Колье Барбары

Александр Костенко

Часть первая

Колье Барбары

Москва, наши дни

Настойчиво пиликающий звук телефона разбудил меня посреди ночи. Нашарив на прикроватной тумбочке трубку и прижав её к уху одной рукой, второй я тщетно пыталась нащупать кнопку светильника. Так и не найдя выключатель, я скосила глаза на мерцающий в темноте зелёный дисплей и очень удивилась, — судя по номеру, звонили из-за границы. Тряхнув головой и отгоняя таким образом последние остатки сна, я как можно бодрее ответила:

— Слушаю.

В трубке некоторое время слышались только приглушенные и невнятные звуки, очень напоминающие детские всхлипывания. Потом знакомый голос едва слышным шёпотом спросил:

— Наташка, это ты?

— Конечно я, ты же мне звонишь. Тамара, что случилось? Где ты? — я с большим трудом узнала сильно изменившийся голос подруги.

— В Белоруссии. Ты можешь срочно приехать?

— Куда? В Белоруссию? Сейчас? Ты в своём уме? — Я бросила взгляд на часы, — шёл третий час ночи.

— Именно сейчас. Наташка, мне грозит серьёзная опасность. Они сказали, что убьют меня, — в трубке опять послышались всхлипывания.

— Подожди, объясни толком, что там у тебя происходит? Только по порядку. — От моей сонливости вмиг не осталось и следа.

— Наташка, сейчас я не могу ничего тебе рассказать, прошу только об одном — срочно приезжай.

— Томка, ты ставишь меня в абсолютно тупиковую ситуацию. Сейчас половина третьего ночи. Через пять часов я должна, как штык, быть на работе. Ты что, предлагаешь мне позвонить генералу в такую рань, чтобы отпроситься с работы?

— К чёрту твою работу! Позвонишь и всё объяснишь Тарасову утром. Или, боюсь, мы уже не увидимся с тобой никогда, — Томка опять разревелась.

— Где ты хоть находишься? И почему одна? Куда подевалась вся твоя охрана? Жорик где? — Вспомнила я высоченного под два метра здоровяка, бывшего сотрудника ГРУ, а в последнее время начальника охраны Томкиного предприятия, который постоянно и повсюду, насколько я помнила, следовал за Томкой, как тень.

— Я в санатории «Магнолия», это в трёх километрах от города Несвиж в Белоруссии. А Жорика больше нет, его убили. Со мной теперь никого нет, я совсем одна, — судя по звукам, долетавшим до меня из трубки, подруга опять забилась в истерике.

— Слушай внимательно. Сиди в номере, дверь никому не открывай. Дождись меня. Я сейчас же выезжаю. Ты поняла? — Сказала я, стараясь придать своему голосу как можно больше оптимизма.

Ответа я не услышала, в трубке внезапно что-то щёлкнуло, и сразу послышались частые гудки. Я похолодела и стала судорожно набирать номер, с которого звонила Томка.

«Набираемый вами номер не существует», — механическим голосом отвечал мне мобильник раз за разом.

— Наверное, неправильно определился номер входящего звонка, — решила я и в растерянности плюхнулась на диван. С чего начать? Я не представляла. Мысли путались, сосредоточиться на главном никак не удавалось. Прежде всего, нужно позвонить на работу, оперативному дежурному, — я схватила телефон:

— Дежурный Панков, — услышала я голос Виталия, — слава богу, — мысленно перекрестилась я, — что сегодня дежурит именно он.

— Виталик, привет — это Ростова беспокоит, будь так добр, запиши информацию для Тарасова, — я на мгновение задумалась.

— Наташка, и чего тебе только не спится? Сама колобродишь по ночам и другим работу придумываешь, ладно, давай диктуй, — зашуршал бумагами Панков.

— Записывай. Срочно выезжаю в Белоруссию. Санаторий «Магнолия», Несвиж. Пока буду в дороге, если есть такая возможность, свяжитесь с белорусскими коллегами. В данном санатории проживает гражданка России Тамара Александровна Лурье. В каком именно номере, не знаю, сейчас обратной связи с ней нет. По её словам, ей угрожает серьёзная опасность. Пусть местные конторские её подстрахуют до моего приезда. По прибытии сразу свяжусь и доложу подробности. Подпись — Ростова. Всё записал?

— Записать-то я записал, вот только генерал тебя точно по головке не погладит за такую самодеятельность.

— Виталик, не учи отца е… — разозлилась я, — Тамара — моя самая близкая подруга, и если ей действительно угрожает опасность, то я должна быть рядом. Всё, я уже в седле.

— Ты там только поосторожнее, а генералу я всё попробую объяснить, — смягчился дежурный. — И ни о чём не беспокойся. Посты ГИБДД я предупрежу. Ты ведь на своей машине поедешь?

— Да.

— Тогда удачи. Если что, я на связи, — буркнул Панков и отключился.

Я швырнула телефон на диван и стала стремительно собираться в дорогу.

Дождь лил как из ведра, дворники моего «Лендровера» метались по лобовому стеклу с максимальной скоростью, но всё равно водяная плёнка сильно мешала обзору. Всполохи фар встречных машин, к счастью, редких в такую рань, безжалостно и до боли резали глаза. Я посмотрела на спидометр — сто двадцать. Конечно, мой автомобиль мог бы лететь гораздо быстрее, но я решила не рисковать. На такой мокрой дороге даже на полном приводе можно запросто оказаться в кювете. Те, кто слышал о таком специфическом явлении, как аквапланирование, — меня поймут. Дорога и уверенный рык мощного мотора немного успокоили мою нервную систему и привели мысли в некоторый порядок. Зная Томку много лет, я была на сто процентов уверена, что и на этот раз она влипла в какую-то очень серьёзную историю. И всё — исключительно благодаря своей бесшабашности. Такой уж она человек. Едва на горизонте появлялся какой-либо редкий исторический предмет, суливший в будущем неплохую прибыль, моя подруга мгновенно делала охотничью стойку и срывалась с места. При этом для неё не имело абсолютно никакого значения, где находится вожделенная редкость — она была готова пересекать меридианы, переплывать моря и океаны, и всё это спонтанно, без какой-либо предварительной подготовки. Дело в том, что Тамарка — основатель и полноправная хозяйка сети антикварных магазинов, и по работе всё время мотается в поисках ещё сохранившейся старины по нашей необъятной стране, не забывая прочёсывать мелкой гребёнкой и зарубежные территории.

Впрочем, уже не раз вытаскивая подругу из различного рода крупных и не очень неприятностей, я давно убедилась, что служба безопасности поставлена у неё на достаточно высокий уровень. Она смогла подобрать неплохую команду профессионалов, сплошь состоящую из бывших сотрудников Главного разведывательного управления, оказавшихся не у дел, благодаря исключительному умению нашего государства разбрасываться направо и налево особо ценными кадрами. И тот факт, что на этот раз вся её охрана оказалась абсолютно бессильной, говорил о том, что Томка всё-таки нарвалась. И по всей вероятности — очень серьёзно. Видимо, ставки в той игре, которую она затеяла, так велики, что даже я терялась в догадках, как ей помочь. Ситуация осложнялась ещё и тем, что после того, как полгода назад по моей просьбе генерал Тарасов, мой непосредственный и, не побоюсь этого слова, всемогущий начальник, подняв все свои и чужие связи, вызволил мою подругу, ни много ни мало, из вьетнамской тюрьмы, мне было недвусмысленно указано на то, что данное содействие генерал оказывает мне в последний раз и больше я могу к нему с подобными просьбами не обращаться. Одному Богу известно, до каких верхов он дошёл, чтобы в буквальном смысле вырвать Томку из плена. Но, насколько я поняла, этим вопросом, помимо нашей конторы, где было задействовано несколько высокопоставленных чинов, дружно занимался ещё и весь МИД России. Чего это стоило нашему генералу, мне потом оставалось только догадываться. А посему, встречая на военном аэродроме в Чехове исхудавшую, но морально не сломленную в далёких «вьетконговских» застенках подругу, я жёстко и однозначно обозначила ей свою позицию в этом вопросе. Тогда мне показалось, что Томка всё поняла и со слезами на глазах дала мне клятвенное обещание, что впредь будет более разборчива в своих профессиональных вопросах. Но как видно, едва зализав раны, она вновь очертя голову бросилась в омут…

Хотя, честно говоря, что могло произойти в мирной и по определению спокойной Белоруссии со всей Томкиной охраной, мне было абсолютно непонятно. И как мог так подставиться Жорик, не побоюсь этого слова, профессионал до мозга костей, вне всяких сомнения знающий, как легко и быстро перебить дюжину врагов? Это уже находилось за гранью моего понимания. Увидев справа яркие и манящие огни автозаправки, я решила остановиться. Мой организм настойчиво требовал крепкого горячего кофе, а машина — хорошую порцию бензина. Пока сонная сотрудница автозаправочной станции мудрила с кофеваркой, я попробовала, наверное уже в сотый раз, набрать номер, с которого мне звонила Томка, и опять безуспешно. Успокоив себя тем, что до границы осталось не больше сотни километров, я, обжигаясь, залпом выпила кофе и снова села за руль. Незаметно рассвело. Проскочив границу братской Белоруссии, я несколько снизила скорость, поскольку справедливо полагала, что на территорию сопредельного государства влияние нашего оперативного дежурного Панкова вряд ли распространяется.

Беларусь, Несвиж, наши дни

Когда я подрулила к гостинице «Магнолия», был уже почти полдень. Вихрем влетев в вестибюль, я тут же попала в нехилые объятия двух мужиков в штатском с угадывающимися кобурами под пиджаками, которые, грамотно взяв меня в «коробочку» и ненавязчиво оттеснив в сторону, поинтересовались — куда это дамочка, то есть я, так торопится. Выяснив, что меня интересует, в каком номере остановилась госпожа Лурье и на каком этаже находится этот самый номер, — мужики сразу насторожились. А я тут же поняла, что наткнулась отнюдь не на секьюрити гостиничного комплекса, а на коллег из дружественной нам белорусской конторы.

— Майор ФСБ России Ростова, — представилась я и, выдернув из кармана служебное удостоверение и внутренне боясь услышать самое страшное, уставилась на комитетчиков, один из которых, хоть и смутно, но вполне определённо кого-то мне напоминал.

— Нас предупредили о вашем приезде, — невозмутимо проговорил один из верзил, видимо старший. — С госпожой Лурье всё в порядке…

— Я могу её увидеть? — Бесцеремонно перебила я его и сделала попытку освободиться от железной хватки.

Хватка заметно ослабла, но всё ещё ощущалась, и довольно чувствительно.

— Ваша подруга сейчас находится в городской больнице под надёжной охраной. Поехали, мы вас проводим, а то врачам на этот раз пациентка попалась с очень скверным характером. Без вас, сказала — слова не вымолвит.

Я пожала плечами и, облегчённо вздохнув, направилась к выходу вслед за верзилами из белорусского КГБ.

Здание больницы располагалось в отлично отреставрированном старинном особняке, века этак восемнадцатого. Со всеми положенными таким зданиям по статусу высоченными колоннами и тяжелеными дубовыми дверьми при входе, декорированными большими бронзовыми, позеленевшими от времени виноградными листьями. Я потянула за витую, изящного литья ручку, массивная на первый взгляд дверь неожиданно легко поддалась, и я решительно ступила внутрь полутёмного прохладного холла. Поднимаясь по широкой лестнице и ступая по истёртым мраморным ступеням, я с интересом разглядывала необыкновенной красоты ажурные чугунные перила, явно изготовленные на заказ великолепным старым мастером. Мои провожатые не докучали вопросами, а просто молча показывали, куда идти — налево, направо и прямо. Наконец, мы упёрлись в совершенно тёмный тупик, в конце которого угадывалась дверь, около которой безмолвными изваяниями застыли двое охранников. Увидев, что незнакомая особа идёт прямо на них, но явно в сопровождении «своих», привставшие было со стульев сотрудники уселись обратно и мгновенно потеряли ко мне всякий интерес.

Я решительно распахнула дверь в палату и быстро прошла к единственной кровати, расположенной в дальнем правом углу и тускло освещённой ночником с зелёным абажуром. Полумрак в палате усугублялся наглухо задёрнутыми плотными темными шторами. Подойдя к кровати я, наконец, увидела Томку. Бледное прямо-таки пергаментного цвета лицо, спутанные каштановые волосы, худые белые руки с бьющимися под тонкой кожей синими ниточками кровеносных сосудов безвольно лежали поверх грубого шерстяного одеяла. При моем приближении веки подруги дрогнули, и она распахнула свои большие карие глаза, в которых я сразу увидела такой страх, что сердце моё тотчас сжалось. Строгую нравоучительную нотацию, которую я старательно сочиняла всю дорогу, тут же решила оставить на потом. Сейчас Томка явно нуждалась в первую очередь в участии и моральной поддержке и менее всего — в упрёках и нотациях с моей стороны.

— Вы не могли бы оставить нас минут на десять одних? — спросила я через плечо и услышав, как тихо притворилась входная дверь, взяла подругу за руку и негромко спросила:

— Ну, ты как?

— Как видишь. В общем, неплохо. Хотя бывали времена и получше, — едва слышно проговорила она.

— Ты не хочешь рассказать мне, что случилось? Каким ветром тебя занесло в Белоруссию? Меня после твоего звонка чуть инфаркт не хватил…

— Они позвонили и сказали, что убьют меня, если я не расскажу им всё… — Томка протянула дрожащую бледную руку и попыталась взять стакан воды с тумбочки. Это у неё не получилось, и я помогла подруге, наблюдая, как она жадно пьёт воду из немытого мутного стакана, громко лязгая о его край зубами. И меня снова накрыла волна нестерпимой жалости к близкому мне человеку.

