интересно. Заплачено долларами. Однако в мае прошлого года генералиссимо объявил уголовным преступлением хранение любой иностранной валюты. Любопытно, откуда они взяли эти деньги? И почему им было разрешено платить ими? Вместо того, чтобы деньги отобрать, а сынка с папашей отправить в лагерь?

– Что вы предлагаете, стармех?

– Ничего, – признался Макилрой. – В этом вся закавыка. Я совершенно не вижу, как этот факт можно связать с остальными. Просто считаю, что он весьма любопытен, а в нынешних обстоятельствах все любопытное заслуживает расследования, – некоторое время он сидел молча, затем, как бы вслух размышляя, заявил: – Полагаю, вы знаете, что наш друг генералиссимо недавно получил подарок с той стороны Железного занавеса? Два фрегата и эсминец? Военно-морская мощь сей державы разом утроилась. Я также предполагаю, что вам известно об отчаянной нехватке средств у генералиссимо. Его режим трещит по швам из-за их отсутствия, и именно это лежит в основе кровавых беспорядков на прошлой неделе. А все мы знаем, что у нас на борту находится дюжина людей, за которых можно получить выкуп Бог знает во сколько миллионов. И если сейчас из-за горизонта покажется фрегат и прикажет нам остановиться – мы ведь даже SOS не сможем отстучать с нашими разбитыми передатчиками.

– В жизни не слыхал столь вздорного предположения, – отрезал капитан Буллен. Но вздорное или нет, вы задумались об этом, капитан Буллен, сказал я себе, клянусь Богом, вы задумались об этом. – Могу разбить вашу версию в пух и прах. Как может нас найти любой корабль? Где нас искать? Вчера ночью мы сменили курс, сейчас мы в сотне миль от того места, где нас можно было ожидать, даже если бы вдруг стал известен наш прежний маршрут.

– В этом отношении позволю себе поддержать аргументы стармеха, сэр, – вставил я. Не было особого смысла упоминать, что идея Макилроя мне казалась столь же далекой от истины, как и капитану. – У того, у кого есть приемник, вполне может оказаться и передатчик, а Мигель Каррерас сам при мне упоминал, что ему приходилось командовать собственными кораблями. Определиться по солнцу или по звездам для него не составит труда. Ему, возможно, известно наше положение с точностью до десяти миль.

– А эти сообщения, что мы получили, – продолжал Макилрой, – одно или несколько? Сообщения такой отчаянной важности, что двоим пришлось умереть, а возможность того, что придет новая радиограмма, привела к смерти третьего. Какое сообщение, капитан, какое такое исключительной важности сообщение? Предупреждение. От кого, откуда, мне неизвестно. Попади они к нам в руки, и были бы нарушены чьи-то тщательно разработанные планы, а о размахе этих планов можно судить по тому, что три человека были убиты, только чтобы это сообщение не попало к нам в руки.

Старик Буллен был потрясен. Он старался этого не показывать, но потрясен был. И глубоко. Я понял это, когда в следующий момент он обратился к Томми Вильсону.

– На мостик, мистер Вильсон. Усильте наблюдение и так до тех пор, пока мы не придем в Нассау, – он посмотрел на Макилроя. – Если мы вообще придем в Нассау. Сигнальщику не отходить от светового телеграфа. Подготовьте флажками сигнал на нок-рее «Нуждаюсь в помощи». На радаре – если они хоть на секунду отвернутся от экрана – спишу на берег. Неважно какой пустяк заметят, на какой дистанции – немедленно докладывать на мостик.

– Мы обратимся к ним за помощью, сэр?

– Вы форменный болван, – рявкнул Буллен. – Мы что есть духу помчимся в противоположном направлении. Вы что, желаете сами любезно подойти к эсминцу на дистанцию прямого выстрела? – сомнений, что Буллен окончательно запутался, не оставалось никаких. В своих распоряжениях он противоречил сам себе.

– Так значит вы согласны со стармехом, сэр? – осведомился я.

– Я сам не знаю, чему верить, – проворчал Буллен, – вот и перестраховываюсь.

Когда Вильсон вышел, я сказал:

– Возможно, прав стармех, возможно, Вильсон. И совместить их версии тоже можно: вооруженному нападению на «Кампари» помогает пятая колонна из подкупленных членов экипажа.

– Но вы-то сами по-прежнему в это не верите, – спокойно заметил Макилрой.

– Я, как и капитан. Не знаю, чему верить. Но одно я знаю наверняка. Приемник, который перехватил сообщение, мы так и не нашли. А в нем ключ ко всему.

– И именно этот ключ мы должны обнаружить, – капитан Буллен грузно поднялся. – Стармех, вас я попрошу пойти со мной. Мы лично займемся поисками этого приемника. Начнем с моей каюты, потом вашу, потом каюты всех членов экипажа «Кампари». Потом мы осмотрим все места снаружи кают, где он может быть спрятан. Макдональд пойдет с нами.

Старик всерьез взялся за дело. Если приемник действительно был в каютах экипажа, он его разыщет. Тот факт, что он предложил начать обыск с собственной каюты, служил тому достаточной гарантией. Он продолжал:

– Мистер Картер, мне кажется, сейчас ваша вахта.

– Так точно, сэр. Но за меня часок мог бы отстоять Джеймисон. Будет разрешение обыскать каюты пассажиров?

– Прав был Вильсон насчет тех, кто за деревьями не видит леса, мистер. – Лишнее подтверждение того, как расстроен был Буллен. Обычно при всех обстоятельствах это был щепетильнейший человек. В присутствии боцмана он никогда бы не позволил себе произнести те слова, что он адресовал Вильсону и мне. Он посмотрел на меня исподлобья и зашагал к выходу. Разрешения я так и не получил, но и запрещения тоже. Взглянул на Каммингса, тот кивнул и поднялся.

Нам с начальником хозяйственной службы повезло с условиями обыска в том смысле, что никого не пришлось выпроваживать из кают: все они и без того были пусты. Радиосводки предупреждали о резком ухудшении погоды к юго-востоку от нас. По прогнозам погода и у нас должна была вот-вот испортиться. Посему верхняя палуба была полна народу – люди вознамерились напоследок попользоваться ясным солнышком. Даже старый Сердан был на палубе в сопровождении своих бдительных сиделок. Высокая, при непременной сумке с вязаньем на коленях, деловито перебирала спицами, вторая, с целой кипой журналов, читала. Видно было, что, как обычно у хороших сиделок, собственные занятия отвлекали лишь небольшую долю их внимания. За Серданом они поглядывали, как две несушки за одним цыпленком. Сердан платил своим сиделкам не за красивые глаза. Сам он сидел в кресле-каталке с ярким пледом на костлявых коленках. Проходя мимо, я долго и внимательно смотрел на этот плед, но только попусту терял время. Он был так плотно обернут вокруг его мощей, что под ним и спичечного коробка было не спрятать, не то что приемник.

Поставив на стреме двух стюардов, мы тщательнейшим образом прошлись по всем каютам палуб А и Б. У меня для прикрытия был с собой еще мегомметр. По легенде, мы пытались обнаружить пробой изоляции силового кабеля. Никакой пассажир с рыльцем в пушку ни на секунду бы нам, конечно, не поверил, поэтому мы решили, что со стюардами оно будет вернее. Пассажирам на борту «Кампари» совершенно не нужны были собственные приемники. С обычной для «Кампари» экстравагантностью каждая каюта была оборудована даже не одной, а двумя радиоточками. Все они были подключены к приемникам телеграфного салона. Простым нажатием кнопки выбиралась любая из восьми станций. Об этом говорилось в рекламной брошюре, поэтому никому и в голову не приходило тащить с собой приемник.

Мы с Каммингсом ничего не пропустили. Мы обследовали все шкафы, гардеробы, тумбочки, кровати, даже шкатулки с дамскими драгоценностями. Нигде ничего, кроме как в единственном месте – каюте мисс Харкорт. Там был переносной транзисторный приемник, но я и раньше знал, что он там есть. Ежевечерне при хорошей погоде мисс Харкорт появлялась на палубе в одном из своих вечерних платьев, усаживалась в кресло и крутила ручку настройки, пока не находила подходящую медленную мелодию. Возможно, она думала, что это способствует созданию той колдовской, загадочной атмосферы, которая должна окружать королеву экрана; возможно, считала это романтичным; могло, конечно, оказаться, что ей попросту нравятся медленные мелодии. Как бы то ни было, одно можно сказать наверняка: мисс Харкорт мы не подозревали. Чего ради вдаваться в тонкости – ей просто не хватило бы ума. И откровенно говоря, даже при всех ее претензиях она была слишком красива.

Потерпев поражение, я удалился на мостик и принял вахту у Джеймисона. Прошел еще битый час, прежде чем на мостике появился другой проигравший – капитан Буллен. Не нужно было объяснять мне, что он проиграл: на нем это было написано – на грустном, встревоженном лице, на опустившихся широких плечах. А мой отрицательный жест головой сказал ему все, что он хотел выяснить. Про себя я отметил, что в случае вполне вероятного увольнения лордом Декстером нас обоих из «Голубой почты» мне следует решительно отмести возможное предложение Буллена совместно поступить на работу в детективное агентство. Более верного шанса умереть с голоду и представить себе нельзя.

Мы вышли на второй отрезок маршрута, десять румбов к западу, носом прямо на Нассау. Двенадцать часов, и мы на месте. Глаза мои болели от беспрерывного обшаривания взглядом моря и неба на горизонте. Хоть я и знал, что, по меньшей мере, десятеро занято тем же делом, остановиться не мог. Верил я в версию Макилроя или нет, но вел себя так, будто верил. Но горизонт оставался чистым, совершенно, неправдоподобно даже чистым, хотя мы шли по весьма оживленной морской дороге. Динамик прямой связи с радарной рубкой упрямо молчал. У нас был экран радара и на мостике, но редко кто на него смотрел. Уолтерс, вахтенный оператор, мог расшифровать всплеск на экране прежде, чем любой из нас вообще бы его заметил.

После получасового безостановочного, сосредоточенного хождения по мостику, Буллен собрался отчалить. На самом верху трапа он заколебался, повернулся, подозвал меня рукой и отошел к краю правого крыла мостика. Я последовал за ним.

– Все думал о Декстере, – тихо сказал он. – Какой будет эффект, если я объявлю, что Декстер убит? Я уже бросил волноваться за пассажиров, меня сейчас заботит жизнь всех на борту.

– Никакого, – ответил я. – Никакого, кроме всеобщей паники.

– Вы не думаете, что злодеи, затеявшие это дело, могли бы его в таком случае отложить? В чем бы оно ни заключалось.

– Совершенно уверен, что нет. Поскольку до сих пор про Декстера ничего не говорится, не предпринималось попытки как-то объяснить его отсутствие, они наверняка знают: нам известно, что он убит. Им чертовски хорошо известно, что вахтенный офицер не может просто так, за здорово живешь, исчезнуть с мостика. Мы только вслух подтвердим им то, что они знают и без этого. Эту шайку такой ерундой не испугаешь. Профессионалы так грязно могут работать, только если ставка дико высокая.

– Именно так я и сам думал, Джонни, – грустно сказал он. – Именно так я думал и сам, – он повернулся и начал спускаться, а на меня внезапно сошло прозрение, как будет выглядеть со спины Буллен глубоким стариком.

На мостике я оставался до двух часов, много позже обычного времени смены вахты, но ведь именно я лишил Джеймисона, который должен был заступать, большей части утреннего отдыха. Из камбуза принесли поднос. Впервые в жизни я, не попробовав, отослал обратно подношение Энрике. Принимая вахту, Джеймисон, помимо стандартных замечаний о курсе и скорости, не проронил ни слова. Судя по выражению его перекошенного, упрямого лица, можно было подумать, что он тащит на плечах грот-мачту «Кампари». Буллен с ним говорил, возможно, уже успел поговорить со всеми офицерами. Теперь все они, естественно, расстроены и испуганы до чертиков, как пара старых дев поблизости от мужского монастыря. Чего еще он мог добиться своей беседой?

Я пошел в каюту, закрыл дверь, сбросил рубашку, ботинки и растянулся на койке – четырехтумбовые лежбища для экипажа предусмотрены не были. Вентилятор кондиционера приладил так, чтобы он гнал холодную струю мне прямо в лицо. Затылок ныл, и ныл препротивно. Поправил под ним подушку, надеясь ослабить боль. Он ныл по-прежнему. Плюнул на него и попробовал подумать. Кому-то ведь надо было думать, а я видел, что Буллен не в том состоянии, чтобы мыслить. Я, собственно, тоже был не в том состоянии, но тем не менее мыслил и готов был поспорить на последний пенс, что враг а к этому времени иначе о нем не мог думать – знал наш курс, цель и время прихода не хуже нас самих. Я также знал, что они не могут нам позволить прийти вечером в Нассау. По крайней мере, пока не завершат того, что задумали. Что бы это ни было. Кому-то думать надо. Со временем было совсем туго.

К трем часам я ни к чему не пришел. Возился с этой проблемой, как терьер возится со старым шлепанцем. Рассмотрел ее со всех мыслимых углов, выдвинул дюжину различных решений, одно невероятнее другого, изобличил дюжину убийц, одного немыслимей другого. Размышления завели в тупик. Я потихоньку сел, памятуя о негнущейся шее, достал из буфета бутылку виски, плеснул в стакан, разбавил водой, опрокинул, и решив, что нарушать так нарушать, налил еще. Эту дозу поставил на столик у койки и снова лег. Виски сделало свое дело – никогда я не устану повторять, что в качестве смазки для заржавевших мозгов нет ничего, равного виски. После пятиминутного лежания на спине и бессмысленного глазения в потолок до меня вдруг дошло. Дошло внезапно, зримо, как озарение, и я ни на секунду не усомнился, что прав. Приемник! Приемник, который перехватил радиограмму. Не было никакого приемника! Господи, да только слепец вроде меня мог не допереть до этого. Не было, конечно, никакого приемника. Было нечто совсем иное. Я рывком сел в кровати, чувствуя себя Архимедом, выскакивающим из ванны, и взвизгнул от боли, будто раскаленным клинком пронзившей мне шею.

– Вы часто подвержены таким судорогам или это вообще ваше обычное времяпрепровождение в одиночестве? – полюбопытствовал заботливый голос со стороны двери. У входа, в белом шелковом платье с квадратным вырезом, стояла Сьюзен Бересфорд. Ироническое выражение ее лица не скрывало тревоги. Так глубоко я ушел в себя, что даже и не заметил, как отворилась дверь.

– Мисс Бересфорд, – правой рукой я потер шею. – Что вы здесь делаете? Вы знаете, что пассажирам запрещено заходить в каюты офицеров.

– Нельзя? А мне казалось, что мой отец неоднократно тут болтал с вами во время прошлых поездок.

– В отличие от вас отец ваш не молод, не принадлежит к женскому полу и состоит в браке.

– Фи, – она шагнула в каюту и захлопнула за собой дверь. Улыбка сразу же исчезла с ее лица. – Может, хоть вы со мной поговорите, мистер Картер?

– С величайшим удовольствием, – галантно ответствовал я. – Только не здесь и… – Я на ходу передумал. Повисло тягостное молчание.

– Видите ли, вы единственный человек, с кем я могу поговорить.

– Да? – я находился в каюте наедине с красивой девушкой, которая жаждала говорить со мной, а я ее даже не слушал. Я проигрывал в уме один вариант. В частности, в нем участвовала и Сьюзен Бересфорд, но лишь эпизодически.

– Да снизойдите же вы, наконец, – рассердилась она.

– Слушаюсь, – покорно согласился я. – Снизошел.

– До кого, интересно?

– До вас, – я потянулся к стакану. – Ваше здоровье!

– Мне казалось, вам запрещено спиртное на службе?

– Правильно казалось. Что вам нужно?

– Мне нужно знать, почему со мной никто не хочет говорить, – я попытался было встрять, но она остановила меня рукой. – Оставьте, пожалуйста, ваш юмор, мне так тревожно. Ведь правда, случилось что-то ужасное? Вы сами знаете, что я больше разговариваю с офицерами, чем с другими пассажирами, – я не воспользовался возможностью отпустить шпильку по этому поводу, – а теперь никто со мной не хочет разговаривать. Папа говорит, что я это придумываю. Да нет же, знаю, что нет. Не хотят они говорить. И совсем не из-за меня. Знаю. Они все чем-то до смерти напуганы, ходят с суровыми лицами, ни на кого не глядят, только друг с другом переглядываются. Ведь что-то случилось? Что-то ужасное? А четвертый помощник Декстер тоже пропал?

– Что могло случиться, мисс Бересфорд?

– Ну, пожалуйста, – жалко, что некому было зафиксировать, как Сьюзен Бересфорд меня умоляла. Она пересекла каюту – при тех размерах помещения, которые старый Декстер счел подходящими для старших помощников на своих кораблях, для этого достаточно было всего пары шагов – и встала рядом со мной. – Скажите мне правду. За двадцать четыре часа мы лишились трех человек – не уверяйте меня, что это совпадение. А все офицеры выглядят так, будто им уже подписан смертный приговор.

– Вам не кажется странным, что вы единственная заметили что-то необычное? А как насчет остальных пассажиров?

– Остальные пассажиры! – судя по тону, остальных пассажиров она не очень-то жаловала. – Да как они что-то могут заметить, когда женщины все либо почивают в своих постелях, либо сидят кто у парикмахера, кто у массажистки, а мужчины собрались кружком в телеграфном салоне, как плакальщики на похоронах, потому что, видите ли, сломались их любимые биржевые телетайпы. И никто не задумается. Почему сломались телетайпы? Почему «Кампари» идет так быстро? Я только что была на корме и слушала машину. Наверняка могу сказать, что мы никогда еще так быстро не шли.

Она упустила немногое, в этом следовало признаться. Я спросил:

– А почему вы явились ко мне?

– Папа посоветовал, – она заколебалась, губы ее тронула улыбка. – Он сказал, что я слишком много выдумываю, а для человека, который склонен к иллюзиям и обладает чрезмерно развитым воображением, он не может предложить ничего лучшего, чем посетить старшего помощника Картера, который ни о том, ни о другом не имеет понятия.

– Ваш отец ошибся.

– Ошибся? У вас что, тоже бывают иллюзии?

– Насчет того, что вы выдумываете. Вы ничего не выдумываете, – я расправился с виски и встал. – Случилось что-то, мисс Бересфорд, серьезное притом.

Она внимательно посмотрела мне в глаза и спокойно попросила:

– Вы расскажете мне, что именно? Пожалуйста! – от обычной холодной ироничности ни в голосе, ни на лице не осталось и следа. Это была совсем новая Сьюзен Бересфорд, не та, которую я знал. Надо признаться, эта нравилась мне значительно больше. Впервые меня осенило, что, может быть, это и есть настоящая Сьюзен Бересфорд. Если на тебе вывешена табличка с ценой в незнамо сколько миллионов долларов, а ты идешь по лесу, кишащему волками, которые все норовят оторвать кусок пожирнее, да заполучить талон на пожизненную кормежку, тут волей-неволей приходится изобретать какую-нибудь защиту. Я вынужден был согласиться, что редко покидавшая ее презрительно-холодная ироничность была неплохой красной тряпкой от волков. – Расскажите мне, пожалуйста! – повторила она. Она стояла совсем вплотную ко мне, ее зеленые глаза опять начали свои колдовские фокусы, и я опять сразу забыл, как дышать. – Думаю, мне можно доверять, мистер Картер.

– Да, – я отвел взгляд, это отняло у меня весь остаток воли, но взгляд отвел и постепенно сумел наладить дыхание. Вдох-выдох, выдох-вдох, ничего трудного, когда разделаешься с наваждением. – Я тоже думаю, вам можно доверять, мисс Бересфорд. Я расскажу вам. Но не сейчас. Если бы вы знали почему, вы бы не стали дальше настаивать. На палубе кто-нибудь из пассажиров принимает солнечные ванны?

– Что? – от неожиданного поворота темы она захлопала ресницами, но быстро опомнилась и показала рукой на море. – Какие ванны?

Я посмотрел и увидел, что она имела в виду. Солнце скрылось за набежавшими с востока темными, тяжелыми тучами. Волнение не усилилось, но мне показалось, что резко похолодало. Погода совсем не нравилась. Легко было понять, почему на палубе не было пассажиров. Это осложняло дело. Но у меня был наготове другой вариант.

– Я понял вас. Обещаю вам рассказать все, что вы захотите узнать, сегодня же вечером, – срок был назначен предельно растяжимый, – если вы, в свою очередь, обещаете никому не рассказывать о моем признании и кое-что для меня сделаете.

– Что?

– Сегодня ваш отец устраивает в гостиной коктейль в честь дня рождения вашей матери. Сбор назначен на семь сорок пять. Уговорите его перенести начало на семь тридцать. Мне нужно чуть больше времени до ужина не спрашивайте пока, зачем. Придумайте любую причину, только не впутывайте меня. И попросите отца пригласить на коктейль старого мистера Сердана. Пусть он приезжает на каталке и со своими сиделками. Вытащите его на вечеринку. У вашего отца огромная сила убеждения, а вы можете его убедить сделать все, что захотите. Скажите ему, что жалеете бедного старичка, который все время остается не при деле. Скажите ему что угодно, только пусть Сердан явится на коктейль. Вы даже не представляете себе, как это важно.

Она посмотрела на меня в раздумье. У нее были действительно необычайные глаза – три недели уже длился наш рейс, а я до сих пор толком их не рассмотрел. Глаза густо-зеленые и в то же время полупрозрачные, как морская вода над песчаной банкой у Наветренных островов, глаза, которые переливались и мерцали, как зеркальная гладь воды, взъерошенная кошачьей лапой бриза, глаза, которые… – я с трудом отвел свои буркалы. Раскинь мозгами, Картер. «Поговори с Картером», - сказал старый Бересфорд. Вот мужчина для тебя. Без фантазий. Именно так он думал. Тут до меня дошло, что она что-то тихо говорит.

– Я это сделаю. Обещаю вам. Не знаю, по какому следу вы идете, но чувствую, что это верный след.

– Что вы этим хотите сказать?

– Эта сиделка мистера Сердана. Длинная, с вязаньем. Она в вязанье ни капельки не смыслит. Сидит просто, перебирает спицами, завяжет петлю, распустит, работа не движется. Я-то знаю. Можно быть миллионерской дочкой и управляться со спицами не хуже любой другой девчонки.

– Что? – я схватил ее за плечи и посмотрел на нее сверху вниз. – Вы это видели? Вы в этом уверены?

– Совершенно уверена.

– Ну ладно, – я все еще смотрел на нее, но видел уже не ее глаза, а что-то совсем другое, и это другое мне ничуть не нравилось. Я подвел итог: – Это очень, очень интересно. Я к вам зайду позднее. Будьте хорошей девочкой и устройте, пожалуйста, все со своим папой.

Я рассеянно похлопал ее по плечу, отвернулся и уставился в иллюминатор. Через несколько секунд понял, что она еще не ушла. Отворила дверь и, держась за ручку, весьма странно на меня смотрела.

– Может, вы мне предложите еще леденчик пососать? – если вы в силах представить себе голос одновременно умильный и злой, так у нее был именно такой. – Или ленточку в косички повязать? – высказавшись, она с силой захлопнула за собой дверь. Та, правда, не развалилась, но исключительно потому, что была стальная.

В любое другое время я посвятил бы несколько минут размышлениям о таинственных и удивительных озарениях женского ума, но сейчас было не любое другое время. Не знаю уж какое, но только не такое. Напялил ботинки, рубашку и китель, вытащил из-под матраса кольт, засунул его под ремень и отправился на поиски капитана.

Глава 6

Среда. 19.45–20.15

У мистера Бересфорда в этот вечер не было оснований жаловаться на посещаемость своего мероприятия. Все до единого пассажира явились на коктейль в честь его жены, и, насколько я мог видеть, все свободные от вахты офицеры тоже. Вечеринка началась великолепно: без четверти восемь практически каждый – и каждая, кстати – проходился уже по второму коктейлю, а коктейли, подаваемые в гостиной «Кампари», маленькими никогда не были.

Бересфорд с женой ходили по кругу, беседуя по очереди со всеми гостями, и сейчас наступала моя очередь. Они приблизились ко мне, я поднял стакан и сказал:

– Долгих лет, миссис Бересфорд.

– Благодарю, молодой человек. Наслаждаетесь?

– Конечно. Как и все. Да и вы тоже должны бы, в первую очередь.

– Да, – в голосе ее мне послышались едва уловимые нотки сомнения. – Не знаю, прав ли был Джулиус. Я хочу сказать, что меньше суток прошло… – Если вы говорите о Бенсоне и Броунелле, мадам, то вы сокрушаетесь напрасно. Вы ничего лучше не могли придумать, чем это устроить. Уверен, что каждый пассажир на корабле благодарен вам. Вы очень помогли вернуть жизнь на корабле в нормальное русло. Про офицеров я и не говорю.

– Именно это и я тебе говорил, дорогая, – Бересфорд погладил руку жены и взглянул на меня. В уголках его глаз пряталась усмешка. – Моя жена, так же как и дочь, свято верит вашим суждениям, мистер Картер.

– Да, сэр. А не смогли бы вы убедить свою дочь не заходить в каюты офицеров?

– Нет, – с сожалением ответил Бересфорд. – Это невозможно. Юная леди слишком самостоятельна, – он улыбнулся. – Готов поспорить, что она даже не постучала.

– Не постучала, – я посмотрел через весь салон туда, где мисс Бересфорд с бокалом «мартини» околдовывала глазами Тони Каррераса. Они составляли великолепную пару. – Ее, извините, просто какая-то идея фикс насчет того, что на «Кампари» что-то не так. Ее, наверно, выбили из колеи несчастные события минувшей ночи.

– Естественно. И вам удалось устранить… эту идею фикс?

– Мне кажется, да, сэр.

Последовала непродолжительная пауза, которую нетерпеливо прервала миссис Бересфорд.

– Джулиус, тебе не надоело ходить вокруг да около?

– Подожди, Мэри, я думаю…

– Глупости, – отрезала она. – Молодой человек, известна ли вам основная причина, по которой я отправилась в это путешествие? Если, конечно, – она улыбнулась, – не говорить о еде. Потому что меня попросил мой муж. Потому что ему нужно было мое мнение – о вас. Как вы знаете, Джулиус совершил несколько поездок на вашем корабле. Он, как говорится, положил на вас глаз. Могу признаться, что мой муж сделал свое состояние не столько собственной работой, сколько подбором подходящих людей для работы на себя. Он еще ни разу не ошибся. Не думаю, что он и сейчас делает ошибку. И у вас есть еще одна, весьма специфическая рекомендация.

– Да, мадам? – вежливо поинтересовался я.

– Вы единственный из наших знакомых молодой человек, который не превращается в коврик для вытирания ног, как только наша дочь появляется в поле зрения. Очень существенное достоинство, можете мне поверить.

– Вы бы хотели работать у меня, мистер Картер? – прямо спросил Бересфорд.

– Думаю, что да, сэр.

– Отлично, – миссис Бересфорд взглянула на мужа. – Все улажено.

– И будете? – прервал ее Джулиус Бересфорд.

– Нет, сэр.

– Почему нет?

– Потому что вы занимаетесь сталью и нефтью. Я знаю только море и корабли. Между теми и другими нет ничего общего. У меня нет знаний для работы у вас, а в моем возрасте уже поздно учиться. Согласиться же на работу, для которой у меня не хватает знаний, я не могу.

– Даже при двойном окладе? Или тройном?

– Очень благодарен за предложение, сэр, поверьте мне. Я действительно высоко его ценю. Но деньги тут не самое главное.

– Ну что ж, – Бересфорды переглянулись. Они не выглядели слишком расстроенными моим отказом, да и причины особой расстраиваться не было. – Мы задали вопрос, мы получили ответ. Все в порядке, – он резко сменил тему разговора. – Как вы расцениваете мой подвиг? Я вытащил-таки к нам старика.

– Думаю, с вашей стороны это очень предусмотрительно, – я бросил взгляд в сторону Сердана, который сидел в своей каталке около двери со стаканом «шерри» в руке. Рядом на диванчике примостились сиделки. Обе тоже со стаканами «шерри». Старик оживленно беседовал с капитаном. – Должно быть, он живет совсем затворником. Трудно было его уговорить?

– Нисколько. Он очень обрадовался приглашению, – я мысленно занес эту информацию в свое досье. Из беседы же с Серданом вынес впечатление, что в таком приглашении единственно обрадовать его могла лишь возможность ответить резким отказом. – Вы извините нас, мистер Картер? Долг хозяев развлекать гостей.

– Конечно, сэр, – я шагнул в сторону, давая им пройти, но миссис Бересфорд задержалась около меня и насмешливо улыбнулась.

– Вы, мистер Картер, чрезвычайно негибкий молодой человек. Не подумайте только, что я намекаю на последствия вашего вчерашнего происшествия.

Они тронулись. Я следил за ними взглядом, покуда немного не утихомирился растревоженный рой мыслей в голове, затем пересек комнату, направляясь к скрытому стенкой вьющихся растений проходу за стойку бара. Каждый раз, подходя к этому проходу, удивлялся, почему у меня в руке стакан, а не мачете, чтобы пробить себе дорогу в джунглях цветов, кустов в горшках, кактусов и целых гирлянд из лиан, которые превращали этот бар в наиболее экзотическую распивочную из когда-либо созданных человеком. Дизайнер по интерьеру, чувствовалось, всю душу вложил в свое творение. Ему было проще, ему не надо было жить рядом с этим. Он получил гонорар и вернулся тихо-мирно в свой особнячок где-нибудь в южном Лондоне, к своей жене, которая мгновенно выставила бы его за порог, если бы он осмелился украсить подобным образом свой дом. Но пассажирам, похоже, это нравилось.

Не слишком поцарапавшись, я пробрался за стойку и приветствовал бармена:

– Как дела, Луи?

– Отлично, сэр, – ответил Луи, насупившись. Плешивая макушка его блестела от пота, тоненькие усики нервно подергивались. На корабле нарушался порядок, а Луи не любил, когда нарушается порядок. Немного оттаяв, заметил: – Похоже, что они сегодня пьют изрядно больше, чем обычно, сэр.

– Ничего, дальше будет больше, – я отошел к полкам с хрусталем, откуда была видна внутренность стойки, и тихо сказал: – Не очень-то ты комфортабельно устроился.

– Господи, да где уж тут! – и действительно трудновато было боцману разместиться под стойкой – бедняга скрючился, задрав колени к подбородку, но по крайней мере с той стороны стойки заметить его было невозможно. – Затекло все, сэр. Боюсь, что когда нужно будет, и пошевелиться не смогу.

– И бесишься еще небось от окружающих запахов, – сочувственно заметил я. Хладнокровие мое было чисто напускное. Я постоянно вынужден был вытирать ладони о китель, но сколько ни старался, сухими они не становились. Снова подошел к стойке. – Двойное виски, Луи. Большое двойное виски.

Бармен наполнил стакан и молча подтолкнул его ко мне. Я поднес его к губам, потом опустил ниже уровня стойки, и он весь исчез в огромной высунувшейся лапе. Как будто обращаясь к Луи, я спокойно сказал:

– Если потом капитан учует запах, можешь оправдаться, что тебя облил неуклюжий черт Луи. Я вернусь через пять минут.

– А если нет? Если случится что-нибудь?

– Да поможет мне Бог. Старик не задумается скормить меня акулам.

Я выбрался из джунглей и прогулочным шагом двинулся к двери. При этом видел, что Буллен пытается перехватить мой взгляд, но сделал вид, что не замечаю – старина был худшим актером в мире. Улыбнулся Сьюзен Бересфорд и Тони Каррерасу, достаточно вежливо склонил голову перед Серданом, чуть кивнул его сиделкам. Худая, как я заметил, вернулась к своему вязанью, и, на мой взгляд, получалось у нее неплохо. Наконец, оказался у двери. Едва захлопнув дверь, с прогулочного шага перешел на бег. До входа в пассажирское помещение палубы А добрался за десять секунд. В середине длинного коридора сидел в своей будке Уайт. Я быстро подошел к нему, выдвинул ящик его стола и достал четыре лежавших там предмета: кольт, фонарик, отвертку и отмычку. Кольт сунул за пояс, фонарик в один карман, отвертку в другой. Уайт на меня и не смотрел. Он уставился в угол своей будки, как будто меня не существовало. Руки он сцепил вместе, как на молитве. Хорошо бы он помолился за меня. Но даже сжав руки, он не мог сдержать их дрожь.

Так же молча я вышел от него и через десять секунд был уже в каюте Сердана и сиделок за запертой дверью. Поддавшись внезапному наитию, зажег фонарик и обвел лучом дверь. Дверь была бледно-голубая и переборка тоже бледно-голубая. С переборки свешивалась, на пару дюймов ниже верха двери, бледно-голубая нитка. Разорванная бледно-голубая нитка – для людей, которые ее повесили, несомненное доказательство нежелательного визита. Насчет этого я не беспокоился. Меня волновало то, что судя по этой нитке, кто-то начал принимать меры предосторожности, заподозрив неладное. Это могло сильно осложнить нашу задачу. Возможно, нам следовало все-таки объявить о гибели Декстера.

Через спальню сиделок и гостиную я прошел прямо в спальню Сердана. Шторы были спущены, но свет зажигать я не стал. Снаружи свет все-таки можно было заметить, а если они действительно стали так подозрительны, кто-нибудь вполне мог удивиться моему неожиданному уходу и выйти за мной прогуляться. Я сфокусировал луч фонарика и провел им по потолку и переборкам. Вентиляционная шахта шла внутри корабля от носа к корме. Одна из решеток находилась прямо над кроватью Сердана. Мне даже не понадобилась отвертка. Я направил на решетку луч фонарика и увидел, как внутри что-то заблестело. Я просунул за решетку два пальца и не без труда вытащил это что-то наружу. Пара наушников. Я снова посветил внутрь. Провод от наушников кончался вилкой. Она была вставлена в розетку, укрепленную на верхней стенке вентиляционной трубы. Прямо надо мной находилась радиорубка. Я выдернул вилку, намотал провод на наушники и погасил фонарик.

Уайт пребывал в том же состоянии, в каком я его оставил, вибрируя, как камертон. Я открыл ящик и положил обратно ключ, отвертку и фонарик. Наушники оставил у себя. И пистолет тоже.

Когда вернулся в гостиную, публика была уже на стадии третьего коктейля. Чтобы это определить, мне не пришлось считать пустые бутылки. Смех, оживленный разговор, усилившийся шум позволяли вычислить номер стакана с полной достоверностью. Капитан Буллен по-прежнему болтал с Серданом. Длинная сиделка по-прежнему вязала, короткая держала свеженаполненный стакан. Томми Вильсон сидел у стойки. Я потер рукой щеку, и он вынул изо рта и потушил сигарету. Я видел, как он сказал что-то сидевшим рядом Мигелю и Тони Каррерасам – конечно, в этом гаме на расстоянии двадцати футов не было слышно ни слова. Тони Каррераса, судя по движению бровей, это и позабавило, и озадачило.

Я присоединился к капитану Буллену и Сердану. Длинные речи мне не принесли бы толку, а говорить с подобными людьми намеками мог только дурак, ни в грош не ставящий собственную жизнь.

– Добрый вечер, мистер Сердан, – сказал я, вытащил левую руку из кармана и бросил ему наушники на покрытые пледом колени. – Узнаете?

Глаза Сердана широко раскрылись, и вдруг он резко рванулся вперед и вбок, как будто хотел освободить так досаждавшее ему кресло. Но старый Буллен этого ждал и оказался проворней. В свой удар он вложил всю накопившуюся в нем за последние сутки ярость и боль. Сердан перекинулся через ручку кресла и тяжело рухнул на ковер.

Я не видел, как он упал, только слышал звук падения. Я сам едва успевал оглядываться. Сиделка со стаканом шерри, изогнувшись как кошка, выплеснула его содержимое мне в лицо в тот же момент, как Буллен врезал Сердану. Я бросился в сторону и, падая, увидел, что длинная сиделка отбросила свое вязанье и запустила правую руку в плетеную сумку.

Правой рукой я ухитрился выхватить кольт еще прежде, чем коснулся палубы, и дважды нажал на спусковой крючок. Тут же правым плечом врезался в ковер и так и не понял, куда попали мои пули, да и мало меня это заботило в то мгновение, когда пронзительная боль от шеи прошла по всему телу. Потом голова моя прояснилась, и я увидел, что высокая сиделка стоит. Не просто стоит, а поднялась на цыпочки, резко наклонив вперед голову и плечи и прижав к животу побелевшие руки. Затем она качнулась вперед и ужасно медленно, как в замедленной съемке, повалилась на Сердана. Вторая сиделка не двинулась с места. Кольт Буллена повис в шести дюймах от ее лица, палец побелел на спусковом крючке. Сомнительно, чтобы у нее могло возникнуть желание пошевелиться.

В замкнутом пространстве комнаты грохот моего крупнокалиберного пистолета долго не смолкал до боли оглушительным эхом, отраженным металлическими переборками, но наконец затих. Воцарилась в полном смысле слова гробовая тишина, которую нарушил голос, с легким шотландским акцентом сказавший ласково:

– Не двигайтесь оба. Стреляю без предупреждения.

Каррерасы, старший и младший, стоявшие раньше спиной к стойке, теперь обернулись к ней вполоборота и таращили глаза на кольт в руке Макдональда. Мигель Каррерас неузнаваемо изменился в лице. Под маской уравновешенного, лощеного, преуспевающего бизнесмена скрывалось нечто весьма уродливое. Правая его рука, после того как он повернулся, легла на стойку рядом с тяжелым хрустальным графином. Арчи Макдональд в этот вечер не нацепил на грудь своих регалий, так что Каррерасу неоткуда было узнать о длинном и кровавом послужном списке боцмана. Иначе он ни за что не стал бы пытаться швырнуть графин в голову Макдональда. Реакция Каррераса была столь быстрой, движение столь неожиданным, что против любого другого его попытка могла увенчаться успехом. Но не против Макдональда. Каррерас не успел даже поднять графин со стойки, а долю секунды спустя уже рассматривал окровавленную мешанину мяса и раздробленных костей, которая только что была его ладонью.

Второй раз за несколько секунд комнату сотряс громовой раскат выстрела крупнокалиберного пистолета, на этот раз расцвеченный затейливой мелодией бьющегося и разлетающегося стекла, и снова раздался чуть виноватый голос Макдональда:

– Мне следовало вас убить, но я страсть как люблю читать о процессах над убийцами. Мы сбережем вас для палача, мистер Каррерас.

Я поднимался на ноги, когда начался крик. Комнату заполнил отвратительный резкий звук. Какая-то женщина подхватила. Эта визжала непрерывно, как свистит мчащийся экспресс, на пути которого возникла корова. Сцена была готова для массовой истерики.

– Прекратите визг! – прорычал я. – Слышите вы? Прекратить немедленно! Все уже кончилось.

Визг прекратился. Снова тишина, мрачная, неестественная тишина, которая была немногим лучше предшествовавшего ей содома. И тут ко мне двинулся Бересфорд, бледный, запинаясь, бормоча что-то неслышное. Его трудно было упрекнуть. В его налаженном, удобном мире вряд ли гостям часто предлагались подобные развлечения.

– Вы убили ее. Картер, – наконец вымолвил он. Голос его охрип и исказился до неузнаваемости. – Вы убили ее. Я это видел. Мы все это видели. Беззащитную женщину, – он взглянул мне в глаза. Лицо его, откровенно говоря, не выражало особого желания снова предлагать мне работу. – Вы совершили убийство!

– Какую, к черту, женщину! – свирепо гаркнул я, наклонился, сдернул с сиделки шляпу, потом безжалостно содрал приклеенный парик и обнажил по-мужски коротко стриженные темные волосы. – Прелестный паричок, не правда ли? Последняя парижская модель. А насчет беззащитной… – я схватил сумку, перевернул, высыпал все содержимое на ковер, нагнулся и поднял некий предмет, когда-то являвшийся двустволкой крупного калибра. Выйдя из-под ножовки, стволы сохранили лишь дюймов шесть своей длины, вместо деревянного ложа была наспех присобачена пистолетная рукоятка. – Раньше когда-нибудь видели такие штуки, мистер Бересфорд? Честь этого изобретения принадлежит вашей родине. У гангстеров называется обрез. Стреляет свинцовыми пулями. С расстояния, с которого собиралась пустить его в ход наша покойная подруга, он бы во мне проделал изрядное окошко. Беззащитную! – я повернулся к Буллену, по-прежнему державшему под прицелом вторую сиделку. – А этот тип вооружен, сэр?

– Сейчас выясним, – хмуро ответил Буллен. – Имеешь пушку, дружок?

Сиделка глухим низким голосом обложила его в несколько этажей на чистейшем английском. Буллен, не предупреждая, поднял пистолет и опустил его рукояткой на голову сквернослова. Тот покачнулся и начал валиться набок. Я подхватил его, удерживая одной рукой, другой обшарил, вытащил тупорылый автоматический пистолет из кобуры подмышкой и отпустил пострадавшего. Он покачался, свалился на диванчик, оттуда скатился на пол.

– И все это совершенно необходимо? – голос Бересфорда по-прежнему звучал хрипло и искаженно.