— Томка, я понимаю, что тебе сейчас очень тяжело. Но всё же попробуй сосредоточиться. И, главное — ничего не бойся. Пойми, по крайней мере в настоящее время тебе абсолютно ничто не угрожает. Я теперь рядом с тобой, а там в коридоре, — я махнула рукой в направлении входной двери, — дежурят вооружённые до зубов сотрудники КГБ Беларуси, так что в данный момент ты находишься в абсолютной безопасности. Скажи мне, кто тебе звонил и угрожал? Только постарайся излагать всё как можно подробнее и, главное, по порядку. Ладно?

— Я попробую, честно. Всё началось примерно месяц назад. Я получила очень заинтересовавшее меня письмо по электронной почте от некоего Базиля, по крайней мере, он всегда, тогда, да и потом, подписывался именно этим именем. В своём письме он сообщил, что является прямым потомком последнего управляющего домом Радзивиллов в Несвиже. Да, не смотри на меня так, того самого, которого после своего бегства с Бонапартом оставил на своём хозяйстве Доминик Радзивилл.

— Эконом графа Радзивилла, — насколько мне известно, был пленён наступающими русскими войсками во главе с адмиралом Чичаговым и вскоре расстрелян во дворе родового замка графа, — смутно вспомнила я некоторые подробности.

— Глупости. Он остался жив. А не расстрелян и уж тем более не повешен во дворе замка, как утверждают некоторые историки, но это не суть важно. Главное, что эконом остался в Несвиже с прямыми указаниями от Радзивилла. И его распоряжения касались прежде всего того богатства, которым были буквально забиты залы замка Радзивиллов. Вот Базиль и утверждал, что его предком был как раз этот самый эконом, который, по бытующему ныне у некоторых невежд от псевдоистории мнению, был повешен во дворе замка на итальянском колодце русскими войсками после нечеловеческих пыток, которым якобы подвергли его, поскольку наступающая русская армия не нашла в захваченном замке абсолютно ничего. Залы были пусты. Но на самом деле всё было, мягко говоря, не совсем так. Но об этом позже. Как бы там ни было, но о несметных сокровищах Радзивиллов по всей Европе ходили целые легенды, а многие и воочию видели всю эту роскошь. Одни только фигуры двенадцати апостолов, отлитые из золота и серебра высотой в человеческий локоть и усыпанные драгоценными камнями, чего стоили. Хотя сейчас, в наше время, бытует мнение, что фигуры эти были отлиты в полный человеческий рост. Но это обычная заманиловка для искателей сокровищ. Настоящие же размеры золотых апостолов не превышали человеческий локоть. Была раньше такая мера длины.

— Томка, я столько лет тебя знаю и всё не перестаю тебе удивляться. И, честно говоря, абсолютно ничего не понимаю. Ну, скажи мне на милость, как можно в наше жестокое время быть такой доверчивой? Ведь по всей Европе наверняка живут несколько десятков, если не сотен, а может и тысяч прямых и не очень потомков князей Радзивиллов, и твой Базиль, следуя элементарной логике, должен был сначала выйти на них. И если ему действительно было что-то известно о местонахождении родовых сокровищ, то уж прямые наследнички, я думаю, за ценой не постояли бы.

— Ты сама не даёшь мне сказать, всё время перебиваешь, — возразила Томка. — Действительно, Базиль приватно общался с несколькими представителями нашего рода…

— Вашего рода? Я не ослышалась? Я всё правильно поняла? Ты-то тут причём? — От такой информации у меня даже перехватило дыхание. Томка — родственница Радзивиллов? Нет, это уже слишком, даже для моей закалённой в боях нервной системы. Необходимо срочно поинтересоваться у медперсонала, какими таблетками её тут пичкали.

— Да. Ты не ослышалась. Я и сама сначала очень удивилась. Но Жорик ещё в Москве, две недели назад, провёл своё собственное расследование, и представляешь — всё сошлось. Правда, наши родственные связи с родом Радзивиллов очень дальние, как говорится, седьмая вода на киселе, но всё же. Так вот, ты права, Базиль действительно обращался с подобными предложениями и к другим отпрыскам Радзивиллов, и не единожды, но с презрением был изгнан ими вон.

— Всё равно непонятно, если твой Базиль является хранителем всех сокровищ Радзивиллов, то что именно подвигло его вообще кого-то искать?

— Вот! В этом-то всё и дело. В прошлом году в Швейцарии на него вышли очень неприятные типы самого что ни на есть бандитского вида и заявили, что знают всё. То есть, проще говоря, они сообщили, что им известно, что ключ от сокровищницы Радзивиллов, где до сих пор покоятся исчезнувшие сокровища, находится у Базиля. Как они это узнали, неизвестно, но поскольку они попали в самую точку, Базиль, сама понимаешь, здорово испугался. Ведь бежавший с Наполеоном Доминик Радзивилл приказал только надёжно спрятать сокровища, а что делать с ними дальше, он так и не сказал. Вероятнее всего, рассчитывал сам вернуться за ними. Но поскольку от него до самой его смерти в 1813 году не было больше никаких вестей, то потомки эконома так и продолжали хранить страшную тайну, передавая её из поколения в поколение. И вот спустя столько лет вдруг появились эти неизвестные. Базиль утверждал, что, по его мнению, угрожавшие ему бандиты были выходцами из России. Они и не скрывали того, что не имеют никакого отношения к древнему роду, и просто нагло потребовали отдать сокровища им. Теперь ты понимаешь, почему Базиль сразу бросился искать родственников князя? Он хотел передать тайну в руки наследников Радзивиллов и, таким образом, убить сразу двух зайцев — до конца выполнить свой долг и обезопасить себя и свою семью.

— Не понимаю, за чем же тогда дело стало? Отправил бы наследникам письмо с подробным объяснением, как найти скарбницу с сокровищами, и всё. — Пожала я плечами.

— Если бы всё было так просто! Ты, конечно, в целом права, но дело в том, что во всей этой истории была ещё одна загвоздка. Базиль не просто хотел раскрыть тайну клада наследникам Радзивиллов, а получить с этого некоторые, совсем незначительные дивиденды.

— Незначительные? — с сомнением покачала я головой, — что-то верится с трудом.

— Учитывая общую стоимость сокровищ, он просил совсем маленькую сумму. Можно даже сказать, просто смехотворную. Он подсчитал, что жалование его предка как эконома дома Радзивиллов составляло во времена Доминика сколько-то там, уже не помню, в золотой монете, а поскольку все его предки, свято храня тайну рода, оставались всё это продолжительное время как бы на службе у семьи Радзивиллов, то на сегодняшний день жалование, подлежащее выплате, составило бы примерно один миллион долларов США. Вот эти деньги Базиль и хотел получить взамен. Теперь понятно?

— Теперь, по крайней мере, мне совершенно ясно, почему его и на порог не пустили наследники Радзивиллов в Европе. Представляю, сколько подобных мошенников, как твой Базиль, бродит сейчас по всему миру в поисках таких легковерных жертв вроде тебя. Ты хоть сама-то понимаешь, что взамен целого миллиона долларов ты в лучшем случае получишь кусок старой карты, которая, скорее всего, ни стоит и ломаного гроша. А в худшем — учитывая запрашиваемую сумму, просто схлопочешь пулю в свою бестолковую голову. И вообще, если хочешь знать моё мнение, то тебе просто в срочном порядке необходимо перечитать классиков, лучше Ильфа и Петрова, тогда мозги сразу встанут на место. Надеюсь, деньги ты ещё не успела ему отдать?

— Нет, деньги в полной сохранности лежат в банковской ячейке. Но ты была бы абсолютно права, если бы не одно обстоятельство. В последнем письме, которое он прислал мне по электронной почте, было упоминание об одной семейной реликвии, а это, поверь мне, очень весомое доказательство того, что Базиль действительно владеет точными сведениями о местонахождении сокровищ.

— И какое же?

— Он упомянул о колье Барбары Радзивилл, — с вызовом выпалила моя подруга.

— И что из этого следует? — скептически усмехнулась я.

— А то, что ты можешь прошерстить все библиотеки мира или всю оставшуюся жизнь провисеть в интернете, но даже крохи информации об этом драгоценном колье нигде и никогда не найдёшь.

— Если о нём никто никогда не слышал и уж тем более не видел, то почему ты так уверена, что это колье вообще существует?

— Ты будешь смеяться, но именно про это колье мне часто и очень подробно рассказывала в детстве моя прабабушка.

— И что же такого особенного в этом украшении? — с улыбкой поинтересовалась я.

— А ты не смейся, — сразу вскинулась подруга, — это фамильная реликвия, привезённая из Константинополя Радзивиллом Бородатым, и преподнесённая им, как свадебный подарок, своей 16-летней невесте Лизавете Гаштольд. Кстати, тогда же это колье первый и последний раз видели на Лизавете во время церемонии коронации Великого Князя Литовского и короля Польского Александра Казимировича в Виленском Соборе. С тех пор…

— Знаешь, Томка, — перебила я её, — у меня от твоих рассказов уже голова кругом идёт, так что смеяться мне в ближайшем обозримом будущем, если события и дальше будут развиваться в таком темпе, действительно вряд ли придётся. Кстати, по телефону ты мне успела сказать, что начальника твоей охраны убили. Это правда?

— Откуда я знаю! Я так только предполагаю. Жора с водителем поехали на встречу с Базилем и до сих пор не вернулись. Мобильники у них не отвечают. Я не знаю, что и думать. А после этого мне позвонили эти… И самое ужасное — они абсолютно уверены, что Базиль мне уже рассказал, где спрятаны сокровища, — в Томкиных глазах опять задрожали слёзы.

— А на самом деле? — быстро спросила я.

— Наташка, ты что, мне не веришь? Мы с Базилем общались только по Интернету, поэтому я при всём желании не могла ничего узнать. Он же не дурак выдавать мне свою тайну, не получив за это ни копейки.

— А когда у вас с ним была назначена встреча?

— Три дня назад, в 16.00, недалеко от Несвижского замка.

— На эту встречу твои люди должны были приехать уже с деньгами? — строго спросила я.

— Да нет же! Говорю тебе — деньги лежат в банковской ячейке. Встреча планировалась только как предварительная. Базиль был предупреждён, что меня там не будет и все условия он может обговорить с моими доверенными людьми. Правда, сначала я тоже хотела поехать, но Жора меня отговорил, сказал, что это опасно и будет лучше, если сначала он сам всё проверит и осмотрится, что там к чему… — голос у Томки опять сел, и она горько заплакала.

— Успокойся, слезами ты им уж точно не поможешь. Может, всё ещё не так уж и плохо. Ты лучше скажи мне, на чём они поехали на встречу с Базилем? — я пересела на Томкину кровать и осторожно взяла подругу за руку.

— На моей машине — «Мерседес ML», серебристого цвета, номера московские — три семёрки.

— Ну хорошо, Жорик уехал с твоим водителем на встречу, а тебя они, что же, одну без охраны оставили?

— Нет, конечно. Со мной остался Славик. — ответила Томка и опять тяжело вздохнула.

— Ну и где теперь этот твой Славик? — нахмурилась я.

— Когда Жорка пропал, я отправила его на их поиски.

— Ну и?

— А он… — тоже пропал, — всхлипнула подруга.

В дверь деликатно постучали.

— Входите, мы уже закончили. — Я повернулась к вошедшим. Впереди важно шествовал врач, а за ним двое сотрудников КГБ Беларуси, сопровождавшие меня от гостиницы.

— Доктор, — тихо проговорила я, — моей подруге, как я вижу, вашими трудами стало уже значительно лучше. Но у меня к вам всё же будет одна очень убедительная просьба, не могли бы вы подержать сию особу у себя ещё немного?

Удовлетворившись тем, что врач неопределённо дёрнул плечами, и расценив его жест как знак согласия, я погладила лежащую поверх одеяла Томкину руку:

— Полежишь, отдохнёшь тут несколько дней, ты пока ещё очень слаба. И не возражай, — силой уложила я подругу, намеревавшуюся было приподнять голову с подушки. — Так будет лучше для нас всех. И из этого помещения, очень тебя прошу, — я многозначительно обвела взглядом палату — ни шагу. Договорились?

Увидев, как Томка, обречённо закатив глаза, бессильно упала на подушки, я повернулась к сотрудникам КГБ, — как мне к вам обращаться?

— Ко мне можно просто — товарищ подполковник, — ответил мне неприветливый коренастый шатен с широко расставленными глазами и выделяющимся вперёд крупным носом. — А это, — кивнул он в сторону своего спутника, — капитан Рудович, он проводит вас в наше управление и ответит на все вопросы, естественно, строго в пределах вашей компетенции. Но сразу хочу предупредить — не думайте, что на территории нашей Республики вам дан некий карт-бланш. Просто звонил из Москвы генерал Тарасов и очень попросил нашего начальника по возможности оказать содействие, конечно, в разумных пределах…

Я внимательно пригляделась к капитану. Фамилия Рудович в моей замороченной голове вызывала некие стойкие, но пока непонятные ассоциации, к тому же этот молчаливый великан уже давно буквально пожирал меня глазами и явно хотел что-то сказать.

— Гришка? — Воскликнула я, наконец сориентировавшись в окружающем меня пространстве, и решительно протянула капитану руку.

— Ростова, неужели ты? — В свою очередь ошарашенно пробормотал Рудович, раскрывая мне навстречу объятия, — Наташка, вот не ожидал. А я всё смотрю — ты, не ты?

— Что, сильно изменилась? — Кокетливо повела я плечиком.

— Да нет. Просто всё это неожиданно как-то, — смутился Григорий. Столько лет прошло, а ты всё такая же.

— Да, такая же, что даже не узнал. Вот ты действительно изменился, вон как заматерел. Чуть руку бедной девушке не сломал.

— Ну, прости, я же не специально. Просто нас ориентировали… А, ладно. — Махнул он рукой.

— Я смотрю, вы давно знакомы, — ровным голосом встрял в разговор подполковник и подозрительно, как мне показалось, посмотрел на меня, — впрочем, тем лучше. Я вас оставляю, судя по всему, вам есть о чём поговорить. Капитан Рудович, разместите товарища Ростову в нашей гостинице, я думаю, ей необходимо отдохнуть после долгой дороги, и до завтра вы свободны. Я так полагаю, что дела наши скорбные вполне можно отложить до утра, — крепко пожал мне руку подполковник, прощаясь.

Когда за подполковником бесшумно закрылась стеклянная дверь, Рудович шагнул ко мне и снова заключил в свои объятия. Дыхание у меня тут же сбилось, и я, упёршись обеими руками в его могучую грудь, с трудом оттолкнула от себя.

— Гришка, задушишь же, — проворно отскочила я в сторону и сделала глубокий вдох.

— Ладно, поехали в гостиницу, по дороге поговорим.

— Слушай, Гришка, а ты сможешь мне устроить номер, в котором жила Томка? Ну, в том самом санатории? — И прочитав сомнение на лице друга, взяла его за руку, — ну, пожалуйста.

— Наташка, а зачем тебе там останавливаться? Тебе уже забронировали номер в нашей гостинице, там условия намного лучше, да и с кормёжкой…

— Вот я и смотрю, как тебя там откормили, — рассмеялась я, — только не обижайся, но мне хотелось бы всё же остановиться именно там.

— Да ладно, без проблем, если ты так хочешь, — развёл руками Рудович и, осторожно взяв меня под руку, направился к выходу из больницы.

* * *

Номер, который занимала Томка в санатории, скорее походил на одноместную больничную палату. Выкрашенные в казённый салатный цвет неровные шершавые стены, узкая железная панцирная кровать со скомканными простынями и сброшенным на дощатый, покрытый коричневой краской пол выцветшим верблюжьим одеялом. Прикроватная тумбочка с дверкой, сиротливо повисшей на одной петле. У окна с простыми ветхими ситцевыми занавесками — деревянный стол с поцарапанной полировкой столешницы и коряво написанным сбоку белой краской инвентарным номером, а рядом — самый настоящий венский стул, невесть каким образом попавший в это заведение. Я тоскливо обвела помещение взглядом, который прошёлся по стенам, мебели и полу, пока не упёрся в деревянную филёнчатую дверь, на зелёной крашеной поверхности которой белел листок, криво прикреплённый ржавой канцелярской кнопкой. Я подошла ближе и прочитала: «За кипятком обращаться к дежурной по этажу». Эта фраза, напечатанная даже не на принтере, а на допотопной печатной машинке, молниеносно вернула меня лет на двадцать пять назад, в моё пионерское детство. Грустно улыбнувшись, я посмотрела на Гришу и почувствовала, как на глаза сами собой наворачиваются слезы. Я достала носовой платок и прошептала:

— У тебя выпить есть?

— Сейчас принесу, — быстро ответил Рудович и бесшумно испарился.

Я присела на скрипучую кровать, и только тогда до меня дошло, что, как это ни прискорбно, но Томка не сказала мне всей правды. Ещё раз бегло осмотрев убогую обстановку вокруг и попытавшись представить свою избалованную «палас-отелями» и «люксами» с европейским качеством обслуживания подругу в этом помещении, я вдруг отчётливо поняла, что Томка по своей воле никогда в жизни даже на пушечный выстрел не приблизилась бы к этому санаторию. А раз так, то, следовательно, сразу встаёт вполне закономерный вопрос: как она сюда попала?

— Ну, чего застыла, тоскуешь по Союзу? — Услышала я весёлый голос Рудовича, вернувшегося с выпивкой и объёмным свёртком под мышкой. — Сполосни стаканы, сейчас вздрогнем, вспомним нашу пограничную заставу. В общем, посидим по-людски. Я тут деликатесов тебе всяких наших белорусских накупил.

Я взяла с тумбочки два мутных гранёных стакана, повертела их в руках и вопросительно посмотрела на друга.

— Удобства на этаже, как выйдешь, направо и до конца коридора, — хохотнул Рудович, — я же тебя предупреждал.

Когда я вернулась, Рудович, предусмотрительно расстелив на столе газету, уже настругал закуску. Запах копчёностей я услышала ещё из коридора и с тоской подумала о том, что у нас в России почему-то совсем разучились делать хорошую колбасу. Наши гастрономические изделия даже ведущих заводов не идут ни в какое сравнение с тем великолепием, которое сейчас было небрежно разложено на газете. Вдохнув дразнящий запах деликатесов, я почувствовала, как мой рот стремительно наполняется слюной и, не в силах более справляться с чувством голода, нарастающим с каждой секундой, я кивнула Рудовичу на бутылку. Тот проворно скрутил пробку, разлил водку по стаканам и, подняв свой, сказал:

— Наташка, давай за встречу!

Я согласно кивнула головой и, быстренько опорожнив тару, набросилась на закуску.

— Ты прямо как из голодного края приехала, не торопись — хорошая еда спешки не терпит, — усмехнулся Рудович краешком рта.

— А давай, нашу споём? — Попросила я, наконец насытившись и откинувшись на деревянную спинку стула.

— А давай!

И вот последний боевой расчёт,

Прекрасен он, как древние обряды, — затянул он.

Зазуммерят в ночи колокола, колокола,

В последний раз я обзвоню наряды, — подхватила я.

Прощай застава, правый, левый фланг.

Скажу: кури, ребятам по привычке,

Через шлагбаум не спеша пройду,

А в двадцать три уходит электричка.

И вот я дома — тихо мирно сплю,

Смотрю кино, хожу по магазинам.

Уже давно не бегаю «в ружьё»

К тому ручью, к тем каменным руинам…

Потом я немного по-женски всплакнула, и мы выпили третий тост, молча встав из-за стола, за тех погранцов, которые ушли в наряд и не вернулись.

— Наташка, ты расскажи хоть о себе, столько лет ведь не виделись. Семья, дети есть?

— Какая семья с нашей работой, — махнула я рукой, — сам знаешь.

— Это точно. Ну, а вообще-то как?

— Работаем себе потихоньку. Ты лучше расскажи про себя, да про городок ваш расчудесный.

— Ну о работе нам рассказывать строго запрещено. У нас контроль за личным составом сейчас покруче, чем был в союзном КГБ. А в остальном всё как у всех. Женат, сыну три годика. В общем, на личном фронте всё в порядке. А вот город наш действительно интересный. На каждом шагу, как говорится, застывшая история.

— Обожаю всякие страшные истории и древние легенды, — потёрла я руки, забралась на кровать с ногами и приготовилась слушать.

— Итак, Несвиж. Место очень древнее и, не смейся — действительно очень нехорошее, как говорили в старину, но это скорее всего потому, что город наш был построен на непроходимых болотах. И чувствуешь себя здесь, как в сказочном королевстве, где буквально всё окутано старыми легендами и седыми преданиями. Порой, мне кажется, что тут на каждом шагу можно встретить призраков из прошлого — королей, королев и придворных дам в роскошных нарядах. Вот в этих-то гиблых местах и решил один из первых Радзивиллов построить своё родовое поместье. Основателем Несвижской ординации считается Николай Христофор Радзивилл по прозвищу «Сиротка». Жил он в середине шестнадцатого — начале семнадцатого века. И умер, если мне не изменяет память, в 1616 году. Князь много путешествовал по Европе. Особенно ему полюбилась Италия. Вот он и решил построить свой родовой замок в итальянском стиле на берегу большой реки. Но здесь протекала только небольшая речушка Уша. Быстрая и коварная, с заболоченными берегами. Но Сиротка все-таки решил воплотить свой замысел в жизнь и пригласил итальянских архитекторов, которые и построили в самом сердце Княжества Литовского классический город эпохи Возрождения.

Сам Радзивилл, основатель поместья, был представителем очень древнего польского княжеского рода, и приходился родственником, считай, половине европейских королевских фамилий. По натуре своей он был средневековым распоясавшимся феодалом — большим любителем поглумиться над соседями. Поместье своё он построил на высоком холме в месте, как я уже говорил, окружённым непроходимыми болотами. А вокруг замка приказал вырыть глубокие рвы и заполнить их водой.

Развлекались князья в то время тоже довольно своеобразно: поджигали соседним помещикам поля с посевами, отлавливали по всей округе и с удовольствием портили чужих молодых девок, после чего возвращались в свой замок, поднимали навесные мосты и, таким образом, надёжно ограждали себя от мстителей.

— Ну, естественно. Как же без девок-то обойтись? Понимаю — лучшего развлечения и не сыщешь. Правда, Рудович?

— Ну не знаю, — пожал плечами Рудович. — В те времена подобные забавы феодалов были широкой распространены.

— А название-то такое откуда взялось? — спросила я.

— О, по этому поводу у нас существует целая легенда. История названия «Несвиж» как раз и восходит к древнему преданию, связанному с одним из Радзивиллов, правда, неизвестно, с каким именно. Охотился этот князь на медведя в местных лесах. Ранил одного, но добить не смог — медведь ушёл в лес. Пошёл охотник по следу зверя и через некоторое время нашёл медведя мёртвым. Князь посмотрел на него и сказал: «Несвеж…»

Так, говорят, и родилось название поместья, а затем и нашего города. Городом, правда, назвать его сложно, больше он напоминает посёлок. C вашей Москвой, конечно, не сравнить. Сама видела — все каменные дома по пальцам пересчитать можно, а многоэтажных и того меньше. Несколько пятиэтажек да один гастроном.

— Это там, где колбаска вкусная продаётся? — прищурилась я, — да водочка чистая, аки слеза?

— Там. Но самые интересные постройки в округе — это замок Радзивиллов и Фарный костёл. Кстати, костёл считается вторым по величине во всей Белоруссии. Есть ещё развалины Женского Бенедиктинского монастыря, но там всего одна башня осталась и, говорят, подземелья. Въездные ворота костёла изображены на всех гербах Радзивиллов, а внутри — княжеская родовая усыпальница Радзивиллов. Зайдёшь — в подвалах сплошные каменные гробы.

— Наверное, жуткое местечко? — поджала я ноги на диване и плеснула себе ещё водочки.

— Рассказывали, что в этом костёле в советское время работали учёные-археологи, кстати, из Москвы. Изучали секреты бальзамирования. Вытащили один саркофаг из родовой усыпальницы, открыли, а в нём девушка лет восемнадцати — как живая. Лежит себе в розовом платье, как будто просто только что заснула. Представляешь, столько времени в гробу пролежала, и ничего с ней не случилось. За столько-то лет! А как гроб открыли, за несколько минут рассыпалась в прах.

— Прямо по Гоголю, — поёжилась я.

— От костёла, меж озёр от острова к острову и далее через парки, идёт дорога к дворцу. В поместье было разбито несколько парков. Самые большие из них — Английский и Старый. Потом покажу тебе.

Замок, конечно, красивейший, но сейчас здорово загажен, потому как при советской власти там долгое время функционировал санаторий КГБ со всеми вытекающими. А раньше, говорят, там даже лебеди белые, да и чёрные во рвах плавали. Сейчас, конечно, ничего подобного здесь уже не увидишь.

Из замка ведёт подземный ход, если память мне не изменяет, в деревню Альба. Километров пять длиной и такой ширины, что в нём якобы свободно разъезжались две телеги. Поговаривают даже, что в этой деревне жила любовница одного из князей Радзивиллов. Он и приказал прорыть этот ход для свиданий с милой. Раньше в этот подземный ход пускали туристов, но потом экскурсии прекратились, потому что люди часто там просто пропадали. И иногда целыми группами. В этом подземном ходе множество ответвлений, образующих целый лабиринт; туристу стоило свернуть чуть в сторону, и он мог уже не выбраться оттуда до конца жизни.

Входы и лазы в подземные ходы находят здесь до сих пор и, порой, в самых неожиданных местах. В 1959 году в подземелье Несвижского замка пропал целый пионерский отряд вместе с вожатыми. Бесследно. В общем, как в воду канул. А лет десять назад здесь случилась ещё одна страшная история. Пропали школьники. Как потом выяснилось — дети нашли в лесу провал в земле и решили посмотреть, что там. А это оказался лаз в подземный ход. Все трое погибли. Двое сразу задохнулись. А третий попытался наверх вылезти, но не смог. Так его и нашли — почти у самого выхода. Причиной гибели был, как полагают, скопившийся под землёй газ — метан. Но, людишки, бывает, разное поговаривают. Рассказывают чёрт знает что. А нашли мальчишек случайно — один шофёр мимо проезжал и заметил, что на обочине дороги второй день лежат бесхозные детские велосипеды…

С замком связано множество легенд и преданий. Рассказывают, например, что у одного Радзивилла было две дочери. Одна из них тайком от отца завела бурный роман с местным пастухом. Продолжалась их любовь, правда, недолго, так как влюблённых застал на месте преступления разгневанный князь. Наказание было страшным — девицу надёжно заперли в замке, а пастуха засекли до смерти. Узнав о смерти любимого, девушка выбросилась из окна темницы в ров, окружавший замок, и утонула. Говорят, похоронили их вместе, но лично я в это не верю. Потому как не могли в те времена похоронить рядом простолюдина и княжну. Но легенда гласит, что вскоре на месте их могилы вырос дуб, который вокруг оплела молодая сосна — у нас это считается памятником несчастной любви.