– Всем отойти к стенкам, – скомандовал Буллен. – Встаньте около иллюминаторов подальше от этих двоих, наших друзей Каррерасов. Они чрезвычайно опасны и могут попытаться за вами спрятаться. Макдональд, сделано было прекрасно. Только в следующий раз стреляйте наповал. Это приказ. Я беру всю ответственность на себя. Доктор Марстон, принесите, пожалуйста, все необходимое и займитесь рукой Каррераса.

Он дождался, пока Марстон вышел, и с кривой улыбкой повернулся к Бересфорду.

– Сожалею, что пришлось испортить ваш вечер, мистер Бересфорд. Но уверяю вас, все это было крайне необходимо.

– Но… но насилие и убийства?

– За последние сутки они убили трех моих людей.

– Они что?

– Бенсона, Броунелла и четвертого помощника Декстера. Все они убиты. Броунелл был задушен, Бенсон то ли застрелен, то ли тоже задушен, Декстер лежит мертвый в радиорубке с тремя пулями в груди. Одному Богу известно, сколько бы еще людей погибло, если бы здесь присутствующий старший помощник Картер их не накрыл.

Я оглядел бледные, застывшие, все еще не верящие лица. До них пока не очень дошло то, о чем толковал капитан. Потрясение, ужас, паника не оставляли в головах места для мысли. Должен признать, что старый Бересфорд первым оказался способен к здравому рассуждению, сумел забыть невероятное зрелище пальбы офицеров «Кампари» по его товарищам-пассажирам.

– Но капитан, какую роль во всем этом мог играть старый калека Сердан?

– По версии мистера Картера, Сердан совсем не стар, просто загримирован под старика. По той же версии, если Сердан – парализованный от пояса и ниже калека, то как только он очнется, мы станем свидетелями современного чудесного исцеления. Насколько нам известно, Сердан, вероятно, главарь этой банды убийц. Правда, точно мы не знаем.

– Но ради Бога, что может за всем этим стоять? – потребовал объяснения Бересфорд.

– Именно это мы и собираемся сейчас выяснить, – важно ответил Буллен и взглянул на Каррерасов. – Подойдите сюда, вы, оба!

Они подошли, за ними следовали Макдональд и Томми Вильсон. Старший Каррерас платком, обмотанным вокруг размозженной ладони, пытался, без особого впрочем успеха, остановить кровь. По пути он ожег меня ненавидящим взглядом. Тони Каррерас, напротив, казался совершенно беззаботным. Происходящее вроде даже его немного забавляло. Про себя я отметил, что за Тони Каррерасом нужен глаз да глаз. Слишком уж он спокоен.

Они остановились в нескольких футах от нас. Буллен сказал:

– Мистер Вильсон!

– Да, сэр?

– Возьмите ту обрезанную двустволку, что принадлежала нашему покойному приятелю.

Вильсон взял.

– Сумеете ею пользоваться? И не наводите этот чертов обрез на меня, – добавил он поспешно.

– Думаю, что да, сэр.

– Присматривайте за Серданом и за так называемой сиделкой. Если они начнут рыпаться…, – Буллен не закончил фразы. – Мистер Картер, Каррерасы могут быть вооружены.

– Есть, сэр, – я обошел Тони Каррераса сзади, внимательно следя за тем, чтобы не оказаться на мушке Буллена или Макдональда, ухватился за воротник его пиджака и свирепым рывком сдернул его с плеч, так что он повис на локтях.

– Похоже, что вам приходилось уже заниматься подобными вещами, мистер Картер, – дружелюбно заметил Тони Каррерас. Это был действительно на редкость хладнокровный субъект, чересчур даже хладнокровный на мой взгляд.

– Телевизор, – объяснил я. Слева под мышкой у него был пистолет. На нем была надета рубашка со специальной застежкой сбоку, позволявшей легко добраться до спрятанной под рубашкой кобуры. Экипировка Тони Каррераса отличалась завидной продуманностью.

Я обшарил одежду, но кроме пистолета у него ничего не было. Такую же процедуру проделал с Мигелем Каррерасом. Этот был совсем не так любезен, как его сынок, но, может быть, просто болела сильно рука. Пистолета у него не было. Возможно, именно поэтому он являлся руководителем. Ему и не нужен был никакой пистолет, вероятно, его положение позволяло ему приказывать другим совершать для него убийства.

– Благодарю вас, – сказал капитан Буллен. – Мистер Каррерас, через несколько часов мы будем в Нассау. К полуночи на борт поднимется полиция. Желаете вы сейчас что-нибудь сказать или предпочитаете иметь дело с полицией?

– У меня покалечена рука, – Мигель Каррерас говорил хриплым шепотом. – Указательный палец раздроблен, его придется ампутировать. Кому-то придется за это заплатить.

– Я рассматриваю это как ваш ответ, – спокойно констатировал Буллен. – Отлично. Боцман, четыре линя, будьте любезны. Я хочу, чтобы их спеленали как младенцев.

– Есть, сэр! – боцман сделал шаг вперед и застыл как вкопанный.

Сквозь открытую дверь донесся громкий отрывистый перестук, в котором безошибочно можно было угадать автоматную очередь. Звук исходил откуда-то сверху, с мостика. И тут погас свет.

Мне показалось, что я двинулся первым, мне даже показалось, что вообще я единственный двинулся. Шагнул вперед, захватил левой рукой шею Тони Каррераса, уткнул кольт ему в спину и тихонько сказал:

– И не думай чего затеять, Каррерас.

Снова повисла тишина. Она все тянулась и тянулась, хотя, вполне возможно, это продолжалось всего-то несколько секунд. Закричала женщина, короткий, задыхающийся вскрик перешел во всхлипывание – и снова тишина, внезапно сменившаяся грохотом, хрустом и звоном. Какие-то тяжелые металлические предметы с удивительной синхронностью крушили стекла выходящих на палубу иллюминаторов. В тот же момент распахнувшаяся дверь с металлическим лязгом врезалась в переборку.

– Всем бросить оружие, – громко и четко скомандовал Мигель Каррерас. – Немедленно. Иначе начнется бойня.

Вспыхнул свет. На фоне четырех выбитых иллюминаторов смутно вырисовывались темные силуэты. Но не сами силуэты меня тревожили, а то, что было в руках этих силуэтов, – зловещие рыла и круглые магазины четырех автоматов. Пятый человек, в зеленой тропической униформе и зеленом берете на голове, стоял в дверном проеме и баюкал в руках точно такой же автомат.

Что хотел сказать Каррерас своим призывом бросить оружие, я понял. Идея мне показалась заслуживающей всяческого внимания, у нас было не больше шансов уцелеть, чем у последней порции мороженого в детской компании. Я уже было начал отпускать пистолет, когда вдруг с ужасом увидел, как капитан Буллен вскидывает свой кольт и направляет его на стоящего в дверях. Это было преступное, самоубийственное безумие. То ли он действовал совершенно инстинктивно, не подумав, то ли был ослеплен жгучей досадой, горьким разочарованием человека, считавшего, что держит на руках все козыри и разом их потерявшего. Можно было догадаться, мелькнула у меня мысль, слишком уж он был спокоен и хладнокровен – кипящий паровой котел с сорванным предохранительным клапаном.

Я хотел крикнуть и образумить его, но было уже поздно, слишком поздно. Отшвырнув Тони Каррераса в сторону, попытался достать Буллена, выбить оружие из его рук, но это было тем более поздно. Я опоздал на целую жизнь. Тяжелый кольт грохотал и трясся в руке Буллена, а человек в двери, которому абсурдная мысль о возможности сопротивления так и не успела прийти в голову, неторопливо ронял автомат из безжизненных рук и падал куда-то назад, в темноту.

Человек в ближайшем к двери иллюминаторе навел свой автомат на капитана. В это мгновенье Буллен был величайшим идиотом на свете, сумасшедшим самоубийцей, но при всем при том я не мог никому позволить так просто его пристрелить. Не знаю, куда ушла моя первая пуля, но вторая, должно быть, попала прямо в автомат, потому что он вдруг подпрыгнул, будто схваченный невидимой рукой. И тут раздалась оглушительная непрерывная барабанная дробь. Спусковые крючки автоматов были вдавлены до упора. Что-то, с силой и энергией чугунной бабы копра, ударило мне в левую ногу, опрокинув меня на стойку бара. Я ударился головой о металлический угол стойки, и звук барабанной дроби затих вдали.

Вонь сгоревшего пороха и могильная тишина. Еще до того, как ко мне полностью вернулось сознание, до того, как я открыл глаза, я уже почувствовал их – запах пороха и неземную тишину. С трудом продрал глаза и, уперев руки в пол, стал медленно подтягивать под себя ноги и поднимать голову, пока не сумел прислониться спиной к стойке. Встряхнул головой, чтобы прийти в себя. Но совсем забыл, что, впрочем, вполне понятно, о своей шее. Острая боль мигом прочистила мне голову.

Прежде всего я увидел пассажиров. Все они очень тихо лежали, распростершись на ковре. На какое-то жуткое мгновение мне показалось, что они мертвы, скошены разящими очередями автоматов. Затем заметил, как мистер Гринстрит, муж миссис Харбрайд, приподнял голову и оглядел комнату осторожным и пугливым глазом. Именно глазом, второй он почему-то не открывал. В любое другое время это было бы страшно смешно, но в данный момент мне было совсем не до смеха. Видимо, пассажиры догадались лечь, а еще вернее, инстинкт самосохранения бросил их на пол в тот самый момент, когда загрохотали автоматы, и только теперь они осмелели настолько, что начали поднимать головы. Я заключил, что пролежал без сознания не больше нескольких секунд.

Скосив взгляд вправо, увидел: Каррерас с сыном стоял там же, где и раньше, только Тони Каррерас теперь держал в руке пистолет. Мой пистолет. За ними кучей лежали и сидели пострадавшие: Сердан, подстреленная мною «сиделка» и еще трое.

Томми Вильсон, веселый, беспечный, удачливый Томми Вильсон, был мертв. Не рассказывать ему больше о своих береговых похождениях. Можно было уверенно сказать, что он мертв, и без близорукого доктора Марстона. Он лежал на спине, простроченный автоматной очередью поперек груди. Должно быть, он принял на себя главный удар из этого шквала огня. А ведь Томми даже не поднимал пистолета!

Рядом с Томми, на боку лежал Арчи Макдональд, лежал совершенно неподвижно, слишком даже неподвижно на мой взгляд. Ко мне он был повернут спиной, и я не видел пулевых отверстий, но мне показалось, что он, так же как и Вильсон, уже расстался с жизнью. Ведь я видел, как капает на ковер кровь у него с шеи.

Капитан Буллен, напротив, сидел. И был к тому же жив, но на его шансы остаться в живых я не поставил бы и гнутого пенса. Он был в полном сознании, на губах застыла натянутая улыбка, белое, как мел, лицо искажено болью. От плеча и до пояса весь его правый бок был залит кровью, так залит, что я даже не мог заметить, где в него вонзились пули. Но ярко-красные пузыри на искривленных губах заметил. Это означало, что у него прострелено легкое.

Потом снова посмотрел на них троих: Буллена, Макдональда и Вильсона. Трех лучших людей трудно было найти, трех лучших товарищей в плавании найти было невозможно. Они ничего этого не хотели: крови, страданий и смерти. Они хотели только получить возможность спокойно и мирно делать свою работу. Настоящие труженики, глубоко порядочные люди, они не искали насилия, они не думали о насилии, и вот теперь лежали тут, мертвые и умирающие. У Макдональда и Буллена – жены и дети, у Томми Вильсона – невеста в Англии и девушка в каждом порту обеих Америк. Я смотрел на них и не чувствовал ни сожаления, ни горя, ни гнева, ни ярости. Ощущал лишь озноб и какую-то странную непричастность ко всему этому. Я перевел взгляд на Каррерасов и Сердана и произнес про себя клятву. Мое счастье, что ни один из Каррерасов не слышал этой клятвы. Они были умные, предусмотрительные люди и пристрелили бы меня на месте.

Совершенно не чувствуя боли, вспомнил о том чугунном снаряде, что швырнул меня на стойку, и посмотрел на свою ногу. От середины бедра и вниз за колено брюки были залиты кровью так, что на них не оставалось и белого пятнышка. Ковер вокруг ноги пропитался кровью. Ковер этот, как я смутно припомнил, стоил больше десяти тысяч фунтов, а обращались с ним не слишком бережно. Лорд Декстер пришел бы в ярость. Я снова посмотрел на ногу и ощупал мокрую штанину. В ней обнаружил три дырки. Столько же, следовательно, было и у меня в ноге. Я решил, что боль придет позже. Очень много крови, слишком много крови, уж не артерия ли перебита?

– Леди и джентльмены, – говорил Каррерас-старший, и хотя рука наверняка причиняла ему адские мучения, на лице это никак не отражалось. От ярости и злобы, которые душили его так недавно, не осталось и следа. Он снова обрел спокойствие, был вежлив, но решителен, и полностью контролировал положение.

– Я сожалею о случившемся, глубоко сожалею, – он показал рукой на Буллена, Вильсона, Макдональда и меня. – Своим безрассудством капитан Буллен навлек беду на себя и своих людей, которая совершенно не входила в наши планы. – К этому времени большинство пассажиров уже поднялось. Я видел, как стоящая рядом с отцом Сьюзен Бересфорд смотрит на меня широко раскрыв глаза, как будто не узнавая. – Я также сожалею за доставленные вам огорчения, а вам, мистер и миссис Бересфорд, я приношу свои самые искренние извинения за то, что испортил ваш вечер. Вашу любезность следовало вознаградить не таким образом.

– Прервите ради Бога свой поток красноречия, – вмешался я. Голос напоминал скорее не мой собственный, а карканье простуженной вороны. – Окажите помощь капитану Буллену. У него прострелено легкое.

Каррерас оценивающе посмотрел на меня, потом на Буллена, потом снова на меня.

– У вас есть одно неотъемлемое качество, мистер Картер, – задумчиво сказал он, наклонившись над моей раненой ногой. – Ранены три раза и судя по всему весьма тяжело, и все же в состоянии заметить такую ничтожную деталь, как кровавый пузырек на губах капитана Буллена. Я донельзя доволен тем, что вы лишены способности действовать. Будь у вашего капитана весь экипаж составлен из людей вроде вас, я от «Кампари» держался бы подальше. Что касается доктора, то он скоро здесь будет. Он оказывает помощь вашему человеку на мостике.

– Джеймисону? Третьему помощнику?

– Мистеру Джеймисону теперь уже никто не поможет, – сухо объяснил Каррерас. – Он, как и капитан Буллен, вообразил себя героем. Как и капитан Буллен, поплатился за свою глупость. У рулевого задело руку шальной пулей, – он повернулся к пассажирам. – О собственной безопасности вам беспокоиться не следует. «Кампари» отныне целиком у меня в руках и впредь останется. Вы, однако, никак не участвуете в моих планы и будете через два-три дня пересажены на другой корабль. До тех пор вы будете жить, спать и питаться в этом салоне. Я не могу позволить себе приставить часового к каждой каюте. Матрасы и одеяла вам принесут. Если вы будете сотрудничать, то сможете прожить с относительным комфортом. Бояться, во всяком случае, вам больше нечего.

– В чем смысл этого дикого преступления, Каррерас? – голос Бересфорда дрожал. – Эти головорезы, эти убийцы. Кто они? Зачем они здесь? Откуда они появились? Что вы собираетесь делать? Вы сошли с ума! Неужели вы не понимаете, что из этого дела вам не выпутаться?

– Пусть эта мысль служит вам утешением. А, доктор, вот и вы! – он протянул перевязанную носовым платком руку. – Посмотрите, пожалуйста.

– Пошли вы к черту с вашей рукой, – с горечью порекомендовал ему доктор Марстон. Старина выглядел совсем неважно. Как видно, зрелище убитых и умирающих сильно подействовало ему на нервы, но ответил он молодцом. – Тут есть люди и с более тяжелыми ранениями. Я должен…

– Вы должны лишь понять, что отныне я, и только я, отдаю приказания на «Кампари», – прервал его Каррерас. – Мою руку. И сейчас же. А, Хуан! – это уже к высокому, худому, смуглому человеку, который только что вошел со сложенной картой в руках. – Отдай ее мистеру Картеру. Да, да, вот этому. Мистер Картер, капитан Буллен сказал, а я, кстати, знал об этом уже давно, что мы направляемся в Нассау и будем там меньше, чем через четыре часа. Проложите-ка курс так, чтобы мы обошли Нассау с востока, потом между островами Большой Абако и Эльютера и дальше на норд-норд-вест в Северную Атлантику. А то я что-то подрастерял свои штурманские навыки. Отметьте примерно времена смены курса.

Я взял карту, карандаш, штурманскую линейку и положил карту на колени. Каррерас недоуменно на меня посмотрел.

– Так что, мы обойдемся без высказываний типа «прокладывайте ваш чертов курс сами»?

– Какой смысл? – устало спросил я. – Вы же можете выстроить в ряд всех пассажиров и, не моргнув глазом, стрелять по одному, если я откажусь сотрудничать.

– Приятно иметь дело с человеком, так чутко улавливающим очевидное, – улыбнулся Каррерас. – Только вы явно преувеличиваете мою жестокость. Позднее, мистер Картер, когда любезный доктор окажет вам помощь, я размещу вас на мостике. Чрезвычайно печально, но вы – единственный оставшийся в нашем распоряжении офицер.

– Вам придется поместить на мостик кого-нибудь другого, – возразил я. – У меня раздроблена берцовая кость.

– Что? – он пристально посмотрел на меня.

– Чувствую, как внутри ноги трутся осколки, – я скорчил гримасу, чтобы до него доходчивей дошло, как трутся осколки кости. – Доктор Марстон может подтвердить.

– Хорошо, мы подумаем, как это можно устроить по-другому, – неожиданно легко согласился Каррерас. Доктор Марстон принялся за его руку, и он поморщился. – Что, указательный палец придется удалять?

– Не думаю. Небольшая операция под местным наркозом, и я думаю, что спасу его. – Каррерас и не подозревал о грозившей ему опасности. Наиболее вероятным исходом затеянной Марстоном операции была потеря всей руки. – Но ее надо делать в лазарете.

– Тогда пора нам перейти в лазарет. Тони, проверь машинное отделение, радар, посмотри, как охраняют свободных от вахты. Потом отнеси карту на мостик и следи, чтобы рулевой вовремя изменял курс. Убедись, что оператор радара под наблюдением и докладывает о любой замеченной мелочи. Наш друг мистер Картер вполне способен проложить курс таким образом, что мы на всех парах врежемся в самую середину острова Эльютера. Пусть двое отведут мистера Сердана в его каюту. Доктор Марстон, можно этих людей перенести в лазарет без риска для их жизней?

– Не знаю, – Марстон закончил временную перевязку руки Каррераса и подошел к Буллену. – Как вы себя чувствуете, капитан?

Буллен поднял на него тусклые глаза. Он силился улыбнуться, но ему удалось изобразить лишь вымученную гримасу. Попытался ответить, но не смог, только свежие кровавые пузыри появились на губах. Марстон ножницами разрезал рубашку капитана, осмотрел его грудь и сказал:

– Пожалуй, можно рискнуть. Пару ваших парней, Каррерас, покрепче. Смотрите, не жмите ему на грудь.

Он отошел от Буллена, склонился над Макдональдом и почти сразу же выпрямился.

– Этого спокойно можно переносить.

– Макдональда? – изумился я. – Боцмана? Он разве жив?

– Он ударился головой. Ушиб, возможно сотрясение мозга, может даже череп поврежден, но жить он будет. Еще у него рана в колене, тоже ничего серьезного.

Я почувствовал, будто кто-то снял с меня непосильный груз. Боцман был мой друг, хороший друг вот уже много лет. И, кроме того, когда с тобой рядом Арчи Макдональд, все возможно.

– А мистер Картер? – осведомился Каррерас.

– Не трогайте мою ногу, – завопил я. – Сначала сделайте укол.

– Возможно, он прав, – пробормотал Марстон, подойдя поближе. – Не так уж много крови. Тебе повезло, Джон. Если бы была затронута артерия, ты бы уже отошел в лучший мир, – он с сомнением посмотрел на Каррераса. – Я думаю, его можно переносить. Только боль будет ужасной.

– Ничего, мистер Картер у нас стойкий, – нелюбезно оборвал его Каррерас. Конечно, не его кость была раздроблена. Он уже и так целую минуту пробыл добрым самаритянином, и нагрузка оказалась ему непосильной. – Мистер Картер выкарабкается.

Глава 7

Среда. 20.30. – Четверг. 10.30

Я и вправду остался в живых, но скорее не благодаря, а вопреки тому обращению, которому подвергся по пути в лазарет. Лазарет находился по левому борту на две палубы ниже салона. На втором трапе один из тащивших меня парней поскользнулся, и дальнейшие события вплоть до пробуждения на койке прошли мимо моего угасшего сознания.

Как и все другие помещения на борту «Кампари», лазарет обставляли, не считаясь с затратами. Большая комната, двадцать на шестнадцать футов, с привычным на корабле персидским ковром во весь пол и стенами пастельных тонов была украшена настенными фресками, изображавшими плавание, водные лыжи и тому подобные спортивные развлечения счастливых обладателей крепких мускулов и несокрушимого здоровья – ловкая выдумка, будившая у любого, имевшего несчастье попасть на одну из трех коек лазарета, настоятельное желание встать на ноги и выбраться оттуда как можно скорее. Только сами койки, стоявшие изголовьями к иллюминаторам, выпадали из ансамбля: это были обычные металлические больничные койки, единственная уступка вкусам оформителя заключалась в том, что они были выкрашены той же краской, что и переборки. В дальнем от двери конце комнаты стоял стол старины Марстона с двумя стульями, ближе к двери вдоль внутренней переборки – складная кушетка, предназначенная для консультаций пациентов и несложных хирургических операций. Дверь между столом и кушеткой вела в два меньших помещения: амбулаторию и зубной кабинет. Я знал это, поскольку совсем недавно промучился три четверти часа в зубоврачебном кресле, пока Марстон обхаживал мой сломанный зуб. Воспоминание об этом событии я сохраню до конца своих дней.

Все три койки были заняты. Капитан Буллен – на койке ближе к двери, дальше боцман, а я в углу, напротив стола Марстона. Все мы лежали на клеенчатых подстилках. Марстон стоял, наклонившись над средней койкой, изучая коленку боцмана. Рядом с ним, держа поднос с инструментами, тампонами и бутылками, содержащими некие жидкости, стояла Сьюзен Бересфорд. Она показалась мне очень бледной. Я слегка удивился, увидев ее здесь. На кушетке сидел молодой человек, щетины которого давно не касалась бритва. Он был одет в зеленые брюки, зеленую, покрытую пятнами пота рубашку с погонами и зеленый берет. Мечтательно прикрыв глаза, он рассматривал, как поднимается спиралями к потолку дым от зажатой в углу его рта сигареты. В руках держал автомат. Неплохо было бы узнать, сколько людей и с каким количеством автоматов несли караул по всему «Кампари». То, что на охрану трех продырявленных калек вроде меня, Макдональда и Буллена был выделен этот молодец, говорило либо о больших людских резервах Каррераса, либо об его исключительной предусмотрительности. Возможно, и о том, и о другом.

– Что вы здесь делаете, мисс Бересфорд? – поинтересовался я.

Она подняла глаза, вздрогнула, и инструменты задребезжали на подносе.

– О, как я рада, – сказала она так искренне, что мне показалось, будто это и на самом деле так. – Я думала, я… Как вы себя чувствуете?

– Так, как выгляжу. Почему вы здесь?

– Потому что она мне нужна, – заявил доктор Марстон, медленно выпрямляясь. – Когда имеешь дело с такими ранами, необходим помощник. Да будет тебе известно, Джон, что медицинские сестры обычно бывают женского пола и по возможности молодые. У нас на «Кампари» только две представительницы этой категории людей. Мисс Бересфорд и мисс Харкорт.

– Что-то не вижу здесь никаких признаков присутствия мисс Харкорт, – заметил я, пытаясь представить себе очаровательную актрису в жизненной роли Флоренс Найтингейл, но воображение мое отказалось справиться с такой абсурдной задачей. Я даже не смог представить ее в этой роли на экране.

– Она здесь была, – оборвал меня доктор. – Она упала в обморок.

– Тогда ясно. Как боцман?

– Вынужден попросить тебя не разговаривать, Джон, – сурово изрек он. – Ты потерял много крови и очень ослаб. Пожалуйста, береги силы.

– Как боцман? – повторил я.

Доктор Марстон вздохнул.

– С ним все в порядке. В том смысле, что для жизни опасности нет. Аномально толстый череп, так бы я сказал. Он его и спас. Сотрясение, конечно, но трещины, я думаю, нет. Трудно говорить без рентгена. Дыхание, пульс, температура, давление – никаких симптомов серьезных травм мозга. Меня беспокоит его нога.

– Нога?

– Пателла, по-вашему коленная чашечка. Полностью раздроблена – не восстановишь. Сухожилия порваны, берцовая кость сломана. Нога распилена пополам. Должно быть, несколько пуль попало. Проклятые убийцы!

– Ампутация? Вы не думаете…

– Никакой ампутации, – он раздраженно потряс головой. – Я удалил все осколки, что смог найти. Кости либо надо сращивать, и тогда нога станет короче, либо металлические шины. Одно я могу сказать твердо: колено это он никогда больше не согнет.

– Так он останется хромым. На всю жизнь?

– Мне очень жаль, но это так. Я знаю, что вы друзья.

– Значит, для него с морем покончено?

– Мне очень жаль, – повторил Марстон. При полной своей некомпетентности в медицине, он был все же славным стариком. – Теперь твоя очередь, Джон.

– Да, – я не ожидал ничего хорошего от этой своей очереди. Я посмотрел на охранника. – Эй, ты. Да, ты. Где Каррерас?

– Сеньор Каррерас, – молодой человек бросил окурок на персидский ковер и растер его каблуком. Лорда Декстера хватил бы удар при виде этакого. – Не мое дело знать, где сеньор Каррерас.

С этим ясно. Он говорит по-английски. Меньше всего меня в тот момент занимало, где находится Каррерас.

Марстон достал свои большие ножницы и приготовился резать мне брюки.

– А капитан Буллен? – спросил я. – Какие шансы?

– Не знаю. Он сейчас без сознания, – доктор запнулся. – Он ранен дважды. Одна пуля прошла навылет – через плечо, разорвав грудную мышцу. Другая попала в правую половину груди чуть пониже, сломала ребро, а потом, наверно, пробила легкое около верхушки. Пуля застряла в теле, почти наверняка поблизости от лопатки. Мне придется оперировать, чтобы извлечь ее.

– Оперировать… – от одной мысли о том, как старина Марстон режет тело лежащего без сознания Буллена, мне сделалось дурно. Я проглотил слова, чуть не сорвавшиеся далее с моего языка, и продолжал: – Оперировать? Вы берете на себя огромную ответственность, вы рискуете на всю жизнь испортить свою профессиональную репутацию.

– Жизнь человека поставлена на карту, Джон, – торжественно заявил доктор.

– Но вам, возможно, придется вскрывать грудную полость. Серьезная операция, доктор Марстон. Без ассистентов, без обученных медсестер, без компетентного анестезиолога, без рентгена, а вдруг вы вынете пулю, которая закупоривает смертельную рану в легком, плевре или еще там где-то. Кроме всего прочего, пуля могла и отклониться, – я глубоко вздохнул. – Доктор Марстон, не могу выразить, как я уважаю вас и восхищаюсь вами за одну только мысль оперировать в таких невозможных условиях. Но вы не будете рисковать. Доктор, пока капитан не в состоянии исполнять свои обязанности, я командую «Кампари». По крайней мере номинально, – добавил я с горечью. – Запрещаю вам брать на себя ответственность за исход операции при столь неблагоприятных обстоятельствах. Мисс Бересфорд, вы свидетель.

– Что ж, Джон, возможно ты и прав, – признал Марстон с важностью. Неожиданно он помолодел лет на пять. – Действительно, ты, наверно, прав. Но мое чувство долга…

– Оно делает вам честь, доктор. Но вспомните о всех тех, кто еще с первой мировой носит в груди пулю и держится молодцом.

– И это, конечно, и это. – Никогда прежде мне не приходилось доставлять человеку такое облегчение. – Так что, дадим шанс природе?

– Капитан Буллен здоров, как бык. – По крайней мере, у старика теперь оставался шанс выкарабкаться. Я чувствовал себя так, будто только что спас человеческую жизнь. Устало пробормотал: – Вы были правы, доктор. Боюсь, я заболтался. Налейте мне, пожалуйста, воды.

– Конечно, мой мальчик, конечно, – он принес воды, проследил, как я пью, и участливо спросил: – Лучше теперь?

– Благодарю, – голос мой совсем ослаб. Я шевелил губами, силясь сказать что-то, но слов не было слышно. Встревоженный Марстон поднес ухо к моим губам, пытаясь разобрать, что я говорю, и я прошептал медленно и ясно: – У меня бедро цело, сделайте вид, что оно сломано.

Он уставился на меня отражавшим изумление взглядом, приоткрыл было рот, но вовремя прикусил язык. Старина вовсе не был таким уж тугодумом. Он кивнул головой и осведомился:

– Вы готовы? Я начинаю.

И начал. Сьюзен Бересфорд ему помогала. Дело мое было не так плохо, как представлялось при первом взгляде на окровавленную ногу. Одна пуля прошла навылет, а рваные раны на бедре от двух других были неглубоки, хотя и обильно кровоточили. Все время своей работы доктор Марстон, не закрывая рта, комментировал для охранника глубину и серьезность моих ранений, и худо бы я себя почувствовал, не знай, что все это – бойкое вранье. Охранника он, несомненно, должен был убедить. Очистив и перевязав раны – пытку эту я стоически перенес, не желая визжать в присутствии Сьюзен Бересфорд, – он наложил на ногу шины и туго их прибинтовал. Проделав это, он подложил под ногу стопку подушек, зашел в амбулаторию и возвратился с походным набором средневекового инквизитора: блоком, тяжелым грузом на проволоке и кожаным ремнем. Ремень он застегнул на моей лодыжке.

– Это еще зачем? – взорвался я.

– Я офицер медицинской службы, заруби себе это на носу, – резко отшил меня он. При этом левое веко его едва заметно опустилось. – Вытяжение, мистер Картер. Или, может быть, вы желаете всю жизнь хромать на короткой ноге?

– Прошу прощения, – возможно, я слегка недооценивал старину Марстона.

Ничто и никогда не изменит моего мнения о нем как о враче, но в других делах он был весьма находчив. Первым делом человек типа Каррераса поинтересовался бы, почему это пациент со сломанной берцовой костью не лежит на вытяжении. Марстон ввинтил два крюка в отверстия в потолке, подвесил блок, пропустил через него проволоку и прикрепил ее конец к ремню. Все это оказалось не слишком неудобно. Затем он поднял отрезанную брючину, удостоверился, что охранник не следит за ним, побрызгал на нее водой и выжал над повязкой. Даже для себя я вынужден был признать, что редко видел более убедительное зрелище полностью и тщательно лишенного подвижности пациента.

Окончил он как раз вовремя. Они со Сьюзен Бересфорд уже складывали инструменты, когда распахнулась дверь, и вошел Тони Каррерас. Он внимательно и изучающе оглядел Буллена, Макдональда и меня – это был не тот человек, который мог многое пропустить – и подошел к моей койке.

– Добрый вечер, Картер, – любезно поздоровался он. – Как вы себя чувствуете?

– Где там ваш кровожадный папаша? – полюбопытствовал я.

– Кровожадный папаша? Вы несправедливы к моему отцу. В данный момент спит. Рука причиняла ему невыносимую боль после того, как доктор Марстон с ней закончил, – этому я ничуть не удивился – и он принял снотворное. Все люки славного «Кампари» задраены на ночь, а капитан Тони Каррерас заступил на вахту. Вы можете спать спокойно. Вам интересно будет узнать, что мы только что засекли Нассау на радаре, 40 румбов по левому борту, так что ли вы, навигаторы, говорите. Значит, вы все-таки не сбивали нас с толку этим курсом.

Я застонал и отвернулся. Каррерас подошел к Марстону.

– Как они, доктор?

– А как они должны, по-вашему, быть после того, как эти головорезы продырявили их пулями? – с горечью спросил Марстон. – Капитан Буллен то ли выживет, то ли нет, я не знаю. Макдональд, боцман, будет жить, но на всю жизнь останется хромым, с негнущейся ногой. У старшего помощника сложный перелом бедренной кости. Совершенно раздроблена. Если через пару дней он не попадет в больницу – тоже охромеет, да и так ему уже никогда по-настоящему не ходить.

– Я искренне сожалею, – признался Тони Каррерас. Похоже было, что он говорит правду. – Убивать и калечить людей – это непростительная расточительность. Ну, скажем, почти непростительная. Некоторые обстоятельства оправдывают ее.

– Ваше человеколюбие делает вам честь, – отозвался я со своей подушки.

– Мы – гуманные люди, – заявил он.

– И блестяще это доказали, – я выгнул шею, чтобы посмотреть на него. – Но все же могли бы быть предупредительнее к умирающему.

– В самом деле? – он великолепно умел выгибать брови.

– В самом деле. Вот ваш Дэниел Бун, – я кивнул на часового с автоматом. – Вы разрешаете своим людям курить на часах?

– Хосе? – он улыбнулся. – Хосе – заядлый курильщик. Отнимите у него сигареты – и он тут же объявит забастовку. Он, кстати, Картер, не перед Букингемским дворцом дежурит. Что это вы внезапно всполошились?

– Вы слышали, что сказал доктор Марстон. Капитан Буллен. Он в критическом состоянии, у него пробито легкое.

– А, я, кажется, понял. Вы согласны с этим, доктор?

Я затаил дыхание. Возможно, старина так и не разобрался, о чем, собственно, идет речь. Но я опять недооценил его хитрость.

– Для человека с пробитым легким, – веско изрек он, – нет ничего хуже прокуренного воздуха.

– Понятно. Хосе! – Каррерас быстро сказал что-то охраннику по-испански, тот мило улыбнулся, поднялся и направился к двери, прихватив с собою стул. Дверь захлопнулась за ним.

– Никакой дисциплины, – вздохнул Тони Каррерас, – разве так караул у Букингемского дворца марширует, Картер? А этот на стуле качается. Наша, латинская кровь, ничего не попишешь. Но предупреждаю: ценность его как часового это не снижает. Не вижу никакого вреда в том, что он будет караулить снаружи, разве что кто-то из вас пожелает выпрыгнуть в море через иллюминатор, да и для этого вы все не в том состоянии, вряд ли вы сумеете здесь что-нибудь натворить, – он помолчал и оценивающе осмотрел меня. – Странно, что вы так нелюбопытны, Картер. На вас непохоже. Наводит, знаете ли, на подозрения.

– А чего любопытствовать? – проворчал я, – нечего тут любопытствовать. Сколько у вас этих вооруженных головорезов на борту «Кампари»?

– Сорок. Неплохо? Если уж точно, тридцать восемь бойцов. Одного убил капитан Буллен, другому вы серьезно повредили руку. Где это вы, Картер, научились так стрелять?

– Случайность. Сердан пришел в себя?

– Да, – коротко ответил он. Похоже было, что он не хочет говорить о Сердане.

– Он убил Декстера? – упорствовал я.

– Нет. Вернер – сиделка. Тот, которого вы убили сегодня вечером. Смерть одного из коллег до странности мало волновала этого профессионального гуманиста. – Униформа стюарда и поднос с едой на уровне лица. Ваш главный стюард, Уайт, дважды видел его и ни разу не заподозрил. Конечно, он к Уайту ближе, чем на тридцать футов не подходил. А Декстеру просто не повезло, что он заметил, как этот стюард отпирает радиорубку.

– Полагаю, что этот же кровожадный дьявол убил и Броунелла?

– И Бенсона. Бенсон застукал его, когда тот выходил из радиорубки, убрав Броунелла. Он его застрелил. Вернер собирался перекинуть его прямо через борт, но как раз внизу толпился народ – из команды. Он отволок его к левому борту. Опять внизу люди. Вот он и запихал его в рундук вместо спасательного жилета, – Каррерас ухмыльнулся. – Тут уже вам не повезло, что вы встали как раз возле того рундука прошлой ночью около полуночи, когда мы послали Вернера избавиться от тела.

– А кто придумал эту штуку с липовым радиотехником в Кингстоне, который просверлил дырку из радиорубки в вентиляционную трубу и подключил наушники в каюте Сердана к приемнику? Сердан, ваш старик или вы?

– Мой отец.

– А идея троянского коня. Тоже ваш отец?

– Он выдающийся человек. Теперь я понял, почему вы были не любопытны. Вы знали.

– Догадаться было несложно, – промолвил я задумчиво, – да только уже было поздно. Все наши беды начались в Карраччо. А эти огромные контейнеры мы погрузили именно в Карраччо. Теперь-то я понимаю, почему такой ужас обуял грузчиков, когда один из контейнеров чуть не выскользнул из строп. Теперь я понимаю, почему вашему старику так чертовски необходимо было осмотреть трюм – не для того, чтобы отдать дань уважения покойникам в гробах, а посмотреть, как поставили его людей, смогут ли они выбраться из контейнеров. А прошлой ночью они вышибли стенки и взломали люки. Сколько человек на контейнер, Каррерас?

– Двадцать. Как сельди в бочке набились, бедняги. Я думаю, им не сладко пришлось эти двадцать четыре часа.

– Двадцать… Два контейнера. Мы их погрузили четыре. А что в остальных?

– Оборудование, мистер Картер, просто оборудование.

– Одну вещь мне было бы действительно любопытно узнать.

– Да?

– Что стоит за этим кровавым бизнесом? Похищение? Требование выкупа?

– Я не имею права обсуждать с вами этот вопрос, – он усмехнулся. – По крайней мере, пока. Вы останетесь здесь, мисс Бересфорд, или позволите мне проводить вас к родителям в салон?

– Пожалуйста, оставьте юную леди, – вмешался Марстон. – Она поможет мне нести круглосуточное дежурство у постели капитана Буллена. У него в любой момент возможен кризис.

– Как хотите, – он поклонился Сьюзен Бересфорд. – Всем спокойной ночи.

Дверь захлопнулась. Сьюзен Бересфорд воскликнула:

– Так вот как они попали на корабль! Как это вам удалось догадаться?

– Как это мне удалось догадаться! Уж не думаете ли вы, что они запрятали сорок вооруженных людей в трубу нашего парохода? Когда мы догадались, что здесь замешаны Каррерас и Сердан, все стало ясно. Они поднялись на борт в Карраччо. И эти огромные контейнеры тоже. Как ни складывай два и два, мисс Бересфорд, все равно будет четыре, – она вспыхнула и одарила меня высокомерным взглядом, что я проигнорировал. – Теперь вы оба понимаете, что это значит?

– Пусть он сам скажет, доктор, – ехидно поддела меня мисс Бересфорд. – Он же умирает от нетерпения поделиться с нами.

– Это значит, что за всем этим стоит нечто очень важное, – задумчиво проговорил я. – Все грузы, за исключением случая перегрузки с судна на судно в беспошлинных портах, а к нам этот случай неприменим, должны проходить проверку в таможне. Контейнеры прошли таможню в Карраччо. Следовательно, таможня знала об их содержимом. Потому так нервничал наш агент в Карраччо. Но таможня их пропустила. Почему? Потому что имела приказ пропустить. А кто отдает им приказы? Их правительство. Кто приказывает правительству?Кто, как не генералиссимо – в конечном итоге он и есть правительство. Генералиссимо прямо стоит за всем этим. А мы все знаем, что он отчаянно нуждается в деньгах. Интересно, интересно…

– Что интересно? – осведомился Марстон.

– Сам пока не знаю. Скажите, доктор, есть тут у вас возможность приготовить чай или кофе?

– А ты, мой мальчик, видел когда-нибудь лазарет, где это нельзя сделать?

– Какая чудесная мысль, – воскликнула Сьюзен Бересфорд, вскакивая. – Я с удовольствием выпью чашку чаю.

– Кофе.

– Чаю!

– Кофе. Ублажите немощного. Для мисс Бересфорд это будет весьма ценный опыт. Я имею в виду самой приготовить кофе. Надо наполнить кофейник водой…

– Пожалуйста, хватит, – она подошла к моей койке и спокойно взглянула мне в глаза. – У вас короткая память, мистер Картер. Я ведь говорила вам позавчера, что сожалею, очень сожалею. Припоминаете?

– Припоминаю, – признал я, – прошу прощения, мисс Бересфорд.

– Сьюзен, – она улыбнулась. – Если хотите получить свой кофе, то только так.

– Шантаж.

– Да зови ты ее ради Бога Сьюзен, если ей угодно, – раздраженно прервал нас доктор Марстон. – Что в том страшного?

– Распоряжение врача, – согласился я покорно. – О'кей, Сьюзен, принесите пациенту его кофе. – Обстоятельства едва ли можно было назвать нормальными. Я всегда мог позднее вернуться к прежнему обращению.

Прошло пять минут, и она принесла кофе. Я осмотрел поднос и возмутился.

– Что? Только три чашки? Должно быть четыре.

– Четыре?

– Четыре. Три нам и одну нашему другу снаружи.

– Нашему другу – вы имеете в виду охранника?

– А кого же еще?

– Вы сошли с ума, мистер Картер?