Вторая дочь князя тоже погибла при загадочных обстоятельствах. Однажды её нашли в одном из парков по грудь в снегу. Всё кругом было залито кровью, но на самом теле не было даже царапины, а вокруг на снегу — ни одного следа. Так и осталось загадкой, отчего она умерла.

Но самая известная легенда — это конечно же о Барбаре Радзивилл и её муже короле Сигизмунде.

— Рудович, если можно, то о Барбаре поподробней. — Попросила я и замерла в ожидании очередной жуткой истории. В общих чертах я, конечно, знала эту легенду, но услышать её из уст местного аборигена, первоисточника, так сказать, согласитесь, совершенно другое дело.

— История эта началась в 1547 году, когда Барбара Радзивилл тайно обвенчалась с Великим князем литовским Сигизмундом Августом. Тайный брак организовали братья Барбары Николай по прозвищу «Рыжий» и Николай по прозвищу «Чёрный». Но после тайной церемонии молодым пришлось расстаться. Король отправился добиваться официального разрешения на этот брак от Сейма, а Барбару отослал в Дубингяй, небольшое литовское местечко в 50 км от Вильнюса. Молодые поддерживали связь долгие полгода, обменивались письмами, посылали друг другу маленькие милые подарки. В 1548 году Сигизмунд Август, унаследовав после смерти Сигизмунда Старшего трон, наконец решился официально объявить о своей женитьбе и потребовал от Сейма признания Барбары польской королевой. Этому ожесточенно сопротивлялись мать короля Бона Сфорца и польские вельможи, опасавшиеся Радзивиллов, как сторонников полной независимости Литвы от Польши. Но как бы там ни было, 7 мая 1550 года в Кракове Барбара была коронована, но уже 8 мая 1551 года, то есть всего через год, скончалась от неизвестной болезни. Гипотез гибели королевы было высказано великое множество, но за глаза все обвиняли в смерти королевы её свекровь — коварную итальянку Бону. По древней легенде, в знак примирения свекровь предложила Барбаре съесть яблоко, при большом количестве свидетелей демонстративно положила на блюдо спелый фрукт и разрезала его пополам. После чего одну половину съела сама Бона, а вторую Барбара. Как бы там ни было, но после такого акта примирения Барбара заболела и ушла в могилу менее чем за полгода. Говорят, что вероломная свекровь разрезала яблоко отравленным ножом. Причем, ядом была смазана только одна сторона ножа. Прах несчастной королевы был вскоре торжественно перевезён в Краков и захоронен в Кафедральном Соборе. Но после смерти Барбары родилась легенда, которая живет и поныне. Беззаветно любивший свою супругу король попросил известного в те времена колдуна пана Твардовского вызвать дух Барбары. И тот, по преданию, сделал это. Главным условием согласия пана Твардовского на этот ритуал была, клятва короля, что тот не должен был прикасаться к призраку. Король клятвенно обещал. Однако, когда из огромного зеркала вышла Барбара в белом платье, совсем как живая, король не сдержался, бросился к любимой и обнял её. Тут же раздался гром, призрак королевы растаял в воздухе, оставив после себя лишь смердящий трупный запах. С тех самых пор в замке и окрестностях стал часто появляться дух или привидение Барбары Радзивилл. Призрак получил даже собственное имя — Чёрная Дама. Его часто видят по ночам в Несвижском замке и в городских парках.

Есть у нас ещё и проклятое озеро — всегда абсолютно спокойное, без подводных течений и омутов. Раз в год это озеро забирает к себе человека — либо ребёнка, либо взрослого. Люди там всегда тонут в хорошую и ясную погоду при спокойной воде. Проклятие этого озера вроде бы тоже связывают с Чёрной Дамой. В тех местах растёт дуб, здоровый — в три обхвата. В войну около него, как рассказывают, немцы расстреляли полторы тысячи евреев. Да и вообще, в этих местах происходит много таинственного, всего и не расскажешь. Вот, например, мне в детстве бабушка рассказывала, что когда была молодой, частенько видела, как бегущая через дорогу кошка вдруг делала кувырок через голову и дальше скакала уже зайцем. Представляешь?

— А, знаешь, Гриша, представляю. Даже очень хорошо. Работа у меня такая, так что не удивил, — развела я руками. — Но всё равно интересно. У нас в деревне, ну, там, где дача — тоже всё пропитано легендами, многие живущие там бабки болезни неизлечимые запросто заговаривают. Так что, друг мой ситный, суеверий и чудес средневековых везде хватает. Но иногда, как обо всём этом подумаешь — дрожь пробирает.

— Это точно, — Рудович зачем-то посмотрел на часы. — Ну всё — заочную экскурсию по нашему городу я для тебя провёл. Может, теперь ты поделишься своими проблемами? — внимательно посмотрел на меня Рудович.

— Я сама, честно говоря, особо не в курсе. Ночью мне позвонила подруга, та самая, которую вы по просьбе Тарасова охраняете, напустила туману, говорит, убить её хотят.

— Убить? — несказанно удивился Рудович, — ну в нашей Республике это вряд ли. Попугать — ещё поверю, но чтобы жизни лишить? Вообще-то у нас здесь спокойно. А за что убить-то хотят?

— Понимаешь, Томка у нас хозяйка сети антикварных салонов. Занимается всякими древностями. Но что привело её в Белоруссию, я сама пока ещё не до конца понимаю, — слукавила я.

— Антиквариатом, говоришь? Ну, эта задачка как раз для первоклассника. Небось, сокровища Радзивиллов ищет? — Вдруг резко спросил мой друг и внимательно посмотрел мне прямо в глаза. — Что, угадал? — усмехнулся капитан. — А говоришь, не знаешь. Да ты не тушуйся, чем смогу — помогу. Только лучше твоей подруге поиском чего попроще заняться. Не один уже человек через эти сокровища голову здесь сложил. У нас в Беларуси даже специальный государственный следственный комитет по поиску этих сокровищ создали. Ну, сама понимаешь, — как говорится, учитывая большую историческую и культурную ценность и так далее и в том же русле. Но результатов, честно тебе скажу — пока никаких. Все эти несметные сокровища ещё в наполеоновскую кампанию как в воду канули. Так что если хочешь моего доброго дружеского совета, то забирай свою подругу и быстренько возвращайтесь от греха подальше в свою Москву. Я могу отпроситься на пару дней и проводить вас до столицы, но это так, на всякий случай. На территории Белоруссии, конечно, вам опасаться нечего, а вот после пересечения границы всё может быть.

— Ты так говоришь, потому что Томку совсем не знаешь. Она если что себе в голову втемяшила, с места ни за что не сдвинешь. Кстати, ты не можешь проверить для меня сводки происшествий за последние несколько дней?

— Для тебя — запросто. А что конкретно интересует? — заметно напрягся Рудович.

— Было ли в последнее время, скажем, неделю, зафиксировано обнаружение каких-либо неопознанных трупов, — просто сказала я.

— А в чём дело-то? Подруга твоя, насколько я понимаю, жива и здорова, — поперхнулся лимонадом Рудович.

— Дело в том, — начала медленно колоться я, — что несколько дней назад, по словам гражданки Лурье, у неё бесследно пропали водитель и начальник охраны. А это, смею тебя заверить, люди в высшей степени подготовленные, и просто так в обиду себя бы не дали. И работают они у Томки уже несколько лет, так что мне трудно представить себе обстоятельства, при которых они могли бы оставить мою подругу вообще без всякой охраны даже на несколько минут. По крайней мере, на моей памяти такое случилось впервые. Правда, Томка сказала, что Жора оставил с ней своего сотрудника, некоего Славика. А когда начальник охраны с водителем со встречи с Базилем не вернулись, Томка сама отправила этого самого Славика искать пропавших. Ну и тот, само собой, тоже пропал. И до сих пор никто из них не объявился. Согласись, ситуация складывается дерьмовая.

— Хорошо, я сейчас же позвоню и этот вопрос выясню. Только ты сама понимаешь, что если в последнее время что-то подобное было, то, считай, застряли вы здесь надолго. Опознания, допросы и прочие следственные действия у нас проводятся очень тщательно и без спешки. В двух словах — обстоятельно и не торопясь. Так уж заведено. Ну так что, я звоню?

— Звони. Всё равно этот вопрос необходимо прояснить. Томка без своей охраны с места не сдвинется. Не в её характере делать ноги, бросив своих сотрудников в беде. Даже если эти сотрудники — бывшие офицеры ГРУ.

— Ничего себе, — присвистнул Рудович, — как говорится, не было печали, да подруга приехала. Это я про тебя.

— Да уж поняла. Давай звони. — Я поудобнее устроилась на скрипучем стуле с бутербродом в руке, — и заодно проверь, не было ли каких ориентировок на автомашину «Мерседес ML» серебристого цвета, госномер российский — три семёрки, регион московский, — окончательно решила обнаглеть я.

* * *

…За ограждение из трепещущей на ветру красно-белой полосатой ленточки меня не пустили. Пока мы с Рудовичем добирались до места, совсем стемнело, и всё происходящее внутри ярко освещённого автомобильными фарами круга мне разглядеть не удавалось. Я видела только тускло отливающий серебром бок Томкиного автомобиля, который стоял на обочине с распахнутыми дверками, деловито снующих вокруг него экспертов-криминалистов, да кучку оперативников в штатском, понуро куривших в сторонке. Вокруг темнел лес и пахло ёлками. Начал накрапывать противный холодный дождь. Когда я уже выкурила, наверное, полпачки сигарет, ко мне, наконец, подошёл Рудович.

— В машине пусто. Вокруг на песке чёткие следы трёх человек. Давность примерно сутки-двое. Место довольно глухое, погода все последние дни стояла сухая и следы прекрасно сохранились. Эти трое некоторое время постояли около машины, а потом пошли вон туда. — Рудович махнул в сторону темнеющего леса. — Там старое заброшенное кладбище. Дальше овраг и замурованный немцами ещё во время войны вход в подземный ход. Сейчас кладка наполовину разобрана. Думаю, что это постарались такие же охотники за сокровищами, как и твоя подруга. По кладке видно, что разобрали вход давно. Щель довольно узкая, но при сильном желании, пусть и с трудом, туда вполне сможет протиснуться взрослый человек. Дай сигарету. — Рудович долго прикуривал на ветру, прикрывая зажигалку ладонями. Наконец, справившись с капризным пламенем, он крепко затянулся и, выпустив целое облако дыма, посмотрел на меня.

— Больше ничего? — упавшим голосом спросила я.

— Пока это всё. — Должен подъехать кинолог с собакой. Попробуем проработать след от машины, правда, сейчас уже и так понятно, что ведёт он в подземелье. Но до утра соваться туда всё равно не стоит. Ещё во время войны практически все входы под землю очень тщательно минировались немцами. Какие-то из них, правда, обезвредили после войны, так как по этим подземельям лазили по своим секретным делам энкэвэдэшники, но какие именно, сейчас уже не разберёшь. В любом случае, спускаться туда ночью — дело опасное, а главное — до утра абсолютно бесперспективное. Этих подземных ходов ещё во времена шляхты было нарыто многие десятки километров. Так что ты, наверное, лучше поезжай сейчас в гостиницу, я выделю тебе машину. И постарайся хорошенько выспаться. А утром я приеду и мы подумаем, что делать дальше. Всё равно, кроме брошенной автомашины, у нас сейчас ничего нет. А это в любом случае не повод для проведения каких-либо серьёзных оперативных мероприятий. Сама знаешь. Тем более, что у нас нет даже заявления твоей подруги о пропаже её охраны. Утром съездим в больницу, гражданка Лурье напишет заявление и мы подумаем, в каком направлении нам двигаться дальше. Да, и ещё. Я хочу, чтобы ты знала — получить санкцию на проведение поисковых работ в подземельях Несвижского замка будет очень непросто.

— Почему? — удивилась я.

— Видишь ли, это сопряжено с большим количеством сложностей, отнюдь не бюрократического характера. У нас с этим проще, чем у вас в России. Но ты должна понимать, что для получения санкции на обследование этих чёртовых подземелий нужны очень веские причины. А их-то как раз пока что у нас нет. Кроме того, подземные ходы очень опасны даже для опытных спелеологов, и разрешение на исследование таких объектов у нас в Беларуси возможно получить, только если в состав поисковой группы будут входить именно такие обученные специалисты. А их, насколько мне известно, у нас немного, да и базируются они, по-моему, где-то в Минске. Так что, в любом случае, на согласование и прочие формальности может уйти несколько дней. А за это время может случиться всё что угодно. В конце концов, ваши «потеряшки» могут сами объявиться, как ни в чём ни бывало. Такие случаи в нашей практике, сама знаешь, встречаются сплошь и рядом. Правда, — Рудович сделал паузу и, аккуратно затушив сигарету, убрал её в карман, — бывает и по-другому. Одериха, — подозвал он водителя, — отвезёшь московскую гостью в нашу гостиницу и сразу пулей обратно. Понял?