– Справедливость превыше всего, – пробормотал Марстон. – Он для вас Джон.

Она охладила взглядом его порыв, перевела взгляд на меня и заявила с презрительной холодностью:

– Вы сошли с ума. Почему я должна подносить кофе этому головорезу? Ничего такого делать не буду.

– Наш старший помощник всегда знает, что делает, – резко, хотя и неожиданно, поддержал мне Марстон. – Сделайте, как он просит.

Она налила чашку кофе, вынесла ее за дверь и через несколько секунд вернулась.

– Взял? – спросил я.

– Не просто взял. Похоже, что он вообще весь день ничего не пил.

– Вполне способен в это поверить. Не думаю, что у них там, в контейнерах, был изысканный стол, – я взял предложенную мне чашку кофе, осушил ее и поставил на поднос. Кофе на вкус был именно таким, каким и должен был быть.

– Ну, как? – поинтересовалась Сьюзен.

– Превосходно. Полностью отказываюсь от своего предположения, что вы не умеете кипятить воду.

Она переглянулась с Марстоном, и тот осведомился:

– Ты больше ничем не собирался заняться сегодня вечером, Джон?

– Совершенно. Все, что я хочу, – хорошо выспаться.

– Именно поэтому я всыпал тебе в кофе мощного снотворного, – он подмигнул мне. – У кофе замечательное свойство отбивать любой посторонний вкус, не так ли?

Я знал, что он имеет в виду, и он знал, что я знаю, что он имеет в виду. Я признался:

– Доктор Марстон, искренне считаю себя виновным в преступной недооценке вас.

– Считаю точно так же, Джон, – сказал он весело. – Точно так же.

Сквозь сон я ощутил, что у меня болит левая нога, не очень сильно, но достаточно, чтобы меня пробудить. Кто-то тянул ее, делал рывок, на несколько секунд отпускал и снова дергал. И все это время он еще и разговаривал. Почему этот некто, кто бы он ни был, не прекратит это безобразие? Дерганье и болтовню. Разве он не знает, что я болен?

Я открыл глаза. Первое, что заметил, были часы на противоположной переборке. Десять часов. Десять часов утра, ибо яркий дневной свет лился через незашторенные иллюминаторы. Доктор Марстон был прав насчет снотворного. Пожалуй, «мощное» – это слишком слабый эпитет для описания его действия.

Кто-то разговаривал. Это, действительно, старик Буллен бормотал что-то неразборчивое, забывшись в беспокойном сне, но за ногу никто меня не тянул. Рывки совершал груз, подвешенный к потолку. «Кампари», несмотря на стабилизаторы, раскачивался градусов на десять-пятнадцать, а это значило, что море разыгралось не на шутку. Когда корабль переваливался с волны на волну, подвешенный блок, качаясь, как маятник, резко скрипел. Через несколько секунд скрип повторялся. Теперь, когда я совсем проснулся, это было еще мучительнее, чем по первому впечатлению. Даже если бы у меня был настоящий перелом бедра, вряд ли эта процедура была мне полезна. Я огляделся, желая найти доктора Марстона и попросить его убрать груз.

Но первым, на кого я наткнулся взглядом, был не доктор Марстон, а Мигель Каррерас, стоящий около изголовья моей койки. Возможно, и разбудивший меня. Он был свежевыбрит, выглядел бодрым и отдохнувшим, аккуратно забинтованная правая рука покоилась на перевязи. Под мышкой зажимал пачку сложенных карт. Заметив, что я проснулся, он мило улыбнулся.

– Доброе утро, мистер Картер. Как вы себя чувствуете?

Я не удостоил его ответом. Сьюзен Бересфорд сидела за столом доктора. Она показалась мне очень усталой – под зелеными глазами легли темные тени. Я спросил:

– Сьюзен, где доктор Марстон?

– Сьюзен? – пробормотал Каррерас. – Как скоро теснота рождает фамильярность.

Я снова не ответил ему. Сьюзен сказала:

– В амбулатории, спит. Он провел на ногах почти всю ночь.

– Разбудите его, пожалуйста. Скажите ему, чтобы он убрал этот проклятый груз. Он мне ногу разорвет пополам.

Она вышла в амбулаторию, и Каррерас обратился ко мне:

– Я попрошу вашего внимания, мистер Картер.

– Когда с меня снимут этот груз, – сердито ответил я, – не раньше.

Появился заспанный доктор Марстон и, не сказав ни слова, принялся отсоединять груз.

– Капитан Буллен и боцман? Как они? – спросил я.

– Капитан пока не сдается, – устало ответил он. – Боцман быстро идет на поправку. Оба они слишком рано сегодня проснулись, я дал им снотворное. Чем дольше они проспят – тем лучше.

Кивнув, я дождался, пока он усадил меня и устроил мою ногу, а затем спросил грубо:

– Что вам нужно, Каррерас?

Он развернул карту и положил мне на колени.

– Небольшая штурманская помощь, назовем это перепроверкой. Вы будете сотрудничать?

– Я буду сотрудничать.

– Что? – Сьюзен Бересфорд привстала из-за стола и в изумлении воззрилась на меня. – Вы… Вы собираетесь помогать этому человеку?

– Вы плохо меня расслышали? Кем бы вы хотели меня увидеть – героем? – Я кивнул на ногу. – Глядите, во что мне обошелся этот героизм.

– Я отказываюсь в это поверить, – на ее бледных щеках выступили яркие пятна. – Вы собираетесь помогать этому чудовищу, этому убийце.

– А если не соберусь, – лениво предположил я, – он может меня и заставить. Начнет, например, с вас. Может быть, станет ломать пальцы по одному или по очереди дергать зубы щипцами доктора Марстона. Без обезболивания, заметьте. Я не утверждаю, что он это будет делать с удовольствием, но он это будет делать.

– Я не боюсь мистера Каррераса, – заявила она дерзко. Но при этом еще больше побледнела.

– А пора бы уже испугаться, – резко оборвал я. – Итак, Каррерас?

– Вам приходилось плавать в Северной Атлантике, мистер Картер? Я имею в виду между Европой и Америкой?

– Не раз.

– Отлично, – он ткнул пальцем в карту. – Корабль вышел из Клайда и идет в Норфолк, штат Вирджиния. Я бы попросил вас проложить его курс. Все нужные справочники будут в вашем распоряжении.

– Никаких справочников не нужно, – я взял у него карандаш. – Надо обогнуть Ирландию с севера, вот так, и дальше на запад по дуге большого круга, вот к этой точке к юго-востоку от Ньюфаундленда. Эта кривая выглядит странно, но только из-за проекции карты. Это кратчайший путь.

– Я вам верю. А дальше?

– Вскоре после этого курс отклоняется от обычной морской дороги на Нью-Йорк, и мы приходим в Норфолк с норд-оста, – я завертел головой, пытаясь заглянуть за дверь лазарета. – Что за шум? Откуда это? Похоже на отбойный молоток.

– Позже, позже, – раздраженно отмахнулся он, затем развернул другую карту, и раздражение исчезло с его лица. – Великолепно, Картер, великолепно. Ваш маршрут почти точно совпадает с имеющимися у меня данными.

– Какого же черта вы приставали ко мне?

– Я все привык перепроверять, мистер Картер. Этот корабль должен прибыть в Норфолк в двадцать два часа в субботу, то есть через два дня. Ни раньше, ни позже – точно в двадцать два часа. Если мне вздумается перехватить этот корабль на рассвете того дня, где будет точка перехвата?

Свои вопросы я не спешил более задавать.

– На этой широте в это время года рассвет в пять часов. Плюс-минус несколько минут. Какая скорость у этого корабля?

– Конечно же. Глупо с моей стороны. Десять узлов.

– Десять узлов, семнадцать часов, сто семьдесят миль. Точка перехвата будет вот здесь.

– Точно, – он опять сверился с собственной картой. – Точно. Очень вам благодарен, – он взглянул на клочок бумаги в руке. – Наше теперешнее положение 2б°52’ северной широты, 76°33’ западной долготы, во всяком случае, около этого. Сколько времени нам нужно, чтобы добраться до точки перехвата?

– Что за стук на палубе? Какой теперь чертовщиной вы заняты, Каррерас?

– Отвечайте на вопрос, – резко оборвал он меня, держа карту.

Я осведомился:

– Какая у нас сейчас скорость?

– Четырнадцать узлов.

– Сорок три часа, – сообщил я, подумав минуту. – Может, чуть меньше.

– Сорок три часа, – задумчиво повторил он. – Сейчас четверг, десять утра, а наше рандеву в пять утра в субботу. Бог мой, так это как раз сорок три часа! – впервые тень озабоченности легла на его лицо. – Какая у «Кампари» максимальная скорость?

– Восемнадцать узлов, – я мельком взглянул на Сьюзен. Она стремительно теряла свои иллюзии в отношении старшего помощника Картера.

– Ага! Восемнадцать! – лицо его прояснилось. – А при восемнадцати узлах?

– А при восемнадцати вы имеете шанс оторвать стабилизаторы и угробить «Кампари», – уведомил его я.

Ему это не понравилось.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что на вас надвигаются неприятности, Каррерас. Большие неприятности, – я выглянул в иллюминатор. – Не вижу моря, но чувствую. Необычно высокие и редкие волны. Спросите любого рыбака на Багамах, что это значит в такое время года, и он вам скажет. Это может значить только одно, Каррерас – тропический шторм, скорее всего ураган. Волнение идет с востока – там центр шторма. Пока он может быть в двухстах милях, но он там. А волнение усиливается. Вы заметили? Оно усиливается потому, что обычный путь урагана в здешних местах – на норд-вест, а скорость десять-пятнадцать миль в час. А мы двигаемся на норд-ост. Другими словами, ураган и «Кампари» – на встречных курсах. Пора уже слушать прогнозы погоды, Каррерас.

– Сколько времени нам нужно при восемнадцати узлах?

– Тридцать три часа. При хорошей погоде.

– А курс?

Я проложил курс и взглянул на своего собеседника.

– У вас на карте, несомненно, такой же.

– Действительно. На каких волнах передают прогноз погоды?

– На всех, – сухо сообщил я. – Если из Атлантики на запад движется ураган, любая коммерческая станция на восточном побережье ничего иного не передает.

Он двинулся через комнату к телефону Марстона, вызвал мостик и приказал увеличить ход до полного и следить за сообщениями о погоде. Когда он закончил, я заметил:

– Восемнадцать узлов? Что ж, я предупредил вас.

– У меня должен быть резерв времени, – он посмотрел на Буллена, который продолжал бормотать что-то в бреду. – Что сделал бы ваш капитан в такой ситуации?

– Повернул бы и удирал в любом направлении, кроме севера. Нам ведь приходится думать о пассажирах. Они не очень-то любят морскую болезнь.

– Боюсь, что сейчас им придется потерпеть. Ради важного дела.

– Да, – задумчиво сказал я. Теперь понятно, что это за стук на палубе. – Дело важное. Для такого патриота, как вы, Каррерас, какое дело может быть важнее? У генералиссимо пустая казна. Ни гроша за душой, а его режим шатается. Только одно его может спасти – вливание. Вливание золота. Этот корабль, что мы должны перехватить, Каррерас – на сколько миллионов он везет золота?

Марстон и Сьюзен смотрели на меня во все глаза, затем переглянулись, и их диагноз был очевиден: от шока я тронулся умом. Каррерас же явно придерживался другого мнения: он весь застыл, слушая меня.

– У вас есть доступ к источникам информации, о которых мне неизвестно, – тихо, почти шепотом сказал он. – Что за источники, Картер? Быстро!

– Нет никаких источников, Каррерас, – я улыбнулся. – Откуда им взяться?

– Со мной в кошки-мышки не играют, – он все еще был очень спокоен. – Источники, Картер!

– Вот здесь, – я постучал себя по лбу. – И только здесь. Источник тут.

Он несколько секунд настороженно осматривал меня, затем кивнул.

– Я понял это, как только вас увидел. В вас что-то есть, какое-то качество. Чемпион по боксу выглядит чемпионом по боксу даже когда отдыхает. Опасный человек не может не выглядеть опасным даже в самых безобидных обстоятельствах. У вас есть это качество. Я хорошо себя натренировал распознавать такие вещи.

– Слышали? – обратился я к Сьюзен. – А вы-то, наверно, и не подозревали? Думали, что я, такой же как все, не так ли?

– Вы даже более проницательны, чем я думал, мистер Картер, – пробормотал Каррерас.

– Если называть проницательностью получение очевидной четверки при сложении двух с двумя, то я, несомненно, проницателен. Господи, да если бы я действительно что-то соображал, то не валялся бы здесь сейчас с раздробленной костью, – случайное упоминание о своей беспомощности не должно было мне повредить. – Генералиссимо нужны деньги – я уже давно обо всем должен был догадаться.

– В самом деле?

– В самом деле. Рассказать вам, почему был убит Броунелл, наш радист?

– Сделайте милость.

– Да потому, что вы перехватили сообщение от Гаррисонов и Кертисов двух семей, отозванных телеграммами из Кингстона. В этом сообщении говорилось, что те телеграммы были обманом, а если бы мы это узнали, то обратили бы пристальное внимание на господ Каррерасов и Сердана, которые заняли их каюты. Дело в том, что эти телеграммы, Каррерас, были переданы через вашу столицу, а это доказывает содействие вашего почтового ведомства, а следовательно, и участие в этом деле правительства, поскольку почтовое ведомство принадлежит правительству. Во-вторых, в вашей стране существует список заказов на места на «Кампари» – а вы были где-то внизу этого списка и таинственным образом перепрыгнули на самый верх. Вы заявили, что будто бы только вы могли воспользоваться столь неожиданно освободившимися местами. Чепуха! Кто-то из власть предержащих скомандовал: «Каррерас и Сердан переходят наверх». И никто не поднял крик. Почему, спрашивается? В-третьих, хотя этот список и существует, в нем нет граждан вашей страны, Каррерас. Им не разрешается путешествовать за пределы страны, и, кроме того, они немедленно оказываются в тюрьме, если их поймают с иностранной валютой в кармане. А вам разрешили поездку, и платили вы американскими долларами. Улавливаете мою мысль?

Он кивнул.

– Нам пришлось пойти на риск и заплатить долларами.

– В-четвертых, таможня пропустила на борт эти контейнеры с вашими людьми и с пушками. Это доказывает…

– Пушками? – прервал меня Марстон. Он выглядел совершенно ошеломленным. – Пушками?

– Этот шум, что доносится до вас снаружи, – спокойно ответил Каррерас, – мистер Картер вам потом объяснит его причину. Жаль, – продолжал он с сожалением, – что мы не по одну сторону баррикад. Из вас вышел бы превосходный лейтенант, мистер Картер. Вы могли бы сами назначить себе жалованье.

– Об этом же именно вчера говорил мне мистер Бересфорд, – признался я. – Все в эти дни предлагают мне работу. Надо признать, что время для этого можно было выбрать и поудачнее.

– Вы хотите сказать, – осведомилась Сьюзен, – что папа предложил…

– Не пугайтесь, – успокоил ее я. – Он уже передумал. Итак, Каррерас, что мы имеем в итоге? Со всех сторон – участие правительства. А что нужно правительству? Деньги. Отчаянно нужны. Нужно заплатить 350 миллионов долларов странам Железного занавеса за все оружие, поставленное в течение последних двух лет. Проблема в том, что этих 350 миллионов у генералиссимо никогда не было. Теперь никто не покупает его сахар, торговли практически нет, так как же честному человеку заработать деньги? Очень просто. Он их ворует.

– Давайте обойдемся без личных оскорблений.

– Как вам будет угодно. Возможно, слова разбой и пиратство для вас звучат более этично, нежели воровство. Однако, что он крадет? Облигации, акции, ценные бумаги, чеки, валюту? Ни за что на свете. Ему нужно только то, что не оставит ведущих к нему следов, а единственное, что можно достать в достаточном количестве, – это золото. У вашего вождя, мистер Каррерас, – закончил я задумчиво, – должно быть, неплохая шпионская сеть, что в Англии, что в Америке.

– Если ты готов выложить на это дело достаточную сумму, – безразлично заметил он, – большая шпионская сеть не нужна. У меня в каюте есть даже полный план загрузки судна с золотом. У каждого человека есть своя цена, мистер Картер.

– Интересно, почем бы я пошел?.. Итак, мы подошли к концу. Американское правительство не делало в последнее время секрета из своих успехов в возвращении части золотого запаса, уплывшего ранее в Европу. Валютная лихорадка помогла. Это золото надо перевезти, и часть его, готов съесть свою шляпу, едет на корабле, который мы перехватываем. Интересен уже сам по себе тот факт, что он должен прийти в Норфолк только в сумерках, еще более интересно то, что Норфолк в нашем случае почти наверняка означает военно-морскую базу Хэмптон-Родс, где корабль можно разгрузить по всем требованиям безопасности. А Норфолк, по-моему, это пункт, от которого ближе всего до Форт-Нокса, где должно храниться золото. Сколько золота, Каррерас?

– На сто пятьдесят миллионов долларов, – не моргнув глазом ответил он. – Вы почти ничего не упустили. Во всяком случае, ничего существенного.

Сто пятьдесят миллионов долларов. Я попытался представить себе эту сумму, но без особого успеха, и спросил:

– Почему вы выбрали именно «Кампари»?

– Я думал, вы и об этом догадаетесь. Откровенно говоря, у нас было на примете еще три корабля, все с нью-йоркской линии. Мы некоторое время следили за маршрутами всех четырех. Ваш оказался наиболее подходящим.

– Как доходчиво вы все объяснили. Так, значит, приди мы в Карраччо на пару дней позже и…

– Рядом с вами, как только вы покинули Саванну, шел военный корабль, фрегат. Он мог в любое время остановить вас под каким-нибудь благовидным предлогом. Я был у него на борту. Такой необходимости не возникло. – Так вот какое судно засек наш радар на выходе из Саванны – не американский боевой корабль, как мы думали, а корабль генералиссимо. – Ведь наш способ был все же намного легче и безопасней.

– А фрегат вы, естественно, – вставил я, – для захвата золота использовать не могли. И радиус действия маловат, и волнения не выдерживает, и грузовая стрела отсутствует – нечем груз поднимать. Да и подозрительно, слишком подозрительно. А «Кампари»? Кто хватится «Кампари», если он на несколько дней где-нибудь задержится? Разве что наша главная контора.

– О вашей конторе позаботились, – успокоил меня Каррерас. – Неужели вы думаете, что мы допустим столь очевидный просчет? На борту есть наш собственный передатчик, и он давно уже в работе. Уверяю вас, наши радиограммы регулярно идут в эфир.

– Так вы и это устроили. А «Кампари» с его скоростью может догнать большинство торговых судов, это большой океанский корабль, практически для любой погоды, у него первоклассный радар и мощные грузовые стрелы, – я сделал паузу и взглянул на него. – У нас даже палуба на носу и на корме усилена под установку платформ для пушек. На английских кораблях так делается с войны. Но учтите, что снизу все равно надо укреплять балками – а это работа на два дня. Иначе любая пушка с калибром более трех дюймов за пару выстрелов все разворотит.

– Пара выстрелов – это все, что нам надо.

Я задумался над этой репликой. Пара выстрелов. Что-то не сходятся тут концы с концами. Что задумал Каррерас?

– О чем, ради всего святого, вы говорите? – устало спросила Сьюзен. – Усиленные стальные палубы, балки, что все это такое?

– Пойдемте со мной, мисс Бересфорд, и я с удовольствием продемонстрирую вам, что я имею в виду, – предложил Каррерас. – Помимо всего прочего, я убежден, что ваши почтенные родители очень беспокоятся о вас. Я зайду к вам попозже, мистер Картер. Пойдемте, мисс Бересфорд.

Она с сомнением, колеблясь, посмотрела на него. Я вмешался:

– Конечно, идите, Сьюзен. А вдруг повезет? Один приличный толчок, когда он около поручня поскользнется. Главное, поймать момент.

– Ваше англосаксонское чувство юмора быстро надоедает, – ехидно заметил Каррерас. – Посмотрим, сумеете ли вы его сохранить в ближайшие дни.

С этими зловеще прозвучавшими словами он вышел. Марстон поднял на меня глаза. Усиленная работа мысли, отражавшаяся в его взгляде, кажется, начала рассеивать его недоумение.

– Неужели Каррерас имел в виду именно то, что я понял?

– Именно это. Грохот, что вы слышите – пневматические дрели. В усиленных секциях кормы и носовой части подготовлены отверстия под болты для установки опорных плит британских орудий разной величины. Пушки Каррераса, вероятно, пришли с той стороны Железного занавеса, и ему нужно сверлить новые дыры.

– Так он собирается установить орудия?

– Они у него были в двух контейнерах. Почти наверняка в разобранном виде, подготовленные для быстрой сборки. Они не обязательно большие, даже скорее всего. Солидное орудие можно установить только в доке. Во всяком случае, они достаточно большие, чтобы остановить этот корабль.

– Я этому не верю, – запротестовал Марстон. – Ограбление в открытом море? Пиратство в наш век? Смешно! Это невозможно!

– Скажите это Каррерасу. У него нет ни малейшего сомнения в том, что все это очень, очень возможно. У меня тоже. Можете вы мне сказать, что в состоянии его остановить?

– Но нам надо его остановить, Джон. Мы должны его остановить!

– Зачем?

– Господи! Зачем! Так что, пусть он скрывается с черт его знает сколькими миллионами фунтов?

– Вас только это беспокоит?

– Конечно, – огрызнулся Марстон. – Да и любой на моем месте забеспокоился бы.

– Вы несомненно правы, доктор, – неожиданно согласился я. – Я что-то сегодня не в духе. – В мыслях мои слова звучали совсем по-другому: «Да подумай ты хоть чуть-чуть, старый лентяй, и забеспокоишься в десять раз сильнее, чем сейчас. Причем уже не о деньгах. И все равно только вполовину того, как озабочен я». А я был смертельно озабочен и испуган, очень испуган. Каррерас умен, спору нет, но, может быть, все-таки на самую малость меньше, чем сам об этом думает. Он сделал ошибку, когда оказался слишком втянутым в разговор, а когда человек оказывается излишне втянутым в разговор и ему надо что-то скрыть, он совершает новую ошибку – говорит либо слишком много, либо слишком мало. Каррерас совершил обе эти ошибки. Ему, конечно, нечего было волноваться, не проговорился ли он. Он не мог проиграть. Сейчас, во всяком случае.

Появился завтрак. Я не слишком был настроен есть, но тем не менее поел. Было потеряно слишком много крови, а все силы, что сумел бы восстановить, я собирался использовать ближайшей ночью. Еще менее я был настроен спать, но по той же причине попросил у Марстона снотворное и получил его. Ночью у меня намечались другие дела. Последнее, что почувствовал, прежде, чем провалился в сон, было непривычное ощущение сухости во рту, той сухости, которая всегда сопутствует непреодолимому страху. Но я убедил себя, что это не страх, совсем даже не страх. Просто эффект от снотворного. В этом мне удалось себя убедить.

Глава 8

Четверг. 16.00–22.00

Когда я проснулся, день клонился к вечеру. Было около четырех. До заката оставалось еще добрых четыре часа, но в лазарете уже горел свет, а небо было совсем темное, как ночью. Мрачные, набухшие, низкие тучи поливали море косыми струями ливня, и даже сквозь закрытые двери и иллюминаторы доносился высокий, тонкий звук, не то вой, не то свист ураганного ветра, рвущего такелаж.

«Кампари» содрогался, как наковальня под ударами молота. Он по-прежнему шел быстро, недопустимо быстро для такой погоды, продираясь сквозь волны, накатывавшиеся на корабль справа по носу. В том, что это никакие не горы, а вполне обычные для тропического шторма волны, я был совершенно уверен. «Кампари» приходилось так туго просто потому, что он слишком быстро пробивал себе дорогу через бушующее море. Удары волн скручивали корабль – а это самая страшная угроза прочности его корпуса. С регулярностью метронома «Кампари» врезался правым бортом в поднимающуюся волну, задирал нос и кренился на левый борт, забираясь на нее, на мгновение замирал в нерешительности и, резко качнувшись вправо, устремлялся вниз по склону пробежавшей волны, чтобы снова уткнуться правой скулой во вздымающуюся гору следующей. Толчок этот сопровождался такой встряской, что еще несколько секунд весь корабль, до последней заклепки, до последнего листа обшивки, дрожал противной, изматывающей нервы дрожью. Вне всякого сомнения кораблестроители с Верхнего Клайда, построившие «Кампари», сработали на славу, но они не могли рассчитывать на то, что их детище попадет в руки маньяка. И у стали наступает усталость.

– Доктор Марстон, – попросил я. – Попытайтесь вызвать Каррераса по телефону.

– Ага, проснулся, – он покачал головой. – С час назад я лично с ним беседовал. Он на мостике и говорит, что останется там всю ночь, если будет нужно. И он больше не собирается снижать скорость. Говорит, что и так уже спустился до пятнадцати узлов.

– Парень тронулся. Слава Богу, у нас стабилизаторы. Не будь их, мы уже давно бы перекувырнулись.

– А могут они бесконечно выдерживать такие вещи?

– Весьма маловероятно. Как там капитан и боцман?

– Капитан пока спит. Все еще бредит, но дышит легче. А своего приятеля Макдональда можешь спросить сам.

Я перекатился на другой бок. Боцман на самом деле не спал и глядел на меня, ухмыляясь.

– Поскольку вы изволили пробудиться, не позволите ли мне удалиться и прикорнуть часок в амбулатории? – спросил Марстон. – Мне бы этого хватило.

По его виду я бы этого не сказал: доктор выглядел бледным и измученным.

– Мы позовем вас, если что-нибудь будет не так, – я проследил, как он вышел, и обратился к Макдональду: – Хорошо выспался?

– А что толку, мистер Картер? – он улыбнулся. – Хотел вставать, а доктор что-то заупрямился.

– Удивлен? А ты знаешь, что у тебя разбита коленная чашечка, и ты пойдешь по-настоящему не раньше, чем через несколько недель? – По-настоящему он уже никогда не пойдет.

– Да, неудобно получается. Доктор Марстон тут мне излагал насчет этого Каррераса и его планов. Парень, видно, рехнулся.

– Похоже на то. Но рехнулся он или нет, что его может остановить?

– Возможно, погода. На улице свежо.

– Погода его не остановит. При его идиотской целеустремленности. Но я попытаюсь это сделать сам.

– Ты? – во время разговора Макдональд повысил голос, но сейчас вдруг перешел на шепот. – Ты? С раздробленной костью? Да как ты сможешь…

– Она не раздроблена, – я рассказал ему о своем обмане. – Мне кажется, я смогу заставить работать ногу, если не придется слишком много лазать.

– Понятно. А что за план, сэр?

Я изложил свой план. Он решил, что я такой же чокнутый, как и Каррерас, и принялся было меня отговаривать, но вынужден был согласиться, что это единственный выход, и даже внес свои уточнения. Мы как раз вполголоса обсуждали их, когда распахнулась дверь, охранник ввел в лазарет Сьюзен Бересфорд и вышел, захлопнув дверь за собою.

– Где вы были весь день? – спросил я тоном прокурора.

– Я видела пушки, – она была бледна и, кажется, совсем позабыла свой гнев на меня за сотрудничество с Каррерасом. – Большую он поставил на корме, а поменьше – на носу. Они сейчас накрыты брезентом. А весь день я провела с мамой, папой и всеми остальными.

– Как там наши пассажиры? – полюбопытствовал я. – Бесятся, что их умыкнули, или наоборот в восторге от этого приключения? Подумать только: такой аттракцион на борту «Кампари» – и бесплатно, будет о чем вспоминать до конца своих дней. Я уверен, что большинство из них испытывает большое облегчение в связи с тем, что Каррерас не требует выкупа.

– Большинство из них вовсе не испытывает никакого облегчения, – возразила Сьюзен. – Они так страдают от морской болезни, что им уже все равно, жить или умирать. Да я и сама ощущаю нечто подобное.

– Привыкните, – бодро успокоил ее я. – Скоро все привыкнете. Я хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали.

– Что, Джон? – непривычная покорность в голосе, вызванная, естественно, усталостью, обращение по имени – все это не могло не заинтересовать боцмана, но когда я бросил на него взгляд, он невозмутимо рассматривал перед собой переборку, на которой абсолютно нечего было рассматривать.

– Получите разрешение сходить к себе в каюту. Скажите, что идете за одеялами, очень замерзли вчера ночью. Суньте между одеял вечерний костюм вашего отца. Только не летний, а темный. Ради всего святого, удостоверьтесь, что за вами не следят. У вас есть темные платья?

– Темные платья? – она вздрогнула. – Почему…

– Бога ради, – раздраженно прошептал я. Снаружи доносились голоса. – Отвечайте же!

– Черное платье для коктейля.

– Принесите и его.

Она серьезно посмотрела на меня.

– Не могли бы вы все же объяснить мне…

Распахнулась дверь, и вошел Тони Каррерас, ловко сохраняя равновесие на качающейся палубе. Под мышкой он прятал от дождя сложенную карту.

– Добрый вечер, – голос его звучал достаточно бодро, но выглядел он весьма бледно. – Картер, вам задание от отца. Вот координаты «Тикондероги» сегодня в 8.00 и 16.00. Нанесите их на карту и посмотрите, держится ли она предписанного ей курса.

– «Тикондерога» – это, следовательно, название корабля, который мы должны перехватить?

– Еще какие вопросы?

– Но… но координаты, – озадаченно промолвил я, – какого черта они вам известны? Уж не скажете ли вы, что сама «Тикондерога» передает вам свои координаты? Неужели радисты на этом корабле…

– Мой отец думает обо всем, – спокойно прервал меня Тони Каррерас. – Практически обо всем. Я уже говорил вам, что он выдающийся человек. Мы ведь собираемся попросить «Тикондерогу» остановиться и разгрузиться. Вы как думаете, нам будет очень приятно, если они станут отбивать SOS в эфир, когда мы дадим предупредительный выстрел перед их носом? С радистами «Тикондероги» произошел небольшой несчастный случай перед отходом судна из Англии, и их пришлось заменить на, скажем, более подходящих людей.

– Небольшой несчастный случай? – задумчиво повторила Сьюзен. Несмотря на то, что она была бледна, как мел, от морской болезни и от волнения, я видел ясно, что она не боится Каррераса. – Что за несчастный случай?

– С любым из нас может такой случиться, мисс Бересфорд, – Тони Каррерас все еще улыбался, но почему-то вдруг потерял свое мальчишеское очарование. Лицо его ничего не выражало, единственное, на что я обратил внимание, были его странно помутневшие глаза. Более чем когда-либо я был уверен, что у молодого Каррераса не все в порядке с глазами, и более чем когда-либо был уверен, что дефект его зрения заключался не в самих глазах, которые лишь отражали некое отклонение от нормы, лежавшее значительно глубже. – Ничего серьезного, уверяю вас. – Что означало, каждого из них убили не больше одного раза. – Один из замены не только радист, но и опытный штурман. Мы не видели причины, почему нам не следует воспользоваться этим фактом, чтобы иметь свежую информацию о положении «Тикондероги». И мы ее имеем – каждый час.

– Ваш отец ничего не оставляет на волю случая, – признал я. – За тем исключением, что он зависит от меня – единственного опытного штурмана на корабле.

– Он не знал, да и как он мог знать, что все остальные офицеры «Кампари» окажутся столь… э-э… безрассудными. Мы, и мой отец и я, питаем отвращение к убийству любого рода. – Опять несомненное впечатление искренности, но я уже начинал понимать, что он действительно искренен, просто критерии того, что считать убийством, а что нет, у нас совершенно несопоставимы. – Мой отец также хороший штурман, но он, к сожалению, слишком сейчас занят. Он у нас единственный моряк-профессионал.

– А остальные разве нет?

– Нет, к сожалению. Но они отлично справляются со своей задачей – смотреть, чтобы профессиональные моряки, ваши моряки, делали свое дело как положено.

Это было утешительное известие. Если Каррерас и дальше будет упрямо гнать «Кампари» на такой скорости, практически каждый, кто не является профессиональным моряком, испытает весьма болезненные ощущения. Это могло помочь мне в моих ночных трудах. Я поинтересовался:

– А что случится с нами, когда вы, наконец, погрузите это проклятое золото?

– Перебросим вас всех на «Тикондерогу», – лениво ответил он. – Что еще?

– Да? – развеселился я. – Чтобы мы тут же смогли сообщить на все корабли о том, что «Кампари»…

– Сообщайте кому угодно, – безмятежно согласился он. – Думаете, мы сошли с ума? Мы бросим «Кампари» в то же утро: рядом у нас уже будет другой корабль. Поймите, наконец, что Мигель Каррерас ошибок не допускает.

Я промолчал и занялся картами, а Сьюзен попросила разрешения принести одеяла. Он с улыбкой предложил проводить ее, и они вышли вместе. Когда через несколько минут они вернулись, я уже нанес координаты на карту и убедился, что «Тикондерога» идет тем самым курсом. Вручил карту Каррерасу, он поблагодарил меня и ушел.

В восемь часов вечера появился обед. Это, конечно, была лишь бледная тень тех обедов, которыми славился «Кампари». Антуан никогда не блистал, когда стихия восставала против него, и все же обед был вполне приличен. Сьюзен не стала есть. Я подозревал, что ей очень плохо, но она умалчивает об этом. Миллионерская дочка или нет, она не была плаксой и не жалела себя, чего я и ожидал от дочери Бересфордов. Сам я не был голоден, в животе у меня завязался какой-то узел, не имевший ничего общего с качкой. Но, опять-таки, для того, чтобы набраться сил, я плотно пообедал. Макдональд набивал рот, будто неделю не видал еды. Буллен, привязанный ремнями к кровати, метался в беспокойном сне, продолжая бормотать что-то себе под нос.

В девять часов Марстон спросил:

– Не пора ли выпить кофе, Джон?

– Самое время, – согласился я. Бросилось в глаза, что у доктора дрожат руки. После стольких лет ежевечернего принятия порядочной дозы рома нервы его не годились для таких дел.

Сьюзен принесла пять чашек кофе – по одной за раз – дикая качка «Кампари», удары, от которых все тряслось и дребезжало, исключали возможность нести в руках больше, чем одну чашку. Одну для себя, одну для Макдональда, одну для Марстона, одну для меня и одну для охранника, того же молодца, который стоял на часах и минувшей ночью. Нам четверым – сахар, охраннику – чайную ложку белого порошка из запасов Марстона. Сьюзен отнесла ему чашку.

– Как наш приятель? – осведомился я, когда она вернулась.

– Зеленый, почти как я, – она попыталась улыбнуться, но без особого успеха. – Очень обрадовался.

– Где он там?

– В проходе. Сидит на полу в углу, автомат на коленях.

– Как скоро подействует ваше снадобье, доктор?

– Если он сразу все выпьет, минут через двадцать. И не спрашивайте меня, пожалуйста, сколько времени оно будет действовать. Люди так отличаются друг от друга, что я не имею ни малейшего представления. Может быть, полчаса, а может – и все три. Никакой уверенности тут быть не может.

– Вы сделали все, что смогли. Кроме самого последнего. Снимите повязку и эти проклятые шины, сделайте милость.

Он нервно взглянул на дверь.

– Если кто-нибудь войдет…

– Ну и что тогда? – нетерпеливо прервал его я. – Даже если мы рискнем и проиграем, нам будет не хуже, чем до того. Снимайте!

Марстон принес стул, уселся поудобнее, просунул лезвие ножниц под повязку, державшую шины, и несколькими быстрыми ловкими движениями вскрыл бинты. Повязка развалилась, обнажив шины, и в этот момент открылась дверь. Тони Каррерас быстро пересек каюту и склонился, осматривая в задумчивости мою конечность. С тех пор, как я его видел, он стал еще бледнее.

– Добрый эскулап трудится и в ночную смену? Какие-то неприятности с вашими пациентами, доктор?

– Неприятности? – хрипло переспросил я. Полуприкрытые глаза, искаженный невыносимой болью взгляд, прикушенная губа, сжатые кулаки, бессильно покоящиеся на одеяле – сцена под названием «Картер в агонии». Я надеялся, что не переигрывал. – Ваш отец сошел с ума, Каррерас? – я совсем закрыл глаза и подавил, но не совсем, готовый вырваться стон, в то время как «Кампари», скатившись с особенно высокой волны в очередной раз уткнулся в набегавшую за ней. Толчок, сопровождавшийся дрожью всего стального тела корабля, был так силен, что чуть не свалил Каррераса с ног. Даже сквозь плотно закрытую дверь, покрывая завывания ветра и шум дождя, звук от удара прозвучал как орудийный выстрел, и весьма недалекий. – Он что, хочет нас всех прикончить? Почему ему, черт возьми, не замедлить ход?

– Мистер Картер очень страдает, – участливо сказал Марстон. Каковы бы ни были его способности во врачебном ремесле, суть дела он схватывал мгновенно, а не поверить обладателю столь чистых, мудрых, голубых глаз и великолепной седой шевелюры было просто невозможно. – Правильнее будет даже сказать – он в агонии. У него, как вы знаете, осложненный перелом бедра. – Чуткими пальцами он прикоснулся к окровавленным бинтам, и Каррерас, естественно, сразу понял, как плохо обстояло дело. – Каждый раз, как корабль резко наклоняется, сломанные концы кости трутся друг о друга. Можете вообразить, что это такое, хотя нет, сомневаюсь, что вы сможете. Я хочу переставить и укрепить шину, чтобы намертво зафиксировать ногу. Одному, да еще в таких условиях, это непосильная работа. Может, вы мне поможете?

Моментально я изменил свое мнение о проницательности Марстона. Он, конечно, хотел рассеять все сомнения, которые могли возникнуть у Каррераса, но хуже способ придумать было трудно. В том смысле, если бы Каррерас предложил свою помощь, уходя, он наткнулся бы на спящего часового.

– Извините, – никакая музыка не сравнилась бы для меня мелодичностью с единственным произнесенным Каррерасом словом. – У меня совсем нет времени. Нужно проверить посты и все такое. Кроме всего прочего, именно для этого сюда прислана мисс Бересфорд. Если уж у вас ничего не выйдет, вгоните ему дозу морфия посолидней.

Через пять секунд его уже не было в каюте. Марстон подмигнул мне.

– Куда как менее любезен, чем раньше. Тень прежнего Тони Каррераса, лишенная сочувствия, которое он так часто исповедует.

– Он озабочен, – пояснил я. – Кроме того, он немного напуган и, слава Богу, даже больше, чем немного, страдает от морской болезни. Но при всем при том он еще крепко держится. Сьюзен, сходите заберите у часового его чашку и взгляните, действительно ли Каррерас ушел.

Она возвратилась через пятнадцать секунд.

– Он ушел. На горизонте никого.

Я перекинул ноги через край койки и встал. Спустя мгновение тяжело грохнулся на пол, едва не задев головой стальной угол койки Макдональда. Тому нашлось четыре причины: внезапный резкий крен палубы, окостенелость суставов обеих ног, совершенный паралич левой и острая боль, огнем ожегшая бедро, как только я коснулся ногой палубы.

Вцепившись пальцами в койку боцмана, подтянул к себе ноги и предпринял еще одну попытку. Марстон поддерживал меня под руку, и его помощь оказалась весьма кстати. Она позволила мне упасть на этот раз не на пол, а на собственную койку. Лицо Макдональда оставалось безучастным. Сьюзен готова была расплакаться. По некой непонятной причине это придало мне сил. Я резко распрямился, как складной нож с сильной пружиной, ухватился за спинку койки и сделал шаг. Ничего хорошего. Я был сделан не из железа. С качкой еще можно кое-как справиться, суставы тоже начали понемногу отходить. Даже страшную слабость в левой ноге я мог до какой-то степени игнорировать. Скачи на одной ножке – и дело с концом. Но боль игнорировать сложно. Я, как и все другие, обладаю нервной системой, по которой распространяется боль, и она у меня работала на пределе. Саму-то боль, пожалуй бы, и стерпел, но каждый раз, когда ставил левую ногу на палубу, от этой варварской пытки у меня дьявольски кружилась голова, я едва не терял сознание. Несколько таких шагов, и действительно упаду в обморок. Я смутно догадывался, что это имеет какое-то отношение к ослабившей меня потере крови. Я снова сел.

– Ложитесь в кровать, – приказал Марстон. – Это безумие. Вам придется лежать еще, по крайней мере, неделю.

– Славный старина Каррерас, – пробормотал я. У меня действительно кружилась голова, это факт, и от этого нельзя было отмахнуться. – Умница, Тони. Подсказать такую идею! Где ваш шприц, доктор? Обезболивающее – в бедро! Нашпигуйте меня им. Знаете, как футболисту с хромой ногой делают укол перед матчем.

– Никогда еще ни один футболист не выходил на поле с тремя пулевыми ранами в ноге, – огрызнулся Марстон.

– Не делайте этого, доктор Марстон, – взмолилась Сьюзен. – Пожалуйста, не делайте этого. Он убьет себя.

– Боцман? – спросил Марстон.

– Дайте ему, сэр, – спокойно сказал боцман. – Мистер Картер знает что делает.

– Мистер Картер знает, что делает! – обрушилась на него Сьюзен. Она подскочила к койке боцмана и испепелила его гневным взором. – Вам легко тут лежать и заявлять, будто он знает, что делает. Вам не надо отсюда выбираться, чтобы погибнуть – быть застреленным или умереть от потери крови.

– Что вы, мисс, – улыбнулся боцман. – Разве я когда-нибудь пойду на такое рисковое дело?

– Простите, мистер Макдональд, – она устало опустилась на его койку. – – Мне так стыдно. Я знаю, что если бы у вас не была раздроблена нога… Но взгляните на него. Он же стоять не может, не то что ходить. Он убьет себя, уверяю вас, он убьет себя.

– Возможно, возможно. Но этим он опередит события не больше, чем на два дня, мисс Бересфорд, – тихо ответил Макдональд. – Я точно знаю, мистер Картер точно знает. Мы оба точно знаем, что всем нам на борту «Кампари» недолго осталось жить, разве что кто-нибудь что-нибудь предпримет. Ведь не думаете же вы, – серьезно продолжал он, – что мистер Картер делает это просто ради разминки?

Марстон посмотрел на меня, лицо его потемнело.

– Вы о чем-то говорили с боцманом? И я об этом ничего не знаю?

– Я расскажу вам, когда вернусь.

– Если ты вернешься.

Он прошел в амбулаторию, вернулся со шприцем и вогнал мне под кожу целый шприц какой-то мутной жидкости.

– Все мои чувства восстают против этого. Боль это ослабит, тут нет никаких сомнений, но одновременно позволит тебе перенапрячь ногу и причинить себе непоправимый вред.

– Быть покойником еще непоправимее, – уточнил я и поскакал на одной ноге в амбулаторию, где в куче одеял, принесенных Сьюзен покоился костюм ее отца. Оделся я быстро, насколько это позволили больная нога и качка «Кампари». Я как раз отворачивал воротник и закалывал лацканы на шее булавкой, когда вошла Сьюзен. До странности спокойно, она заметила:

– Вам очень идет. Пиджак, правда, немного маловат.

– И все же это в тысячу раз лучше, чем разгуливать в полночь по палубе в белой форме. Где то темное платье, о котором вы говорили?

– Вот оно, – она достала платье из-под нижнего одеяла.

– Благодарю, – я взглянул на ярлык. Баленсиага. Должна получиться неплохая маска. Я ухватился за подол двумя руками, бросил взгляд на Сьюзен, увидел ее одобрительный кивок и рванул – каждая порванная ниточка звенела серебряным долларом. Я оторвал что-то вроде квадрата, сложил в треугольник и повязал на лицо ниже глаз. Еще пара рывков – другой квадрат, и у меня вышел отличная повязка, закрывавшая волосы и лоб вплоть до самых глаз. Руки я всегда мог спрятать.

– Так вас ничто не остановит? – серьезно спросила она.

– Этого не сказал бы, – я перенес тяжесть тела на левую ногу и, употребив изрядную долю воображения, убедил себя, что она уже онемела. – Очень многое может меня остановить. Прежде всего автоматная пуля любого из этих сорока головорезов. Если они меня, конечно, заметят.

Она посмотрела на останки Баленсиаги.

– Оторвите и мне кусочек, раз у вас так ловко получается.

– Для вас? – я уставился на нее. – Зачем?

– Я иду с вами, – она кивнула на свои темные свитер и брюки. – Нетрудно было догадаться, зачем вам понадобился папин костюм. Или вы думаете, что я просто по инерции продолжаю менять костюмы, чтобы пленять сердца мужчин?

– Не думаю, – я оторвал кусок платья. – Пожалуйста.

Она в растерянности скомкала лоскут в руках.

– Как? И это все, что вы хотите сказать?

– Вы ведь сами вызвались, не так ли?

Она смерила меня высокомерным взглядом, покачала головой и завязала маску. Я поковылял в лазарет, Сьюзен шла за мною.

– Куда собралась мисс Бересфорд? – грозно спросил Марстон. – Зачем она надела этот капюшон?

– Она идет со мной, – сообщил я. – Так она говорит.

– Идет с вами? И вы позволили? – гнев доктора нарастал. – Ведь ее убьют!

– Весьма вероятно, – признал я. Что-то, возможно обезболивающее, странно подействовало на мою голову: я чувствовал себя совершенно от всего отрешенным и очень спокойным. – Но, как говорит боцман, день раньше, день позже, какая разница? Мне нужна еще пара глаз и просто кто-то, кто может быстро и бесшумно передвигаться. Для разведки. Разрешите получить один из ваших фонарей, доктор.

– Я возражаю. Я заявляю решительный протест…

– Дайте ему фонарь, – вмешалась Сьюзен. Он вытаращил глаза от изумления, хотел было что-то сказать, но только вздохнул и отвернулся. Макдональд поманил меня пальцем.

– Сожалею, что не могу быть с вами, сэр, но хоть эта штука вам пригодится, – он вложил мне в ладонь матросский нож: с одной стороны широкое складное лезвие, с другой – свайка со стопором, острая как шило. – Если вам придется пускать его в ход, бейте свайкой снизу вверх, лезвие снизу в руке.

– Достойный подарок, – я взвесил нож на ладони и заметил, как смотрит на него Сьюзен, широко раскрыв свои зеленые глаза.

– Вы… вы собираетесь пользоваться этой вещью?

– Оставайтесь, если вам угодно. Фонарь, доктор Марстон!

Положив фонарик в карман, я зажал нож в руке и открыл дверь лазарета. Будучи уверен, что Сьюзен следует за мной, придержал дверь, не дав ей захлопнуться.

Часовой спал сидя, приткнувшись в углу коридора. Автомат покоился у него на коленях. Искушение было велико, но я его преодолел. Спящий часовой – повод для крепкого разноса, как максимум с зуботычиной, спящий часовой без автомата – повод для тщательного обыска всего корабля.

Чтобы преодолеть два трапа палубы А, мне понадобилось две минуты. Отличные, широкие, некрутые трапы – и две минуты. Левая нога была как деревянная, то и дело подвертывалась и никак не собиралась подчиняться моему внушению, что ей давно пора перестать болеть. Кроме того, «Кампари» так раскачивался, что и здоровому человеку было трудно удержаться на ногах.

Качка… «Кампари» качался, все больше скручиваясь штопором под мощными ударами волн в правую скулу. Мы явно уже перешли разумный предел соприкосновения с тайфуном, двигаясь на север, румбов на пять к востоку, а ветер дул сзади в правый борт. Это означало, что тайфун был, грубо говоря, где-то к востоку от нас, немного южнее, и мчался нам наперерез. Необычно северный маршрут для тайфуна, и «Кампари» точнее, чем когда-либо раньше, шел с ним встречным курсом.

Силу ветра я оценивал баллов в восемь-девять по шкале Бофорта. Судя по этому, центр урагана был от нас меньше чем в ста милях. Если Каррерас не изменит ни курса, ни скорости, то все тревоги, и его и наши, скоро окончатся.

На верху второго трапа я остановился на секунду перевести дух, опершись на руку Сьюзен, и затем поковылял дальше, по направлению к салону, находившемуся от меня в двадцати футах. Едва отправившись в путь, остановился. Что-то было не так.

Даже при моем смутном состоянии не понадобилось много времени, чтобы определить, что именно не так. В обычную ночь в море «Кампари» светился, как новогодняя елка, – сегодня же палубные огни были потушены. Еще один пример того, что Каррерас предусматривает любую мелочь, хотя в данном случае это внимание к мелочам было совершенно бесполезно и выходило за рамки здравого смысла. Ясно, что он не хотел быть замеченным, но ночью в такую бурю его и так никто не заметил бы, даже если какой-нибудь корабль шел с нами параллельным курсом. А это вряд ли было возможно, разве только капитан этого корабля свихнулся.

Но мне это было только на руку. Мы двигались вперед, шатаясь между стенками, и совершенно не заботились о сохранении тишины. За завываниями ветра, громким барабанным боем тропического ливня и периодическим грохотом от удара носа судна о набегающую волну никто нас не услышал бы, даже стоя в двух футах.

Выбитые окна салона были наспех заколочены досками. Стараясь по возможности не напороться глазом или шеей на осколки стекла, я уткнулся лицом в доски и заглянул в щель.

Шторы были спущены, но врывающийся через щели ветер надувал и полоскал их, так что было кое-что видно. За минуту я выяснил все, что было нужно, но пользы никакой из этого не извлек. Все пассажиры сгрудились в углу салона, большинство лежало на матрасах, некоторые сидели, прислонившись к переборке. В жизни никогда не видел общества столь безнадежно укачанных миллионеров: цвет их лиц изменялся от нежно-салатового до мертвенно белого. Все они откровенно страдали. В другом углу заметил нескольких стюардов, коков и офицеров машинного отделения, включая Макилроя с Каммингсом. Похоже было, что за исключением палубной команды все свободные от вахты содержались под арестом вместе с пассажирами. Каррерас экономил на охранниках: я увидел только двух краснолицых, небритых типов с автоматами. На мгновение у меня мелькнула мысль ворваться в салон и уничтожить их – но только на мгновение. Вооруженный только складным ножом и на полной скорости обгоняющий не всякую черепаху, я и приблизиться к ним не сумел бы.

Через две минуты мы были уже около радиорубки. Никто нас не окликнул, никто нас не заметил – этой ночью на палубе не было ни души.

В радиорубке было темно. Я прижался ухом к металлической двери, закрыл ладонью другое ухо, чтобы заглушить шум моря, и внимательно прислушался. Ничего. Осторожно положил руку на круглую ручку двери, повернул ее и толкнул дверь. Она не шелохнулась. Со всей возможной предосторожностью и точностью расчета движений человека, вытаскивающего «Кохинор» из гнезда спящих кобр, я отпустил ручку.

– В чем дело? – спросила Сьюзен. – Разве… – Дальше ей сказать ничего не удалось, ибо моя рука весьма невежливо прикрыла ей рот. Только когда мы отошли футов на пятнадцать, я снял руку.

– Что такое? Что такое? – в сердитом шепоте ее слышалась дрожь, она явно не знала, то ли пугаться, то ли сердиться, то ли и то, и другое.

– Дверь заперта!

– А почему ей не быть запертой? Зачем им тут дежурить?

– Эта дверь запирается на висячий замок. Снаружи. Вчера утром мы повесили новый. Его там уже нет. Кто-то закрылся на защелку изнутри. – Я не знал, много ли из того, что я говорил, доходит до нее – рев моря, барабанная дрожь дождя, налетающий из темноты ветер, высвистывающий свою похоронную песню в такелаже, казалось, подхватывали мои только что произнесенные слова, рвали и уносили их обрывки. Я подтолкнул ее к вентилятору, создававшему некое подобие жалкого убежища, и ее слова показали, что она слышала и поняла большую часть моего выступления.

– Они оставили часового? Просто на случай, если кто-нибудь ворвется туда? Как может кто-нибудь туда ворваться? Мы все под стражей и под семью замками.

– Это именно то, о чем говорил Каррерас-младший: старик ничего не оставляет на волю случая, – я прервался, не зная, как продолжить и затем сказал: – Я не имею права этого делать. Но я должен. Я теперь отчаянный. Я хочу вас использовать как подсадную утку – помогите мне вытащить оттуда этого типа.

– Что я должна делать?

– Умница, – я сжал ее руку. – Постучитесь в дверь. Снимите ваш балахон и покажитесь в окне. Он наверняка включит свет или зажжет фонарь, а когда увидит, что там девушка, то будет скорее удивлен, чем испуган. Он захочет выяснить…

– И тогда вы… вы…

– Вот именно.

– Одним складным ножом? – дрожь в ее голосе стала явной. – Вы очень уверены в себе.

– Совсем даже не уверен. Просто, если мы будем выжидать, пока представится стопроцентная возможность, с теми же шансами можно уже сейчас прыгать за борт. Готовы?

– Что вы собираетесь делать? Допустим, вы попадете внутрь? – она была совсем испугана, голос ее срывался. Да и я сам был не вполне счастлив.

– Послать SOS на аварийной волне. Предупредить все суда в зоне приема, что «Кампари» захвачен силой и собирается перехватить корабль с грузом золота в такой-то точке. Через несколько часов все в Северной Атлантике узнают положение. И примут меры.

– Да, – долгая пауза. – Примут меры. А первым примет меры Каррерас, когда увидит, что пропал его охранник. Где, кстати, вы собираетесь его спрятать?

– В Атлантическом океане.

Она вздрогнула и проговорила задумчиво:

– Мне кажется, что Каррерас знает вас лучше, чем я… Охранник пропал. Конечно они поймут, что виноват в этом кто-то из команды. Скоро они обнаружат, что единственный из охранников, кого в это время сморил сон, это юноша около лазарета.

Несколько секунд она молчала, затем продолжила так тихо, что я едва слышал ее за ревом урагана:

– У меня прямо перед глазами стоит, как Каррерас срывает у вас с ноги эти повязки и обнаруживает, что кость не сломана. Вы представляете, что тогда произойдет?

– Не имеет значения.

– Для меня это имеет значение, – она говорила спокойно, как нечто само собой разумеющееся и совсем не важное. – Еще одно. Вы сказали, что через несколько часов все будут знать обстановку. Два радиста, которых Каррерас подсадил на «Тикондерогу» узнают немедленно. Они немедленно передадут эту новость обратно на «Кампари» Каррерасу.

– После того, как я займусь радиорубкой, никто на тамошней аппаратуре не сможет ни передать, ни принять ни звука.

– Отлично. Вы там все разобьете. Одного этого Каррерасу будет достаточно, чтобы понять, что произошло. Но все приемники на «Кампари» вам ведь не удастся разбить. Например, к приемникам в салоне вам не подобраться. Вы говорите, все узнают. Это значит, что генералиссимо и его правительство тоже узнают, и тогда все радиостанции на острове только и будут круглосуточно передавать сводку новостей. Каррерас обязательно услышит.

Я ничего не ответил. В голову лезли только какие-то обрывки мыслей видно, потерял порядочно крови. Она соображала на порядок быстрее и четче, чем я. Да и вообще, все ее рассуждения были весьма толковы. Она продолжала:

– Вы с боцманом, по-видимому, совершенно уверены, что Каррерас не оставит в живых никого из команды и пассажиров. Возможно, вы думаете так потому, что он не может оставлять свидетелей – ведь какие бы выгоды ни получил генералиссимо от обладания этими деньгами, все они сведутся к нулю из-за всемирного протеста против него, если мир узнает о происшедшем. Возможно…

– Протеста! – прервал я. – Протеста! Да у них на следующее утро на берег будут наведены орудия британского и американского флота – и генералиссимо конец. Даже Россия не пошевелит пальцем, чтобы помочь ему, она даже не станет бряцать ракетами. Конечно, он не может позволить никому об этом знать. Ему придет конец.

– Если говорить точнее, то он даже не может допустить, чтобы кто-нибудь узнал о сделанной попытке грабежа. Поэтому, как только Каррерас услышит о вашем сигнале бедствия, он тут же избавится от всех свидетелей без исключения, исчезнет на том корабле, что его ждет, и все.

Я стоял, не в силах что-нибудь возразить. Голова гудела, явно не справляясь с возложенной на нее работой, с ногами дело было еще хуже. Я пытался убедить себя, что все это из-за наркотика, которым Марстон меня накачал. Но сам-то я знал, что это не так. Чувство собственного поражения – самый худший наркотик из всех. Я пробормотал, вряд ли сознавая, что говорю:

– Ну, по крайней мере, мы спасли бы золото.

– Золото! – для того, чтобы вложить столько презрения в слово «золото» все-таки необходимо быть дочерью мультимиллионера. – Да наплевать мне на все золото мира! Что такое золото в сравнении с вашей жизнью, с моей жизнью, с жизнью моей матери, моего отца, с жизнью любого на «Кампари»? Сколько золота на «Тикондероге»?

– Вы слышали. Сто пятьдесят миллионов долларов.

– Сто пятьдесят миллионов! Да папа за неделю мог бы столько выложить, да еще столько же осталось бы.

– Хорошо папе, – пробормотал я. У меня опять начинала кружиться голова.

– Что вы сказали?

– Ничего, ничего. Этот план казался таким удачным, когда мы с Макдональдом его разрабатывали, Сьюзен.

– Мне очень жаль, – она крепко сжала ладонями мою правую руку. – Мне действительно очень жаль, Джонни.

– Почему вы решили, что именно так меня следует именовать? – проворчал я.

– Мне так нравится. Капитану Буллену ведь можно. О, у вас руки, как лед, – воскликнула она. – И вы дрожите, – нежные пальцы приподняли мой колпак. – У вас лоб горит. Высокая температура и лихорадка. Вам нехорошо. Вернемся в лазарет, Джонни, пожалуйста.

– Нет.

– Пожалуйста!

– Бросьте пилить меня, миледи, – я устало отвалился от вентилятора. Пошли!

– Куда вы идете? – она уже была рядом и взяла меня под руку, я был очень рад на нее опереться.

– Сердан. Наш таинственный друг мистер Сердан. Вы осознаете, что мы практически ничего не знаем о мистере Сердане, кроме того, что он полеживает себе и позволяет остальным делать всю работу? Каррерас и Сердан, похоже, главные фигуры, и, возможно даже, Каррерас – не главный босс. Одно я знаю наверняка: если бы мне только удалось приставить нож к горлу или упереть пистолет в спину любому из них, у меня появился бы крупный козырь в этой игре.

– Пошли, Джонни, – взмолилась она, – пошли вниз.

– Ладно, пусть я спятил по-вашему. И все равно это правда. Если я впихну любого из них в салон и пригрожу охранникам убить его, если они не бросят оружие, скорее всего они послушаются. С двумя автоматами и всем тамошним народом да в такую ночь я много чего могу переделать. Нет, я не спятил, Сьюзен, просто стал совсем отчаянный.

– Вы же едва стоите, – взмолилась она.

– Как раз для этого вы и здесь. Чтобы меня поддерживать. Каррерас отпадает. Он на мостике, а это самое охраняемое место на корабле, потому что это самое важное место.

Я сжался и отпрянул в угол, а нестерпимо яркая, бело-голубая изломанная полоска молнии вспыхнула прямо над головой, проткнув сплошной темный полог низких туч, и залила палубы «Кампари» ослепительным светом. Неожиданно короткий раскат грома оборвался, как будто проглоченный ураганом.

– Не слабо, – пробормотал я. – Гром, молния, тропический ливень, и все это по пути к центру урагана. Королю Лиру бы посмотреть на этот цирк. Его дурацкая пустошь ему бы раем Божьим показалась.

– Макбет, – поправила она. – Это был Макбет.

– Черт с ним, – вслед за мной, видно, свихнулась и она. Я взял ее за руку, то ли она меня взяла за руку, я уже не соображал. – Пошли. Мы здесь слишком на виду.

Через минуту мы уже стояли на палубе А, прижавшись к переборке.

– С этой осторожностью мы ничего не добьемся. Я пойду по центральному коридору и прямо в каюту Сердана. Буду держать руку в кармане, пусть думает, что у меня там пистолет. Стойте в начале коридора, предупредите меня, если кто появится.

– Его нет в каюте, – сказала Сьюзен. Мы стояли на правом борту спереди, у конца жилого отсека, как раз рядом с каютой Сердана. – Его там нет. Свет не горит.

– Наверно, опущены шторы, – нетерпеливо возразил я. – Весь корабль затемнен. Готов поспорить, что мы идем даже без ходовых огней.

Еще одна молния связала на мгновение огненной лентой темную тучу с верхушкой мачты «Кампари», и мы прильнули к переборке.

– Я ненадолго.

– Подождите, – она схватила меня обеими руками. – Шторы не опущены. Это вспышка. Я видела все в каюте.

– Вы видели, – по неизвестной мне самому причине я перешел на шепот, – там кто-нибудь есть?

– Я не успела рассмотреть. Это было так быстро.

Выпрямившись, я прижался лицом к иллюминатору. Тьма в каюте была абсолютной – абсолютной до тех пор, пока следующая молния не осветила надстройки корабля. На мгновение увидел свое лицо в маске, выпученные глаза, отраженные стеклом, и невольно вскрикнул, потому что увидел и еще кое-что.

– Что такое? – хрипло спросила Сьюзен. – В чем дело?

– Вот в чем дело.

Я вытащил фонарь Марстона, заслонил свет сбоку ладонью и направил луч в иллюминатор каюты.

Кровать была как раз у нашей переборки, почти под иллюминатором. Сердан лежал одетый на кровати и как завороженный следил глазами за лучом фонаря. Широко открытыми, безумными глазами. Седые волосы его были не на своем обычном месте, они слегка сдвинулись назад, открыв под собой его собственную шевелюру. Черные волосы, иссиня-черные волосы и странная седая прядь. Черные волосы и седая прядь посередине. Где я видел кого-то с такими волосами? Когда я слышал об обладателе таких волос? И вдруг меня осенило: именно «когда», а не «где». Я знал ответ. Я погасил фонарь.

– Сердан! – в голосе Сьюзен отразились и потрясение, и неверие, и полное отсутствие понимания происходящего. – Сердан! Связан по рукам и ногам и привязан к кровати, шевельнуться не может. Сердан? Но… нет-нет! – она была готова расплакаться. – Джонни, что все это значит?

– Я знаю, что все это значит.

Вне всякого сомнения, я точно знал, что это значило, но лучше бы мне этого не знать. Это мне раньше только казалось, что боюсь, когда я только догадывался. Но время догадок прошло, Господи, уже прошло. Теперь я знал правду, и эта правда была много хуже, чем себе можно только представить.

Справившись с растущим ужасом, пересохшими губами, но довольно спокойно поинтересовался:

– Вам приходилось грабить могилы, Сьюзен?

– Мне приходилось… что? – голос изменил ей. Когда он снова вернулся, в нем были слезы. – Мы оба измотаны, Джонни. Спустимся к себе. Хочу обратно в лазарет.

– У меня для вас новость, Сьюзен. Я не помешанный. Но я не шучу. И молю Бога, чтобы эта могила не оказалась пустой.

Я схватил ее за руку и увлек за собой. При вспышке молнии увидел ее лицо. Глаза были полны ужаса и смятения. Любопытно, какой ей показалась моя физиономия?

Глава 9

Четверг. 22.00 – полночь

Неудивительно, что в кромешной тьме, прорезаемой только вспышками молний, при дикой килевой качке «Кампари», учитывая мою больную ногу и необходимость соблюдать все меры предосторожности, дорога до трюма № 4, расположенного далеко на юте, отняла у нас по крайней мере четверть часа. И когда мы добрались туда, откинули брезент, откинули пару реек и заглянули в почти стигийские глубины трюма, я совсем не был уверен, что чувствую радость от достигнутой цели.

По дороге я захватил из кладовой боцмана некоторые инструменты и электрический фонарь, и хотя он светил не слишком ярко, но все же достаточно, чтобы узреть ту бойню, которую представлял собой трюм № 4. По выходе из Карраччо я распорядился закрепить грузы, но я не рассчитывал на шторм по той вполне уважительной причине, что как только где-либо погода портилась, «Кампари» всегда уходил на всех парах в противоположную сторону.

Но сейчас Каррерас вел корабль к центру тайфуна и либо не побеспокоился, либо просто забыл усилить крепление грузов. Почти наверняка забыл, потому что трюм № 4, мягко говоря, представлял собой угрозу жизни всех на борту, в том числе Каррераса и его команды. По меньшей мере десяток тяжелых контейнеров, а вес пары из них исчислялся тоннами, сорвался с креплений и теперь носился по трюму, как стадо бегемотов, играющих в футбол, накатываясь вслед за наклоном судна то на еще державшийся груз у кормы, то на переднюю переборку. Смелая догадка позволила мне предположить, что переборке это на пользу не идет. Стоило только «Кампари» перейти от килевой качки к бортовой, что было особенно вероятно при приближении к центру тайфуна, и это стадо принялось бы штурмовать борта корабля. А дальше – гнутые листы обшивки, сорванные заклепки и гибельная для судна течь.

Словно чтобы усугубить положение, люди Каррераса не позаботились убрать стенки разобранных контейнеров, в которых они сами и их пушки были приняты на борт. Теперь они тоже носились по дну и постепенно уменьшались в размерах, по мере того, как взбесившиеся контейнеры крушили их, впечатывая в переборки, пиллерсы и закрепленные грузы. Это ужасное зрелище хорошо дополняло звуковое сопровождение – постоянный металлический скрежет по стальному полу оббитых железом контейнеров, пронзительный, гнусный, сводящий зубы визг, который закономерно и всякий раз неожиданно оканчивался резким, потрясавшим весь трюм, ударом, когда контейнеры натыкались на прочную преграду. И вся эта какофония усиливалась в десять раз в гулкой, грохочущей полости трюма. Я бы, пожалуй, не выбрал настил этого трюма местом для послеобеденного отдыха.

Посветив на вертикальный стальной трап, уходящий в недра трюма, отдал фонарь Сьюзен.

– Спускайтесь вниз и, Бога ради, держитесь этой лестницы. Там внизу, у ее основания, перегородка в три фута высотой. Становитесь за нее. Там безопасно.

Проследив, как она медленно спускается, встал на трап сам, сдвинул рейки у себя над головой – весьма нелегкая работа для одной руки – и оставил их так. Конечно, они могли съехать обратно, и даже свалиться в трюм. Но на этот риск я вынужден был пойти, ибо закрепить их можно было только сверху, как и брезентовый чехол. Так что с этим я ничего не мог поделать. Если кому-то взбредет в голову шальная мысль прогуляться по палубе – особенно если учесть, что Каррерас не натягивал штормовые леера, – то все шансы за то, что безумец не заметит развевающегося угла брезента, а если и заметит, то либо пройдет мимо, либо, как максимум, закрепит его. Ну, если уж его любознательность дойдет до того, что он сдвинет рейку, тут уж ничего не попишешь.

По трапу я спускался медленно и неуклюже из-за сильной боли в ноге – мое мнение об обезболивающем Марстона было явно ниже его собственного. Внизу за перегородкой ждала Сьюзен. Здесь, в глубине, грохот усилился вдвое, а зрелище толкающихся по трюму бегемотов-контейнеров выглядело еще страшнее.

– Где же гробы? – спросила Сьюзен. Я ведь сказал ей лишь то, что мы собираемся обследовать некие гробы. Я не мог заставить себя сообщить ей, что мы могли в них обнаружить.

– Они упакованы. В деревянном ящике. На той стороне трюма.

– На той стороне? – она повернула голову, подняла фонарь и взглянула на скользящие по полу обломки и скрежещущие контейнеры. – На той стороне? Да нас расплющит, прежде чем мы пройдем полпути.

– Весьма вероятно, и тем не менее, не вижу другого выхода. Подождите меня минутку.

– Вы! С вашей ногой! Да вы еле ковыляете. Нет, нет! – прежде чем я успел ее удержать, она перепрыгнула через перегородку и бросилась бегом через трюм. Она то и дело спотыкалась о рассыпанные обломки, но каждый раз ей удавалось сохранить равновесие, вовремя остановиться или ловко увернуться от проносящегося мимо контейнера.

Она была проворна и легка, это надо признать, но измученная морской болезнью, утомленная постоянным напряжением сил в борьбе с качкой, она не должна была добраться до цели.

Тем не менее, Сьюзен это сделала, и я увидел, как она размахивает фонарем в другом конце трюма. Мое восхищение ее смелостью могло сравниться разве только со злостью из-за ее поступка. Что, интересно, она собиралась делать с этими гробами, когда найдет: принести их обратно по одному под мышкой?

Но их там не оказалось, так как, осмотрев все, она покачала головой. И вот она уже шла обратно, а я предостерегал ее криком, но крик вдруг застрял у меня в горле, обратившись в шепот, правда, она не услышала бы и крика. Громыхающий, шатающийся контейнер, разогнавшись под уклон, после того, как «Кампари» резко клюнул носом в неожиданно глубокую впадину между волнами, ударил ее в спину, бросил на пол, и потащил перед собой, как будто был наделен человеческой, вернее бесчеловечной склонностью к злу, и вознамерился лишить ее жизни, прижав к передней переборке. И только в последний миг перед тем, как ей умереть, «Кампари» начал выбираться из ямы, контейнер заскрежетал, остановившись в трех футах от переборки, а Сьюзен осталась неподвижно лежать между ними. Я был не менее, чем в пятнадцати футах от нее, но совершенно не мог восстановить в памяти, как сумел добраться туда и обратно. Хотя все же сделал это, ибо неожиданно мы оба оказались на нашем островке безопасности, и она прильнула ко мне, как будто я был последней оставшейся ей в мире надеждой.

– Сьюзен, – хриплый голос мой как будто принадлежал кому-то другому. – Сьюзен, вы ранены?

Она прильнула еще ближе. По какой-то чудесной случайности в правой руке у нее по-прежнему горел фонарь. Было это где-то у меня за спиной, но отраженного от борта света было достаточно, чтобы осмотреться. Маска ее была сорвана, оцарапанное лицо кровоточило, забрызганные грязью волосы растрепались, одежда промокла, а сердце билось как у попавшей в ловушку птички.

Совсем не к месту меня посетило непрошенное воспоминание, воспоминание об очень выдержанной, прелестно-ядовитой, мнимо-заботливой юной леди, которая два дня назад спрашивала меня о коктейлях, но это видение померкло, только возникнув. Несоответствие было непомерным.

– Сьюзен, – переспросил я, – вы не ранены?

– Я не ранена, – она глубоко вздохнула, точнее сказать, не вздохнула, а содрогнулась. – Просто я так испугалась, что не могла пошевелиться.

Она взглянула на меня своими зелеными глазами, невероятно большими на белом, как мел, лице и уткнулась мне в плечо. Показалось, что она собирается меня задушить.

К счастью, это продолжалось недолго. Я почувствовал, как слабеют ее объятья, увидел, как сдвинулся луч от фонаря, и вдруг она сказала до странного обыденным голосом:

– Так вот они.

Я обернулся. Они действительно были тут, не дальше чем в десяти футах. Три гроба – Каррерас уже разбил ящики – аккуратно стояли, покрытые брезентом, между перегородкой и переборкой, в полнейшей безопасности. Как это, не уставая, повторял Тони Каррерас, его отец ничего не упускал из виду. Темные блестящие гробы с черными кистями и бронзовыми ручками. На одном из них на крышке была прибита табличка, то ли медная, то ли бронзовая, трудно было разобрать.

– Это упрощает дело, – голос мой почти совсем вошел в норму. Я взял было молоток и зубило, захваченные из кладовки боцмана, но тут же бросил их. – Тут кроме отвертки ничего не понадобится. Два из них должны быть пустыми. Дайте мне фонарь и оставайтесь здесь. Постараюсь закончить как можно быстрее.

– Будет еще быстрее, если я подержу фонарь, – ее голос был еще спокойней моего, но пульсирующая голубая жилка на шее говорила, чего стоит ей это спокойствие. – Поторопитесь, пожалуйста.

Мне было не до споров. Я взялся за конец ближайшего ко мне гроба и хотел подвинуть его поудобнее для работы. Не тут-то было – он застрял между другими. Тогда подсунул руку под гроб, пробуя его приподнять, и вдруг нащупал пальцем дырку в днище. Затем другую, третью. Обшитый изнутри цинком гроб с отверстиями в днище? Это было, мягко говоря, странно. Выдвинув гроб, принялся за шурупы. Они были бронзовые и очень большие, но и отвертку из боцманской кладовки я взял не маленькую. И, кроме того, меня все время свербила мысль, что если скормленный часовому наркотик был столь же плох, как и обезболивающее, вколотое мне в ногу, то он вполне уже может просыпаться. Если уже не проснулся. Так что крышку я снял в считанные секунды. Под крышкой, вместо ожидаемого мною крепа, я увидел старое затрапезное одеяло. Возможно, на острове генералиссимо существовали отличные от общепринятых погребальные обычаи. Я стащил одеяло и убедился в своей прозорливости. Обычаи их действительно были своеобразны. Вместо тела покойного у них, оказывается, было принято укладывать в гроб аматоловые шашки, набор детонаторов и небольшую квадратную коробочку с проводами – по всей вероятности, часовой механизм. Мгновенное определение вида взрывчатки не было особой доблестью – на каждой шашке было разборчиво написано страшное слово. Сьюзен заглянула мне через плечо:

– Что такое аматол?

– Мощная взрывчатка. Здесь хватит, чтобы разнести «Кампари» на кусочки.

Больше вопросов у нее не возникло. Я положил на место одеяло, прикрутил крышку и принялся за следующий гроб. У него снизу тоже были дырки, возможно, чтобы взрывчатка не отсырела. Снял крышку, осмотрел содержимое и поставил крышку обратно. Номер два был дубликатом номера первого. И вот я приступил к номеру третьему. Тому, который с табличкой, самому для меня интересному. Табличка в форме сердечка гласила с исчерпывающей лаконичностью: «Ричард Хоскинс, сенатор». И все. Сенатор чего, я так и не понял. Но впечатляло. Впечатляло достаточно, чтобы обеспечить почтительное отношение на всем пути в Штаты. Я снял крышку с осторожностью, тщательностью и благоговением, как будто под ней на самом деле лежал Ричард Хоскинс. Хотя я знал, что его там нет.

То, что находилось внутри, было завернуто в плед. Я осторожно вытащил плед. Сьюзен поднесла фонарь. На одеялах и вате лежал полированный алюминиевый цилиндр длиной в 75 дюймов и диаметром в 11 дюймов, с беловатой керамической головкой. Просто лежал – и было в нем что-то пугающее, что-то непередаваемо зловещее. Хотя, возможно, не в нем самом, а в моих мыслях по его поводу.

– Что это такое? – голос Сьюзен был так тих, что ей пришлось подойти поближе и повторить: – О, Джонни, скажите, ради Бога, что это такое?

– «Твистер».

– Что-что?

– «Твистер».

– О, Господи! – до нее дошло. – Это… это атомное устройство, похищенное в Южной Каролине? «Твистер»? – она отступила назад, шатаясь. – «Твистер»!

– Он не кусается, – заверил я, не будучи, впрочем, сам в этом вполне уверен. – Тротиловый эквивалент у него пять тысяч тонн. С гарантией разобьет любой корабль в мире на мельчайшие осколки, если только просто не испарит. И именно это собирается сделать Каррерас.

– Я… я не понимаю, – то ли она не расслышала моих слов – наш разговор постоянно прерывался скрежетом металла и треском ломаемого дерева, то ли действительно не поняла их смысла. – Он собирается взорвать этой штукой «Кампари» после того, как перегрузит золото на тот корабль, что его ожидает?

– Нет никакого такого корабля. И не было его никогда. Перегрузив золото, добросердечный Мигель Каррерас собирается освободить всех пассажиров и команду «Кампари» и позволить им уплыть на «Тикондероге». В качестве еще одного свидетельства своей сентиментальности и великодушия он собирается предложить забрать этого сенатора Хоскинса и его славных спутников для погребения в родной земле. Капитан «Тикондероги» вряд ли осмелится ему отказать, а если рискнет, Каррерас найдет средства убедить его переменить свое решение. Видите это? – я показал на панель у хвоста «Твистера».

– Не трогайте! – Если вы в силах вообразить, как можно кричать шепотом, то это был именно тот самый случай.

– Да я за все деньги «Тикондероги» ее не трону. Мне смотреть-то на нее страшно. Во всяком случае, под этой панелью почти наверняка часовой механизм, который приведут в действие перед перегрузкой гроба. Мы весело пускаемся в путь, пытаемся связаться с Норфолком, армией, флотом, ВВС, ФБР, с кем там еще – ведь марионетки Каррераса на борту «Тикондероги» обязательно позаботятся о том, чтобы там не осталось ни одного целого радиопередатчика. Через полчаса, может час, после отхода «Кампари», пожалуй, все-таки час – даже Каррерас, я думаю, не захочет находиться в нескольких милях от атомного взрыва – будет небольшой трах-тарарах.

– Он никогда этого не сделает, никогда! – в ее эмоциональном выступлении не было и тени убежденности. – Для этого надо быть дьяволом!

– Первостатейным, – согласился я. – И не говорите, пожалуйста, ерунду насчет того, что он чего-то не сделает. Чего ради, по-вашему мнению, они крали «Твистер» и выставляли дело так, будто доктор Слингсби Кэролайн сам с ним скрылся? С самого начала с определенной и единственной целью превратить «Тикондерогу» в ничто. Чтобы устранить всякую возможность возмездия, все у них построено на полном уничтожении корабля и всех на его борту, в том числе пассажиров и команды «Кампари». Возможно, липовые радисты Каррераса могли бы протащить на борт взрывчатку, но абсолютно невозможно протащить столько взрывчатки, чтобы гарантировать стопроцентное уничтожение. В прошлую войну на английском крейсере взорвался пороховой погреб с сотнями тонн сильнейшей взрывчатки – и то некоторые спаслись. Потопить корабль орудийным огнем он не может: пара выстрелов из приличной пушки – и палуба «Кампари» выгнется так, что от орудий больше не будет никакого толка. Да и тут, возможно, кое-кто спасется. А с «Твистером» не останется никаких шансов на спасение – ни единого!

– Люди Каррераса, – медленно проговорила она, – так это они убили охранников в атомном исследовательском центре?

– А как же? А затем заставили доктора Кэролайна выехать на машине за ворота, а сами спрятались с «Твистером» сзади. «Твистер» уже через час, наверное, летел к ним на остров, а кто-то перегнал пикап в Саванну и именно там его бросил. Наверняка, чтобы бросить подозрение на «Кампари», который в то утро выходил из Саванны. Я не могу точно сказать, зачем это было нужно, но готов поспорить, что Каррерас, зная о маршруте «Кампари», был с полным основанием уверен, что корабль обыщут в первом же порту и дадут ему таким образом возможность провести на борт своего подставного радиотехника.

Во время своего выступления я рассматривал два наборных диска на панели «Твистера». Окончив речь, натянул на место плед с нежностью молодого отца, поправляющего одеяло на кроватке уснувшего первенца, и начал закручивать шурупы крышки. Некоторое время Сьюзен молча наблюдала за моими действиями и вдруг удивленно сказала:

– Мистер Сердан и доктор Кэролайн. Это же одно и то же лицо. Они обязаны быть одним и тем же лицом. Теперь я припоминаю. Когда пропал «Твистер», упоминалось, что только один или два человека знают, как приводить его в боевую готовность.

– Он так же важен в их планах, как и «Твистер». Без него это бесполезная железка. Боюсь, что бедному доктору Кэролайну несладко пришлось. Сначала его похищают и вынуждают повиноваться, потом мы бьем его по голове – единственные, кто мог бы его спасти. Под неусыпной охраной этих двух головорезов, одетых сиделками. Он вытурил меня из своей каюты в первую нашу встречу, но лишь потому, что знал: его преданная сиделка в своей сумочке для вязанья на коленках держит обрез.

– Но зачем это кресло на колесиках? Разве так уж необходимо было прибегать к таким хитростям?

– Совершенно необходимо. Они не могли позволить ему смешаться с массой пассажиров, общаться с ними. Кресло помогло скрыть его необычный рост. И, кроме всего прочего, дало ему отличную возможность нести неотрывную вахту по перехвату радиограмм. На коктейль, устроенный вашим отцом, он явился, потому что ему приказали. Захват корабля планировался на тот вечер, и Каррераса очень устраивало иметь под рукой двух вооруженных сиделок в салоне. Бедный старина Кэролайн! Этот нырок с кресла, когда я показал ему наушники, он совершил отнюдь не с целью добраться до меня. Он пытался добраться до своей сиделки с обрезом, а капитан Буллен этого не знал и отправил его в нокаут. – Я завернул последний шуруп и сказал: – Не заикнитесь случайно обо всем этом в лазарете: старик во сне болтает без остановки – да и не во сне тоже. Даже родителям. Пошли. Наш часовой в любой момент может прийти в себя.

– Вы… вы собираетесь оставить эту штуку здесь? – она вытаращила на меня глаза, не веря своим ушам. – Вы должны избавиться от нее – обязаны.

– Каким образом? Взять ее под мышку и подняться по лестнице? Ведь она с гробом весит сто пятьдесят килограммов как минимум. А что случится, если я на самом деле от нее избавлюсь? Каррерас это обнаружит через несколько часов. Выяснит он, кто ее взял, или нет – это ничего не значит. Важно то, что он узнает, что не может больше рассчитывать на «Твистер» для уничтожения всех нежелательных свидетелей на «Кампари». Что тогда? Тогда, я думаю, никому из пассажиров и команды не прожить и часа. Он будет вынужден уничтожить нас всех. Не может быть и речи о пересадке на «Тикондерогу». Что касается нее, то ему придется взять ее на абордаж, убить всю команду и открыть кингстоны. Все это займет много времени, неимоверно увеличит риск, разрушит, возможно, его планы. Но ему придется это сделать. Мораль, короче, такова. Избавиться от «Твистера» – отнюдь не значит спасти наши жизни. Этим способом мы добьемся лишь неминуемой смерти для всех нас.

– Что же нам делать? – голос ее дрожал, лицо белело смутным пятном в тусклом свете, отраженном стенками трюма. – О, Джонни, что же нам делать?

– Лично я собираюсь вернуться в кровать. – Один Бог знает, как искренне было это мое желание. – А там я уже начну обдумывать, как спасти доктора Кэролайна.

– Доктора Кэролайна? Не понимаю, почему именно доктора Кэролайна?