— Так точно, товарищ капитан, — вытянулся в струнку сержант, — разрешите выполнять?

— Выполняйте, — Рудович повернулся ко мне и, по-дружески обняв, чмокнул в щёчку, — завтра я к тебе заеду с утреца, может, уже будут какие подробности, — с этими словами он дождался, пока я сяду в машину, и захлопнул за мной дверку…

* * *

Утром я проснулась от тихого стука в дверь. Посмотрела на часы и ахнула — половина десятого утра! Выползла из-под одеяла и, накинув халат, пошла открывать. На пороге стоял Рудович.

— Доброе утро. Ну ты как? Выспалась? — он вошёл в номер, и я сразу почувствовала, что от него пахнет свежестью и дождём, — ну и духотища у тебя. — С этими словами он подошёл к окну и распахнул створки.

— Привет. Подожди немного, я только умоюсь и приведу себя в порядок, — извиняющимся голосом пробормотала я и, чувствуя себя крайне неудобно от того, что только проснулась, в то время как Рудович, сразу видно, давно уже был на ногах, быстро заскочила в ванную комнату и плотно захлопнула за собой дверь.

— Ну что, удалось выяснить что-нибудь? — спросила я, выйдя из ванной и чувствуя восхитительный запах крепкого кофе.

— Удалось. Присаживайся. Давай быстренько позавтракаем, а то я с четырёх утра в бегах, голодный как чёрт. Мне тут жена наспех настругала бутербродов. — Рудович сделал приглашающий жест рукой.

— С удовольствием, — сказала я, присаживаясь к столу.

— Теперь о деле, — начал капитан, разливая из большого китайского термоса кофе. — Нашли мы ваших пропавших.

— Они живы?

— Увы. Ночью прибыла группа спелеологов из Минска. Меня сразу дёрнули на место. В общем, спустились мы в это подземелье. Жуткое местечко, должен я тебе сказать. — Рудович вздохнул. — Их нашли метрах в трёхстах от входа, вот посмотри, — он протянул мне стопку фотографий.

Я взяла снимки в руки. Скрюченные в предсмертной агонии тела лежали на тёмном песке недалеко друг от друга. Обезображенные гримасами ужаса лица мертвецов. Обрывки толстых верёвок на шее. Труп крайнего слева я узнала сразу. Это вне всяких сомнений был начальник Томкиной охраны Жорик, двух остальных я не знала. Жуть. Я вернула фотографии Рудовичу. Есть сразу расхотелось.

— Это они? — спросил Рудович с набитым ртом.

— По всей вероятности, да, — ответила я, — но я узнала только одного — Жорика. Остальных я никогда раньше не видела. Толстяк у стены, по всей вероятности — Базиль. А рядом с начальником охраны, скорее всего, Томкин водитель. Что с ними произошло? Судя по фотографиям, их задушили?

— В том-то всё и дело, что нет. У всех троих начисто отсутствуют признаки удушения — ярко выраженные странгуляционные полосы, вывалившиеся языки и тому подобные «прелести». Как, впрочем, и вообще какие-либо повреждения на теле. Но вот что совсем странно, — Рудович сделал паузу, — у всех троих обрывки верёвок на шее. И гримасы ужаса на лицах. Тебя ничего во всем этом не настораживает?

— Подожди, — я отставила чашку в сторону, — ты хочешь сказать, что они умерли от страха? А уж потом на шеи мертвецов накинули верёвку? Или сначала — верёвки? Ну это же полный бред! Не знаю, как насчёт остальных, но с Жориком, будь он в сознании, такой номер ни за что не прошёл бы. Я его знаю. Вернее знала, — поправилась я, — бывший сотрудник ГРУ, профессионал до мозга костей. Томка рассказывала, что в своё время он воевал в составе группы «Альфа», брал дворец Амина в Афгане. Даже не представляю, что его могло напугать до такой степени, — я внимательно вгляделась в ещё одну фотографию. — А это что за надпись на песке? Экспертам удалось разобрать?

— Ну ты — глазастая. Надпись интересная, но, к сожалению, нам ничего не даёт. Во всяком случае пока. Видимо, перед смертью из последних сил толстяк или, как ты его называешь, Базиль, нацарапал на песке только одну фразу: «Колье Барбары». Тебе это о чём-нибудь говорит? Только честно.

— Никого я никак не называю, — разозлилась я. — Говорю же, опознать могу только Жорика. А насчёт остальных… это вопросы скорее к Томке. По поводу этой надписи на песке, тоже лучше спросить у неё. Она мне говорила вчера что-то об этом злосчастном колье. Но я, честно говоря, слушала вполуха. Не придала особого значения, — вздохнув, я виновато развела руками. — И всё-таки я никак не могу понять, каким образом удалось «завалить» Жорика? Я уверена, без фармакологии здесь не обошлось.

— Думаю, если на них воздействовали какой-либо химией, патологоанатомы при вскрытии обязательно найдут следы, — пожал плечами Рудович.

— Кстати, о следах. На месте происшествия на песке должны были остаться следы нападавших. — И ещё… Если мне не изменяет память, Жорка никогда не расставался со своим пистолетом. Он всегда таскал с собой наградной «ТТ». Его нашли?

— Пистолет лежал рядом с трупом, — покачал головой Рудович и протянул мне ещё одну фотографию, — что интересно, из пистолета были произведены аж восемь выстрелов.

— То есть, ты хочешь сказать, что Жорка стрелял, пока не кончились патроны? — удивилась я.

— Точно. Причём все выстрелы были произведены в одном направлении. Как ты догадываешься, в глубину хода. Но попаданий не было ни одного. Все пули нашли и извлекли из скальной породы. Вообще, должен тебе сказать, что пули искать долго не пришлось. Все они легли очень кучно, как говорится, «в десятку». Вот только в кого стрелял начальник охраны, абсолютно непонятно. Такое ощущение, что он почувствовал в глубине подземного хода какое-то движение или, что вероятнее, выпустил всю обойму на звук. Потому как если бы он видел цель, то при такой кучности стрельбы, сама понимаешь, попадание было бы стопроцентно. Но, — Рудович развёл руками, — повторяю: кроме трупов его самого и его спутников в подземелье никого более обнаружить не удалось. Так что, увы, ни следов крови, ни следов ног там нет. В общем, свежие следы на месте происшествия отсутствуют.

— Не поняла, в каком смысле отсутствуют? Там же везде песок, во всяком случае на фотографиях, — искренне удивилась я.

— В прямом смысле. Да, кругом песок. Но повторяю: кроме следов пострадавших в подземелье вообще больше нет никаких следов. Ну если, конечно, не считать разбитого зеркала.

— Какого зеркала? — встрепенулась я. — Ты же сказал, следов никаких нет?

— Да ерунда всё это. Недалеко от трупов мы нашли кучу осколков от зеркала. Но стекляшки старые. Мутные все и с въевшимся налётом. Сразу видно — лет сто там валяются. Ох, и не нравится мне всё это, — вздохнул капитан. — Ладно, давай пока не будем заморачиваться. Сейчас главное — провести опознание всех троих. Начнём решать проблемы последовательно, по мере, так сказать, их поступления. Давай, все-таки поешь чего-нибудь, и погнали за твоей подругой. Может, она внесёт хоть какую-нибудь ясность.

— Есть не буду, — упрямо мотнула я головой. — Что-то расхотелось. Поехали, — покосилась я на бутерброды и, вновь почувствовав приступ тошноты, решительно встала из-за стола.

Мрачный прогноз Рудовича насчёт проблем оправдался на все сто процентов. Даже на двести. Это мы поняли сразу, как только подъехали к больничному корпусу, где лежала Томка. Также стало ясно, что о поступательном появлении неприятностей можно было уже точно забыть. Они обрушились на наши грешные головы с неумолимостью снежной лавины. Вся автомобильная стоянка перед больницей к нашему приезду уже была буквально забита милицейскими машинами. Я даже почувствовала, как внутри меня сразу что-то оборвалось и внизу живота образовалась неприятная холодная пустота. В груди же настолько быстро стал разрастаться ледяной ком, что стало трудно дышать. Едва мы въехали на территорию больницы и с большим трудом втиснули мой здоровенный «Лендровер» среди братьев его меньших, как у Рудовича настойчиво запиликал мобильный телефон. Капитан несколько секунд сосредоточенно хлопал себя по пиджаку, пытаясь сообразить, откуда идёт вызов. Наконец, нащупав трубку в нагрудном кармане, он выудил телефон и, едва выслушав неизвестного собеседника, с досадой саданул рукой по колену и всем корпусом развернулся ко мне.

— Твоя подруга исчезла из больницы. И, по всей видимости, не по своей воле, — последние слова Рудович договорил, уже выскочив из машины и устремившись к синему микроавтобусу, на котором, как я сразу догадалась по красной надписи по борту машины: «Сьледчае ўпраўленьне Беларусі», прибыла дежурная бригада следователей.

Я кинулась было следом, но мне тут же преградил дорогу здоровенный детина в серой милицейской форме с сержантскими знаками различия. Проворно наклонившись и прошмыгнув под его широко расставленными руками, я тут же оказалась в объятиях следующего.

— Рудович! — только и смогла крикнуть я, привлекая таким незамысловатым образом внимание своего друга.

Однако он, на мгновение обернувшись, бросил на меня лишь мимолётный взгляд и досадливо махнул рукой: «Мол, подожди пока там». Лишившись поддержки, я в считанные секунды была вежливо, но настойчиво оттеснена к своему автомобилю, где сержант приказал мне сесть за руль и немедленно покинуть территорию больницы. Я, едва сдерживая слёзы обиды и стараясь утихомирить бешеное сердцебиение, выехала за ворота и припарковалась на гостевой стоянке по другую сторону от полосатого шлагбаума.

Прождав битых два часа и изнывая всё это время от жары и нетерпения, я хотела было уже вернуться в гостиницу, как дверь машины распахнулась и в салон ввалился Рудович.

— Дай сигарету, — попросил он, — а то мои закончились. Закурив, он сделал несколько жадных затяжек и посмотрел на меня. Я его не торопила. По себе хорошо знала, как необходимо сделать паузу после всей лавины информации, свалившейся на голову и, вычленив главное, коротко и ясно изложить суть произошедшего, не тратя понапрасну лишнего времени на второстепенные подробности.

— Значит, так, — наконец собравшись с мыслями и аккуратно затушив сигарету в пепельнице, начал Рудович. — Вчера вечером, после того, как врачи закончили вечерний обход, медсестры раздали таблетки и сделали все процедуры, а больные улеглись спать, медперсонал разошёлся по своим помещениям. Врачи смотрели до полуночи футбол в ординаторской, сестры тихо отмечали день рождения своей коллеги в сестринской. Дежурная медсестра находилась на посту. Впрочем, изредка покидая его по нужде, но надолго не отлучалась. Словом, всё было как обычно. Таким образом, ночь прошла абсолютно спокойно. Неприятности начались только утром. Поскольку твоя подруга находилась в отдельном боксе и все уколы ей были назначены на одиннадцать утра, никто из медперсонала больницы к боксу до этого времени не приближался. Так вот. Ровно в одиннадцать медсестра отправилась в палату твоей подруги, чтобы сделать инъекцию. Она-то и подняла тревогу. Сначала ей показалось, что наши сотрудники, дежурившие около бокса, просто задремали. Она осторожно прошла мимо них и открыла дверь в палату. Не обнаружив пациентки на месте, она решила, что больная ещё не вернулась с завтрака. Но и в столовой пациентки не оказалось. Тогда медсестра отважилась всё же потревожить спящих охранников. И тут оказалось, что мирно сидящие в расслабленных позах лейтенанты КГБ Бровчик и Кухарчик мертвы. Место же нахождение твоей подруги на данный момент неизвестно. Очевидно только, что на территории больницы её нет.

Я во все глаза смотрела на Рудовича и никак не могла собрать свои мысли, как говорится, «в кучу». Услышанное мною было столь неожиданно, что мозг упорно не желал верить в происходящее. Видимо, прочитав полное смятение на моём лице, Рудович прикурил ещё одну сигарету и попытался утешить меня:

— Уже создана специальная следственная группа с самыми широкими полномочиями. И дело, как ты понимаешь, поставлено на контроль генеральной прокуратуры.

— А кое-кто только вчера пытался мне доказать, что на территории вашей Республики такое вообще невозможно. А тут мало того, что похитили человека, гражданина, заметь, другой страны, так ещё и ухлопали двух сотрудников КГБ. И что теперь ты намерен предпринять?

— Наташка, я нахожусь на службе и самодеятельностью заниматься позволить себе не могу. Да и тебе не дам. Всё очень серьёзно. Сначала погибли два бывших офицера «Альфы» и гражданин Франции, а теперь двое наших сотрудников. Твоя подруга явно влезла во что-то очень опасное. И у меня нет никаких сомнений в том, что все её рассказы про сокровища Радзивиллов она сочинила только для отвода глаз. Здесь дело явно в чём-то другом.

— В чём другом? — взорвалась я, — Томка занималась только антиквариатом. В детстве, сколько я её помню, она коллекционировала значки, марки, монеты и даже спичечные этикетки. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда она выросла, у неё появился интерес к более серьёзным предметам старины. Все остальное — наркотики, политика, торговля оружием и нефтью, а также тому подобные вещи, которые ты, по-видимому, имеешь в виду, её совершенно не интересовали. Она в таких делах попросту абсолютно ничего не смыслила. Уж я-то знаю её, как облупленную.

— Ну это как на всю эту историю посмотреть. Ты сама говорила, что она провезла на территорию Беларуси просто астрономическую сумму, да ещё в валюте. Откуда ты можешь с такой уверенностью говорить, что она не могла ввязаться в какую-нибудь грязную историю с теми же наркотиками? Люди со временем меняются. — Рудович внимательно посмотрел мне в глаза и добавил, — тем более люди, располагающие такими большими деньгами.

— Чушь собачья, — уверенно заявила я, — ещё раз повторяю тебе, я уверена на все триста процентов: Томка приехала на поиски сокровищ Радзивиллов и не более того. Ваше право, конечно, прорабатывать и другие версии, но поверь мне на слово — вы только напрасно потеряете драгоценное время. Кстати, сейчас у вас хоть какие-то рабочие версии уже наметились?

— По происшествию в горбольнице возбуждено уголовное дело по двум статьям — двойное убийство и похищение человека, — пожал плечами Рудович, — а дальше видно будет.

— Что будет видно? — свирепо вскинулась я, — будем ждать, пока не произойдёт ещё одно убийство? Моя подруга находится в эту минуту в смертельной опасности, а ты предлагаешь мне сидеть сложа руки и ждать, пока у вас появятся хоть какие-то версии? Ты что, издеваешься?

— Не кипятись. Я считаю, что, по крайней мере на данный момент, твоей подруге как раз ничего не угрожает. Самое страшное, что могло случиться, уже произошло. Её похитили. Согласись, если бы её хотели убить, то без особого труда сделали бы это ещё в больнице. Ведь так? Поэтому самое разумное, что мы можем предпринять на данный момент, так это разделиться. Ты поедешь в гостиницу, постараешься успокоиться и обдумать всё не спеша, без эмоций. Ты же опер, в конце-то концов. Восстановишь в памяти все ваши с ней разговоры до мельчайших подробностей. Может, что и вспомнишь полезное. А я поеду к себе в отдел, поговорю с экспертами и операми. Возможно, они что-то тоже уже нарыли. Добро?

* * *

Рудович заявился ко мне в гостиницу только под вечер. Причём злой, как чёрт. Что на него было совершенно непохоже. Скупо поздоровавшись и быстро скинув в прихожей промокшие насквозь туфли и плащ, как был, в мокрых носках прошлёпал к бару, оставляя за собой на паркете тёмные следы и, открыв стеклянную дверку, не мешкая, первым делом свернул пробку с литровой бутылки виски.

Наплескав себе полный стакан и опрокинув в себя приличную дозу крепчайшего напитка, капитан фыркнул, помолчал несколько секунд, видимо прислушиваясь к внутренним ощущениям, не спеша закурил и, блаженно вытянувшись в кресле, наконец изрёк:

— Извини, продрог до самых костей. Тебе плеснуть?

Я отрицательно качнула головой:

— Давай сначала о деле. Есть что-нибудь?

— Честно говоря, информации пока — кот наплакал. По трупам, обнаруженным в подземелье, пока ничего не ясно. Официально, по результатам вскрытия, причина смерти — ВКС. То есть внезапная коронарная смерть. Ты, я думаю, знакома с этим термином. Неофициально же эксперты называют причину смерти — страх. Я многое повидал в этой жизни, но с таким выражением ужаса на лицах покойников сталкиваюсь впервые. Это даже не страх в привычном понимании этого слова. Скорее у них на лицах застыла совершенно не поддающаяся описанию гримаса какого-то животного ужаса. Как вспомню, так до сих пор мурашки по всему телу. — Рудович опять потянулся к бутылке. — И ещё эти верёвки на шеях покойников. Эксперты утверждают, что на вид они очень старые и ветхие. А посему, задушить ими невозможно даже младенца, не то что троих здоровых мужиков. Но в любом случае обрывки верёвок отправлены на экспертизу. Думаю, что к утру уже будет результат.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что эти верёвки не что иное, как некий знак, оставленный нам убийцей?

— Вот именно. Маньяком попахивает. Только этого нам не хватало, — вздохнул Рудович.

— В таком случае, убийство сотрудников Томкиной охраны никак не связано с её похищением. Просто оказались ребятки не в том месте и не в то время. Кстати, я тут прикинула: люди, которые вышли сначала на Базиля, а потом угрожали и похитили Томку, были совершенно не заинтересованы в смерти Базиля. Не стали бы они в самом деле резать курицу, которая должна была в скором времени им снести золотые яйца.

— Это как раз очевидно. Как, впрочем, и то, что эти люди решились на похищение твоей подруги только после того, как узнали о смерти Базиля. Вот только откуда они могли так быстро узнать о случившемся? Если они не причастны к убийствам в подземелье? Совершенно непонятно. А убедившись в том, что Базиль мёртв, они, что вполне логично, незамедлительно вышли на гражданку Лурье и, не желая больше рисковать, похитили её.

— Вероятнее всего они вели постоянное наблюдение за Базилем и всеми его перемещениями и контактами.

— Другого объяснения этому я пока не вижу. Хотя…

— Подожди, — остановила я его, — а что по вашим сотрудникам?

— Вот тут начинается самое интересное. — Рудович добавил в стакан виски, выпил и, поморщившись, взял бутылку в руку. — Смотри-ка, целых 42 градуса, а совсем не берёт. — Так вот. Оба сотрудника погибли от огнестрельных ранений в область сердца. Выстрелов никто из медперсонала больницы не слышал. Вероятно, стреляли из пистолета с глушителем. Баллистика пока не готова, но уже сейчас можно сказать, что стреляли, по всей видимости, из «ТТ». Ствол убийца забрал с собой. Убийца не только не произвёл контрольных выстрелов, но даже не озаботился тем, чтобы собрать стреляные гильзы. Хотя время для этого у него определённо было. И предостаточно. Далее. Тела сотрудников не перемещали. Из чего можно сделать вывод, что в момент убийства они оба находились на тех же местах, где их обнаружили.

— Значит, скорее всего, они знали убийцу в лицо и его приближение не вызвало у них абсолютно никаких подозрений. С какого расстояния были произведены выстрелы? — спросила я.

— Стреляли практически в упор. На обмундировании убитых сотрудников и в раневых каналах обнаружено большое количество сгоревшего пороха. — Рудович с силой смял сигарету в пепельнице.

— Если ваши сотрудники подпустили убийцу так близко, значит стрелял человек, которого лейтенанты, по-видимому, хорошо знали в лицо.

— Ну это как раз и необязательно. Я думаю, скорее убийца был со стороны и просто воспользовался белым халатом, либо нашей формой. Мы проверили: в данном отделении больницы за последние три недели не было каких-либо изменений в кадровом составе. Никто не увольнялся и никого из новеньких на работу в этот период не оформляли. Всех сотрудников больницы уже опросили, но никто ничего не видел и не слышал. Правда, днём были практиканты из медучилища, но, я думаю, этих в расчёт принимать не стоит. Второй курс, совсем ещё дети.

— В общем, насколько я поняла, у вас ничего конкретного нет.

— Действительно, пока нет результатов экспертиз, идут первичный сбор материалов и поиск свидетелей, а также работа с агентурой, я бы не стал так категорично ставить вопрос. Сама знаешь, со временем обязательно объявятся свидетели…

— Вот именно, что со временем. А у меня, как ты догадываешься, его-то как раз и нет. Ждать, пока раскрутится ваша неповоротливая следственная машина и даст первые результаты по делу, можно достаточно долго. Ты хоть это понимаешь?

Рудович согласно кивнул и плеснул мне в бокал немного виски:

— Я тут, знаешь, что подумал? Есть у меня один человечек, который, уверен, поможет нам в плане поиска необходимой информации, от которой, возможно, и удастся оттолкнуться.

— Слушаю тебя внимательно, — я поудобней расположилась в кресле и приготовилась слушать.

— Поскольку ты утверждаешь, что твоя подруга приехала в Беларусь на встречу с человеком, якобы обладающим сведениями о местонахождении сокровищ Радзивиллов, то это дело, если, конечно, взглянуть на него в этом ракурсе, приобретает особую государственную важность. И потом, если всерьёз принимать эту версию за рабочую, то нам, на мой взгляд, нужно плясать от надписи, оставленной на песке Базилем. А именно, для начала необходимо хотя бы просто выяснить, что собственно из себя представляет это самое колье Барбары. И что в нём такого особенного, если за ним такой след из трупов тянется. Колье — это единственная на сегодняшний день более-менее серьёзная версия. Согласна?

— Возможно, ты и прав. По крайней мере, Томка придавала этому украшению очень большое значение. Правда, насколько я помню, она утверждала, что раздобыть какую-либо информацию об этом колье просто невозможно, — с сомнением покачала я головой.

— Я знаю, к кому мы можем обратиться за помощью. И если нам не сможет помочь этот человек, то, скорее всего, это не сможет сделать больше никто. Я говорю о своей школьной учительнице истории Галине Николаевне.

— Рудович, ты что же, всерьёз считаешь, что простая школьная училка может обладать некоей секретной информацией, которую свято хранили столько лет потомки управляющего дома Радзивиллов?

— Во всяком случае, она прекрасно знает не только историю семьи Радзивиллов, но и долгое время собирала любую информацию о судьбе пропавших сокровищ. Ещё раз повторяю, если кто-то и может помочь нам разобраться в этом деле, то это только она. К тому же её покойный муж, насколько я помню, в семидесятых годах долгое время возглавлял наше городское «угро» и нам, как говорится, сам бог велел ознакомиться с семейным архивом моей учительницы.

Москва, Следственная тюрьма НКВД СССР, май 1941

— Об этом, я полагаю, вам лучше всех рассказали бы ваши генералы Тучков и Барклай-де-Толли, — тихо ответил князь Леон, промокнув кончиком платка разбитую губу.

Следователь Гоглидзе смерил поникшую фигуру сидящего перед ним человека презрительным взглядом: — Шутить вздумал? Я тебе пошучу! Гнилой ты всё-таки человечишка, хоть и князь. Тебя, можно сказать, по-хорошему просят рассказать, а ты кочевряжишься тут передо мной, аристократа из себя корчишь. Тебе же всё равно «вышак» ломится. А так есть шанс выбраться отсюда живым и почти здоровым. Или ты думаешь, что если тебя сразу не кончили, тогда, в 39-ом, так и теперь тебе эти выкрутасы с рук сойдут? Даже не надейся. Советская власть, конечно, гуманно относится ко всем без исключения. Даже к таким недобиткам, как ты, но и её терпение не вечно. Последний раз спрашиваю: где в твоём долбаном замке спрятаны ценности?

В этот момент в кабинет зашёл майор НКВД Азаров. Следователь резво отскочил от арестованного к своему столу и вытянулся в струнку.

— Товарищ майор, провожу допрос…

— Вы свободны, лейтенант! — процедил сквозь зубы майор.

— Как вы себя чувствуете? Есть ли жалобы, просьбы? — сев за стол следователя, едва за тем закрылась дверь, спросил Азаров.

— Жалобы? — удивился Леон. — Нет. Жалоб и просьб у меня нет, — потрогав разбитую губу, твёрдо ответил князь.

— Хорошо. Тогда не будем терять время и сразу перейдём к делу, — майор доброжелательно улыбнулся, — о чем вы беседовали со следователем?

— Беседовали? — опять вопросом на вопрос ответил князь. — Хорошо, пусть так. Как вам будет угодно. Господин следователь спрашивал меня, где я спрятал фамильные драгоценности в ноябре 1939 года, в ночь перед приходом в Несвиж Красной Армии.

— И что вы ему ответили? — прищурился майор.

— Я уже не один раз отвечал на этот вопрос. Если будет угодно господину майору, я отвечу ещё раз. В Несвижском замке ещё после захвата его русскими войсками в 1812 году не осталось абсолютно никаких ценностей. И в конце 1939-го там также никаких драгоценностей в интересующем вас имении не было. Последнее время мы жили довольно скромно… Вы спросите прямо, что конкретно вас интересует. Что-то определённое или мы всё-таки говорим сейчас о ценностях вообще? Поймите меня правильно. Для меня как потомка рода Радзивиллов бесценной драгоценностью может являться даже маленькая серебряная ложечка, которой меня кормила в детстве нянька… Поэтому…

— Хорошо. — Азаров перебил князя и уселся за стол, открыл принесённую с собой папку и принялся шелестеть бумагами. — Здесь у меня, — офицер многозначительно постучал согнутым указательным пальцем по папке, — копии переписки хорошо известной вам Ганны Радзивилл, проживающей сейчас во Франции, со своей родственницей, называть её имя я не буду. В этом пока нет необходимости. В своём письме Ганна интересуется, каким образом можно списаться с сыном вашего управляющего Янеком, проживающим сейчас на Мальте. Как вы думаете, с какой целью ваша родственница разыскивает сына бывшего управляющего замком?

— К моему большому сожалению, я не могу ничего сказать по этому поводу. Я это письмо, естественно, не читал, но если там нет никаких подробностей, это означает только, что у Ганны есть какое-то сугубо личное дело к Янеку. И, весьма возможно, здесь вообще замешаны дела сердечные. Ганна девушка молодая, а Янек, насколько я знаю, тоже молод и, как я слышал, хорош собой. Откуда мне знать? — пожал плечами князь.

— Нет. — Азаров встал и вплотную подошёл к князю, — дела амурные, к сожалению, здесь ни при чём. Ганна прямо интересуется у вашей родственницы о судьбе некоего колье. Та ей отвечает, что этого не знает никто, но всё же советует обратится с этим вопросом к вашему бывшему управляющему или к его сыну. О чем идёт речь? Что это за колье? И я хочу знать, по какой причине оно так интересует Ганну? И почему следует обратиться с этим вопросом именно к Янеку?