– Потому что дела обстоят так, что он у нас первый кандидат вознестись на небеса. Намного раньше всех остальных. Потому что он – тот, кто приведет «Твистер» в боевую готовность, – спокойно сообщил я. – Неужели вы склонны думать, что они пересадят его на «Тикондерогу» и позволят ему ознакомить капитана с любопытным фактом пребывания в гробу взведенной тикающей атомной бомбы вместо светлой памяти сенатора Хоскинса?

– Когда, наконец, все это кончится? – в ее голосе теперь уже был страх, неприкрытый страх. Это была почти истерика. – Я не могу в это поверить. Я никак не могу в это поверить. Это какой-то кошмар! – Она уткнулась лицом мне в грудь, вцепившись пальцами в лацканы моего, вернее отцовского, пиджака. – О, Джонни, когда, наконец, все это кончится?

– Трогательная сцена, весьма трогательная сцена, – язвительный голос прозвучал откуда-то сзади меня. – Все это кончится здесь и сейчас, уже кончается.

Я резко повернулся, по крайней мере, собирался это сделать, но даже такой пустяк у меня толком не получился. То ли меня подвела ослабевшая нога, то ли Сьюзен меня дернула, но во всяком случае от неожиданного рывка «Кампари» я потерял равновесие, споткнулся и упал на пол. Меня ослепил луч мощного фонаря. Тем не менее курносый силуэт пистолета я разглядел и против света.

– Встать, Картер! – насчет голоса ошибиться было нельзя. Тони Каррерас, теперь уже не приветливый и любезный, а сухой, резкий и безжалостный, наконец-то настоящий Тони Каррерас. – Я хочу посмотреть, как тебя валит с ног удар пули. Умный, умный Картер. Так ты, по крайней мере, думал. Встать, я сказал! Или ты предпочитаешь получить пулю лежа? Выбирай!

Ствол пистолета опустился в моем направлении. Целеустремленный, деловой человек, он не верил в прекраснодушные прощальные речи. Стреляй, и дело с концом. Достойный сын своего папаши. Я лежал на покалеченной ноге и не мог подняться. Черное отверстие ствола пистолета неумолимо притягивало мой взгляд. Я затаил дыхание и напрягся. Радикальный способ спастись от пули 38 калибра, выпущенной с расстояния в пять футов – напрячься, но в тот момент мне почему-то не мыслилось логично.

– Не стреляйте! – закричала Сьюзен. – Не убивайте его, иначе мы все погибнем.

Луч фонаря качнулся, затем снова застыл. Застыл на мне. А пистолет так даже и не шевельнулся. Она сделала два шага по направлению к Каррерасу, но он остановил ее окриком.

– Прочь с дороги, миледи! – никогда в жизни мне не приходилось слышать злобу и ярость в столь концентрированном виде. Я сильно недооценивал молодого Каррераса. Ее слова просто не доходили до него, так неукротимо было его желание. Я по-прежнему не дышал, во рту пересохло как после попойки.

– «Твистер»! – она говорила настойчиво, убедительно и отчаянно. – Он зарядил «Твистер»!

– Что? Что ты болтаешь? – на этот раз она пробила его броню. – «Твистер»? Зарядил? – Голос был все так же злобен, но мне показалось, что я уловил нотки страха.

– Да, Каррерас, зарядил! – до сих пор я и не предполагал, как много значит для голоса влажность глотки и рта. Я не столько говорил, сколько каркал. – Зарядил, Каррерас, зарядил! – повторение в данном случае служило не для придания убедительности моим словам. Я просто не мог придумать, что еще сказать, как выпутаться, как воспользоваться этими секундами отсрочки, что дала мне Сьюзен. В тени сзади себя я сдвинул руку, на которую опирался, вроде бы для того, чтобы более устойчиво переносить качку. Пальцы сомкнулись на ручке уроненного мною молотка. Цель этого поступка оставалась неясной для меня самого. Фонарь и пистолет замерли неподвижно.

– Лжешь, Картер, – голос вновь обрел уверенность. – Одному Богу известно, откуда ты все это узнал, но ты лжешь. Ты не знаешь, как его заряжать.

Все шло как надо. Заставить его говорить, больше ничего пока не надо.

– Я не знаю. А доктор Слингсби Кэролайн знает.

Это уже его потрясло. Луч фонаря закачался, но не достаточно, чтобы выпустить меня.

– Откуда ты знаешь о докторе Кэролайне? – хрипло спросил он и сорвался на крик – Откуда…

– Я с ним беседовал сегодня вечером, – мирно пояснил я.

– Беседовал с ним? Так ведь, чтобы его зарядить, нужен ключ. Единственный ключ. А он у моего отца!

– У доктора Кэролайна есть дубликат. В табачном кисете. Вы там не догадались посмотреть, не правда ли, Каррерас? – усмехнулся я.

– Лжешь, – механически повторил он. Затем более убежденно: – Я говорю, что ты лжешь, Картер! Я следил за тобою вечером. Я видел, как ты вышел из лазарета – Боже мой, да неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы ничего не заподозрить, увидев часового, распивающего кофе, – знак внимания добросердечного Картера? Я запер лазарет и пошел за тобой к радиорубке и вниз к каюте Кэролайна. Но внутрь ты не заходил, Картер. Признаю, что там я тебя потерял из виду на несколько минут. Но внутрь ты не заходил.

– Почему вы раньше нас не остановили?

– Потому, что хотел узнать, куда вы направляетесь. И выяснил это.

– Так он и есть тот человек, которого мы вроде бы заметили! – сказал я Сьюзен. Убедительность моего голоса меня даже озадачила. – Бедный дурачок! Мы испугались какого-то движения и сбежали. Но мы вернулись, Каррерас, мы вернулись. К доктору Кэролайну. И тогда-то мы не тратили время на пустую болтовню. У нас было занятие поважнее. Мисс Бересфорд была не совсем точна. Я не заряжал «Твистер». Это сделал сам доктор Кэролайн, – я улыбнулся и перевел взгляд с луча фонаря на точку где-то сзади и справа от Каррераса. – Скажите ему, доктор.

Каррерас чуть обернулся, злобно выругался и резко метнулся обратно. Соображал он быстро, действовал еще быстрее – старый трюк он разгадал мгновенно. Все, что он нам предоставил, какая-то жалкая доля секунды, в течение которой я не успел даже как следует взяться за молоток. И теперь он был готов меня убить.

Но нажать на спусковой крючок он не успел. Сьюзен ждала этого шанса, она чувствовала, что я подвожу к нему дело. Она бросила фонарь и рванулась к Каррерасу в тот самый миг, когда он начал поворачиваться, а между ними было всего три фута. И вот она уже отчаянно вцепилась в его правую руку и навалилась на нее всем телом, пытаясь наклонить ее вниз. Я конвульсивно выбросил свою правую руку из-за спины и с размаху метнул двухфунтовый молоток прямо в голову Каррерасу, вложив в этот бросок все свои силы, всю ненависть и злость.

Он увидел летящий снаряд. Левая рука его с фонарем была высоко поднята, готовая обрушиться сзади на беззащитную шею Сьюзен. Он резко наклонил голову и инстинктивно заслонился левой. Молоток с огромной силой ударил его под локоть, фонарь взлетел в воздух, и трюм погрузился в абсолютный мрак. Куда отлетел молоток, я не знал – тяжелый контейнер заскрежетал по полу как раз в этот момент, и я не слышал, как он упал. Контейнер остановился, и в неожиданной секундной тишине стали слышны звуки борьбы и тяжелое дыхание. Я медленно поднялся на ноги, левая нога была практически бесполезна, хотя, возможно, эта медлительность была лишь впечатлением. Страх, когда он достаточно силен, обладает любопытным эффектом замедления течения времени. А я боялся. Я боялся за Сьюзен. Каррерас в тот момент для меня существовал только как источник угрозы для нее. Только Сьюзен: он был крепкий, здоровый мужик, он мог одним движением свернуть ей шею, убить ее одним толчком.

Я услышал ее крик, крик боли и ужаса. Тишина на мгновение, тяжелый глухой шлепок падающих тел, снова сдавленный крик Сьюзен, и опять тишина.

Их там не было. Когда я добрался до того места, где они начали борьбу, их уже там не было. Секунду стоял озадаченный, в кромешной темноте. Потом нащупал рукой трехфутовую перегородку и вдруг догадался: в борьбе на качающейся палубе они наткнулись на нее и опрокинулись на дно трюма. Я перемахнул через перегородку, не успев даже подумать, что делаю; со ножом боцмана в руке, свайка, острая как игла, выдвинута, стопор защелкнут.

Я споткнулся, приземлившись на левую ногу, упал на колени и нащупал чью-то голову и волосы. Длинные волосы. Сьюзен. Отполз в сторону и как раз успел подняться на ноги, когда он напал на меня. Он напал на меня. Не отпрянул, не постарался оказаться подальше от меня в этом мраке. Он напал на меня. Это означало, что пистолет он потерял.

Мы свалились на пол вместе, вцепившись друг в друга, лягаясь и бодаясь. Раз, два, еще и еще попадал он мне в грудь и в бок короткими, мощными ударами, грозившими сокрушить мне ребра. Но я их почти не чувствовал. Он был силен, невероятно силен, но при всей его силе, даже не будь у него парализована левая рука, в эту ночь он не мог спастись.

Я хрюкнул от болезненного удара, а Каррерас вскрикнул в агонии, когда рукоятка ножа Макдональда плотно уткнулась в его грудную кость. Я выдернул нож и ударил опять. И опять. И опять. После четвертого удара он больше не кричал.

Каррерас умирал тяжело. Он теперь перестал меня молотить, правая рука его обхватила мою шею, и с каждым моим ударом удушающая сила возрастала. И вся эта конвульсивная сила умирающего в агонии человека была приложена к тому месту, по которому меня так неласково огрели мешком с песком. Боль, нестерпимая боль, в глазах вспыхнули и принялись плясать какие-то острые колючие огоньки, шея вот-вот должна была переломиться. Я ударил снова. И тут нож выпал у меня из руки.

Когда я пришел в себя, в висках гулко стучала кровь, голова готова была расколоться, легкие судорожно ловили воздух, которого почему-то было слишком мало. Я задыхался, меня как будто медленно, но верно душили. Постепенно сообразил, в чем дело. Меня действительно душили, рука мертвеца, застывшая в напряжении, по-прежнему сжимала шею. Без сознания я провалялся не больше минуты. Обеими руками ухватился за его запястье и сумел разорвать это смертельное объятие. Полминуты, а то и больше я лежал, вытянувшись на полу. Сердце в груди стучало, как маятник, широко открытый рот жадно ловил воздух, к горлу подступала тошнота, а какой-то далекий настойчивый голос тихо, но упрямо бубнил где-то в уголке сознания: ты должен встать, ты должен встать.

И вдруг до меня дошло. Я же лежал на дне трюма, а огромные контейнеры продолжали скользить и сталкиваться вокруг меня, влекомые качкой «Кампари».

Встав на колени, порылся в кармане, нашел фонарик Марстона и зажег его. Он все еще работал. Луч упал на Каррераса, и я успел только заметить, что его рубашка залита кровью, прежде чем невольно отвел фонарь. Меня едва не стошнило.

Сьюзен лежала на боку около перегородки. Глаза ее, потускневшие от страха и боли, были открыты.

– Кончено дело, – я с трудом узнал свой голос. – Теперь все, – она кивнула и попыталась улыбнуться. – Вам нельзя здесь оставаться, – продолжал я. – Быстро на ту сторону!

Я встал, подхватил ее под руки и приподнял. Она не сопротивлялась, но неожиданно вскрикнула и обмякла у меня в руках. Но я не дал ей упасть, перенес через перегородку и мягко положил на другой стороне. Она лежала там в луче моего фонаря, на боку, раскинув руки. Левая рука ниже локтя изогнулась под немыслимым углом. Сломана, вне всякого сомнения. Сломана. Когда они с Каррерасом перевалились через перегородку, она, должно быть, оказалась внизу. На руку ее обрушился груз двух падающих тел, и она не выдержала. Тут я ничего поделать не мог. Во всяком случае, сейчас. Я переключился на Тони Каррераса.

Оставлять его там нельзя. Это я понимал прекрасно. Когда Мигель Каррерас узнает об исчезновении сына, он велит обшарить весь «Кампари». Мне необходимо было от него избавиться, но в трюме этого не сделать. Существовало единственное место, где я мог надежно, безвозвратно и без малейшего риска спрятать тело Тони Каррераса – море.

Он весил, по меньшей мере, килограммов восемьдесят. Узкая вертикальная железная лестница была, по меньшей мере, в тридцать футов высотой; я ослаб от потери крови и просто от физического перенапряжения, у меня в наличии имелась всего одна путевая нога, так что я даже не осмеливался и подумать об этой возможности. Если бы только подумал, абсолютная невозможность предстоящего сломила бы меня еще до начала дела.

Подтащив тело к трапу, я подхватил его под мышки и невероятным напряжением сил, дюйм за дюймом, сумел поднять до тех пор, пока его плечи и свисающая набок голова не оказались на одном уровне с моими. Затем резко нагнулся, взвалил его на спину и начал взбираться.

Впервые в эту ночь раскачивающийся «Кампари» стал мне союзником. Когда корабль нырял носом во впадину, кренясь на правый борт, лестница отклонялась от меня градусов на пятнадцать, и я торопливо делал пару бросков вверх. Когда же «Кампари» переваливался на другой борт и лестница нависала надо мной, я мертвой хваткой вцеплялся в нее, ожидая момента для нового броска. Дважды Каррерас едва не соскальзывал у меня со спины, дважды приходилось спускаться на ступеньку в поисках утерянного равновесия. Левую ногу я совсем не использовал, вся нагрузка ложилась на правую. Временами казалось, что мускулы вот-вот лопнут, но постоянная боль в раненой ноге была еще нестерпимей, так что я продолжал лезть. Лез до тех пор, пока не добрался до верха. Еще бы пяток ступенек, и я не выдержал бы.

Перебросив тело через комингс, вылез сам, сел на палубу и сидел, пока пульс стал не чаще сотни раз в секунду. После зловония тесного трюма прекрасно ощущать на лице порывы свежего морского ветра и струи дождя. Я зажег фонарик, на всякий случай, прикрыв луч света рукой, хотя, конечно, вероятность нахождения кого-нибудь на палубе в такую погоду была ничтожной, и принялся шарить по его карманам, пока не нашел ключ с биркой: «Лазарет». После этого взял Каррераса за воротник и потащил к борту. Через минуту я снова был уже на дне трюма, нашел пистолет Каррераса, сунул его в карман и посмотрел на Сьюзен. Она по-прежнему была без сознания, но это могло только облегчить задачу поднять ее вверх по трапу. Со сломанной рукой сама она лезть не могла, а если она придет в себя, всю обратную дорогу ее будет терзать страшная боль. И все равно она снова потеряет сознание.

После упражнения с телом Каррераса поднять на палубу Сьюзен Бересфорд оказалось сравнительно легко. Я осторожно положил ее на мокрую палубу, поставил на место рейки и натянул брезент. Я как раз заканчивал, когда скорее почувствовал, чем услышал, что она ворочается.

– Не двигайтесь, – тут же скомандовал я. На верхней палубе мне сразу пришлось повысить голос до крика, чтобы быть услышанным за ревом бури. – У вас сломано предплечье.

– Да, – без удивления, совершенно без удивления. – Тони Каррерас? Вы оставили его…

– Все кончено. Я сказал вам уже, что все кончено.

– Где он?

– За бортом.

– За бортом? – голос ее опять задрожал, и мне это понравилось больше, чем ее странное спокойствие. – Как ему удалось…

– Я ударил его ножом, Бог знает, сколько раз… Вы что, думаете он самостоятельно поднялся, забрался по лестнице и прыгнул? Простите, Сьюзен. Не знаю, что говорю. Похоже, что я тронулся рассудком. Пошли, старому доктору Марстону давно пора заняться вами.

Я сложил ей руки так, что сломанная рука лежала на здоровой, помог встать и крепко ухватил за здоровую руку, удерживая девушку на качающейся палубе. Слепой – поводырь слепого.

Когда мы добрались до первой надстройки, я усадил ее там в некоем подобии укрытия, а сам зашел в кладовку боцмана. Для того, чтобы найти искомое, мне понадобилось всего несколько секунд: два мотка нейлонового троса я бросил в брезентовую сумку, а пеньковый конец потолще повесил на шею. Прикрыл дверь, оставил сумку около Сьюзен, поковылял по предательски скользкой палубе к левому борту и привязал конец к леерной стойке. Подумав, решил не вязать узлов. Макдональд, автор всей этой идеи, был уверен, что в такую дикую погоду никто не заметит такого пустяка, как узел у основания стойки. Да даже и заметь его люди Каррераса, они не моряки и не станут тянуть и осматривать конец. А вот если кто-нибудь перегнется через борт и увидит узлы, у него вполне может возникнуть нездоровое любопытство. Узел на стойке я завязал очень надежно, ибо от него должна была зависеть жизнь весьма важной для меня персоны – моя собственная.

Через десять минут мы были уже возле лазарета. О часовом я беспокоился зря. Уронив голову на грудь, он продолжал витать в эмпиреях и не высказывал желания оттуда спускаться. Что, интересно, он подумает, когда очнется? Будет подозревать, что его накормили наркотиком, или отнесет необычность своего состояния на счет переутомления и морской болезни? Поразмыслив, я пришел к выводу, что проблема эта не стоит выеденного яйца. Точно можно было сказать лишь одно, но этого уже было достаточно: проснувшись, часовой никому о своем сне не расскажет. С заснувшим на посту часовым у Мигеля Каррераса разговор не обещал быть длинным.

Я достал ключ, прихваченный из кармана Тони, и отпер дверь. Марстон сидел за своим столом, боцман и Буллен оба сидели в кроватях. Впервые после стрельбы я увидел Буллена в сознании. Он выглядел бледным, осунувшимся, его явно мучила боль, но концы он, судя по всему, отдавать не собирался. Такого морского волка, как Буллен, не так-то просто убить. Он устремил на меня свирепый взгляд.

– Итак, мистер. Где это вы ошивались? – обычно при подобных его выступлениях весьма уместен был глагол «скрежетать», но сейчас рана в легком смягчила этот скрежет просто до хриплого шепота. Будь у меня силы улыбнуться, я непременно бы это сделал, но сил у меня не осталось. Старик явно сохранял еще шансы.

– Минутку, сэр. Доктор Марстон, у мисс Бересфорд…

– Вижу, сам вижу. Как это вы ухитрились? – подойдя поближе, он прервался и выставил на меня свои близорукие глаза, – Я бы сказал, Джон, что тебе нужна более срочная помощь.

– Мне? Со мной все в порядке!

– Ты так в этом уверен? – он взял Сьюзен за здоровую руку и повел ее в амбулаторию. Обернувшись, осведомился: – В зеркале ты себя видел?

Взглянув в зеркало, я понял обоснованность его сомнений. Платья от Баленсиаги не обладали свойством непромокаемости. Вся левая часть моей головы – волосы, лицо, шея – была залита кровью, просочившейся через колпак и маску, темной, запекшейся кровью, которую даже ливень не смог смыть. Ливень этот, наоборот, еще усугубил впечатление. Все это, конечно, попало на меня с окровавленной рубашки Тони Каррераса, когда я волок его по трапу из трюма номер четыре.

– Она смоется. Это не моя, а Тони Каррераса.

– Каррераса? – Буллен уставился на меня, затем перевел взгляд на Макдональда. Несмотря на то, что доказательство было у него под носом, он явно решил, что я свихнулся. – Что ты болтаешь?

– То, что слышите. Тони Каррераса, – я тяжело плюхнулся на стул и вяло осмотрел свой насквозь промокший наряд. Возможно, капитан Буллен не так уж и ошибался: у меня возникло сумасшедшее желание рассмеяться. Я понимал, что это просто приступ истерики от слабости, перенапряжения, начинающейся лихорадки, от спрессованных в короткий отрезок времени переживаний, но, чтобы побороть его, мне пришлось сделать над собой усилие. – Я убил его только что в трюме номер четыре.

– Ты сумасшедший, – решительно заявил Буллен. – Ты не понимаешь, что говоришь.

– Так ли? – я посмотрел на него и отвернулся. – Спросите Сьюзен Бересфорд.

– Мистер Картер говорит правду, сэр, – спокойно сказал Макдональд. – Как мой нож, сэр? Вы принесли его обратно?

Я кивнул, устало поднялся, доковылял до кровати Макдональда и вручил ему свайку. Почистить ее мне не удалось. Боцман ничего не сказал, а просто передал ее Буллену, и тот добрую минуту изумленно пялил на нее глаза.

– Прости, малыш, – наконец промолвил он осипшим голосом. – Чертовски жаль. Просто мы были до смерти напуганы.

Я легонько осклабился. То, что делается с такой натугой, нельзя назвать улыбкой.

– Я тоже, сэр, я тоже.

– Все в свое время, – ободряюще сказал Буллен.

– Думаю, что мистер Картер поделится с нами позже, сэр, – вмешался Макдональд. – Ему нужно снять с себя мокрую одежду, вымыться и улечься в постель. Если кто-нибудь войдет…

– Верно, боцман, верно. – Видно было, что даже столь непродолжительный разговор сильно его утомил. – Поторопись, малыш.

– Пожалуй, – я рассеянно глянул на принесенную с собой сумку. – А, я притащил трос, Арчи.

– Давайте его сюда, сэр, – он взял сумку, достал два мотка троса, вытащил нижнюю подушку из наволочки, запихал в наволочку трос и положил ее под верхнюю подушку. – Место не хуже других, сэр. Если они действительно начнут искать, они так или иначе его найдут. Выкиньте только в иллюминатор подушку и сумку.

Я проделал это, разделся, умылся, насухо вытерся и как раз залезал в кровать, когда вошел Марстон.

– С ней все в порядке, Джон. Простой перелом. Я ее укутал во все эти ее одеяла, и она сейчас уснет. Снотворное, сам знаешь.

Я кивнул.

– Вы сегодня славно поработали, доктор. Парень у двери еще спит, а я своей ноги так и не почувствовал. – Это была ложь лишь наполовину, но не было необходимости без нужды травмировать самолюбие Марстона. Я бросил взгляд на свою ногу. – Шины.

– Сейчас я их поставлю.

Он поставил шины, ухитрившись не умертвить меня при сей процедуре, а во время пытки я отвлекал себя пересказом событий. Или, во всяком случае, части событий. Я сказал им, что встреча с Тони Каррерасом произошла в результате моей попытки заклепать орудие на юте. Упоминать о «Твистере», зная, что Буллен во сне бормочет, не закрывая рта, было бы неразумно.

Когда повествование подошло к концу, повисло тягостное молчание, которое Буллен нарушил тоскливо:

– Кончено. Все кончено. Весь этот труд, все страдания – впустую. Все впустую.

Ничего еще не было кончено и совсем не собиралось кончаться. Во всяком случае, пока не кончусь я либо Мигель Каррерас. Если бы я заключал пари, все до последнего пенса поставил бы на Каррераса.

Им я этого не сказал. Зато представил простенький план, весьма невероятный план захвата капитанского мостика под угрозой пистолета. Правда, он был и вполовину не такой безнадежный и отчаянный, как тот, который я на самом деле вынашивал. Тот, который я позже рассказал Арчи Макдональду. Опять я не мог признаваться старику, так как снова все шансы были за то, что он выболтает план в бреду, усыпленный снотворным. Мне даже не хотелось упоминать и Тони Каррераса, но просто как-то надо было объяснить кровь. Когда я закончил, Буллен хрипло прошептал:

– Пока еще я капитан корабля. Потому запрещаю это. Боже мой, мистер, учтите погоду, учтите свое состояние, я не позволю вам выбрасывать попусту свою жизнь. Я просто не могу разрешить это.

– Спасибо, сэр. Вас понял. Но вам придется разрешить. Вы должны. Потому что, если вы не разрешите…

– А что если кто-нибудь войдет в лазарет, когда вас не будет? – беспомощно возразил он. Он уже явно согласился с неизбежным.

– Вот что, – я вытащил пистолет и передал его боцману. – Штучка Тони Каррераса. В магазине все еще семь патронов.

– Благодарю, сэр, – спокойно сказал Макдональд. – Буду очень бережно обходиться с патронами.

– А сам ты как, малыш? – хрипло спросил Буллен. – А как ты сам?

– Дай-ка мне обратно нож, Арчи, – попросил я.

Глава 10

Пятница. 9.00. – Суббота. 1.00

В ту ночь я спал крепко, наверно, почти так же крепко, как Тони Каррерас. При этом обошелся без снотворных – страшного переутомления оказалось достаточно.

Пробуждение на следующее утро было долгим, медленным подъемом из глубины бездонной ямы. Я поднимался в темноте, но в странном сновидении виделось, что мне не дают подняться к свету: какой-то страшный зверь мял меня челюстями, стараясь вытряхнуть остатки жизни. Тигр, но не обычный тигр. Саблезубый тигр, тот, который миллион лет назад исчез с поверхности земли. Я продолжал карабкаться в темноте, а саблезубый тигр продолжал трясти меня, как терьер трясет в зубах пойманную крысу. И я знал, что единственная моя надежда – это выбраться к свету, но никакого света не видел. Вдруг я увидел свет, глаза мои были открыты, а Мигель Каррерас склонился надо мной и тряс за плечо неласковой рукой. В любое время я предпочел бы увидеть саблезубого тигра.

Марстон стоял с другой стороны койки. Увидев, что я проснулся, он взял меня под руки и осторожно посадил. Я старался ему помочь, но никак не мог на этом сосредоточиться. Зато сосредоточенно кусал губы, прикрывал глаза, так что Каррерас никак не мог не заметить, как тяжко мне приходилось. Марстон запротестовал.

– Его нельзя двигать, мистер Каррерас, его действительно нельзя двигать. Его постоянно терзает боль, и повторяю: как можно скорее необходимо серьезное хирургическое вмешательство. – Я подумал, что с признанием Марстона прирожденным актером я опоздал по меньшей мере на сорок лет. У меня теперь не оставалось ни малейшего сомнения в его истинном предназначении: выгоды как для театрального, так и для медицинского мира были бы неисчислимы.

Я прогнал из глаз остатки сна и с трудом улыбнулся.

– Почему вы не говорите прямо, доктор? Вы имеете в виду ампутацию?

Он серьезно посмотрел на меня и вышел, не говоря ни слова. Я взглянул на Буллена и Макдональда. Оба они не спали, оба тщательно старались не смотреть в мою сторону. И тогда я посмотрел на Каррераса.

С первого взгляда он выглядел точно так же, как пару дней назад. Так было с первого взгляда. Дальнейший, более внимательный осмотр сразу выдавал разницу: под загаром проступала бледность, глаза покраснели, лицо напряглось – всего этого раньше не было. Под правой рукой у него была карта, в левой – полоска бумаги.

– Ну, – усмехнулся я, – как себя чувствует славный капитан пиратов сегодня утром?

– Мой сын мертв, – тупо сказал он. Я не ожидал, что это произойдет так, столь быстро, но именно эта неожиданность помогла мне правильно среагировать, то есть так, как он, наверное, ожидал. Я уставился на него изумленными глазами и переспросил:

– Ваш сын – что?

– Мертв. – У Мигеля Каррераса, вне всякого сомнения, были нормальные родительские, отцовские чувства. Его самообладание только подчеркивало, как тяжел удар. На мгновение я почувствовал к нему искреннюю жалость. На краткое мгновение. Затем передо мной встали лица Вильсона, и Джеймисона, и Бенсона, и Броунелла, и Декстера, лица всех этих убитых моих товарищей, и я больше не чувствовал жалости.

– Мертв? – повторил я. Естественное замешательство от потрясения, но не преувеличенное – большого сочувствия от меня и не ожидается. – Ваш сын? Мертв? Как это он может быть мертвым? От чего он умер? – практически по собственному наитию, прежде чем я успел проконтролировать движение, моя рука потянулась к ножу под подушкой. Не было большой разницы, даже если бы он и увидел его – пять минут в стерилизаторе полностью удалили все следы крови.

– Не знаю, – он покачал головой, и я приободрился: на его лице не было заметно следов подозрения. – Не знаю.

– Доктор Марстон, – сказал я, – конечно, вы…

– Мы не смогли его найти. Он исчез.

– Исчез? – это вмешался капитан Буллен, и голос прозвучал чуть крепче и чуть менее хрипло, чем минувшей ночью. – Исчез? Человек не может просто так исчезнуть на борту корабля, мистер Каррерас.

– Мы обыскивали корабль больше двух часов. Моего сына нет на борту «Кампари». Когда вы последний раз видели его, мистер Картер?

Я не стал закатывать глаза, чесать затылок и заниматься подобной ерундой. У меня мелькнула шальная мысль узнать, что он сделает, если я скажу: «Когда сбрасывал его за борт вчера ночью». Вместо всего этого я просто ответил:

– Вчера вечером после обеда он сюда приходил. Но не рассиживался. Сказал нечто вроде: «Капитан Каррерас делает обход» – и ушел.

– Все правильно. Я сам послал его осмотреть корабль. Как он выглядел?

– Не блестяще. Весь зеленый от морской болезни.

– Мой сын был неважный моряк, – признал Каррерас. – Возможно…

– Вы сказали, что он осматривал корабль, – прервал его я. – Весь корабль? Палубы и все прочее?

– Вот именно.

– Вы натянули штормовые леера на юте и на носу?

– Нет. Я не думал, что это необходимо.

– Так вот, – изрек я сурово, – в этом, возможно, и заключается, ответ. Нет лееров – не за что уцепиться. Почувствовал тошноту, подошел к борту, внезапный рывок… – я многозначительно замолчал.

– Возможно, но не для него. У него было исключительное чувство равновесия.

– Оно не очень поможет, когда поскользнешься на мокрой палубе.

– Верно. Но я не исключаю возможности нападения.

– Нападение? – я уставился на него, благодаря Бога за то, что дар телепатии так редок. – Какое возможно нападение, когда вся команда и пассажиры под замком и охраной? Разве что, – добавил я задумчиво, – у вас у самого в стаде завелась паршивая овца.

– Я пока не завершил расследование. – Снова ледяной тон. Обсуждение закончено, и Мигель Каррерас переходит к делу. Самая тяжелая потеря не могла сокрушить этого человека. Как бы горько ни оплакивал он внутренне своего сына, внешне это никак не отразилось ни на его способностях, ни на его безжалостной решимости в точности выполнить свои планы. В частности, это ничуть не поколебало его намерения на следующий же день развеять в атмосфере наши бренные останки. У него могли проявляться кое-какие признаки человечности, но неизменную основу характера Каррераса составлял все сметающий на пути фанатизм, еще более опасный, потому что был глубоко спрятан под внешней интеллигентностью облика.

– Карта, Картер, – он протянул ее мне вместе с бумажкой, на которой оказались написанные столбиком координаты. – Сообщите мне, следует ли «Тикондерога» по курсу. И укладывается ли она в наше расписание. Тогда позже мы вычислим время перехвата, если и когда сегодняшним утром мне удастся уточнить наше местоположение.

– Вам удастся, – заверил его хриплым голосом Буллен. – Говорят, что черти своих не трогают, и вас, Каррерас, они не тронули. Вы идете прочь от урагана и к полудню уже увидите клочки чистого неба. Вечером снова пойдет дождь, но сначала прояснится.

– Вы уверены, капитан Буллен? Вы уверены, что мы идем прочь от урагана?

– Уверен! Вернее даже, ураган бежит от нас. – Старый Буллен был великий дока по части ураганов и готов был говорить часами о своем любимом предмете, даже Каррерасу, даже тогда, когда все его способности по части речи ограничивались сиплым шепотом. – Ни сила ветра, ни волнение существенно не изменились – это очевидно. Но что важно – это направление ветра. Он теперь дует с северо-запада, а это значит, что ураган от нас к северо-востоку. Он обошел нас с востока, по нашему правому борту где-то ночью. И двигался он на север, а потом неожиданно повернул на северо-восток. Очень часто, когда ураган достигает своей крайней северной широты, его подхватывают весты, и он может простоять в точке поворота и двенадцать, и двадцать четыре часа. А это значило бы, что вам предстояло через него пройти. Но вам повезло. Он повернул и пошел на восток почти без остановки, – Буллен откинулся в изнеможении. Даже такая пустяковая речь была для него непосильной.

– Вы можете рассказать все это, не вставая с кровати? – спросил Каррерас.

Буллен смерил его высокомерным взглядом, которым коммодор всегда одаривал наглых кадетов, дерзнувших усомниться в его знаниях, и промолчал.

– Значит, погода улучшится? – упорствовал Каррерас.

– Я, кажется, ясно сказал.

Каррерас кивнул. Попасть вовремя к месту рандеву и иметь возможность перегрузить золото – это были две самые главные его заботы, и обе они теперь исчезали. Он резко повернулся и вышел из лазарета.

Буллен прокашлялся и все тем же хриплым шепотом, но уже официальным тоном заявил:

– Примите мои поздравления, мистер Картер. Вы самый бойкий лжец, которого я когда-либо встречал.

Макдональд только ухмыльнулся.

День не спеша, но уверенно клонился к вечеру. Как и пророчествовал Буллен, солнце исправно выглянуло и затем снова спряталось. Море подуспокоилось, хотя, по моим предположениям, и недостаточно, чтобы облегчить страдания наших пассажиров, а ветер по-прежнему продолжал дуть с северо-запада. Накормленный снотворным Буллен проспал целый день, регулярно принимаясь бормотать нечто маловразумительное. Я с облегчением заметил, что в речи не упоминался Тони Каррерас. Мы же с Макдональдом то болтали, то дремали. Но после того, как я ему рассказал, что надеюсь сделать предстоящей ночью, когда – и если – сумею залезть на верхнюю палубу, мы уже не дремали.

Сьюзен в тот день я видел лишь краем глаза. Она появилась после завтрака с забинтованной рукой на перевязи. Опасности возбудить подозрения, даже у сверхбдительного Каррераса, не было никакой. Легенда была неуязвима – девушка заснула в кресле, свалилась с него во время шторма и сломала руку. Такие несчастные случаи при качке – не редкость, тут ничего подозрительного. Около десяти утра она попросила разрешения пройти к своим родителям в салон и весь день провела там. Спустя четверть часа после полудня снова появился Каррерас. Он не сообщил, насколько продвинулось его расследование возможного предательства и даже не упоминал об исчезновении сына. С собой он принес неизбежную карту, на этот раз даже две, и полуденные координаты «Кампари». Очевидно, он сумел использовать возможность определиться по солнцу.

– Наше положение, наша скорость, их положение, их скорость и наш относительный курс. В точке, обозначенной крестом, мы их перехватим?

– Предполагаю, что сами вы этот вопрос уже проработали?

– Уже.

– Мы их не перехватим, – сказал я через несколько минут. – При такой нашей скорости мы придем в точку рандеву между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью вечера. Скажем, в полночь. На пять часов раньше расписания.

– Благодарю, мистер Картер. Это в точности мой вывод. Пять часов ожидания «Тикондероги» для нас пролетят незаметно.

Внутри себя я ощутил нечто странное. Фраза «сердце у него замерло» может быть не слишком точна в смысле физиологии, но она довольно наглядно передает мое состояние. Это погубило бы все, лишило бы мой план всяких шансов на удачу. Но я принял меры, чтобы на лице испуг не отразился.

– Планируете прибыть на место в полночь и болтаться там, пока птичка сама не залетит в клетку? – я пожал плечами. – Что ж, вы хозяин, вам решать.

– Что вы имеете в виду? – резко спросил он.

– Ничего особенного, – безмятежно ответил я. – Просто думал, что вам желательно, чтобы ваша команда была в боевой форме, когда вы будете перегружать золото с «Тикондероги».

– Ну?

– Ну, а через двенадцать часов волнение на море останется сильным. Когда мы в точке рандеву ляжем в дрейф, «Кампари» покажет вам, что такое болтанка. Как сейчас принято изящно выражаться, из вас все кишки вывернет. Не знаю, сколько ваших сухопутных моряков травило за борт минувшей ночью, но могу поспорить, что сегодня их будет в два раза больше. И не думайте, что вас спасут стабилизаторы – они работают только на ходу.

– Точно подмечено, – согласился он миролюбиво. – Я снижу скорость, чтобы попасть туда к четырем утра. – Неожиданно он подозрительно взглянул на меня. – Замечательная готовность сотрудничать, ворох полезных предложений. Странное несоответствие с моей прежней оценкой вашего характера.

– Что свидетельствует, мой друг, исключительно об ошибочности вашей оценки. Здравый смысл и своекорыстие все объясняют. Я хочу как можно скорее попасть в подходящую больницу – перспектива проковылять остаток жизни на одной ноге меня не вдохновляет. Чем скорее увижу пассажиров, команду, а главное – себя лично, на борту «Тикондероги», тем счастливее буду. На рожон лезут одни дураки. Какой смысл махать кулаками после драки? Вы действительно собираетесь пересадить нас всех на «Тикондерогу», Каррерас?

– Мне негде будет в дальнейшем использовать ни одного из членов команды «Кампари», не говоря уже о пассажирах, – он саркастически улыбнулся. – Капитан Тич и Черная Борода не принадлежат к числу моих идеалов, мистер Картер. Я хочу войти в историю как гуманный пират. Обещаю вам, что вы будете доставлены на борт «Тикондероги» в целости и сохранности. – Последняя фраза была сама правда и искренность. Кстати, она действительно была и правдива, и искренна. Но, конечно, это была не вся правда целиком. Он умолчал о сущем пустяке – о том, что через полчаса после благополучной пересадки мы разлетимся в прах.

Около семи часов вечера Сьюзен Бересфорд вернулась, а Марстон под охраной удалился в салон, чтобы кому таблеткой, кому ласковым словом облегчить страдания пассажиров, большинство из которых после двадцати четырех часов жестокой качки было, вполне естественно, не в лучшей форме. Сьюзен выглядела бледной и утомленной. Причиной тому, несомненно, были переживания минувшей ночи вкупе с болью в сломанной руке, но я впервые вынужден был без всякого преувеличения признать, что одновременно она выглядела чрезвычайно привлекательной. Я никогда прежде не осознавал, что зеленые глаза и каштановые волосы так великолепно сочетаются, хотя, возможно, просто потому, что никогда раньше не встречал зеленоглазой девушки с каштановыми волосами.

Она также выглядела напряженной, нервной, как кошка, готовая к прыжку. В отличие от доктора Марстона и меня, она, по-видимому, не овладела системой Станиславского и не могла вести себя естественно, Осторожно ступая, она подошла к моей кровати. У Буллена все еще продолжалось действие снотворного, а Макдональд не то спал, не то дремал. Сьюзен присела на стул. После того, как я спросил ее о самочувствии и состоянии пассажиров, а она – о моем самочувствии, и я ответил, а она не поверила, Сьюзен внезапно спросила:

– Джонни, если все обойдется благополучно, ты получишь другой корабль?

– Не улавливаю идеи.

– Ну, – нетерпеливо объяснила она, – если мы сумеем покинуть «Тикондерогу» прежде, чем она взорвется, или спасемся как-нибудь еще, тогда ты…

– Понял. Наверное, да. У «Голубой почты» много кораблей, а я опытный старший помощник.

– И ты будешь доволен? Снова вернешься на море?

Разговор был дурацкий, что называется, в пользу бедных. Я ответил:

– Не думаю, однако, что снова вернусь на море.

– Сдашься?

– Не сдамся, а сдам дела. Тут есть небольшая разница. Не хочу провести остаток дней, ублажая преуспевающих пассажиров. Не имею в виду семью Бересфордов: отца, мать, да и дочь тоже.

Она улыбнулась в ответ, и глаза ее чудесным образом зазеленели еще ярче. Такая улыбка могла очень серьезно отразиться на состоянии больного человека вроде меня, поэтому я отвернулся и продолжал:

– Я весьма приличный механик, и у меня есть небольшие сбережения. А в Кенте стоит и дожидается меня чудесный маленький гараж, и я в любой момент могу стать его обладателем. И Арчи Макдональд тоже выдающийся механик. Мне кажется, мы составим неплохую команду.

– Ты уже спрашивал его?

– А когда было? Я ведь только сейчас все это придумал.

– Вы с ним верные друзья, не так ли?

– Верные, не верные… Сейчас-то какая разница?

– Никакой, совсем никакой. Забавно, и все. Вот боцман. Он никогда не будет нормально ходить, никто не возьмет его в море, да и на суше он вряд ли найдет приличную работу – с его-то ногой. И вот вдруг старший помощник Картер устает от моря и принимает решение…

– Все это совсем не так, – прервал ее я.

– Возможно. Куда уж мне с моим женским умом! Однако тебе не следует о нем тревожиться. Папа сказал мне сегодня, что даст ему хорошую работу.

– Да? – я рискнул снова заглянуть ей в глаза. – Что за работу?

– Кладовщика.

– Ах, кладовщика, – я не скрыл своего разочарования, но оно было бы в десять раз сильнее, если бы можно воспринимать этот разговор серьезно, если бы я мог разделять ее веру в то, что у нас есть будущее. – Что ж, очень великодушно с его стороны. В такой работе ничего зазорного нет, но как-то не представляю Арчи Макдональда кладовщиком, и все тут. Тем более в Америке.

– Может, ты выслушаешь сначала? – мягко спросила она. В то же время в голосе послышались нотки прежней мисс Бересфорд.

– Слушаю.