— Господин майор, я, кажется, знаю, о чем идёт речь в этом письме. Вероятно, Ганну интересует колье, которое в своё время, очень давно, привёз из Константинополя мой далёкий предок Ян Бородатый. Но вынужден вас разочаровать. Оно пропало из замка ещё в конце семнадцатого века. И больше в нашей семье эту драгоценность никто не видел. Произошло это, кажется, в самый канун свадьбы Великого Канцлера Литовского Кароля и Анны Сангушки. Больше я об этом ничего не знаю.

— Но почему княжна вспоминает об этом колье спустя больше ста лет? Вам не кажется это странным?

— Абсолютно не кажется. Молодёжь часто интересуется семейными легендами и преданиями. Это вполне естественно в их возрасте. Когда-то и мы были такими же неисправимыми романтиками. Так что я не стал бы на вашем месте придавать такое значение романтическим настроениям столь юной особы.

— И к какой из многочисленных семейных легенд вашего рода восходит история этого колье? — Азаров снова сел за стол и приготовился записывать.

— Увы, господин майор, эта грустная история, подробности которой мне действительно неизвестны, — пожал плечами Леон, — прошло столько времени с тех пор. Бабушка моя мне наверняка рассказывала эту красивую сказку в детстве. А я, признаться, был не очень внимательным слушателем. Помню только, что речь шла о несчастной любви. Болтали, что якобы бы Кароль был влюблён до своей женитьбы на Анне Сангушке в городскую простолюдинку. Совершенно невероятная история. Я лично считаю, что это всё сказки. И в то время быть такого просто не могло…

Дачный посёлок, близ Несвижа, наши дни

Как выяснилось, бывшая учительница Рудовича проживала достаточно далеко за городом, на собственной даче. Свою городскую квартиру, вероятно зарабатывая таким образом существенную прибавку к пенсии, она сдавала. Поэтому мы подъехали к аккуратному дачному домику, стоящему за забором из сетки рабицы, густо увитым диким плющом, поздно вечером. Рудович привычно толкнул скрипучую калитку и уверенно прошёл по выложенной старым щербатым кирпичом дорожке прямо к деревянному крыльцу, тускло освещённому мутной лампочкой, вокруг которой вилась туча мошкары. Я тут же сделала вывод о том, что мой друг бывал здесь уже не раз, что было для меня неожиданностью. Лично я не могла похвастаться такой привязанностью к своим школьным учителям.

Ерёмкина Галина Николаевна оказалась невысокого роста крупной женщиной с хитрым прищуром глаз на приятном открытом лице, достаточно приветливой и проворной для своих лет. Она очень обрадовалась неожиданным гостям и, по-деревенски причитая, проводила нас в большую уютно обставленную старомодной, но добротной мебелью комнату, сразу усадив за большой круглый стол. Пока хозяйка дома вместе с Рудовичем хлопотала на кухне, я внимательно огляделась по сторонам. В приглушённом свете низко нависшего над столом старого матерчатого абажура, освещавшего комнату мягким зеленоватым светом, я разглядела на обшарпанном деревянном комоде неплохую коллекцию фарфоровых статуэток ещё советского периода, среди которых были несколько штук определено уникальных. Например, статуэтку «Сталин и дети», по крайней мере в Москве, можно было без труда и почти мгновенно продать никак не меньше чем за пару тысяч долларов. Спасибо моей подруге Томке, хозяйке сети антикварных магазинов — поднатаскала меня в своё время. Поэтому первую мысль о том, что старая училка Рудовича сдаёт городскую квартиру для дополнительного заработка, я мгновенно отбросила. Уж слишком хорошая и вполне профессионально подобранная коллекция фарфора красовалась на старом комоде. Человек, собравший её, не мог не знать истинной стоимости безделушек. Над комодом висели несколько десятков групповых фотографий школьников в потемневших от времени простых деревянных рамках. Я встала и подошла поближе. С чёрно-белых снимков, вне всякого сомнения, на меня смотрели многочисленные ученики Галины Николаевны.

— А вот и мы, — услышала я за спиной приятный голос хозяйки, — это всё мои ученики, — с гордостью кивнула она на фотографии. Присаживайтесь к столу и рассказывайте, что вас привело ко всеми позабытой старухе.

— Ну полноте вам, Галина Николаевна, — зачем же так. — Ученики ведь к вам часто захаживают? — смутился Рудович.

— Пока в городе жила, частенько бывали. А сейчас всё реже и реже. Оно и понятно — у всех семьи, дети, работа. Да и проблем сейчас с нашей жизнью выше крыши. Но я не в обиде. Ладно, давайте быстренько присаживайтесь к столу и рассказывайте, зачем пожаловали, а то вижу, как у вас глаза-то горят.

— Мы к вам, Галина Николаевна, собственно вот по какому делу. — улыбнулся Рудович, — даже не знаю с чего и начать.

— Говорите, как есть, Григорий, что за нужда заставила вас тащиться так далеко за город, да ещё в такую поздноту. Чем могу обязательно помогу. — подбадривающе улыбнулась в ответ старая учительница.

— Нас интересует колье Барбары, — видимо, собравшись с силами, выпалил Рудович.

Даже в полумраке комнаты было видно, как мрачная тень пробежала по лицу пожилой женщины.

— А что именно вас интересует?

— Ну, хотелось бы понять в общих, так сказать, чертах, что имеется в виду, когда упоминается этот предмет, — начал мямлить Рудович.

— Кем упоминается? — тут же быстро спросила учительница.

Видя, что вопрос поставил моего друга в тупик, я решила взять инициативу в свои руки:

— Понимаете, Галина Николаевна, из-за этого пресловутого колье похитили мою близкую подругу, и сейчас ей угрожает смертельная опасность. Перед похищением в подземелье Несвижского замка были убиты её охранники и ещё один человек. Вот он-то перед смертью и успел начертить на песке всего пару слов: «колье Барбары»…

— Понятно, — прервала меня женщина и, взглянув на меня, продолжила:

— Видать, не упокоился ещё дух красавицы Барбары…

Против нашего ожидания, Галина Николаевна не сказала нам больше не слова, а молча встала из-за стола и вышла в другую комнату. Не успели мы с Рудовичем удивлённо переглянуться, как тут же вернулась хозяйка дома, неся в руках довольно большую картонную коробку, перевязанную замусоленными тесёмками. Молча поставила её перед нами прямо на стол со словами:

— Здесь, я думаю, вы найдёте всё, что вас интересует. От мужа осталось, — последние слова она произнесла еле слышно и совсем по-старушечьи, шаркая тапками по полу, удалилась.

Я осторожно придвинула к себе коробку и развязала тесёмки. На стол посыпались пожелтевшие газетные вырезки, старые фотографии, какие-то документы, отпечатанные на машинке, листки, скреплённые ржавыми канцелярскими скрепками, выдранные из записных книжек, ежедневников или просто школьных тетрадей в клетку, а то и в косую линейку с какими-то заметками, цифрами, номерами телефонов. Одна чёрно-белая фотография особенно привлекла моё внимание. На ней, обнявшись, стояли красивая девушка в простеньком свадебном белом платье и стройный молодой человек в строгом тёмном костюме. В невесте я без труда узнала хозяйку дома. Отложив фото в сторону, я продолжила разбирать документы. С первого взгляда было видно, что бумаги сложены без какой-либо системы, а проще говоря, просто собраны в кучу и небрежно засунуты в первую попавшуюся и подходящую по размеру коробку. Впрочем, возможно, кто-то до нас уже искал что-то в этих документах, а потом просто, как пришлось, запихнул всё обратно. Как бы там ни было, но я была искренне благодарна старой учительнице и за это. Я на глаз разделила кучу бумаг примерно на две части, одну оставила себе, другую же решительно придвинула к Рудовичу…

Через часа полтора от изучения документов меня отвлекло ровное сопение Рудовича. Я посмотрела на часы — половина третьего ночи. Потом перевела взгляд в сторону дивана, на котором примостился заваленный кучей бумаг мой друг. Он, устало подложив руки под голову, крепко спал. Я осторожно встала, выключила свет и, собрав документы, тихонько вышла на веранду, плотно притворив за собой дверь. Удобно расположившись в глубоком кресле, я разложила на коленях бумаги и опять углубилась в чтение:

…Родоначальником Радзивиллов считается Ян по прозвищу «Бородатый»…

…В 1492 г. в возрасте 18 лет Радзивилл Бородатый женился на 16-летней Эльжбете Гаштольд. В том же году молодожёны присутствовали на коронации Великого Князя Литовского и короля Польского Александра Казимировича. Пышная церемония проходила в Виленском соборе… — Томка говорила, что именно во время этой церемонии на Эльжбете было то самое колье. Но здесь упоминания о нём не было. Так, читаем дальше:

…Эльжбета Гаштольд, с которой Ян прожил 10 лет, родила ему пятерых детей, однако все они умерли в раннем возрасте.

От второго брака с Богданой Лукомской Ян имел двух дочерей.

Свою будущую третью жену Анну, дочь Станислава Кишки, он встретил, когда его брат Юрий попросил быть его сватом к Барбаре.

«…тем разом сватаючи Барбару Кишчанку, княжну, у её родичей Радзивилл вёл себя не как подобает свату, меньше говорил, а все молчал и смотрел на сестру невесты, чем немало её смутил…».

На тот момент он ещё был женат. После смерти Богданы, как только закончился положенный год траура, Ян сразу посватался к Анне.

Анна родила ему сыновей Николая и Яна, и дочь Анну. После этого брака с Анной, владения Яна Бородатого значительно увеличились, в качестве приданого он получил Олыку, Дубравы, Лахву, Нядреску, Несвиж, Узду, Шацк…

…В 1519 году неожиданно умирает брат Яна Войцех, епископ Луцкий. В начале 1542 года смерть настигла и сестру Анну. Следующей жертвой во всей этой череде смертей был брат Николай, Канцлер Великий Литовский. На его похоронах вельможи уже вполне открыто говорили об умышленных отравлениях. В том же 1542 году почувствовал себя плохо и сам Ян Бородатый. Предчувствуя свою близкую смерть, он оставил письмо, в котором просил короля и великого князя Сигизмунда I Старого взять под свою опеку его семью. Враги, решившие уничтожить род Радзивиллов, действовали очень хитро. Они использовали для убийств яд, действие которого было очень медленным и малозаметным для окружающих жертву людей, поэтому и казалось, что смерть их жертв наступала вследствие естественных причин. Ян Бородатый так и не узнал, кто его убийца. Многие в то время в Речи Посполитой были уверены, что убийца — это Бона Сфорца. Властная и очень коварная женщина мечтала только об абсолютной власти. Она быстро подчинила себе старого короля и не раздумывая пошла дальше. Теперь на её пути встали Радзивиллы. Они и стали её первыми жертвами. Среди вельмож прочно утвердилось мнение, что Сфорца люто ненавидела Радзивиллов за то, что король Сигизмунд Старый до женитьбы на Боне всерьёз интересовался Анной Радзивилл. Сфорца же в свою очередь видела красоту и ум Анны и очень боялась потерять мужа. Эта мысль буквально сводила её с ума и заставляла считать именно Анну своей самой серьёзной соперницей. А потому, не раздумывая вступила в смертельную схватку за сердце короля…

Посторонний шум за окном оторвал меня от чтения, и я прислушалась. Начиналась гроза. Первые крупные капли дождя дробью сильно забарабанили по стёклам. Сверкнула молния. Мне показалось, что за мокрым окном веранды промелькнула неясная тёмная тень.

Настольную лампу я выключила уже в падении. Едва я оказалась на полу, как со звоном разлетелось оконное стекло, лопнул розовый абажур лампы, осыпая меня осколками. Автоматная очередь тихо прошелестела над моей головой, пули пробежались по старым брёвнам, с противным визгом впиваясь в стену и осыпая меня щепками. Это продолжалось всего несколько секунд, и тут же всё стихло. Я осторожно перевернулась набок и прислушалась. Кроме шума дождя и ветра до меня не доносилось ни единого постороннего звука. Осторожно подняв голову, я решилась выглянуть из-за перевёрнутого мной в падении массивного кресла. Тут же с грохотом распахнулась дверь за моей спиной, и на веранду выскочил растрёпанный и сонный Рудович.

— Наташка, с тобой всё в порядке? — сразу бросился он ко мне, протянул руку, помог подняться.

— Да всё нормально, Гриша, — я, видя, что опасность миновала, стремительно вскочила с пола и, увлекая за собой Рудовича, бросилась наружу. Поскользнувшись на мокрых ступеньках, я с трудом удержала равновесие и решительно прыгнула в темноту. Сзади вполголоса чертыхнулся Рудович, запутавшийся в темноте в тюлевой занавеске, висевшей в дверном проёме. Дождь быстро набирал силу, стремительно переходя в ливень. Чёрное небо в гневе швыряло на землю ветвистые молнии. В их ослепительно-белых вспышках тёмными силуэтами проступали причудливые тени деревьев. В мгновение ока я промокла насквозь, одежда холодным панцирем неприятно липла к спине. Рядом тяжело задышал Рудович, который с пистолетом в руке успел сделать несколько кругов вокруг дома. И, естественно, безрезультатно. Я прислушалась. Где-то далеко впереди, за деревьями, завелась машина, раздался визг покрышек — и всё стихло.