– Ты слышал о том, что папа строит большой нефтеперерабатывающий завод на западе Шотландии? Нефтехранилища, свой порт для Бог его знает скольких танкеров?

– Слышал.

– Вот я о нем и говорю. Склады порта и завода – там по словам папы будет запасов на многие миллионы долларов и Бог знает сколько людей. А твой друг во главе всего этого – и волшебная палочка в придачу.

– Это уже совсем другое предложение. Звучит чудесно, Сьюзен, просто чудесно. Страшно щедро с твоей стороны.

– Не с моей, – запротестовала она. – С папиной.

– Посмотри на меня. Повтори и не покрасней.

Она посмотрела на меня и покраснела. При наличии этих зеленых глаз эффект был ошеломляющий. Я снова вспомнил о своем здоровье, отвернулся и услышал ее слова.

– Папа хочет назначить тебя управляющим новым портом. Так что тогда вы с боцманом снова будете связаны по работе.

Я медленно повернул голову и уставился на Сьюзен. Спустя некоторое время сумел собрать слова для вопроса:

– Это и есть та работа, которую он имел в виду, когда спрашивал меня, не хочу ли я у него работать?

– Конечно. А ты даже не дал ему возможности рассказать. Ты думаешь, он бросил задуманное? Он и не начинал еще. Ты не знаешь моего отца. Здесь ты уже не сможешь утверждать, что я имею к этому какое-либо отношение.

Я ей не поверил.

– Не могу выразить, как… как я благодарен. Это колоссальный шанс. Знаю и признаю. Если ты еще увидишь своего отца сегодня, поблагодари его сердечно от моего имени.

Глаза ее сияли. Я никогда до тех пор не видел, чтобы так сияли глаза девушки, созерцающей мою персону.

– Так ты, так ты…

– И скажи ему: нет.

– И сказать ему…

– Возможно, это дурацкая привычка – иметь гордость, но что поделаешь, – голос мой звучал грубо не намеренно. Это выходило само собой. – Какую я ни получу работу, это будет работа, которую нашел сам, для себя, а не купленная для меня девицей. – Показать кукиш в ответ на искреннее предложение, подумал я с горечью, можно было и в более изящной форме. Лицо ее сразу как-то окаменело.

– О, Джонни, – всхлипнула она странно приглушенным голосом, отвернулась и уткнулась лицом в подушку. Плечи ее затряслись от сдерживаемых рыданий.

Я чувствовал себя совсем не в своей тарелке. Протянув руку, я неуклюже дотронулся до ее головы и сказал:

– Мне ужасно жаль, Сьюзен. Но нельзя же из-за моего отказа…

– Не в этом дело, не в этом дело, – она замотала головой, не отрываясь от подушки. Голос звучал еще глуше, чем прежде. – Все это фантазия. Нет, нет, все, что я говорила, – правда, но просто эти несколько минут мы – как бы это сказать – мы были не здесь. Мы были далеко от «Кампари». Ты… ты понимаешь?

Я погладил ее по голове.

– Да, Сьюзен, понимаю, – хотя, откровенно говоря, не очень представлял, о чем она толкует.

– Это было как сон. – Я не мог взять в толк, когда начался этот ее сон. – В будущем. Далеко от этого ужасного корабля. И тут ты прерываешь сон, и мы снова на «Кампари». И никто, кроме нас, не знает, какой нас ждет конец. Мама, папа – их всех Каррерас убедил, что сохранит жизнь, – она снова всхлипнула и продолжала: – Дорогой мой, мы сами себя обманываем. Все кончено. Сорок вооруженных людей охраняют корабль. Сама видела. На часах стоят по двое. У нашей двери тоже двое. Все двери заперты. Никакой надежды, никакой надежды. Мама, папа, ты, я, все мы завтра в это время уже перестанем существовать. Чудеса не могут случаться постоянно.

– Не все еще кончено, Сьюзен. – Я меланхолично подумал, что никогда не смог бы стать торговцем. Не смог бы даже убедить человека, умирающего от жажды в Сахаре, что ему неплохо выпить воды. – Никогда не бывает все кончено! – это прозвучало ничуть не лучше первой попытки.

Я услышал скрип пружин и увидел, что Макдональд приподнялся, опершись на локоть. Полезшие на лоб густые темные брови явно говорили о его недоумении и беспокойстве. Его, наверно, разбудил ее плач.

– Все в порядке, Арчи. Она просто немножко расстроена, вот и все.

– Простите, – Сьюзен выпрямилась и повернула к боцману залитое слезами лицо. Она дышала часто, неглубоко и сдавленно, как это обычно бывает после плача. – Мне ужасно неловко, что разбудила вас. Но ведь действительно нет надежды. Разве не так, мистер Макдональд?

– «Арчи» вполне достаточно, – веско заявил боцман.

– Хорошо, Арчи, – она попыталась сквозь слезы ему улыбнуться. – Я просто страшная трусиха.

– Вы проводите весь день с родителями и вынуждены скрывать от них все, что знаете. Это называете трусостью, мисс? – укоризненно заметил боцман.

– Вы не отвечаете на вопрос, – не сдавалась, несмотря на слезы, Сьюзен.

– Я шотландский горец, мисс Бересфорд, – задумчиво произнес Макдональд. – У меня есть оставшийся от предков дар, страшный временами дар, без которого предпочел бы обойтись, но он у меня есть. Знаю, что произойдет завтра и послезавтра. Не всегда, но иногда знаю. Это ясновидение нельзя вызвать по заказу, оно приходит, и все тут. За последние годы много раз так угадывал. Вот и мистер Картер подтвердит, что ошибок не было. – Я лично впервые об этом слышал. Он был такой же бойкий враль, как и я сам. – Все у нас кончится хорошо.

– Вы так думаете, вы действительно так думаете? – в ее голосе теперь звучала надежда, надежда светилась в глазах. Медленная, размеренная речь Макдональда, наивность и искренность, написанные на загорелом лице, внушали доверие, уверенность, непоколебимую веру. И это было весьма впечатляюще. Вот тот человек, подумал я, который мог бы стать великим торговцем.

– Не думаю, мисс Бересфорд, – снова многозначительная улыбка. – Я знаю. Наши неприятности уже подходят к концу. Делайте то же, что и я. Поставьте все до последнего цента на мистера Картера.

Он убедил даже меня. И я тоже стал уверен, что все уладится в лучшем виде, пока не вспомнил, на кого он рассчитывает. На меня. Я дал Сьюзен носовой платок и сказал:

– Вытри слезы и расскажи Арчи об этой работе.

– Неужели ты собираешься доверить свою жизнь этой штуке? – Сьюзен полными ужаса глазами следила, как я завязываю булинь вокруг пояса. Голос ее откровенно дрожал. – Она же тоньше моего мизинца! – В перестраховке винить ее было затруднительно: тонкий витой трос, не толще обычной бельевой веревки, вряд ли рассчитывался на внушение уверенности кому бы то ни было. Даже мне он ничего подобного не внушал, хотя я и знал его свойства.

– Это нейлон, мисс, – ласково разъяснил Макдональд. – Именно такими веревками пользуются альпинисты в Гималаях. Вы ведь не думаете, что они доверяют свои жизни тому, в чем сами абсолютно не уверены? На ней можно повесить легковую машину – и то не лопнет. – Сьюзен смерила было его своим коронным взглядом «вам легко говорить, не ваша жизнь подвергается опасности», но прикусила губу и промолчала.

Часы показывали полночь. Если я правильно разобрался в циферблатах «Твистера», максимальное время задержки взрыва, которое можно было установить, – это шесть часов. Предположим, Каррерас перехватит корабль точно в намеченные пять ноль-ноль. По меньшей мере час ему нужен, чтобы скрыться. Таким образом, бомба могла быть приведена в боевую готовность только после полуночи.

Все было готово. Дверь лазарета я предусмотрительно запер изнутри взятым у Тони Каррераса ключом, так что охранники не могли неожиданно войти в разгар событий. Если же они что-нибудь заподозрят и ворвутся силой, на этот случай у Макдональда имеется пистолет.

Сам Макдональд сидел теперь на моей койке около иллюминатора. Мы с Марстоном перетащили его туда. Док Марстон, чтобы унять боль, сделал ему укол. Я получил в два раза большую дозу – ведь мне, в отличие от боцмана, в эту ночь нога должна была понадобиться, а ему только руки да плечи. А руки и плечи у Макдональда были в полном порядке. Самые сильные на «Кампари». Я чувствовал, что в эту ночь мне их сила пригодится. Только Макдональд знал мою цель. Только Макдональд знал, что я собирался вернуться тем же путем, что и уходил. Остальные верили в мой самоубийственный план атаки капитанского мостика, верили, что в случае успеха я вернусь через дверь лазарета. Они, правда, не верили, что я вернусь. Атмосфера была далеко не праздничной.

Буллен не спал. Он неподвижно лежал на спине с каменным, угрюмым лицом. Одет я был в тот же вечерний костюм, что и прошлой ночью. Он еще не успел высохнуть, был покрыт коркой запекшейся крови. Я был босиком. В одном кармане лежал складной нож, в другом – завернутый в клеенку фонарик, на лице маска, на голове повязка. Нога болела, я чувствовал себя как после тяжелого приступа лихорадки. Но это уже не в моей власти. Было сделано все, чтобы подготовиться как можно лучше.

– Свет! – скомандовал я Марстону. Щелкнул выключатель, и в лазарете стало темно, как в могиле. Я отдернул занавеску, открыл иллюминатор и высунул голову наружу.

Шел крупный, тяжелый дождь. Холодный, косой дождь с норд-веста. Капли через иллюминатор полетели на койку. Небо черное и без единой звезды. «Кампари» по-прежнему качался – немного с борта на борт, немного с носа на корму – но это была ерунда по сравнению с минувшей ночью. Корабль делал около двенадцати узлов. Выкрутив шею, я сумел посмотреть вверх. Никого. Высунулся еще дальше и посмотрел вперед и назад. Если этой ночью на «Кампари» и светился какой огонек, то я его не заметил.

Можно было действовать. Я поднял бухту нейлонового троса, убедился, что он привязан к ножке койки и выбросил бухту наружу, в темноту и дождь. Сделав последнюю проверку другого троса, который был завязан у меня вокруг пояса и конец которого держал в руках Макдональд, сказал:

– Ну, я пошел.

Вполне возможно, что эту прощальную речь можно было произнести и с большим красноречием, но в тот момент ничего другого мне на ум не пришло. Капитан Буллен отозвался:

– Счастливого пути, малыш.

Он сказал бы куда больше, если бы знал, что я действительно замыслил. Марстон что-то буркнул. Сьюзен совсем ничего не сказала. Извиваясь, вперед ногами, оберегая больную ногу, я полез через иллюминатор и вскоре уже весь висел снаружи, опершись о проем локтями. Я скорее чувствовал, чем видел боцмана, готового травить конец, завязанный у меня на поясе.

– Арчи, – шепнул я тихо, – загни-ка еще разок свою байку. Про то, что все кончится хорошо.

– Ты вернешься прежде, чем мы заметим, что ты ушел, – бодро доложил он. – Смотри, не потеряй мой ножик.

Ухватившись двумя руками за трос, привязанный к койке, я заскользил вниз с той скоростью, с которой боцман успевал травить свой конец, и через пять секунд оказался в воде.

Она была темная и холодная, у меня перехватило дыхание. Резкий перепад температуры между теплым лазаретом и холодным океаном буквально парализовал меня. На мгновение я непроизвольно отпустил трос, отчаянно замахал руками и снова поймал его, не успев даже как следует испугаться.

Боцман наверху трудился в поте лица – неожиданная нагрузка, должно быть, едва не выдернула его из иллюминатора.

Но самое худшее был не холод. Если тебе удалось выжить после первоначального теплового удара, холод еще можно некоторое время терпеть, смириться с ним нельзя, но привыкнуть можно. К чему нельзя привыкнуть, что невозможно вытерпеть – это насильственное глотание соленой воды в больших количествах каждые несколько секунд. А со мной именно это и происходило.

Я предполагал, что тащиться на веревочке за кораблем, делающим двенадцать узлов, не слишком приятно, но никак не мог подумать, что это до такой степени плохо. В своих размышлениях я забыл учесть один фактор волны. Сначала меня тащило вверх по волне, в следующий момент она проходила надо мной, я повисал в воздухе и тяжело грохался в растущую передо мной громаду новой волны. Каждый такой удар норовил вышибить из меня дух. А когда у тебя вышибают дух, желание снова глотнуть воздуха настойчиво, безотлагательно и неудержимо. Но зарывшись лицом в волну, я глотал отнюдь не воздух, а огромные количества соленой воды. Сходные ощущения, вероятно, можно получить, направив себе в глотку струю мощного брандспойта. Я барахтался, извивался, крутился, выпрыгивал из воды, как попавшая на крючок рыба, вытянутая на поверхность быстроходным катером. Медленно, но весьма уверенно, я тонул, потерпев поражение, даже не начав действовать. Я понял, что надо возвращаться, и немедленно. Я задыхался и давился морской водой, она жгла мне ноздри и глотку, переполняла рот и желудок, и я чувствовал, что вода уже попала и в легкие.

У нас была установлена целая система сигналов, и теперь я начал бешено дергать за завязанный вокруг пояса трос, уцепившись за другой левой рукой. Я дернул раз десять, сначала медленно в каком-то порядке, потом, не получив ответа, неистово, отчаянно. Никакого ответа. Я так бился в волнах и до этого, что Макдональд постоянно чувствовал то напряжение, то ослабление троса. Он не мог отличить один рывок от другого.

Я попытался подтянуться на своем тросе, но под напором обрушивающейся на меня воды это было невозможно. Когда ослаблялось натяжение троса, завязанного на поясе, мне требовалась вся сила обеих рук, чтобы просто удержаться на месте, вцепившись в другой трос. Собрав в отчаянии все силы, попытался подтянуться хоть на дюйм. Но и этого сделать не удалось. Понятно, что не долго еще смогу так провисеть.

Спасение пришло совершенно случайно. Никакой моей заслуги тут не было. Особенно тяжелая волна перевернула меня на спину, в этом положении я провалился в очередную яму и врезался в следующую волну спиной и плечами. Как раньше, от удара я выпустил весь воздух из легких, как раньше, судорожно стал хватать воздух ртом – и тут же обнаружил, что могу дышать. В легкие врывался воздух – не вода. Я дышал. Когда лежал так на спине, наполовину вытащенный из воды спасительной веревкой, нагнув голову к груди между вытянутых рук, рот у меня был на воздухе.

Я не стал терять времени и поплыл, перебирая руками трос, давая возможность Макдональду осторожно травить второй, привязанный к поясу. Я по-прежнему глотал воду, но теперь уже в не заслуживающих упоминания количествах.

Секунд через пятнадцать снял левую руку с веревки и начал ощупывать борт корабля в поисках каната, опущенного с юта минувшей ночью. Мокрый трос скользил теперь по ладони правой руки и обдирал с нее кожу. Но я почти не замечал этого, так как обязан был найти привязанный к леерной стойке канат, если нет – можно было опускать занавес. Это был бы конец не только моим надеждам выполнить план, но и мне самому в равной степени. Мы с Макдональдом вынуждены были действовать в предположении, что канат будет на месте, и затаскивать меня обратно он должен был лишь по получении установленного сигнала. А я обнаружил, что подать подобный ясный сигнал, находясь в воде, невозможно. Если не найду каната, меня просто протащит до конца нейлонового троса, после чего я утону. Много времени это не отнимет. Проглоченная соленая вода, яростные атаки волн, неоднократные удары о стальной борт корабля, потеря крови, искалеченная нога – все это быстро отнимало остаток сил. Много времени это не отнимет. Левая рука вдруг задела канат. Я вцепился в него – утопающий, хватающийся за свою последнюю соломинку в необозримых просторах океана. Просунув свой направляющий трос под петлю на поясе, освободил правую руку, подтянулся на канате, пока целиком не вылез из воды, захлестнул канат петлей вокруг здоровой ноги и повис так, жадно хватая воздух широко открытым ртом и дрожа, как загнанный пес. Неожиданно меня стошнило, и я освободил свой желудок от запасов собравшейся там морской воды. После этого почувствовал себя лучше, но появилась страшная слабость.

Лезть было невысоко – каких-нибудь двадцать футов и палуба, но, преодолев фута два, я уже горько сожалел о том, что не поддался искушению и не навязал минувшей ночью узлов. Канат намок и стал скользким мне приходилось изо всей силы сжимать руки, чтобы не съехать вниз. А этой всей силы в руках у меня осталось совсем немного, весь ее запас я израсходовал, отчаянно цепляясь за свою спасительную веревочку. Даже когда мне удавалось хорошо ухватиться ногами, даже когда мои слабеющие руки не скользили вниз под грузом ставшего непомерно тяжелым тела, и то я за один раз не мог подтянуться больше, чем на два-три дюйма. Три дюйма и не больше – это все, что я мог за один раз.

Я не мог этого сделать: разум, инстинкт, логика, здравый смысл – все подсказывало мне, что я не мог этого сделать. И все же я сделал это. Последние несколько футов подъема были сплошным кошмаром: подтягивался на пару дюймов, соскальзывал на дюйм вниз, опять подтягивался – и так подползал все ближе и ближе к верху. В трех футах от него остановился. Я знал, что именно такое расстояние отделяет меня от безопасности, но взобраться еще хотя бы на дюйм по этому канату было выше моих сил. Руки дрожали от напряжения как в лихорадке, бицепсы готовы были лопнуть. Я подтянул тело вверх, пока глаза не оказались на одном уровне с зажатыми в замок ладонями.

В кромешной тьме смутно белели и даже вроде светились костяшки пальцев. Секунду провисел в таком положении, затем отчаянно выбросил вверх правую руку. Если бы я не достал комингс шпигата… но я не мог не достать. У меня не было больше сил – я никогда не смог бы повторить эту попытку.

Я его достал. Верхней фалангой среднего пальца уцепился за комингс, тут же рядом оказалась моя другая рука. Я неистово нащупывал нижнюю планку поручней.

Я обязан был перевалиться через нее, и немедленно, иначе свалился бы в море. Нащупал планку, ухватился за нее обеими руками, с размаху качнулся вправо, достал здоровой ногой комингс, перехватился руками за следующую планку, потом за верхнюю, перетащил через нее тело и тяжело грохнулся на палубу с другой стороны.

Сколько времени там лежал, дрожа каждым мускулом тела, хрипло всасывая воздух в готовые разорваться легкие, скрежеща зубами от нестерпимой боли в руках и пытаясь не дать полностью себя окутать красному туману перед глазами, этого я не знаю. Возможно, две минуты, возможно, десять. Где-то в течение этого промежутка меня опять вырвало. А затем медленно, страшно медленно, боль начала отступать, дыхание замедлилось, туман перед глазами рассеялся. Правда, перестать дрожать так и не смог. Мне повезло, что в ту ночь на палубе не оказалось какого-нибудь пятилетнего озорника, – он мог бы выкинуть меня за борт, не вынимая рук из карманов. Я развязал узлы у себя на ноге окоченевшими, негнущимися и все же работающими пальцами, привязал тросы к стойке над узлом каната, вытравил трос, пока он не натянулся, и три раза резко дернул. Через пять секунд пришел ответ – три отчетливых рывка. Теперь они знали, что начало успешное. Я надеялся, что они порадовались этому больше, чем я сам. Иначе было бы совсем плохо.

По меньшей мере, пять минут я просидел, прежде чем ко мне возвратилась некоторая часть сил, затем нетвердо поднялся на ноги и поковылял через палубу к трюму номер четыре. Брезент впереди с правого борта по-прежнему был закреплен. Это значило, что внизу никого не было. Впрочем, я и не ожидал никого там обнаружить. Выпрямившись, я огляделся вокруг и застыл под проливным дождем, струившимся по моему насквозь промокшему наряду. Не больше чем в пятнадцати футах, прямо по направлению к корме я заметил, как в темноте вспыхнул и погас красный огонек. Мне приходилось слышать о непромокаемых сигаретах, но не до такой же степени непромокаемых. Однако кто-то на самом деле курил сигарету, в этом не было никакого сомнения.

Как падающая пушинка, только еще немного тише, я тронулся в направлении огня. При этом продолжал дрожать, но человеческое ухо, слава Богу, не ощущает колебаний такой частоты. Дважды останавливался, чтобы уточнить направление и расстояние по вспыхивающему огоньку, и в конце концов остановился меньше чем в десяти футах от него. Я совсем ничего не соображал, иначе никогда бы этого не сделал: шальной луч фонарика – и все, приехали. Но никто фонарика не зажег. Опять загорелся огонек, и я разобрал наконец, что курильщик не стоял под дождем. Он был под брезентом – большим брезентом, накрывавшим что-то огромное. Пушку, конечно пушку, установленную Каррерасом на юте, а брезент служил двоякой цели – закрывал механизм от дождя и скрывал его от посторонних взглядов с других кораблей, которые могли встретиться в течение дня.

Послышался разговор. Говорил не курильщик, а двое других, спрятавшихся где-то под брезентом. Это означало, что всего их трое. Трое охранников у одной пушки. Каррерас явно не собирался ею рисковать. Но почему все-таки трое? Это уж слишком. И тут до меня дошло. Каррерас не просто болтал языком, когда в связи со смертью своего сына говорил о возможности нападения. Он действительно подозревал нападение, но его холодный, логический ум подсказал, что никто из пассажиров и команды «Кампари» не мог быть виновным. Если его сын на самом деле погиб насильственной смертью, виновником ее мог быть только кто-то из его людей. Предатель, убивший его сына, мог нанести новый удар, мог попытаться нарушить планы. Вот почему охрану несут сразу трое. Так они могли следить друг за другом.

Я повернулся, обошел люк и двинулся к кладовке боцмана. Пошарив в темноте, нашел то, что хотел – тяжелую свайку, и продолжал маршрут со свайкой в одной руке и ножом Макдональда в другой.

В каюте доктора Кэролайна было темно. Я был абсолютно уверен, что шторы были не спущены, но не стал доставать фонарик. Сьюзен говорила, что по палубам рыскают люди Каррераса – игра не стоила свеч. А так как доктор Кэролайн пока еще не был в трюме номер четыре, все шансы были за то, что он находится в другом месте – в своей кровати, связанный по рукам и ногам.

Поднявшись на следующую палубу, побрел к радиорубке. К этому времени пульс и частота дыхания уже почти вошли в норму, дрожь унялась, и я чувствовал, как руки снова обретают силу. Помимо постоянной тупой боли в шее, над которой потрудились ловкий обладатель мешка с песком и Тони Каррерас, я ощущал лишь резкое жжение в левом бедре, где морская вода попала на открытые раны. Без обезболивающего я давно бы уже плясал индейский боевой танец. На одной ноге, разумеется.

В радиорубке было темно. Я приложил ухо к двери, силясь различить малейший шум внутри, и уже, было, потянулся ласковыми пальцами к ручке, когда вдруг меня чуть не хватил разрыв сердца.

Громкий металлический звонок телефона вспорол тишину не более чем в шести дюймах от моего уха, распластанного по двери. Я прямо окоченел и секунд пять никакая жена Лота не могла бы со мной сравниться. Потом я мало-помалу обмяк и на цыпочках удрал под прикрытие одной из спасательных шлюпок.

Я услышал чье-то бормотание по телефону, увидел, как зажегся свет в радиорубке, открылась дверь, и из рубки вышел человек. Прежде чем он выключил свет, я успел заметить две вещи: что он достал ключ из правого кармана брюк и что это был тот самый артист с автоматом, который убил Томми Вильсона и срезал очередью нас всех. Если мне предстояло еще этой ночью свести с кем-нибудь счеты, я много бы отдал, чтобы встретить именно этого друга.

Он закрыл дверь, запер ее и спустился на палубу А. Я проводил его до трапа и остановился там. У подножия трапа как раз рядом с каютой Кэролайна стоял другой человек с зажженным фонариком в руке. В отраженном от переборки каюты свете я узнал его. Это был сам Каррерас. Рядом с ним стояли еще двое. Их я не смог распознать, но был уверен, что один из них – доктор Кэролайн. К ним присоединился радист, и вся четверка двинулась по направлению к корме. Я даже не подумал за ними последовать – знал, куда они идут.

Десять минут. Об этом упоминалось в последних известиях по поводу исчезновения «Твистера». Только один или два человека могли привести «Твистер» в боевую готовность, и сделать это нельзя было быстрее, чем за десять минут. Интересно, знает ли Кэролайн, что ему осталось жить всего десять минут. И мне тоже было отпущено именно столько времени, чтобы сделать все, что мне предстояло сделать. Нельзя сказать, чтобы это было много.

Я стал спускаться по трапу, когда качающийся луч фонарика Каррераса еще не пропал из виду. Преодолев три четверти пути, в трех ступеньках от низа я застыл. Два человека – за струями ливня их темные смутные силуэты были почти неразличимы, но я понял, что их двое, по приглушенному разговору – приближались к лестнице. Вооруженные люди, и вооружены почти наверняка вездесущими автоматами, которые казались штатным оружием среди приверженцев генералиссимо.

Они были уже у подножия трапа. Я до боли в руках сжимал открытый нож и свайку. И тут вдруг они повернули направо вокруг трапа. Можно протянуть руку и дотронуться до обоих, я видел их почти ясно, ясно настолько, чтобы заметить, что они оба бородаты. Если бы не мои маска и повязка, они непременно заметили бы отблеск моего лица. Как они все же не различили мой силуэт на третьей ступеньке трапа, было выше моего понимания. Единственное, более или менее правдоподобное объяснение было то, что оба наклонили головы, спасаясь от дождя.

Спустя какие-то мгновения я уже был в центральном коридоре между каютами палубы А, даже не сунув сначала нос поглядеть, свободна ли дорога. После этого чудесного избавления я проникся глубокой уверенностью в невозможность мне помешать. Я просто взял и вошел в коридор. Он был пуст.

Первая дверь направо, напротив каюты Кэролайна, вела в апартаменты Каррераса. Толкнул дверь. Заперто. Прошел по коридору туда, где находилась кабина Бенсона, покойного главного стюарда, надеясь, что роскошный ковер под ногами окажется способным впитать те потоки воды, которые низвергались с меня. Уайта, преемника Бенсона, хватил бы удар при виде наносимого мною ущерба.

Отмычка к каютам пассажиров находилась в известном мне укромном местечке. Я достал ее, вернулся к каюте Каррераса, отпер дверь, вошел внутрь и запер дверь за собой.

По всей каюте горел свет. Вероятно, Каррерас не беспокоился о том, чтобы его гасить – в конце концов он не платил за электричество. Я прошел по комнатам, поочередно распахивая двери подошвой ноги и оставляя на них грязный отпечаток своего носка. Никого? Ни души. Однажды только я пережил неприятное ощущение, когда вошел в спальню Каррераса и узрел перед собой ужасную личность в колпаке, на полусогнутых ногах, с выпученными глазами, с зажатым в руках оружием, в потоках стекающей воды и со струйкой крови от левого глаза. Это был я сам. В зеркале. Я и не знал, что порезался. Вероятно, это произошло в результате одного из моих многочисленных ударов о борт «Кампари», когда открылась старая рана у меня на голове.

Каррерас хвастался, что у него в каюте полный план загрузки «Тикондероги». Девять минут осталось, а то и меньше. Где же, черт возьми, он прячет этот план? Я прошелся по столам, тумбочкам, буфетам, шкафам и шкафчикам. Ничего. Ничего. Семь минут.

Где же он его прячет? Думай, Картер, думай, ради Бога! Может, Кэролайн умеет снаряжать «Твистер» быстрее, чем это считалось возможным. Как можно знать наверняка, что его можно снарядить именно за десять минут? На радио и соврут – недорого возьмут. Если уж этот «Твистер» такой секретный – а пока его не украли, он и был такой сверхсекретный, – что даже о существовании его никто не знал, откуда тогда это вдруг известно, что он снаряжается за десять минут и не меньше? Кто это может знать? Может, и всего-то надо – здесь крутнуть, здесь повернуть, и все дела. Может, он уже закончил? Может…

Хватит. Я должен был прекратить об этом думать, выбросить эти мысли из головы. Иначе – паника и неминуемое поражение. Я встал, как вкопанный, и заставил себя думать спокойно, хладнокровно. Я искал во всех очевидных местах. А стоило ли вообще искать в очевидных местах? В конце концов, я уже однажды обшарил эту каюту в поисках радио, обшарил весьма тщательно и не нашел никаких следов. Он его спрятал, конечно, он его спрятал. Он не мог им рисковать. Его мог найти, например, стюард во время ежедневной уборки каюты до того, как корабль был захвачен. Разумеется, сейчас нет никаких стюардов, никаких уборок, но он мог просто не позаботиться переложить его в другое место. Где он мог его запрятать, чтобы стюард на него не наткнулся?

Ящики мебели исключаются – все те места, на которые я убил столько времени. Исключается кровать, одеяла, матрасы, но не ковер! Идеальное укромное место для листа бумаги.

Я прямо-таки бросился на ковер в спальне. Ковры в каютах «Кампари» прикреплялись к полу кнопками, так что снимать их было легко. Ухватился за ближний к двери угол ковра, дернул, расстегнув за раз десяток кнопок, – и вот он, передо мной в каких-нибудь шести дюймах от края. Большой, сложенный вчетверо лист бумаги. В углу напечатано: «Турбоэлектроход Тикондерога. Совершенно секретно». Осталось пять минут.

Я ел глазами бумагу, пока не запомнил ее точное положение относительно ковра, затем поднял и развернул. Схема «Тикондероги» с полным планом укладки грузов. Но меня интересовал лишь палубный груз. На плане контейнеры были показаны и на баке, и на юте. Двадцать штук тех, что на баке, были помечены жирными красными крестами. Красный цвет – для золота. Аккуратным бисерным почерком Каррерас сбоку написал: «Все контейнеры на палубе одинаковые по размеру. Золото в герметичных стальных запаянных ящиках. Контейнеры заполнены пенопластом и непотопляемы. В каждом контейнере желтая метка для воды». Я догадался, что имеется в виду какое-то химическое вещество, которое при соприкосновении с морской водой окрашивает поверхность воды около контейнера в желтый цвет. Я продолжал читать дальше: «Контейнеры с золотом неотличимы от остального груза. На всех контейнерах штамп «Хармсворт и Холден. Электротехническая компания». Объявленное содержимое – генераторы и турбины. Груз на баке направляется в Нэшвилл, Теннесси, там одни турбины. Груз на корме – в Оак Ридж, Теннесси, только генераторы. Так обозначено. В двадцати передних контейнерах на баке – золото».

Я не спешил. Времени было отчаянно мало, но я не спешил. Изучил план, который полностью соответствовал заметкам Каррераса, затем еще раз прочитал эти заметки и убедился, что никогда уже не забуду из них ни слова. Свернув план, положил его точно на то место, где обнаружил, защелкнул кнопки ковра и быстро прошелся по комнатам с заключительной проверкой, не оставил ли где следов. Ничего не обнаружив, вышел и запер дверь. Холодный косой дождь поливал с возросшей силой.

Он хлестал в левый борт, барабанил по надстройкам. Капли дождя, как дробь, отскакивали от полированной деревянной палубы до уровня щиколоток. Выдвинув весьма правдоподобную гипотезу, что патрульные Каррераса будут держаться под защитой надстройки у правого борта, я по пути к корме шел по противоположному. Моя спецодежда и носки на ногах исключали возможность того, что меня могут услышать или увидеть с расстояния больше нескольких футов. Никто меня и не увидел, и не услышал. И я сам никого не увидел и не услышал. Я не оглядывался, не прислушивался и вообще не принимал никаких мер предосторожности. Через две минуты после выхода из каюты добрался до трюма номер четыре.

Хотя мог и не спешить. Каррерас не стал задергивать брезент, который вынужден был снять, чтобы убрать рейки, и я мог смотреть прямо в трюм. На дне его было четыре человека. Двое держали мощные электрические фонари. Каррерас стоял с пистолетом в руке, а долговязая сутулая фигура доктора Слингсби Кэролайна склонилась над «Твистером». Дурацкий седой парик по-прежнему был косо напялен на голове. Что он делает, я разобрать не мог. Все это сильно смахивало на старинную гравюру «Осквернители могил».

Во всяком случае, присутствовали все необходимые элементы: могильная яма трюма, гробы, фонари, ощущение опасности, спешки и мрачной сосредоточенности, придававшее этой сцене типично заговорщический характер. И особенно почти ощущаемое физически чувство напряжения, наполнявшее трюм. Напряжения, которое было вызвано не боязнью быть обнаруженными, а возможностью в любое мгновение совершить роковую, непоправимую, катастрофическую ошибку. Если для того, чтобы снарядить «Твистер», требовалось целых десять минут, а скорее всего – даже больше, то процедура эта явно была весьма мудреной. Состояние же доктора Кэролайна отнюдь не способствовало выполнению сей мудреной процедуры. Он нервничал, а возможно и просто боялся, руки у него, конечно, дрожали, работал он, естественно, неподходящим инструментом, на качающейся палубе, при неверном свете фонарей. Хотя он, судя по всему, не был в достаточной степени ни безумцем, ни дураком, чтобы намеренно рвануть эту штуковину, мне, да и тем внизу, казалось, что у него есть все шансы сделать это ненароком. Инстинктивно я отодвинулся назад на пару футов, пока комингс люка не скрыл от меня происходящее внизу. Теперь я не видел «Твистер», и у меня сразу отлегло от сердца.

Поднявшись на ноги, два раза осторожно обошел люк – один раз вплотную, другой – подальше. У Каррераса тут охраны не было. Не считая головорезов у пушки, задняя палуба была совсем пуста. Я вернулся к левому переднему углу люка и стал ждать.

Я надеялся, что ждать придется недолго. Вода в океане была холодная, дождь холодный, ветер холодный. Я промок до нитки, периодически на меня с возрастающей силой нападали приступы дрожи, с которой никак не мог справиться. В крови бушевала лихорадка. Возможно, к этой дрожи имела какое-то отношение навязчивая мысль о дрогнувшей руке доктора Кэролайна. Впрочем, какова бы ни была причина, отделайся я лишь воспалением легких, мне бы крупно повезло.

Прошло еще пять минут, и я во второй раз заглянул в трюм. Все по-прежнему. Поднявшись, я потянулся и стал осторожно ходить взад-вперед, чтобы размять затекшие ноги. Если событиям предстояло развиваться по намеченному мной сценарию, я обязан был держать обе пары конечностей в максимально боевой форме.

Если, конечно, событиям предстояло развиваться по моему сценарию. Я в третий раз сунулся в трюм и на этот раз застыл, не разгибаясь. Доктор Кэролайн закончил. Под недремлющим оком радиста и его пистолета он прикручивал украшенную бронзой крышку к гробу, в то время как двое остальных уже сняли крышку с другого гроба и склонились над ним. Судя по всему, они устанавливали взрыватель для аматола в гробу. По всей видимости, он нужен был для страховки на случай, если не сработает «Твистер», или, еще более вероятно, предназначался в качестве детонатора для атомного заряда, если собственный взрыватель того выйдет из строя. Наверняка я знать не мог, а только догадывался. И в данную минуту меня это ни в малейшей степени не волновало. Наступил критический момент.

Критический для доктора Кэролайна. Я знал, да и ему уже пора было бы знать, что они не могли оставить его в живых. Он сделал все, что требовалось. Больше он им был не нужен. Теперь он мог умереть в любую секунду. Если бы они предпочли приставить ему пистолет к затылку и пришлепнуть прямо там, внизу, я и не пытался бы что-нибудь сделать. Мне бы оставалось только тихонечко стоять и смирно наблюдать, как он умрет. Ведь если я позволю Кэролайну умереть, не предприняв никаких попыток для его спасения, погибнет он один, а если я предприму подобную попытку и потерплю неудачу – а со свайкой и ножом против автомата и двух пистолетов у меня были стопроцентные шансы на неудачу – тогда погибнет не один Кэролайн, а все пассажиры и команда «Кампари» в придачу. Думать о всех или об одном… Застрелят они его внизу или проделают это на верхней палубе? Логика подсказывала, что разумнее на верхней палубе. Каррерасу еще несколько дней пользоваться «Кампари», и вряд ли ему захочется возить в трюме труп. Застрелить его внизу и потом переть вверх по трапу не было вовсе никакого смысла, тем более что он мог проделать этот путь своими ногами, а протянуть их уже наверху. Будь я на месте Каррераса, рассуждал бы так.

Именно так рассуждал и он. Кэролайн завернул последний шуруп, положил отвертку и выпрямился. Я мельком взглянул на его лицо, бледное, изможденное, с непрерывно дергающимся веком.

– Сеньор Каррерас? – спросил радист. Каррерас выпрямился, повернулся, посмотрел на него, затем на Кэролайна и кивнул.

– Отведи его в каюту, Карлос. Потом доложишь.

Я резко отпрянул назад, а из трюма вертикально вверх ударил яркий луч фонаря. Карлос уже взбирался по трапу. «Потом доложишь.» Боже, как я не подумал о такой очевидной возможности? На мгновение я ударился в панику и застыл в нерешительности, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ни, самое печальное, мозгами. Руки судорожно сжимали мое жалкое оружие. Без всякого на то основания я твердо был уверен в том, что сумею отделаться от назначенного доктору палача, не возбудив подозрений. Получи сейчас Карлос, радист, инструкцию прихлопнуть ничего не подозревающего Кэролайна и следовать затем в свою радиорубку, я бы мог его убрать, и прошли бы часы, прежде чем Каррерас его хватился. Но он только что сказал в сущности следующее: отведи его наверх, сбрось за борт и тут же возвращайся доложить об исполнении.

В колеблющемся луче фонаря Карлоса, торопливо взбиравшегося по трапу, ярко светились косые струи дождя. К тому времени, когда он добрался до верха, я уже лежал за комингсом люка, расплющившись на палубе.

Через некоторое время с величайшей осторожностью выглянул из-за комингса. Карлос стоял на палубе во весь рост и светил фонарем вниз, в трюм. Я увидел, как появилась седая голова доктора Кэролайна, а за ней и вся его высокая, сутулая фигура в плаще с поднятым воротником. Карлос отступил в сторону. Я услышал резкую, отрывистую команду – слов разобрать не сумел – и они двинулись наискосок в направлении трапа на палубу А. Впереди Кэролайн, за ним Карлос, упершись лучом фонаря ему в спину. Я поднялся на ноги, но с места не сдвинулся. Неужели Карлос на самом деле ведет его в каюту? Неужели я ошибался? Возможно ли…

Не успев додумать эту мысль, я уже бежал за ними так быстро, легко и бесшумно, насколько мне это позволяла сведенная судорогой левая нога. Естественно, Карлос вел его к трапу. Если бы он повел его прямо к борту, Кэролайн сразу бы догадался, что его ждет, и бросился бы на Карлоса с неистовой яростью идущего на казнь человека.

Пять секунд, всего пять секунд пролетело с того момента, как я побежал, до того, как я их догнал. Пять секунд – слишком мало, чтобы подумать о грозивших мне убийственных опасностях, слишком мало, чтобы подумать о том, что случится, если Карлос повернет фонарь назад, если трое охранников у пушки случайно поглядят вслед этой маленькой процессии, если Каррерас либо его подручный вздумают высунуться из трюма и проследить, как решается проблема уничтожения мавра, сделавшего свое дело, слишком мало времени, чтобы решить, что же, собственно, я собираюсь делать, догнав Карлоса.

А времени на размышление мне больше отпущено не было. Я находился от них в трех-четырех футах, когда в отблесках света от фонаря заметил, как Карлос перехватил в руке пистолет, взялся за ствол и поднял руку. Она уже дошла до верхней точки и начала стремительно опускаться, когда я, вложив в удар всю свою силу и ярость, обрушил ему на шею сзади тяжелую свайку. Что-то хрустнуло, я подхватил пистолет из его ослабевшей руки, прежде чем он грохнулся на палубу, и потянулся к фонарю. Но промахнулся. Фонарь с глухим стуком упал на палубу, откатился в сторону и остановился, вонзив яркий луч в темноту за бортом корабля. Карлос грузно повалился вперед на Кэролайна, и они оба упали рядом с трапом.

– Молчите, – повелительно прошептал я. – Молчите, если хотите жить.

Я бросился за фонарем, лихорадочно ощупал его в поисках выключателя, не нашел, уткнул его стеклом в пиджак, чтобы погасить луч, и тут обнаружил кнопку и выключил фонарь.

– Что, ради всего святого…

– Молчите, – я нащупал спусковой крючок пистолета и застыл неподвижно, до боли в глазах всматриваясь в темноту в направлении трюма и пушки и прислушиваясь, как будто от этого зависела моя жизнь. Как, впрочем, это и было на самом деле. Десять секунд ждал. Ничего. Мне пора было двигаться, больше ждать нельзя. Тридцати секунд Карлосу было более чем достаточно, чтобы избавиться от доктора Кэролайна. Еще несколько секунд, и Каррерас забеспокоится, что случилось с его преданным прихвостнем. В темноте я протянул фонарик и пистолет Кэролайну.

– Держите, – уже мягче предложил я.

– Что… что это такое? – испуганный шепот из мрака.

– Он собирался им размозжить вам голову. А вообще вам не вредно заткнуться. От смерти вы еще не спаслись. Я – Картер, старший помощник. – Я оттащил Карлоса от трапа, освободив прижатого Кэролайна, и принялся обшаривать карманы настолько шустро, насколько мне позволяла темнота. Ключ. Ключ от радиорубки. Я видел, как он вынимал ключ из правого кармана брюк, но теперь его там не было. Левый карман. Тоже нет. Секунды летели. В отчаянии рванул накладные карманы его рубашки военного образца и нашел ключ во втором кармане. Но все это отняло у меня по меньшей мере двадцать секунд.

– Он мертв? – прошептал Кэролайн.

– А вам жалко? Стойте на месте.

Сунув ключ во внутренний карман, ухватил радиста за воротник и поволок его по мокрой палубе. До поручней было не больше десяти футов. Я отпустил его, нашел откидывающуюся перекладину, нащупал защелку, открыл ее, повернул перекладину и зафиксировал ее защелкой в открытом положении. Взял радиста под мышки, перевалил его тело через нижний поручень и поднял за ноги. Произведенный им всплеск был почти не слышен. Ни в трюме, ни под брезентом у пушки наверняка никто ничего не мог услышать.

Затем вернулся к трапу, на нижней ступеньке которого продолжал сидеть Кэролайн. Возможно, он просто выполнял отданный мною приказ, но скорее он был настолько ошеломлен, что не мог двигаться. Я распорядился:

– Быстро. Давайте сюда ваш парик.

– Что? Что? – вторая моя догадка была явно ближе к истине. Он был и в самом деле ошеломлен.

– Ваш парик! – кричать шепотом – нелегкое дело, но я был близок к овладению этим секретом.

– Мой парик? Но он же приклеен!

Я наклонился, запустил пальцы в фальшивую шевелюру и потянул. Он и вправду был приклеен. Сдавленный стон доктора и неподатливость парика снимали всякое подозрение, что доктор шутит. Этот чертов парик был как будто приклепан к черепу. Но это была ночь решительных действий. Я зажал ему рот левой рукой и свирепо дернул правой. Пиявка с блюдце величиной и то не упиралась бы с такой силой, как этот парик, но и он уступил моему напору. Не знаю уж, какую боль испытал Кэролайн, но мне и самому пришлось несладко. Его челюсти едва не сомкнулись где-то в глубине моей ладони.

Пистолет был все еще у него в руке. Я выхватил его, резко повернулся и застыл. Во второй раз за эту минуту я видел светлые косые струи дождя в направленном вверх луче фонаря. Это могло означать лишь одно: кто-то взбирался по трапу со дна трюма.

В три шага подскочил к борту, бросил парик в шпигат, положил на него пистолет, рванулся обратно к трапу, поднял за шиворот Кэролайна и потащил его к кладовке боцмана, находившейся от трапа в каких-нибудь десяти футах. Я не успел еще захлопнуть дверцу, когда из люка показался Каррерас, но его фонарь светил не в нашем направлении. Я тихонько прикрыл дверцу, оставив узкую щелку.

За Каррерасом вылез его спутник, тоже с фонарем. Оба фонаря были направлены на борт. Я увидел, как луч фонаря Каррераса неожиданно уперся в откинутую перекладину, и услышал его возглас, когда он нагнулся к шпигату. Спустя мгновение он выпрямился, держа в руках парик и пистолет, принялся рассматривать их. До меня донеслось, как он несколько раз повторял какую-то короткую, отрывистую фразу. Затем начал что-то быстро говорить своему спутнику, но по-испански, так что я ничего не понял. Затем он заглянул внутрь парика, подсветив фонариком, покачал головой, что могло выражать сожаление, но скорее всего выражало крайнюю степень злости, выбросил парик через борт и вернулся в трюм, прихватив с собою пистолет. Его спутник последовал за ним.

– Наш общий друг, похоже, недоволен, – пробормотал я.

– Он дьявол, дьявол! – голос Кэролайна дрожал. Только сейчас он начинал понимать, сколь невероятно было его спасение, как тонок был волосок, на котором висела его жизнь. – Вы слышали его. Один из его людей мертв, а он не нашел других слов, чтобы почтить его память, кроме как «свихнувшийся кретин». Он от души посмеялся, когда второй предложил повернуть корабль и поискать его.

– Вы понимаете по-испански?

– Отлично. Он сказал примерно следующее: «Как раз в духе этого садиста, такого-сякого, заставить Кэролайна самого откидывать перекладину и насладиться этим зрелищем». Он думает, что я бросился на него, отнял пистолет и в драке перед тем, как мы оба свалились за борт, он сорвал с меня парик. Он говорит, что внутри парика клочьями висят мои волосы.

– Приношу свои извинения по этому поводу, доктор Кэролайн.

– Господи, извинения! Вы спасли нам обоим жизнь. Мне-то уж во всяком случае. Извинения! – Я подумал, что у доктора Кэролайна весьма крепкие нервы. Он очень быстро отходил от шока. Хорошо бы они и на самом деле были очень крепкие – это ему крайне пригодилось бы, чтобы выдержать испытания, которые сулили нам грядущие часы. – Именно эти клочья его окончательно убедили.

Я молчал, и он попросил:

– Пожалуйста, объясните мне, что происходит.

Следующие пять минут, пока я продолжал поглядывать в щелку, он засыпал меня вопросами, а я отвечал на них как можно более кратко и вразумительно. Он обладал острым, проницательным умом, чему я поначалу слегка удивился, но исключительно по собственному тугодумию: как правило, ведущим конструктором нового атомного оружия балбеса не назначают. Я решил, что подсознательно составил о нем совершенно превратное представление из-за его потешно звучащего имени и того мимолетного впечатления, которое он произвел на меня минувшей ночью. Любой человек выпучит глаза, если его связать по рукам и ногам, туго припеленать к кровати и ослепить ярким лучом фонаря. Через пять минут он знал уже о последних событиях ровно столько, сколько и я. Он не узнал только одного, что должно было произойти дальше: у меня не хватило духу ему рассказать. Он сообщал мне подробности своего похищения, когда появились Каррерас и его спутник.

Они поставили на место рейки, закрепили брезент и, не задерживаясь, двинулись к носу. Это означало, как я полагал, что приведение в боевую готовность адских механизмов двух вспомогательных бомб завершено. Я развернул клеенку с фонаря, осмотрел кладовку, подобрал несколько инструментов и погасил фонарь.

– Порядок, – сообщил я Кэролайну. – Можно двигаться.

– Куда? – предложение выйти из кладовки не вызвало у него особого энтузиазма, но после всего им пережитого я не мог его в этом винить.

– Обратно в трюм. Поторопитесь. У нас не так много времени.

Спустя две минуты, со всей возможной тщательностью поправив рейки и брезент у себя над головой, мы были уже на дне трюма. Я мог и не беспокоиться об инструментах, Каррерас оставил все свои, разбросав их вокруг. Вполне понятно, что он не позаботился захватить их с собой – ему они больше уже понадобиться не могли.

Передав фонарь Кэролайну, я подобрал подходящую отвертку и взялся за крышку гроба с бронзовой табличкой.

– Что вы собираетесь делать? – нервно осведомился Кэролайн.

– Сами видите, что я делаю.

– Бога ради, будьте осторожны. Механизм взведен.

– Итак, он взведен. И до каких пор он не взорвется?

– До семи утра. Но он страшно ненадежный, страшно ненадежный. Чертовски ненадежная штука. Господи, Картер, я-то знаю! – с лицом, искаженным волнением, он схватил меня дрожащей рукой. – Разработка этой бомбы не была еще закончена, когда ее украли. Взрыватель у нее экспериментальный – не отработанный. Испытания показали, что пружина прерывателя слабовата. Так-то «Твистер» совершенно безопасен, но когда его приводят в боеготовность, этот прерыватель включается в цепь.

– Ну и..?

– Удар, вибрация, падение – да все, что угодно, – может растянуть эту пружину и замкнуть цепь взрывателя. Через пятнадцать секунд взорвется бомба.

До сих пор я не замечал, что в трюме значительно теплее, чем было на палубе. На лбу у меня выступил пот, и я механически, но без особого успеха, попытался вытереть его насквозь мокрым рукавом.

– Вы говорили об этом Каррерасу? – тепло, видимо, повлияло и на мой голос, ставший неожиданно похожим на хриплое карканье.

– Говорил. Он не слушал. Мне кажется, Каррерас слегка помешанный. И даже больше, чем слегка. Он ни за что не хочет упустить своего шанса. Он плотно закутал «Твистер» в тряпки и одеяла, чтобы избежать ударов.

Несколько долгих секунд я пристально смотрел на него, но, говоря откровенно, толком его и не видел, затем принялся за следующий шуруп. Он пошел значительно туже предыдущего, но, возможно, так мне показалось просто потому, что я резко ослабил нажим на отвертку. Тем не менее через три минуты все шурупы были выкручены. С превеликой тщательностью я снял крышку, поставил ее рядом на бок, отогнул одеяла и добрался до «Твистера». Он выглядел еще более зловещим, чем раньше.

Выпрямившись, забрал у Кэролайна фонарь и зачем-то уточнил и без того известный факт:

– Заряжена?

– Естественно.

– Вот вам инструменты. Разряжайте проклятую игрушку.

Он уставился на меня неожиданно утратившими всякое выражение глазами.

– Так вот для чего мы здесь.

– А для чего же еще? Разве это не очевидно? Давайте по быстрому.

– Этого нельзя сделать.

– Этого нельзя сделать? – я весьма невежливо схватил его за руку. – Слушай, приятель. Ты зарядил эту чертову игрушку. Сделай теперь наоборот и всех делов.

– Невозможно, – обреченность в голосе. – Когда механизм взведен, он запирается в этом положении. Ключом. Ключ в кармане у Каррераса.

Глава 11

Суббота. 1.00-2.15

Слабость в левой ноге, что-то вроде паралича, внезапно поразила меня, и я вынужден был опуститься на перегородку и ухватиться руками за трап. Я пялил глаза на «Твистер». Довольно долго пялил на него наполнявшиеся слезами глаза, затем встряхнулся и посмотрел на доктора Кэролайна.

– Не могли бы вы это повторить?

Он повторил:

– Мне чертовски жаль, Картер, но все обстоит именно так. Без ключа невозможно снова сделать «Твистер» безопасным. А ключ у Каррераса.

Я перебрал в уме все пришедшие мне в голову решения этой новой задачи и отверг их все. При кажущемся разнообразии их роднило одно – полнейшая неосуществимость. Я знал, что нужно было теперь делать, что единственно можно было теперь делать. Устало осведомился:

– Знаете ли вы, доктор Кэролайн, что приговорили к верной смерти сорок человек?

– Что я сделал?

– Ладно, не вы, а Каррерас. Положив в карман этот ключ, он подписал смертный приговор себе и своим людям. Это все равно, что рвануть рубильник электрического стула. А что, собственно, я переживаю? Такие негодяи, как Каррерас и его компания, ничего кроме кары не заслуживают. Что касается лорда Декстера, то у него такого добра навалом. Он всегда может построить другой «Кампари».

– О чем вы говорите, Картер? – на его лице отражалось смятение, больше, чем смятение – страх. – С вами все в порядке, Картер?

– Конечно, в порядке, – раздраженно ответил я. – Все постоянно задают одни и те же глупые вопросы. – Я нагнулся, поднял захваченную из кладовки портативную лебедку «Халтрак» и устало выпрямился. – Приступим, доктор. Поможете мне управиться с этой штуковиной.

– С какой штуковиной управиться? – он великолепно понимал, о чем я веду речь, но страх не позволял ему в это поверить.

– С «Твистером», естественно, – нетерпеливо уточнил я. – Хочу подтащить его к левому борту и спрятать там под брезентом у перегородки.

– Вы в своем уме? – прошептал он. – Вы что, совсем тронулись? Разве вы не слышали, что я говорил? Чем вы собираетесь поднимать его из гроба? Любой толчок, самый легкий удар… и…

– Вы будете мне помогать?

Он покачал головой, вздрогнул и отвернулся.

Я зацепил лебедку за ступеньку лестницы над головой, спустил нижний блок почти до уровня «Твистера», поднял трос и двинулся к хвосту бомбы. Когда низко над ней склонился, вдруг услышал позади себя торопливые шаги, и пара рук соединилась в мертвом захвате у меня на груди, пара рук, от отчаяния и страха обретшая невероятную силу. Я попытался освободиться, но это было так же невозможно, как сбросить с себя щупальца спрута. Я стал топать ногой, стараясь попасть ему по пальцам каблуком, но лишь разбил себе пятку – запамятовал, что был босиком.

– А ну отпусти! – воскликнул я в ярости. – Соображаешь, что делаешь?

– Я не позволю вам сделать это. Я не позволю вам сделать это! – он пыхтел, как кипящий чайник. Вдруг ставший низким и хриплым голос выдавал полнейшее смятение. – Я не позволю вам убить нас всех!

Существует категория людей, с которыми в определенных ситуациях бесполезно спорить. Это была именно такая ситуация, а Кэролайн – именно такой человек. Я чуть повернулся и изо всех сил откинулся назад. Судя по его хриплому, с присвистом, выдоху, он весьма плотно приложился спиной к борту. Мгновенное ослабление захвата, рывок – и я свободен. Подняв большую свайку, в свете фонаря продемонстрировал ее ему.

– Мне не хочется ею пользоваться. Но в следующий раз придется. Обещаю. Да перестаньте вы дрожать хотя бы на то время, чтобы осознать, что я пытаюсь спасти наши жизни, а не угробить их. Неужели вы не понимаете, что в любой момент кто-нибудь наверху может заинтересоваться незакрепленным брезентом?

Он стоял неподвижно, сгорбившись и вперив глаза в пол. Я повернулся, взял фонарик в зубы, положил бухту троса на край гроба и нагнулся, чтобы поднять хвост «Твистера». Вернее, попытаться поднять. Он весил тонну. Во всяком случае для меня, ибо сам уж не знаю по какой из причин, я пребывал не в лучшей своей форме. Удалось поднять его дюйма на три, но совершенно нельзя было представить себе, как удержать его в таком положении хотя бы пару секунд. Вдруг позади послышались шаги и какое-то всхлипывание. Я напрягся, собрался с силами, чтобы отразить новое нападение, и облегченно вздохнул, когда Кэролайн прошел мимо меня, нагнулся и зацепил петлю за хвост «Твистера». Вдвоем мы сподобились передвинуть петлю приблизительно на середину бомбы. Ни один из нас при этом не сказал ни слова.

Я вытравил слабину лебедки, и трос туго натянулся. Кэролайн хрипло заметил:

– Она ни за что не выдержит. Такая тонкая веревка…

– Этот трос рассчитан на полтонны. – Я потянул еще, и хвост начал подниматься. Петля была не на середине. Немного отпустил трос, мы поймали центр, и когда я потянул снова, «Твистер» весь пошел вверх. Когда он вышел дюйма на три из своего тряпичного ложа, я защелкнул автоматический замок и утер пот со лба. Судя по температуре лба, поту давно было пора испариться самостоятельно.

– А как мы собираемся перетащить его к другому борту? – голос Кэролайна больше не дрожал, это был ровный невыразительный голос человека, не до конца осознавшего, что переживаемый им кошмар происходит наяву.

– Понесем. Вдвоем мы справимся.

– Понесем? – повторил он уныло. – Он весит сто двадцать килограммов.

– Я прекрасно знаю, сколько он весит!

– У вас больная нога, – он меня не слышал. – У меня больное сердце. Корабль качается, этот полированный алюминий скользкий, как стекло. Один из нас споткнется, отпустит. А то и оба вместе. Тогда он упадет.

– Прервитесь-ка на этом месте. – Я взял фонарик, подошел к левому борту, достал из-за перегородки пару брезентов и подтащил их к гробу.

– Мы положим его на них и поволочем.

– Поволочем по полу? Ударяя его об пол? – он все-таки не так уж безропотно смирился с этим кошмаром, как я думал. Посмотрел на меня, потом на «Твистер», потом снова на меня и сказал убежденно: – Вы сумасшедший.

– Ради Бога, ничего более путного вы не можете сказать? – Я снова взялся за лебедку, открыл замок и потянул. Кэролайн обеими руками ухватился за «Твистер», когда он весь вылез из гроба, стараясь не допустить удара носа бомбы о перегородку.

– Перешагните через перегородку и захватите его с собой, – скомандовал я. – Повернитесь спиной к трапу.

Кэролайн молча кивнул. Луч фонарика освещал его застывшее в напряжении лицо. Он прислонился спиной к трапу, еще крепче подхватил «Твистер» с обеих сторон от петли, поднял ногу и вдруг покачнулся, когда неожиданный рывок корабля бросил на него всю тяжесть бомбы. Он задел ногой верх перегородки, сложившись, силы инерции «Твистера» и рывка судна увлекли его вперед. Кэролайн вскрикнул и тяжело перевалился через перегородку на дно трюма.

Я видел все это как в замедленной съемке и наугад протянул руку, защелкнул замок, бросился к раскачивающейся бомбе, между ней и трапом. Кинул фонарь и вытянул вперед обе руки, чтобы помешать носу бомбы врезаться в трап. Во внезапно спустившемся кромешном мраке промахнулся, но не промахнулся «Твистер». Он воткнулся мне под дых с такой силой, что я едва не испустил дух, но все-таки тут же обнял его руками и вцепился в эту алюминиевую скорлупу так крепко, будто хотел разломить ее надвое.

– Фонарь! – завопил я. Почему-то в этот момент мне отнюдь не казалось столь важным понижать голос. – Достаньте фонарь!

– Моя щиколотка…

– К чертям вашу щиколотку! Достаньте фонарь!

Я услышал подавленный стон и почувствовал, что он лезет через перегородку. Снова услышал его, когда он заскреб руками по стальному полу. И снова тишина.

– Нашли вы, наконец, фонарь? – «Кампари» начал переваливаться на другой борт, и я изо всех сил пыжился, пытаясь сохранить равновесие.

– Нашел.

– Так зажгите его, болван.

– Я не могу. Он разбит.

– Приятно слышать… А ну-ка, ухватитесь за тот конец этой хреновины. Выскальзывает она у меня.

Он выполнил распоряжение, и стало немного полегче.

– У вас нет спичек?

– Спичек! – Мне стоило большого труда сдержаться. Если бы это не касалось «Твистера», то было бы весьма забавно. – Спичек! После того, как я пять минут резвился в воде под бортом?

– Об этом не подумал, – угрюмо признался он. И в повисшей на мгновение тишине сообщил: – У меня есть зажигалка.

– Боже, храни Америку! – взорвался я. – Если все тамошние ученые… Зажги ее, приятель, зажги скорее!

Колесико проскребло по кремню, и дрожащий язычок бледно-желтого пламени осветил уголок темного трюма, насколько это было в его жалких силах.

– Хватайте блок, живо! – я подождал, пока он выполнил команду. – Тяните за свободный конец, открывайте замок и опускайте осторожно на брезент.

Я сделал первый шаг от перегородки, удерживая в руках немалую часть веса бомбы. До брезента было около двух футов. В это время за спиной раздался щелчок замка, и я вдруг почувствовал, как у меня ломается хребет. Трос лебедки провис, я баюкал на руках всю стодвадцатикилограммовую тушу «Твистера». «Кампари» перевалился на другой борт, понятно было, что груз для меня непосилен. Хребет мой и действительно был готов сломаться. Я споткнулся, качнулся вперед, и «Твистер» вместе со мной – судорожно прицепившимся к нему сверху насекомым – тяжело рухнул на брезент с грохотом, потрясшим весь трюм.

Я расцепил руки и медленно поднялся. Дрожащее пламя освещало выпученные глаза доктора Кэролайна, уставившегося на поблескивающую бомбу. Маска ужаса сковала его лицо. И тут он хриплым криком нарушил безумное очарование этой таинственной сцены.

– Пятнадцать секунд! У нас только пятнадцать секунд! – он бросился к трапу, но успел забраться только на вторую ступеньку, когда я, схватившись за поручни, прижал его к трапу. Он боролся яростно, неистово, но недолго. И затих.

– Как далеко вы собираетесь уйти за пятнадцать секунд? – А сам не знал, зачем это говорю, да и вообще едва ли отдавал себе отчет, что говорю. Все мое внимание было сосредоточено на лежавшей передо мною бомбе. Вероятно, и на моем лице были написаны те же чувства, что и у Кэролайна. Он тоже следил за бомбой. Это было совершенно бессмысленно, но в тот момент нам было не до осмысливания своих поступков. Вот мы и таращились на «Твистер», как будто что-нибудь смогли бы увидеть перед тем, как ослепительная вспышка ядерного огня превратит в ничто нас и весь «Кампари» заодно. Человеческие органы чувств тут бессильны.

Прошло десять секунд. Двенадцать. Пятнадцать. Двадцать. Полминуты. Я выпустил застоявшийся в легких воздух – все это время стоял не дыша – и отпустил Кэролайна.

– Ну и как, далеко бы вы ушли?

Доктор Кэролайн медленно опустился на дно трюма, отвел взгляд от бомбы, какое-то мгновение смотрел непонимающими глазами на меня и улыбнулся.

– Вы знаете, мистер Картер, мне и в голову это не пришло, – голос его был вполне твердый, а улыбка – отнюдь не улыбкой сумасшедшего. Доктор знал наверняка, что сейчас умрет, и не умер. Хуже этого впереди нам ничего не предстояло. Он понял, что в ущелье страха человек не может спускаться бесконечно, где-то есть нижняя точка, а затем начинается подъем.

– Сначала надо ухватить свободный конец, а уж потом открывать замок, – укоризненно заметил я. – И ни в коем случае не наоборот. В следующий раз попомните.

Есть вещи, за которые невозможно извиняться. Он и не пробовал, а сказал с сожалением:

– Боюсь, что никогда не смогу стать моряком. Но, по крайней мере, мы теперь знаем, что пружина спуска не такая слабая, как мы боялись, – он несмело улыбнулся. – Мистер Картер, я, пожалуй, закурю.

– Пожалуй, я последую вашему примеру.

Остальное было уже просто, скажем, сравнительно просто. Мы по-прежнему обращались с «Твистером» с величайшей осторожностью – ведь стукнись он под каким-нибудь другим углом, и впрямь мог бы сработать – но уже не ходили вокруг него на цыпочках. Мы сволокли его на брезенте в другой конец трюма, зацепили лебедку за трап у левого борта, из пары брезентов и одеял устроили мягкое ложе между перегородкой и бортом, перенесли бомбу через перегородку, обойдясь без сопровождавшей первую попытку акробатики, осторожно ее опустили, забросали сверху одеялами и накрыли брезентом, на котором волокли ее по полу.

– Так будет надежно? – поинтересовался доктор Кэролайн. Судя по всему, он совсем пришел в себя, если не считать учащенного дыхания и крупных капель пота на лбу.

– Они ее никогда тут не найдут. Они и не подумают даже посмотреть. Да и с чего бы?

– Что вы предлагаете делать дальше?

– На полном ходу отваливать. Я достаточно уже проверил свою везучесть. Но сначала гроб. Нам надо догнать его до прежнего веса и привинтить крышку.

– А куда мы пойдем потом?

– Вы вообще никуда не пойдете. Вы останетесь здесь. – Я доходчиво объяснил ему, почему это вдруг он должен остаться здесь, но ему это ни капельки не понравилось. Разъясняя некоторые подробности, усиленно подчеркивал основную мысль, что его единственный шанс на спасение заключался именно в пребывании здесь, но тем не менее привлекательности этого плана донести до него не сумел. Все-таки до него дошло, что сделать это необходимо, и страх вполне несомненной смерти очевидно перевесил тот близкий к истерике ужас, который породило в нем мое предложение. Кроме того, после тех пятнадцати секунд, когда мы ожидали взрыва «Твистера», ничего более страшного произойти уже не могло.

Через пять минут я закрутил последний шуруп в крышку гроба, спрятал отвертку в карман и покинул трюм.

Мне показалось, что ветер немного утих, а дождь, вне всякого сомнения, разошелся еще сильнее. Крупные, тяжелые капли отскакивали брызгами от мокрой палубы, и даже в непроглядной тьме ночи вокруг моих босых ног мерцал загадочный белесый нимб.

Я неторопливо двинулся вперед. Теперь, когда самое страшное было позади, испортить все ненужной спешкой было совершенно ни к чему. Я превратился в черную тень, под стать мраку ночи. Никакое привидение не могло сравниться со мной бесшумностью. Однажды рядом со мной прошли двое направлявшихся к носу часовых, в другой раз я сам прошел мимо еще одной парочки, пытавшейся спрятаться от холодного дождя за надстройкой. Никто из них меня не заметил, никто и не подозревал о моем присутствии. Впрочем, так и должно было быть. Именно по этой причине собака никогда не поймает зайца: жизнь ценится дороже, чем завтрак.

Не поручусь за точность, но во всяком случае не меньше двадцати минут прошло, прежде чем я снова оказался около радиорубки. Мне показалось естественным именно здесь вынуть из рукава свой последний козырь.

Висячий замок был заперт. Внутри, следовательно, никого не было. Я спрятался за ближайшей шлюпкой и принялся ждать. Тот факт, что внутри никого не было, совсем не означал, что там никто не появится в ближайшем будущем. Тони Каррерас как-то обмолвился, что их подставные радисты на «Тикондероге» сообщают курс и местоположение каждый час. Судя по всему, Карлос, убитый мною радист, как раз ожидал такое сообщение. Через некоторое время должна поступить очередная радиограмма, и Каррерас, несомненно, должен прислать другого радиста, чтобы ее принять. Игра близилась к концу – теперь он уж точно ничего не оставит на волю случая. Но в ту же игру играл и я, причем надеялся на выигрыш. Мне вовсе не улыбалось быть застигнутым в радиорубке у работающего передатчика.

Дождь безжалостно барабанил по сгорбленной спине. Сильнее намокнуть я уже не мог, но замерзнуть мог вполне. Я и замерз, здорово замерз, и через пятнадцать минут уже стучал зубами без остановки. Дважды мимо меня проходили часовые. Каррерас действительно не полагался на случай в эту ночь. Оба раза я был уверен, что они меня обнаружат. Зубы стучали так интенсивно, что приходилось совать в рот рукав, дабы этот лязг меня не выдал. Но в обоих случаях часовые не проявили должной бдительности. Лязг зубов постепенно набирал силу. Неужели этот чертов радист так и не придет? Или я перехитрил сам себя, и все мои хитрые теоретические построения – полная ерунда? Может, радист вообще не собирался приходить?

До сих пор я сидел на свернутом в бухту фале спасательной шлюпки, но тут в нерешительности поднялся. Сколько еще мне тут ждать, пока не буду убежден окончательно, что он не придет? В каком случае опасность больше – рискнуть войти в радиорубку, несмотря на все еще существующую возможность быть там застигнутым, или ждать еще час, а то и два, прежде чем трогаться? К этому времени почти наверняка будет уже слишком поздно. Раскинув мозгами, я пришел к выводу, что какой-то шанс на неудачу все-таки лучше, чем гарантия на нее. Кроме того, теперь, когда я выбрался из трюма номер четыре, от моих ошибок зависела только моя собственная жизнь. Пора, теперь самое время. Я тихо сделал шаг, другой, третий и этим ограничился. Радист пришел. Пришлось так же тихо сделать три шага в обратном направлении.

Скрежет поворачивающегося в замке ключа, скрип открывающейся, затем щелчок захлопнувшейся двери, тусклый свет в зашторенных иллюминаторах. Наш приятель готовится к приему. Он надолго не задержится – это предположение было достаточно очевидным. Ровно столько, сколько нужно, чтобы принять сообщение о курсе и скорости «Тикондероги» – вряд ли по такой погоде они сумеют этой ночью определиться – и отнести его Каррерасу на мостик. Я предполагал, что Каррерас по-прежнему находится там. Характер человека так запросто не меняется. Как и раньше в критических случаях, в эти решающие часы он не мог быть где-либо, кроме мостика, не мог не взять на себя личную ответственность за судьбу им самим задуманной операции. У меня прямо перед глазами встала картина, как он берет листок с цифрами – свидетелями неизбежности роковой встречи, улыбается удовлетворенно и делает вычисления по карте.

На этом месте мои размышления вдруг прервались. Как будто кто-то повернул во мне рубильник, и все замерло – сердце, дыхание, все органы чувств. Я ощутил то же, что испытал в течение тех кошмарных пятнадцати секунд, когда вместе с доктором Кэролайном ожидал взрыва «Твистера». И все это потому, что до меня вдруг дошло то, что я мог сообразить и полчаса назад, если бы не был так занят переживаниями по поводу испытываемых мною неудобств. Каррерас не обладал многими человеческими достоинствами, не стоит и перечислять, но аккуратностью и методичностью он обладал в полной мере. И до сих пор он ни разу еще не делал выводов из полученных им цифр, не проконсультировавшись предварительно по карте со своим верным штурманом, старшим помощником Джоном Картером.

Мало-помалу ко мне частично вернулась ясность мысли, но особого облегчения это не принесло. Иногда Каррерас откладывал проверку на несколько часов, это верно, но сегодня он никак не мог этого сделать по той простой причине, что в этом случае проверка потеряла бы всякий смысл. До нашего рандеву с «Тикондерогой» оставалось не больше трех часов, и проверка нужна ему была немедленно. Едва ли его могло смутить то обстоятельство, что придется среди ночи будить больного человека. Можно поручиться, что через десять, от силы пятнадцать минут после получения сообщения он появится в лазарете. И обнаружит, что его штурман удрал. Обнаружит, что дверь заперта изнутри, обнаружит Макдональда с пистолетом в руке. У Макдональда был всего лишь пистолет с единственной обоймой, Каррерас мог созвать сорок молодцов с автоматами. У сражения в лазарете мог быть только один исход, вполне определенный, весьма скорый и совершенно непоправимый. Я до жути ясно представил себе бешено стучащие автоматы, заливающие лазарет свинцом, Макдональда и Сьюзен, Буллена и Марстона. Усилием воли я выгнал эту мысль из головы. Здесь нас ожидало поражение. После того, как радист уйдет из рубки, если мне удастся проскользнуть внутрь, если мне удастся передать радиограмму, сколько в итоге у меня останется времени, чтобы вернуться в лазарет? Десять минут, никак не больше, скажем семь или восемь минут на то, чтобы незаметно добраться до левого борта, где у меня к стойке было привязано три троса, завязать один у себя на поясе, ухватиться за второй, подать сигнал боцману, спуститься в воду и проделать, по возможности не утонув, обратный путь в лазарет. Десять минут? Восемь? Я понимал, что и в два раза больше времени мне не хватит. Героическое плавание от лазарета к корме едва меня не доконало, а обратный путь, против потока набегающей воды, обещал быть вдвое труднее. Восемь минут? Все шансы были за то, что я вообще туда не доберусь.

А может заняться радистом? Я мог его убить, когда он будет выходить из рубки. Безрассудства у меня было достаточно, чтобы решиться на любой шаг, а отчаянность давала определенные шансы на успех. Даже при наличии часовых вокруг. Таким образом, Каррерас никогда не получит этого сообщения. Но он будет его ждать. Наверняка. Его очень волнует эта последняя проверка, он обязательно пошлет кого-нибудь выяснить причину задержки, и если этот кто-то обнаружит, что радист убит или пропал, возмездие наступит незамедлительно. Охранники, снующие там и сям, огни по всему кораблю, все подозрительные места обшарены. И в том числе, конечно, лазарет. А Макдональд по-прежнему там. С пистолетом.

Был еще путь. Он давал какую-то надежду на успех, но при том очевидном недостатке, что мне пришлось бы оставить привязанными к стойке все три уличающие меня троса. Но это, по крайней мере, еще не гарантия неудачи.

Я нагнулся, нащупал рукой бухту и отрезал кусок фала ножом. Один конец фала завязал беседочным узлом у себя на поясе, обмотался длинным, футов на шестьдесят, куском и заткнул второй конец за пояс. Пошарил в карманах и нашел ключ от радиорубки, взятый у покойного Карлоса. Я стоял в темноте под дождем и ждал.

Прошла минута, не больше, и появился радист. Он запер за собой дверь и направился к трапу, ведущему на мостик. Спустя тридцать секунд я уже сидел на только что освобожденном им месте и разыскивал позывной «Тикондероги».

Свое присутствие в рубке скрывать не собирался, то есть свет не гасил. Это могло вызвать только подозрение у любого из часовых, который к удивлению своему услышал бы стук передатчика в темноте.

Я дважды отбил позывной «Тикондероги» и со второго раза получил подтверждение. Один из подставных радистов Каррераса бдительно нес вахту. Ничего другого, собственно, я и не ожидал.

Радиограмма получилась короткой, внушительное вступление гарантировало ей почтительное обращение: «СРОЧНАЯ ВНЕОЧЕРЕДНАЯ ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ ПОЛУЧЕНИЕ НЕМЕДЛЕННО ДОЛОЖИТЬ КАПИТАНУ ТИКОНДЕРОГИ». Я взял на себя смелость подписаться следующим образом: «ОТ МИНИСТЕРСТВА ТРАНСПОРТА ВИЦЕ-АДМИРАЛ РИЧАРД ХОДСОН НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА МОРСКИХ ПЕРЕВОЗОК». Я погасил свет, открыл дверь и осторожно выглянул наружу. Любознательных слушателей нет, да и вообще никого не видно. Вышел, запер замок и выбросил ключ за борт. Через тридцать секунд я находился уже на шлюпочной палубе около левого борта и внимательнейшим образом оценивал расстояние вдоль борта от того места, где стоял, до уступа на полубаке. Что-то около тридцати футов. От того же уступа в тридцати футах вперед по борту был иллюминатор лазарета. Если все так, я был сейчас как раз над ним, на три палубы выше. Если же я неправ… Лучше все же, чтобы оказался прав. Проверив узел на поясе, пропустил второй конец троса через плечо шлюпбалки и свесил его за борт. Я как раз собирался начать спуск, когда трос мягко шлепнул о борт где-то внизу и туго натянулся. Кто-то его схватил и теперь тянул из всех сил.

Я перетрусил, но на дальнейших моих действиях это не сказалось. Мною руководила не мысль, а инстинкт самосохранения. Поэтому я не стал состязаться в перетягивании каната, а сжал шлюпбалку в объятиях с такой страстью, которой и не подозревал в себе. Тому, кто захотел бы стянуть меня за борт, пришлось бы выдернуть шлюпбалку из палубы и тащить ее вместе со мной и шлюпкой в придачу. Но пока трос был так натянут, освободиться я не мог. Не было возможности даже отпустить руку, не то что уж развязать узел или вынуть нож.

Натяжение ослабло. Я потянулся к узлу и замер, как только трос натянулся снова. И снова ослаб. Рывок, потом с короткими интервалами еще три. Вместе с облегченным вздохом из меня, похоже было, вышел последний остаток сил. Четыре рывка. Условленный с Макдональдом сигнал, что я возвращаюсь. Уж Арчи Макдональд, конечно, за все время моего отсутствия был начеку каждую секунду. Должно быть, он увидел, услышал, а то и просто почувствовал, как мимо иллюминатора змеей проскользнул трос, и понял, что это могу быть только я. С легким сердцем я перелез через борт и остановился лишь тогда, когда чья-то сильная рука поймала меня за лодыжку. Через пять секунд я стоял в лазарете, на своей земле обетованной.

– Трос! – первым делом скомандовал Макдональду, одновременно развязывая тот, что был у меня на поясе. – Два троса, что привязаны к койке. Прочь их! Выбрось в иллюминатор. – Не прошло и нескольких секунд, как все три троса исчезли в темном жерле иллюминатора. Я закрыл иллюминатор и задернул шторы.

Зажегся свет. Макдональд и Буллен разглядывали меня без особого интереса, каждый с того самого места, где я их оставил. Макдональд потому, что знал: мое благополучное возвращение означало какую-то надежду на успех, и не хотел в этом разувериться. Буллен, убежденный, что я собирался силой захватить мостик, решил: мой способ возвращения означает неудачу, и не хотел меня смущать. Сьюзен и Марстон стояли у двери в амбулаторию и не старались скрыть своего разочарования. Приветствий не последовало.

– Сьюзен, живей печку. На всю катушку. У нас тут после открытого окна как в холодильнике. Каррерас будет здесь с минуты на минуту и первым же делом это заметит. После этого – полотенце мне. Доктор, помогите Макдональду перебраться на свою кровать. Живее, живее! Почему это, кстати, вы и Сьюзен не в постелях? Каррерас может удивиться вашему ночному бдению.

– Мы ожидали, что джентльмен не войдет в комнату без стука, автоматного разумеется, – напомнил мне Макдональд. – Да вы промерзли до костей, мистер Картер.

– Я и сам об этом догадывался. – Мы переволокли Макдональда, не слишком заботясь о деликатности, на его койку, натянули на него простыни и одеяла, затем я содрал с себя одежду и начал растираться полотенцем. Как нещадно я ни драл себя, дрожь остановить мне не удалось.

– Ключ! – воскликнул Макдональд. – Ключ в двери!

– О, Боже! – я и забыл про него совсем. – Сьюзен, пожалуйста. Отоприте дверь. В кровать. Быстрее. Вы тоже, доктор. – Я взял у нее ключ, сдвинул штору, открыл иллюминатор и выбросил ключ в океан. За ним тут же последовали мой костюм, носки, мокрые полотенца. Но сначала я догадался вынуть из кармана пиджака отвертку и нож Макдональда. Немного пригладил волосы, придав им ту степень порядка, которую можно ожидать у человека, беспокойно проспавшего несколько часов, и, как мог, помог доктору Марстону, заменившему пластырь у меня на голове и обмотавшему мне бинтом больную ногу поверх старой насквозь промокшей повязки. Затем свет погас, и лазарет снова погрузился в темноту.

– Мы ничего не забыли? – спросил я. – Не покажет что-нибудь, что меня здесь не было?

– Ничего. Думаю, что ничего такого нету, – отозвался боцман. – Уверен даже.

– Радиаторы? – не успокаивался я. – Вы их включили? Здесь страшный холод.

– Не так уж тут холодно, малыш, – хриплым шепотом сказал Буллен. – Просто ты замерз. Марстон, у вас есть…

– Грелки, – перебил его Марстон. – Есть пара. Вот они, – он в темноте бросил грелки мне на койку. – Заранее приготовил. Я так и подозревал, что эти холодные ванны твою лихорадку не вылечат. А вот тебе еще стакан. Капли бренди на дне должны убедить Каррераса, как туго тебе приходится.

– Могли бы и полный дать.

– А я какой даю?

Вместо ожидаемого общего потепления неразбавленное бренди произвело на меня весьма странное действие. Глотку мне обожгло как будто расплавленным свинцом, и хотя этот жгучий огонь прокладывал внутри меня путь все ниже и ниже к желудку, снаружи мне стало еще холоднее.

– Кто-то идет, – неожиданно прошептал Макдональд.

Я успел только поставить пустой стакан на тумбочку. Ни на что другое у меня не хватило времени, даже на то, чтобы улечься и закрыться одеялом. Распахнулась дверь, зажегся верхний свет и Каррерас, с неизбежной картой под мышкой, направился через лазарет к моей койке. Как обычно, он полностью контролировал все свои эмоции. Беспокойство, напряжение, предвкушение схватки – он не мог не чувствовать всего этого, не мог не испытывать скорби по погибшему сыну, но на лице его переживания никак не отражались.

Он остановился, не дойдя до кровати, и внимательно, изучающе осмотрел меня холодными, прищуренными глазами.

– Не спите, Картер? – задумчиво проговорил он. – И даже не лежите. Он взял двумя пальцами стакан с тумбочки, понюхал и поставил обратно. – Бренди. И вы дрожите, Картер. Все время дрожите. Почему? Отвечайте!

– От страха, – сердито ответил я. – Всякий раз, как вас вижу, душа в пятки уходит.

– Мистер Каррерас! – из двери амбулатории появился закутанный в одеяло доктор Марстон, протирая глаза и на ходу приглаживая свою естественнейшим образом растрепанную, восхитительную седую шевелюру. – Это неслыханно, совершенно неслыханно! Тревожить тяжело больного – и в такой час. Я должен попросить вас удалиться, сэр. И немедленно!

Каррерас оглядел его с головы до ног, затем в обратном направлении и процедил сквозь зубы:

– Успокойтесь.

– Нет, я не успокоюсь! – возопил доктор Марстон. Пожизненный контракт с Метро-Голдвин-Майер был ему обеспечен. – Я врач. У меня есть врачебный долг, и я выскажу, в чем он состоит, чего бы мне это ни стоило. – К несчастью под рукой у него не оказалось стола, ибо удар кулаком по столу явился бы достойным завершением этого выступления. Но даже и без того доктор произвел впечатление своим искренним гневом и возмущением. Даже Каррерас, очевидно, смутился.

– Старший помощник Картер очень болен, – продолжал греметь Марстон. – У меня тут нет возможности вылечить сложный перелом бедра, и результат был неизбежен. Воспаление легких, да, сэр, воспаление легких. Двустороннее, в легких столько жидкости, что он не может даже лечь, да и вообще едва дышит. Температура сорок, пульс сто тридцать, озноб. Я обложил его грелками, напичкал аспирином, антибиотиками, бренди, наконец, и все без толку. Лихорадка его не отпускает. То он мечется в жару, то лежит весь мокрый от пота. – Насчет сырости он вспомнил очень вовремя. Я чувствовал, как морская вода из промокших бинтов просачивается сквозь свежую повязку на матрас. – Бога ради, Каррерас, неужели вы не видите, что он очень болен? Оставьте его.

– Мне он нужен только на минуту, доктор, – примирительно объяснил Каррерас. Если у него и зашевелились вначале какие-то подозрения, то после блестящего сольного номера Марстона они просто обязаны были исчезнуть. «Оскар» за такую игру был бы вполне заслуженной наградой. – Я вижу, что мистер Картер нездоров, и не собираюсь отнимать у него силы.

Я потянулся к карте и карандашу прежде, чем Каррерас протянул их мне.

Ничего удивительного, что при неутихающей дрожи и распространявшейся от больной ноги по всему телу онемелости, вычисления отняли больше времени, чем обычно. Но сложности никакой в них не было. Я взглянул на стенные часы и подвел итог:

– Вы будете на месте чуть раньше четырех.

– Мы не пропустим его, как вы считаете, мистер Картер? – оказывается, только внешне он был так беззаботен и уверен в себе. – Даже в темноте?

– Не представляю, как можно умудриться при включенном радаре, – я немного посопел, чтобы он не забыл случайно о серьезности моего положения, и продолжал: – А как вы собираетесь остановить «Тикондерогу»? – Теперь меня не меньше, чем его, беспокоило, чтобы стыковка состоялась, и перегрузка завершилась как можно быстрей и благополучней. «Твистер» в трюме должен был взорваться в 7.00. Я предпочитал к тому времени быть от него подальше.

– Снаряд перед носом, сигнал остановиться. Если это не сработает, добавил он задумчиво, – снаряд в борт.

– Вы меня просто удивляете, Каррерас, – веско заявил я.

– Удивляю вас? – левая бровь Каррераса едва заметно поползла вверх – целая мимическая картина при обычной каменной невозмутимости его лица. – Каким образом?

– Человек, который приложил столько усилий и, должен признать, все время демонстрировал исключительную предусмотрительность – и вдруг собирается пустить все прахом беспечным, непродуманным поступком в самом конце, – он, было, хотел что-то сказать, но я остановил его рукой и продолжал: – Я не меньше вашего хочу увидеть, как «Тикондерога» остановится. Только за это чертово золото я и гроша ломаного не дам. Прекрасно знаю, как важно, чтобы капитан, боцман и я немедленно попали в первоклассную больницу. Очень хочу увидеть, что все пассажиры и команда успешно переведены с «Кампари». Я не хочу, чтобы кто-нибудь из команды «Тикондероги» был убит во время обстрела. И наконец…

– Короче, – угрюмо прервал он меня.

– Пожалуйста. Встреча произойдет в пять часов. При теперешней погоде в это время будет полумрак – то есть капитан «Тикондероги» вполне хорошо разглядит нас на подходе. Как только он увидит, что другой корабль идет с ним на сближение, как будто Атлантика – это узкая речка, где не разойтись, не шаркнувшись бортами, он сразу заподозрит неладное. Кому, как не ему, знать, что он везет целое состояние. Он повернет и будет удирать. У вашей команды, едва ли сведущей в морской баллистике, мизерные шансы поразить движущуюся мишень с качающейся палубы, при отвратительной видимости сквозь пелену дождя. Да и вообще, что можно сделать из той хлопушки, которую, как мне сообщили, вы установили на баке?

– Ту пушку, что я установил на юте, никто хлопушкой не назовет. – Хотя лицо его было по-прежнему невозмутимо, слова явно дали ему пищу для размышления. – Как-никак у нее калибр четыре дюйма.

– Что с того? Чтобы пустить ее в ход, вам придется сделать разворот, а в это время «Тикондерога» уйдет еще дальше. Я уже называл причины, почему вы и в этом случае наверняка промахнетесь. После второго выстрела, кстати, наши палубные плиты будут так покорежены, что орудия задерут нос к небесам и в дальнейшем вы их сможете использовать лишь в качестве зениток. Чем тогда вы предложите остановить «Тикондерогу»? Грузовой корабль, в четырнадцать тысяч тонн водоизмещением, не остановишь, помахав ему автоматом.

– До этого дело не дойдет. Элемент неопределенности, конечно, всегда существует. Но мы не промахнемся.

– Нет никакой необходимости в этом вашем элементе неопределенности, Каррерас.

– В самом деле? Как же вы предлагаете это сделать?

– Я считаю, этого вполне достаточно, – вмешался капитан Буллен. Авторитет коммодора «Голубой почты» придавал дополнительную значительность его хриплому голосу. – Одно дело – работать с картами по принуждению, совсем другое – по доброй воле корректировать преступные планы. Я все это выслушал. Вам не кажется, мистер, что вы зашли слишком далеко?

– Нет, черт возьми, – возразил я. – Ничто не будет слишком, покуда все мы не окажемся в военно-морском госпитале в Хэмптон-Родсе. Это до смешного просто, Каррерас. Как только он, судя по радару, подойдет на несколько миль, начинайте передавать сигналы бедствия. Одновременно – и лучше обговорить это сейчас – пусть ваши стукачи на «Тикондероге» примут от «Кампари» SOS и передадут его капитану. А когда он подойдет поближе, передайте ему по световому телеграфу, что угробили машину в борьбе с ураганом. Он наверняка о нем слышал, – я изобразил на лице утомленную улыбку. – При этом, кстати, вы будете недалеки от истины. И когда он к нам пришвартуется, а вы снимете чехлы с орудий – что ж, дело сделано. Он не сможет, да и не посмеет отвалить.

Каррерас уставился сквозь меня, затем слегка кивнул.

– Полагаю, что бесполезно убеждать вас, Картер, стать моим… скажем, лейтенантом?

– Достаточно будет переправить меня в целости и сохранности на борт «Тикондероги». Никакой иной благодарности мне не требуется.

– Это будет сделано, – он взглянул на часы. – Не пройдет и трех часов, как здесь появятся шесть членов вашей команды с носилками и переправят вас, капитана и боцмана на «Тикондерогу».

Каррерас вышел. Я окинул взглядом лазарет. Буллен и Макдональд лежали в кроватях, Сьюзен и Марстон стояли, завернувшись в одеяла, у двери в амбулаторию. Все они смотрели на меня, и выражение их лиц было, мягко говоря, весьма неодобрительным.

Тишину, воцарившуюся на неподобающее случаю долгое время, прервал неожиданно ясным и строгим голосом Буллен.

– Каррерас совершил пиратский акт единожды и готов совершить во второй раз. Таким образом, он окончательно зарекомендовал себя врагом Англии и королевы. На вас ложится обвинение в помощи врагу и прямая ответственность за потерю ста пятидесяти миллионов долларов золотом. Я сниму показания у всех присутствующих здесь свидетелей, как только мы окажемся на борту «Тикондероги».

Я не мог винить старика в чем бы то ни было. Он по-прежнему свято верил обещанию Каррераса о нашем благополучном устройстве. С его точки зрения, я просто облегчал до предела задачу Каррераса. Но время просвещать его еще не настало.

– Послушайте, – взмолился я, – не слишком ли сурово? Ладно, пусть пособничество, пусть соучастие, пусть даже подстрекательство, но к чему эта ерунда об измене?

– Зачем вы это сделали? – Сьюзен Бересфорд недоумевающе покачала головой. – Зачем вы сделали это? Помогали ему, чтобы спасти собственную шею. – К сожалению, время просвещать ее было также еще впереди. Ни она, ни Буллен не обладали достаточными актерскими способностями, чтобы сыграть утром свою роль, зная всю правду.

– И это, пожалуй, слишком сурово, – запротестовал я. – Еще несколько часов назад вы сами больше всех хотели убраться с «Кампари». А теперь…

– Я не хотела сделать это таким образом. Не подозревала, что у «Тикондероги» есть такой шанс спастись.

– Не хочу в это верить, Джон, – торжественно заявил Марстон. – Просто не желаю в это верить.

– Легко вам всем разговаривать, – огрызнулся я. – У вас у всех семьи. А у меня никого, кроме себя, нет. Можно ли меня винить в том, что забочусь о своем единственном родственнике?

Никто не попытался оспорить этот шедевр логического умозаключения. Я оглядел их всех по очереди, и все они один за другим – Сьюзен, Марстон, Буллен – отвернулись, даже не пытаясь скрыть выражения лиц. А затем отвернулся и Макдональд, но сначала все же успел незаметно подмигнуть мне левым глазом.

Я же расслабился и попытался заснуть. Никто не поинтересовался, как для меня прошла ночь.

Глава 12

Суббота. 6.00-7.00

Когда я проснулся, все так же болели окоченевшие руки и ноги, я все так же дрожал. Но из мрачных глубин беспокойного сна меня поднял не холод, не боль и не озноб. Шум, скрип, скрежет металла по всей длине «Кампари», как будто корабль с каждым качком все дальше врезался в глубину айсберга. По медленному, вялому, безжизненному покачиванию я определил, что стабилизаторы не работали. «Кампари» лежал в дрейфе.

– Итак, мистер, – скрипучим голосом сказал Буллен, – ваш план сработал, черт бы вас подрал. Поздравляю. «Тикондерога» пришвартовалась.

– Так точно, – подтвердил Макдональд, – пришвартована к нам бортом.

– В такую погоду? – я сморщился, услышав, как скрежещут трущиеся борта кораблей при качке. – Всю краску сдерет. Наш приятель взбесился.

– Он просто спешит, – объяснил Макдональд. – Я слышу, что работает грузовая стрела на корме. Он уже начал перегрузку.

– На корме? – я не смог скрыть возбуждения в голосе, и все с неожиданным любопытством посмотрели на меня. – На корме? Вы уверены?

– Уверен, сэр.

– А как мы пришвартованы, нос к носу, корма к корме или наоборот?

– Без понятия, – оба они с Булленом весьма сурово смотрели на меня, но я знал, что суровость одного из них напускная. – А какое это имеет значение, мистер Картер? – он чертовски хорошо знал, какое значение это имеет.

– Никакого, – безразлично буркнул я. Какое там значение, всего-то сто пятьдесят миллионов долларов, о чем тут говорить.

– Где мисс Бересфорд? – спросил я у Марстона.

– С родителями, – коротко сообщил он. – Упаковывает вещи. Ваш добрейший друг Каррерас разрешил каждому пассажиру взять с собой по чемодану. Он говорит, что остальные манатки можно будет получить в свое время, если только кому-нибудь удастся найти «Кампари» после того, как он его бросит.

Еще один типичный образец тщательного обдумывания Каррерасом всех своих действий. Разрешив им взять с собой немного одежды и пообещав возвращение в будущем всего остального, он рассеял последние остатки сомнений у самых подозрительных, показал полную беспочвенность мысли о том, что его намерения относительно пассажиров и команды не такие уж возвышенные и благородные.

Зазвонил телефон. Марстон поднял трубку и, выслушав некое сообщение, повесил ее.

– Через пять минут прибудут носилки, – возвестил он.

– Помогите мне, пожалуйста, одеться, – попросил я. – Белые форменные шорты и белую рубашку.

– Вы… Вы что, встаете? – Марстон был ошеломлен. – А что, если…

– Я встану, оденусь и снова лягу в кровать. Думаете, я совсем рехнулся? Что подумает Каррерас, когда увидит, как человек со сложным переломом бедра шустро скачет по трапу на «Тикондерогу»?

Одевшись, я засунул под повязку на левой ноге отвертку и забрался обратно в постель. Тут же явилась команда с носилками, нас троих завернули в одеяла, аккуратно положили на носилки, шестеро дюжих молодцов нагнулись, взялись за ручки, и мы тронулись.

Нас несли к корме по пассажирскому коридору. Я уже видел открытую дверь коридора, мягкий свет люминесцентных светильников сменялся серым, холодным светом предрассветного утра. Тут же почувствовал, как инстинктивно напряглись мои мускулы. Через несколько секунд увижу пришвартованную по правому борту «Тикондерогу». Я зажмурился. Как будут стоять корабли: нос к носу или нос к корме? Выиграл я или проиграл? С трудом заставил себя открыть глаза.

Я выиграл. Нос к носу, корма к корме. С носилок много рассмотреть было нельзя, но главное: нос к носу, корма к корме. Это означало, что кормовая стрела «Кампари» разгружает ют «Тикондероги». Посмотрел еще раз, чтобы убедиться. Ошибки не было. Нос к носу, корма к корме. Я ощутил то, что испытывает человек, выигравший миллион долларов. Сто миллионов долларов.

«Тикондерога», большая грузовая посудина, темно-голубая с красной трубой, была почти такого же размера, что и «Кампари». Что еще более важно, грузовые палубы обоих кораблей находились практически на одном уровне – и перегрузка контейнеров, и переход людей облегчались до предела. Я насчитал уже восемь контейнеров на юте «Кампари», еще дюжина дожидалась своей очереди.

С переходом людей дело обстояло еще успешнее. Насколько я мог судить, все пассажиры и, по меньшей мере, половина команды «Кампари» уже находились на палубе «Тикондероги». Люди стояли спокойно, делая лишь тот минимум движений, который был необходим для сохранения равновесия на качающейся палубе. В немалой степени этому спокойствию способствовали два твердолобых детины в зеленой пятнистой униформе с автоматами наизготовку. Третий охранник был приставлен к двум морякам с «Тикондероги», стоявшим на страховке около борта у снятого леера в том месте, где при сближении кораблей перепрыгивали с борта на борт люди. Еще двое следили за моряками, цеплявшими стропы на перегружаемые контейнеры. С того места, где я находился, видно было еще четырех патрульных – а возможно их было и больше – на палубе «Тикондероги» и четверых на юте «Кампари». Несмотря на то, что в основном они были одеты в пятнистую зеленую униформу, это не делало их похожими на солдат. Все они казались на одно лицо: тупые, нерассуждающие убийцы, порочные и жестокие. Надо отдать должное Каррерасу – подбор его головорезов был произведен исключительно удачно, если, конечно, не принимать во внимание эстетические критерии. По низкому небу к неразличимому вдали горизонту неслись лохматые облака. Ветер дул по-прежнему сильно, но теперь уже с веста, а дождь почти прекратился. В воздухе висела лишь мелкая водяная пыль, не столько видимая, сколько ощущаемая. Видимость была неважная, но достаточная, чтобы разглядеть, что поблизости нет ни единого корабля. Да и радар, конечно, работал постоянно. Но, очевидно, видимость была не настолько хорошей, чтобы Каррерас смог заметить три троса, по-прежнему привязанных к леерной стойке у левого борта. Я же видел их совершенно ясно. Мне они показались толщиной с канаты Бруклинского моста.

Но Каррерасу, как я теперь разглядел, было не до глазенья по сторонам. Он взял на себя руководство перегрузкой контейнеров, торопил своих людей и моряков с «Тикондероги», кричал на них, подбадривал, подгонял своей бешеной энергией и безжалостной к себе и другим страстностью, которые так не вязались с его обычной невозмутимостью. Конечно, его беспокойство о том, как бы не появился какой-нибудь корабль, вполне понятно и все же… И вдруг я понял, чем объясняется его отчаянная спешка: я посмотрел на часы.

Было уже десять минут седьмого. Десять минут седьмого! Из того, что я усвоил из составленного с моей помощью расписания перегрузки, и судя по утреннему полумраку, я предполагал, что сейчас что-то между пятью и шестью. Я проверил еще раз. Ошибки не было. Шесть десять. Конечно, Каррерас мечтал скрыться за горизонтом до взрыва «Твистера». Так он до некоторой степени обезопасил бы себя от вспышки и радиации, но кому известно, какой высоты волну вызовет подводный ядерный взрыв такой мощности? А «Твистер» обещал взорваться через пятьдесят минут. Поспешность была вполне объяснима. Интересно, что его так задержало? Возможно, запоздала «Тикондерога», или заманивание в ловушку продолжалось дольше, чем Каррерас предполагал. Хотя в данный момент все это было уже не важно. Каррерас дал сигнал перетаскивать носилки. Я стоял первым на очереди.

Иллюзий относительно безопасности этого последнего броска не было. Один неверный шаг любого из носильщиков в момент, когда борта кораблей сходятся, и от меня останется лишь мокрое пятно площадью в сотню квадратных футов на обшивке. Но ловкие ребята, по всему судя, думали о том же и не оступились. Спустя минуту были перенесены и обе оставшиеся пары носилок. Нас положили на юте, рядом с пассажирами и командой. В стороне, тесной группой, под охраной собственных сторожей, стояли несколько офицеров и десяток моряков из команды «Тикондероги». Один из них, высокий, худой, сердитый человек, лет пятидесяти на вид, с четырьмя золотыми нашивками капитана на рукаве, держал в руках бланк радиограммы и разговаривал с нашим старшим механиком Макилроем и Каммингсом. Макилрой, проигнорировав угрожающе поднявшийся ствол автомата, подвел его к нашим носилкам.

– Слава Богу, вы все живы, – тихо сказал Макилрой. – В последний раз, когда вас троих видел, я и гнутого пенса не поставил бы на то, что вы выкарабкаетесь. Это капитан Брейс с «Тикондероги». Капитан Брейс. Капитан Буллен. Старший помощник Картер.

– Рад познакомиться, сэр, – хрипло прошептал Буллен, – да лучше бы не при этих проклятых обстоятельствах, – вне всякого сомнения, старик находился на пути к выздоровлению. – Про мистера Картера пока не будем, мистер Макилрой. Я намереваюсь предъявить ему обвинение в оказании по собственной инициативе незаконной помощи этому выродку Каррерасу. – Принимая во внимание тот факт, что я спас ему жизнь, запретив доктору Марстону его оперировать, он мог проявить и чуть больше благодарности.

– Джонни Картер? – Макилрой явно не мог поверить. – Это невозможно!

– Доказательства представлю, – мрачно заявил Буллен. Он взглянул на капитана Брейса. – Я ожидал, что вы, зная, с каким грузом идете, постараетесь избежать перехвата. Что такое эти пушки, в конце концов? Но вы этого не сделали. Вы ответили на SOS, не так ли? Сигналы бедствия, ракеты, крики о помощи, сообщения, что тонут из-за повреждений от урагана, в общем: подойдите и снимите нас, бедных. Я правильно излагаю, капитан?

– Я мог уйти от него, мог перехитрить его маневром, – с горечью поделился Брейс. И с неожиданным любопытством: – А вам откуда все это известно?

– Потому что я собственными ушами слышал, как мой старший помощник излагал ему весь этот хитроумный план. Я и вам частично ответил, Макилрой, – он без особого восхищения посмотрел на меня, затем снова на Макилроя. – Пусть меня отнесут поближе к переборке. Мне здесь неудобно. – Брошенный мною взгляд оскорбленной добродетели отскочил от него, как теннисный мяч от туго натянутой ракетки. Его носилки отодвинули, и я остался в одиночестве впереди всей группы. Минуты три лежал так, наблюдая за перегрузкой. Контейнер в минуту; даже когда лопнул и заменялся один из канатов, соединявших корабли, работа не сбилась со своего четкого ритма. Десять минут максимум, и все будет закончено.

Чья-то рука легла на мое плечо. Я обернулся. Около носилок стоял Джулиус Бересфорд.

– И не думал, что снова вас увижу, мистер Картер, – приветливо обратился он ко мне. – Как вы себя чувствуете?

– Лучше, чем выгляжу, – соврал я.

– А почему вас тут оставили одного? – полюбопытствовал он.

– Просто начинается моя принудительная изоляция. Капитан Буллен убежден, что я оказал Каррерасу противозаконную помощь или содействие, как это у юристов говорится. Капитан мною сильно недоволен.

– Ерунда.

– Он сам слышал, как я это делал.

– Пусть вас не волнует, что он там слышал. Что бы это ни было на самом деле, он не мог слышать того, что ему показалось. Я сам совершаю не меньше ошибок, чем средний, заурядный человек, а может и больше, но я никогда не ошибаюсь в людях. И поэтому, мой друг, не могу даже выразить, как я доволен, как я рад. Неудачные, конечно, время и место я нашел, но тем не менее примите мои самые сердечные поздравления. Моя жена, смею вас заверить, думает по этому поводу то же самое.

Он отвлекал полностью все мое внимание. Один из контейнеров угрожающе раскачивался в стропах. Упади он на палубу, откройся его содержимое, и мгновенно для любого из нас понятие будущего становилось чистой абстракцией. Лучше об этом и не думать, забить голову чем-нибудь другим, хотя бы, например, сосредоточиться на болтовне Джулиуса Бересфорда.

– Прошу прощения.

– Я о работе в моем нефтяном порту в Шотландии, – он улыбнулся не то моему тугодумию, не то ввиду этой радостной перспективы. – Вы помните? Очень рад, что вы собираетесь принять мое предложение. И еще вдвое больше рад за вас и Сьюзен. Сами понимаете, за ней всю жизнь увивалась свора охочих до денег бездельников, но я ей всегда повторял, что, когда настанет день и она встретит человека, которому будет наплевать на ее доллары, я не встану на ее пути, пусть даже он окажется бродягой. А вы, вроде, не бродяга.

– Нефтяной порт? Я и Сьюзен? – я заморгал глазами. – Послушайте, сэр…

– Как это я не догадался, как это я не догадался, – его радостный смех точнее следовало назвать гоготом. – Узнаю свою дочь. Даже не соизволила вам об этом сказать. Ну, мать ей задаст.

– Когда она вам это сказала? – вежливо осведомился я. Когда я видел ее в последний раз, в четверть третьего ночи, ее отношение ко мне было весьма и весьма далеким от обожания.

– Вчера днем. – То есть прежде, чем предложить работу мне. – Но она еще сама вам скажет, она скажет вам сама, мой мальчик.

– Ничего я ему не скажу. – Не знаю, сколько времени она уже стояла рядом, но факт остается фактом, она была здесь, грозный голос под стать грозному взгляду. – И никогда не скажу. Я просто сошла с ума. Мне стыдно за себя, что могла такое вообразить. Я его слышала, папа. Я была вместе со всеми в лазарете этой ночью и сама слышала, как он объяснял Каррерасу, что наилучший способ остановить «Тикондерогу»…

Долгий пронзительный свисток прервал, к моему облегчению, драматическую историю позорной трусости Картера. Тут же изо всех уголков «Тикондероги» начали появляться вооруженные люди в зеленом, несшие охрану мостика и машинного отделения во время перегрузки, которая теперь успешно завершалась последним контейнером. Двое из парней с автоматами были одеты в голубую форму торгового флота. Это, вероятно были подсаженные Каррерасом на «Тикондерогу» радисты. Я взглянул на часы. Шесть двадцать пять. Каррерас закруглился довольно быстро.

А теперь и сам он перепрыгнул через борт на «Тикондерогу». Он что-то сказал капитану Брейсу. Слов я не расслышал, но видел, как стоявший с угрюмым лицом Брейс мрачно качал головой. Каррерас договаривался насчет гробов. На обратном пути он задержался около меня.

– Как видите, Мигель Каррерас держит свое слово. Пересадка закончена без происшествий, – он посмотрел на часы. – Мне по-прежнему нужен лейтенант.

– Прощайте, Каррерас.

Он кивнул, повернулся и направился к своим людям, уже перетаскивавшим гробы на ют «Тикондероги». Они обращались с ними крайне почтительно, с деликатностью, которая явно говорила о том, что они знакомы с их содержимым. Гробы я сразу даже и не признал. Как великий актер уделяет внимание самым мельчайшим деталям роли, так и Каррерас не удержался от последнего штриха – задрапировал гробы тремя звезднополосатыми флагами. Будучи некоторым образом знаком с Каррерасом, я был совершенно уверен, что эти флаги он таскал с собой с самого начала.

Капитан Брейс наклонился, приподнял угол флага на ближайшем к нему гробу и взглянул на бронзовую табличку с именем сенатора Хоскинса. Я услышал чей-то судорожный вздох, увидел, как Сьюзен Бересфорд, прижав руку ко рту, рассматривает эту же табличку широко распахнутыми глазами, вспомнил, что ей неоткуда было узнать о перемене содержимого этого ящика, протянул руку и ухватил ее за лодыжку. Ухватил весьма крепко.

– Спокойнее, – грозно пробормотал я, – и закройте, ради Бога, рот!

Она меня услышала. И закрыла-таки рот. Папаша ее тоже меня услышал, но и бровью не повел, что стоило ему, видно, немало усилий ввиду нелюбезности моего тона и тягостного для отцовских глаз зрелища чьей-то грязной лапы на ноге дочери. К счастью, для мультимиллионера способность не выражать открыто свои эмоции является жизненно необходимым качеством. Последние люди Каррераса удалились. И сам он вместе с ними. Он не стал терять времени на пожелание нам счастливого пути, а просто приказал рубить канаты и поспешно взбежал на мостик. Спустя минуту «Кампари» уже взял курс на восток, показав нам свою беспорядочно заставленную контейнерами корму.

– Итак, – нарушил мертвую тишину Буллен, – вот он уходит, убийца. На моем корабле, будь он проклят!

– Далеко он не уйдет, – уточнил я. – Полчаса ходу, не больше. Капитан Брейс, я вам советую…

– Как-нибудь обойдемся без ваших советов, мистер, – исполненный гнева голос Буллена стал похож на щелканье заржавленной мышеловки, глаза только что молнии не метали.

– Это срочно, сэр. Необходимо, чтобы капитан Брейс…

– Я отдал вам приказ, мистер Картер. Вы обязаны его выполнить.

– Не могли бы вы помолчать, капитан Буллен, – почтительное раздражение, но раздражения больше, чем почтения.

– Я думаю, вам стоит его выслушать, сэр, – встрял в разговор боцман, немало этим смущенный. – Ведь мистер Картер ночью не так просто по палубе прогуливался, если я, конечно, не ошибаюсь.

– Спасибо, боцман, – я снова повернулся к капитану Брейсу. – Позвоните вахтенному офицеру. Курс – вест, полный вперед. Виноват, самый полный. И быстрей, капитан.

Настоятельность моего тона наконец подействовала. Для человека, только что потерявшего сто пятьдесят миллионов долларов, капитан Брейс действовал на удивление решительно и без предубеждения к тому, кто явился причиной этой потери. Он бросил несколько слов стоявшему рядом младшему офицеру, затем повернулся ко мне и свысока, изучающе меня осмотрел.

– Ваши аргументы, сэр?

– В трюме номер четыре «Кампари» увозит атомную бомбу с тикающим часовым механизмом. «Твистер» – новое оружие, которое стащили у американцев неделю или около того назад. – Взгляд на вытянувшиеся, недоверчивые физиономии слушателей показал, что они отлично знали, о чем идет речь, но столь же ясно было, что они не могли в это поверить. – «Твистер»…

– Атомную бомбу? – Брейс как-то сразу охрип и заговорил неожиданно громко. – Что за вздор?

– Может, вы все-таки выслушаете? Мисс Бересфорд, я говорю правду?

– Вы говорите правду, – голос Сьюзен прерывался, как завороженная, она не сводила глаз с того гроба. – Я видела его, капитан. Но…

– Достаточно, – прервал я. – Итак, бомба на боевом взводе. Должна взорваться через, – я взглянул на часы, – двадцать пять минут. Каррерас тоже знает время взрыва. Именно поэтому он и улепетывает на такой умопомрачительной скорости. Он воображает, что «Твистер» у нас на борту. И именно по этой же причине я так тороплюсь в противоположном направлении: знаю, что это не так.

– Но ведь он здесь! – воскликнула Сьюзен. – Здесь, вы сами знаете, что здесь. Этот гроб! Вот он!

– Вы ошибаетесь, мисс Бересфорд.

«Тикондерога» двинулась с места.

Вибрация стремительно набиравшего обороты гребного вала ощущалась сквозь палубу противной дрожью. Зная, что мы по-прежнему на виду у Каррераса, я не хотел торопить события и поэтому еще секунд десять-пятнадцать спокойно лежал на носилках, в то время как сорок пар расширившихся от ужаса глаз ели покрытые флагами гробы. Затем корма «Тикондероги» повернулась к востоку, загородив «Кампари». Я откинул одеяло, сорвал с ноги верхнюю повязку и шину, нашел припрятанную отвертку и неуклюже поднялся на одеревеневшие ноги. На пассажиров и команду, свято веривших, что у старшего помощника Картера сложный перелом бедра, это произвело эффект, мягко говоря, поразительный, но у меня совсем не было времени этим эффектом насладиться. Я заковылял к ближайшему гробу и содрал с него флаг.

– Мистер Картер, – капитан Брейс был уже рядом со мной, – как вы осмелились? Пусть Каррерас и преступник, но он сказал мне, что сенатор Хоскинс…

– Ха-ха, – развеселился я.

Ручкой отвертки я отстучал три коротких двойных удара в крышку гроба – изнутри донеслось три удара в ответ. Я оглядел сомкнувшееся вокруг кольцо зрителей. Жаль, что сцена эта не была запечатлена на пленке – выражение их лиц заслуживали увековечения.

– Замечательная способность к реанимации у этих американских сенаторов, – поделился я с капитаном Брейсом. – Даже из гроба рвутся наружу. Сейчас сами увидите.

На этот раз крышку я сумел снять всего за две минуты. В этом деле, как и во всяком другом, практика – великая вещь. Доктор Слингсби Кэролайн был совершенно так же бледен, как и все виденные мною до этого случая покойники. Да и вообще выглядел он неважно – до смерти перепуганным. Я не мог поставить это ему в вину. Существует много оригинальных способов довести человека до ручки, но, по моему мнению, посадить человека в гроб и на пять часов завинтить крышку – один из самых действенных. Доктор Кэролайн окончательно дойти до ручки еще не успел, но немало продвинулся в этом направлении, судя по широко открытому рту и выпученным глазам. Он дрожал, как лопнувшая пружина от дивана, и практически не мог связно говорить. Наверняка, мой стук показался ему прелестнейшей музыкой, когда-либо ласкавшей человеческое ухо.

Я предоставил возможность своему окружению оказать помощь бедняге, а сам направился к следующему гробу. То ли шурупы на этом были туже, то ли я ослаб, но во всяком случае успехи мои здесь были значительно скромнее, и я отнюдь не огорчился, когда дородный моряк из команды «Тикондероги» взял у меня отвертку. Я посмотрел на часы. Без семнадцати семь.

– А в этом что, мистер Картер? – Выражение лица капитана Брейса, снова оказавшегося около меня, ясно говорило о том, что он уже оставил всякие попытки осмыслить происходящее. Что, впрочем, было только разумно с его стороны.

– Обычная взрывчатка с часовым механизмом. Я думаю, это на случай, если не сработает механизм «Твистера». Откровенно говоря, сам точно не знаю. Важен факт, что одна эта штука самостоятельно может потопить «Тикондерогу».

– А, может, ее просто надо выбросить за борт? – обеспокоенно спросил он.

– Рискованно, сэр. Она может взорваться от удара о воду и проделать у вас в борту небольшую дырку. Ручаюсь, что грузовик в нее въедет спокойно… Кстати, пошлите кого-нибудь снимать крышку с третьего.

Я снова посмотрел на часы. Без пятнадцати семь. «Кампари» уже превратился в смутное пятнышко на проясняющемся горизонте. До него было, пожалуй, около шести-семи миль на восток. Приличная дистанция, но далеко не достаточная.

Со второго гроба слетела крышка. Я снял одеяла, нашел часовой механизм и два тоненьких проводка к взрывателю и осторожно перерезал их ножом, сперва один, потом другой. Для перестраховки вынул и часовой механизм, и взрыватель и выбросил их за борт. Спустя две минуты аналогичным образом обезвредил адскую машину в третьем гробу и оглядел палубу. Имей окружающие меня люди хоть каплю здравого смысла, вокруг меня должно было бы быть так же пусто, как в конторе спустя минуту после окончания рабочего дня. Но никто из них даже не тронулся с места.

– Мистер Картер, – сурово изрек Буллен и замолчал, разглядывая меня. – Я считаю, что вы, возможно, должны дать нам некоторые объяснения. Это дело с доктором Кэролайном, эти гробы, подмены, наконец.

Искомое я выдал ему в весьма сжатом виде, окруженный толпой жадно внимающих слушателей. Когда закончил, он подытожил:

– И я думаю, что, возможно, должен вам принести некоторые извинения. – С раскаянием он явно не перебарщивал. – Но я никак не могу выбросить из головы мысль о «Твистере», о «Твистере» и о «Кампари». Это был хороший корабль, мистер. Знаю, черт возьми, что Каррерас чудовище, негодяй, окруженный шайкой головорезов. Но действительно ли это был для вас единственный выход? Приговорить их всех к смерти? Сорок жизней на вашей совести.

– Это все же лучше, чем сто пятьдесят жизней на том, что заменяет совесть Каррерасу, – угрюмо сказал Джулиус Бересфорд. – А так бы и случилось, если бы не вмешался наш друг.

– Ничего нельзя было сделать, – объяснил я Буллену. – «Твистер» уже был поставлен на боевой взвод. Чтобы разрядить его нужен ключ. Ключ был у Каррераса. Единственный способ обезвредить бомбу – попросить Каррераса отключить механизм. Если бы это ему сказали до того, как он перебрался на «Кампари», он, естественно, разрядил бы бомбу. А затем он убил бы всех, кто остался на «Тикондероге». Могу поспорить на что угодно – последняя инструкция генералиссимо звучала примерно так: живых свидетелей остаться не должно.

– Но и сейчас еще не поздно, – настаивал Буллен. На Каррераса ему было глубоко наплевать, но «Кампари» он любил. – Теперь, когда мы легли на курс, он уже не сможет взять нас на абордаж и перестрелять, даже если предположить, что он станет нас догонять. Управляемый опытным моряком корабль всегда может уклониться от снарядов этих бандитов.

– Минутку, сэр, – прервал его я. – А как мы его предупредим?

– По радио, мистер, по радио! Осталось еще шесть минут. Передайте радиограмму.

– Передатчики «Тикондероги» вам не помогут, – устало объяснил я. – Их разбили так, что не починишь.

– Что? – капитан Брейс схватил меня за руку. – Как разбили? А вы откуда знаете?

– Думайте головой, – раздраженно предложил я. – Вашим подставным радистам, конечно, был отдан приказ испортить перед уходом передатчики. Неужели вы думаете, что Каррерас мог допустить, чтобы вы начали отстукивать SOS, как только отвалите от «Кампари»?

– Мне это и в голову не пришло, – Брейс озадаченно покачал головой и обратился к молодому офицеру: – К телефону. Вы слышали? Проверить!

Проверка отняла не больше полминуты. Молодой человек вернулся хмурый.

– Он прав, сэр. Совершенно разбиты.

– Наш друг Каррерас, – пробормотал я, – сам подписал себе приговор.

Через две секунды, на пять минут раньше расписания, «Кампари» перестал существовать. Он был от нас по меньшей мере в тринадцати милях, совсем уже скрылся за горизонтом, между нами лежала высокая корма «Тикондероги», и все же ослепительная бело-голубая вспышка больно ударила нам по глазам с силой десяти полуденных солнц, залив на мгновение «Тикондерогу» ярким белым светом и придав по контрасту теням неправдоподобно густой черный цвет, как будто кто-то включил в нескольких метрах от нас исполинский прожектор. Это убийственное сияние длилось какие-то доли секунды, но и погаснув, надолго отпечаталось в глазах его невольных зрителей. На смену ему пришла прямая вертикальная полоса красного, сверкающего огня, вонзившаяся в тучу, прорезавшая небо на горизонте. Вслед за ней поднялся белый столб кипящей воды и пара. Он медленно возносился над поверхностью моря, неправдоподобно, до жути медленно добрался почти до тучи и так же медленно начал опадать. То немногое, что осталось от развеянного по ветру «Кампари», крутилось где-то внутри этого гигантского смерча. От «Кампари» и от Каррераса.

От зарождения до угасания смерча прошло не меньше минуты, и только спустя несколько секунд после того, как он исчез, и горизонт на востоке прояснился, до нас долетел первый оглушительный раскат грома, а за ним грозный рев взрыва. Затем снова наступила тишина, глубокая и нерушимая.

– Что ж, доктор Кэролайн, – попытался я завязать разговор, – по крайней мере, вы должны быть удовлетворены, что ваша чертова перечница все-таки работает.

Он не поддержал моей инициативы. Да и никто не проронил ни слова. Все ждали волну, но никакой особо выдающейся волны так и не появилось. Спустя минуту или две на нас накатился с востока несущийся с огромной скоростью длинный и пологой вал, прошел под «Тикондерогой» и промчался дальше, качнув корабль с кормы на нос раза три-четыре. Первым из всей компании обрел голос капитан Брейс.

– Вот и все, капитан Буллен. Остался один дым. От вашего корабля и от моих ста пятидесяти миллионов долларов золотом.

– Только от корабля, капитан Брейс, – поправил его я, – только от корабля. Что же касается двадцати обращенных в дым генераторов, то я полагаю, что правительство Соединенных Штатов охотно возместит убытки электротехнической компании «Хармсворт и Холден».

Он горько улыбнулся. Настроение у него было совсем не веселое.

– В этих контейнерах были не генераторы, мистер Картер. Золото для Форт-Нокса. Откуда только этот дьявол Каррерас…

– Вы уверены, что в этих контейнерах было золото? – вмешался я.

– Конечно. Вернее, я просто знал, что оно у нас на борту. Но с маркировкой контейнеров произошла ошибка. Все эта проклятая секретность – одна рука не знает, что делает другая. По моему манифесту с золотом были передние двадцать контейнеров на верхней палубе, но вчера Адмиралтейство радиограммой уведомило меня об ошибке. Точнее говоря, оно уведомило этих негодяев-радистов. Они, конечно, мне ничего не показали. А Каррерасу тут же сообщили и первым делом, как он взял нас на абордаж, принесли ему бланк радиограммы в качестве доказательства. Он отдал его мне на память, – с горечью добавил он, протягивая мне листок бумаги. – Хотите посмотреть?

– Нет необходимости. Я и так могу слово в слово сказать, что там написано: «СРОЧНАЯ ВНЕОЧЕРЕДНАЯ ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ. ПОЛУЧЕНИЕ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЬ КАПИТАНУ ТИКОНДЕРОГИ: СЕРЬЕЗНАЯ ОШИБКА В ГРУЗОВОМ МАНИФЕСТЕ: СПЕЦГРУЗ НАХОДИТСЯ НЕ В ДВАДЦАТИ ПЕРЕДНИХ КОНТЕЙНЕРАХ НА НОСОВОЙ ПАЛУБЕ С МАРКИРОВКОЙ «ТУРБИНА НЭШВИЛЛ ТЕННЕССИ», А В ДВАДЦАТИ ПЕРЕДНИХ КОНТЕЙНЕРАХ НА КОРМОВОЙ ПАЛУБЕ С МАРКИРОВКОЙ «ГЕНЕРАТОРЫ ОАК РИДЖ ТЕННЕССИ»: В СЛУЧАЕ ВСТРЕЧИ С УРАГАНОМ ГРУЗ НА КОРМОВОЙ ПАЛУБЕ СПАСАТЬ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ: ОТ МИНИСТЕРСТВА ТРАНСПОРТА ВИЦЕ-АДМИРАЛ РИЧАРД ХОДСОН НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА МОРСКИХ ПЕРЕВОЗОК»

Брейс в недоумении уставился на меня.

– Откуда, черт возьми…

– У Мигеля Каррераса в каюте тоже был манифест, – объяснил я. – Помеченный, причем совершенно правильно, точно так же, как и ваш. Я его видел. Эта радиограмма пришла не из Лондона. Она пришла от меня. Я послал ее из радиорубки «Кампари» сегодня в два часа ночи.

Воцарилась тишина и довольно надолго. Как и следовало ожидать, нарушила ее в конце концов Сьюзен Бересфорд. Она подошла к носилкам Буллена, посмотрела на него сверху вниз и торжественно заявила:

– Капитан Буллен, мне кажется, что мы оба должны принести мистеру Картеру самые глубокие извинения.

– Мне тоже так кажется, мисс Бересфорд. Действительно придется. – Он попытался откашляться, но у него ничего не вышло. – Но вспомните, что он велел мне заткнуться. Мне, своему капитану! Вы это слышали?

– Это ерунда, – успокоила его она. – Вы всего лишь его капитан. Он и мне велел заткнуться, а я его невеста. В следующем месяце у нас свадьба.

– Его невеста? В следующем месяце свадьба? – невзирая на боль, капитан Буллен приподнялся на локте, недоумевающе оглядел нас по очереди и снова тяжело откинулся на носилки. – Будь я проклят! Первый раз об этом слышу.

– Мистер Картер тоже до сих пор об этом не слышал, – призналась она. – Но он слышит это сейчас.

Примечания

1

Коммандос – диверсионно-десантные отряды специального назначения.

Content

Алистер Маклин
ЗОЛОТОЕ РАНДЕВУ
Alistair MacLean
THE GOLDEN RENDEZVOUS
1962

Глава 1 Вторник. Полдень – 17.00

Глава 2 Вторник. 20.00–21.30

Глава 3 Вторник. 21.30–22.15

Глава 4 Вторник. 22.15. – Среда. 8.45

Глава 5 Среда. 8.45–15.30

Глава 6 Среда. 19.45–20.15

Глава 7 Среда. 20.30. – Четверг. 10.30

Глава 8 Четверг. 16.00–22.00

Глава 9 Четверг. 22.00 – полночь

Глава 10 Пятница. 9.00. – Суббота. 1.00

Глава 11 Суббота. 1.00-2.15

Глава 12 Суббота. 6.00-7.00

Примечания