— Ладно, пошли в дом, — тронула я Рудовича за рукав. — Всё равно в такой темноте никаких следов не найдёшь. — Я безнадёжно махнула рукой, — а за ночь дождь всё смоет. Даже если они и наследили.

— Стреляли из автомата с глушителем, — задумчиво проговорила я, проведя рукой по пулевым отверстиям в потемневших от времени брёвнах. — Интересно, как они нас вычислили? И ведь что характерно: убивать нас явно не собирались. Пальнули, я так понимаю, для острастки.

— Согласен, — пробормотал Рудович, круговыми движениями рук вытирая мокрую голову кухонным полотенцем с легкомысленными васильками. — Хотели бы завалить, дождались бы, когда мы выйдем из дома, и полоснули бы очередью от души. А так… Пуганули просто.

— Галина Николаевна, да не волнуйтесь вы так. Присядьте. — я заботливо взяла под руку бледную учительницу, которая выскочила на шум в одной ночной рубашке, зябко кутаясь в тёмную шаль. — И знаете, что? Сделайте-ка нам чайку. Да покрепче. Хорошо? — развернув напуганную женщину на сто восемьдесят градусов, подтолкнула к двери в дом. И обернулась к Григорию, — ну, что стоишь, как памятник Дзержинскому? Вызывай своих…

Пока хозяйка дома хлопотала у настоящего угольного и начищенного до блеска самовара, мы с Рудовичем быстро привели себя в порядок и в ожидании следственной бригады вышли покурить на свежий воздух. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался, небо стремительно светлело и прямо на глазах окрашивалось в розовый цвет — занималась заря.

— Ну, и что мы имеем? — задумчиво пробормотала я, не в силах оторваться от созерцания красот природы. — А имеем мы, товарищ капитан, пока дырку от бублика, и это не считая похищения Тамарки, гибели её охраны и смерти таинственного Базиля. Плюс двое погибших сотрудников вашего КГБ. Покушение на нас грешных я в расчёт уже не беру. Вот и как ты, Гриша, думаешь, может такая каша завариться вокруг какого-то то ли существующего, то ли вообще мифического колье? Что-то мне не очень верится…

— А я, если помнишь, — охотно подхватил мою мысль Рудович, — тебе сразу сказал, что вся эта сказочка про сокровища Радзивиллов была сочинена только для отвода глаз. Ну сама посуди. Ведь о том, что ты сорвёшься с места и прилетишь в Белоруссию, никто не знал?

— Никто. За исключением Томки. И если я правильно понимаю ход твоих мыслей, то сразу отвечу, что именно это всё меняет. Пойми, наконец, она просто позвонила мне и попросила помощи. Потому что ей на самом деле некому было больше звонить! А если её к тому времени плотно пасли, то и телефон, с которого она мне звонила, и номер в санатории, где она остановилась, скорее всего, были уже на прослушке. Так что, друг мой ситный, я не вижу ничего удивительного в том, что за мной тоже по прибытии было сразу же организовано наблюдение. А сейчас, когда Томка, — мой голос предательски дрогнул, — у них… тем более очевидно, что моё инкогнито, увы, давно таковым не является.

— Это как раз не проблема. Те, кто совершил все эти преступления, рано или поздно начнут делать ошибки, и один из этих проколов неминуемо станет для них роковым. Так всегда бывает.

— Да. Этим, как правило, заканчиваются преступная деятельность очень многих. Но в данном конкретном случае что-то мне подсказывает, что мы впервые столкнулись с чем-то совершенно иным. Тайным, что ли. Даже не знаю как сформулировать свою мысль. Понимаешь, нас с тобой хорошо натаскали раскрывать большие заговоры, громкие политические убийства и преступления, совершенные против огромной и мощной машины, именуемой государством. А вот, например, раскрытие убийства дяди Лёши, слесаря с соседнего механического завода, неизбежно и вполне закономерно заведёт нас в тупик. Потому как в среде, где вращался этот самый дядя Лёша, действуют совершенно другие законы, другие настроения и проблемы. По большому счету это враждебная нам среда со своими, часто не совсем понятными нам заморочками. Так и здесь. КГБ при всей своей несомненной мощи не может тягаться в проведении такого рода расследования с простым участковым, замотанным пустяковыми с нашей точки зрения делами, как например кража двух лифчиков и банного полотенца с верёвки около дома.

— Кстати, о верёвках, — вдруг услышала я за спиной знакомый голос.

Я обернулась. Рядом с чёрной кожаной папкой в руках стоял подполковник, который вместе с Рудовичем встречал меня в гостинице.

— Ой, — по-бабьи всплеснула я руками, — а мы и не слышали, как вы подошли. Прямо как ниндзя какой-то. А меня научите так же? — продолжила я «валять дурочку», несмотря на испепеляющий взгляд Рудовича, который, делая большие круглые глаза, отчаянно жестикулировал за спиной начальника, призывая меня к порядку.

— Отчего же не научить. Научу, а, вернее, покажу. Здесь нет ничего сложного, — подполковник, как и подавляющее большинство мужчин, оказался падким на лесть и отчаянно покраснел. Я так поняла, от удовольствия. — Вот привёз вам результаты экспертизы по верёвкам, обнаруженным на трупах. На мой взгляд, тут есть кое-что интересное и даже неожиданное…

С этими словами он открыл папку и зачитал:

— Представленные на экспертизу фрагменты волосяных верёвок по данным углеродного анализа датируются концом семнадцатого — началом восемнадцатого веков. Примерно между 1680 и 1710 годами. Так что вот так. Но это только начало.

Я выразительно посмотрела на Рудовича, который только пожал плечами и снова выжидательно уставился на подполковника.

Тот, послюнявив палец, неторопливо перелистнул страничку и продолжил:

— По архивным данным, похожие верёвки обнаруживались в нашем районе аж трижды. Первый раз — сразу после войны в 1946 году. Пацаны нашли лаз в подземелье и примерно в сорока метрах от входа наткнулись на четыре человеческих скелета. Хорошо, что, выбравшись наружу, один из подростков проболтался о страшной находке своей семилетней сестре. Та, естественно, тут же наябедничала матери. Ну, а уже она сообщила в милицию. Из подземелья были извлечены останки русских солдат времен Отечественной войны 1812 года. С идентификацией проблем не было, так как на скелетах довольно неплохо сохранились достаточно крупные фрагменты обмундирования. Так вот. У всех четверых в районе шейного отдела позвоночника были обнаружены верёвочные петли, предположительно изготовленные из волосяных верёвок. Повреждений шейных позвонков участковый врач, производивший осмотр останков, не зафиксировал. Как, впрочем, и каких-либо других ранений или травм.

Далее, в 1952 году также подростками в подземелье были найдены останки трёх солдат Вермахта. На трупах опять те же верёвки. Причём, в этом случае всё пространство вокруг погибших солдат было сплошь усыпано стреляными гильзами. Создавалось впечатление, что они открыли беспорядочную стрельбу из автоматического оружия и поливали пулями все вокруг, до тех пор пока у них не закончились патроны. Все это крайне напоминает состояние паники, охватившее перед гибелью охрану вашей подруги.

И, наконец, в 1968 году в том же подземелье были обнаружены останки трёх сотрудников НКВД с аналогичными фрагментами верёвок в области шеи. Если бы не такой значительный разброс во времени всех этих происшествий, самое время было бы объединить все дела в одно и начинать усиленно искать маньяка.

— А так? — поинтересовалась я.

— А так, честно говоря, не знаю что и думать, — пожал плечами подполковник. — Если удастся доказать связь между похищением гражданки Лурье, убийством в подземелье Несвижского замка и убийством офицеров КГБ, то, возможно, дела всё же объединят. Только вот как сюда пришить трупы периода войны 1812 года? Да и погибшие немцы как-то не очень вписываются во всё это. Хотя… Криминалисты дали окончательное заключение, что в больнице наших сотрудников застрелили из «ТТ». Но самое интересное то, что пистолет этот однозначно ещё военного выпуска. На пулях и гильзах обнаружены незначительные следы коррозии. Мы попробуем, конечно, установить, за кем именно был закреплён ствол, но надежды мало. Видимо, он долго лежал где-то до поры до времени. А во время войны, особенно в первые месяцы, оружие выдавалось отбывающим на фронт без всяких формальностей. Да и вообще, бесхозного оружия тогда по рукам ходило бесчисленное количество. Но самое плохое — это то, что, боюсь, Прокуратура нас с этими верёвками мгновенно на смех поднимет.

— А как вы думаете, что будет, если ваша развесёлая прокуратура не раскроет в ближайшее время убийство двух сотрудников вашего же КГБ? Боюсь, тогда ей будет совсем не до смеха, — горько пошутила я.

— Это как раз понятно. Только вот с подобным мы сталкиваемся в первый раз. Если даже предположить, что в подземелье несколько дней назад действовал некий подражатель, то совершенно непонятно, где он взял информацию о всех аналогичных случаях? Её же нет в свободном доступе.

— А может быть, этот некто взял её там же, где и вы? — машинально ляпнула я, не подумав, и сама испугалась.

— Давайте всё же постараемся не усугублять, — после недолгой паузы медленно проговорил подполковник, — не будем давать нашей фантазии слишком уж разгуляться, а то можно до такого договориться… — махнул он огорчённо рукой и замолчал. А я, взглянув в глаза подполковника, ясно поняла, что очень некстати приобрела в его лице себе врага.

— Хорошо, не будем делать слишком смелых и совершенно ничем не подкреплённых предположений, — искренне желая загладить свою вину, согласилась я, — я вовсе не то хотела сказать…

— Ладно, — кивнул головой подполковник, — извинения принимаются. На чем мы остановились? Так вот, кроме всего вышеизложенного, если мы все же предположим, что все это каким-то непостижимым образом умудряется проделывать некий подражатель, то остаётся совершенно неясным, как ему удаётся так воздействовать на людей, что они все погибают от страха? И…

— И, конечно, ни во что потаённое мы естественно не верим? — опять не слишком вежливо перебила я подполковника, и виновато опустила глазки.

— Всё это, как вы его называете «потаённое», увы, не по нашему, да и не по вашему ведомству тоже. Если бы не похищения и гибель наших сотрудников, думаю, никто бы и не заинтересовался этими столь давними историями. С, прямо скажем, сказочными сюжетами, жаль только, что все они так грустно закончились.

— Хорошо. Пусть так. — не стала спорить я. — А можно где-то посмотреть, какие предметы были найдены рядом с обнаруженными останками?

— Такие сведения есть, и даже некоторые описи сохранились. Правда, только по второму и третьему случаям. Сами понимаете, — подполковник протянул мне папку. — Возьмите. Вам, как ярому стороннику «потаённой» версии, будет крайне интересно и полезно почитать. Я лично прямо как детектив читал, честное слово. В общем, здесь все, что пока удалось найти, — и обернулся к стоящему в нескольких метрах уже знакомому мне микроавтобусу следственной группы. — Ну, что, начнём, благословясь? Вы, Ростова, посидите пока в доме, папочку полистайте. Лады? Наши сотрудники опросят вас, как только освободятся, — сказал, как отрезал и, повернувшись к Рудовичу, приказал:

— Показывай, как вы тут порезвились…

Я сразу решила не злиться и плюнуть на все обиды. Не хотят допускать меня к следственным действиям и, как говорится, хрен с ними. Нисколечко и не обидно. Посижу на веранде, почитаю. Оттуда, кстати, всё видно. А Рудович потом мне всё расскажет, никуда не денется. Если, конечно, будет что, — мысленно не удержалась я от язвительного выпада в сторону белорусских коллег.

Уже третий час я смирно сидела на старом потёртом плюшевом диване и старательно делала вид, что меня абсолютно ничего из происходящего вокруг не интересует. Даже курить ни разу не выходила. Дымила прямо на веранде. Конечно, с разрешения хозяйки. А то ещё подумают, что я что-то вынюхиваю. В конце концов, у меня тоже гордость есть.

Вынужденное временное бездействие морального дискомфорта не доставляло и, если быть до конца честной, абсолютно не тяготило. Всё равно я совершенно не представляла, в каком направлении теперь нужно двигаться. Информация по аналогичным эпизодам вроде бы по законам логики должна была натолкнуть нас на какие-то новые мысли. Но в данном случае, по-моему, все эти древние останки несчастных солдат запутали всё ещё больше. Становилось очевидным только, что для того, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к разгадке, не говоря уж о том, чтобы приоткрыть этот «Ящик Пандоры», придётся изрядно попотеть, напрягая не только мозги, которые и без того уже были, как говорится, «набекрень», но и ноги. Потому как давно известно — опера, как и волка, именно они и кормят. Но вместе с тем я чувствовала, что нечто потаённое и страшное незримо обитает в этом милейшем белорусском городке под названием Несвиж и в его окрестностях. Голову прозакладывать можно…

Уже начало смеркаться, как ко мне на веранду заглянул попрощаться подполковник собственной персоной и доложился:

— Мы закончили. Рудович вам всё расскажет. От себя могу только поблагодарить за понимание, — и увидев, что я удивлённо изогнула бровь, пояснил:

— Что не путались под ногами, а дали нам возможность спокойно сделать своё дело. Всего хорошего. До свидания. — повернулся и вышел.

— Ну рассказывай, нашли что-нибудь? — нетерпеливо спросила я, наблюдая за Рудовичем, который, быстро уничтожив одну тарелку наваристого деревенского борща, которым нас угостила хозяйка дома, приналёг на вторую.

— Стреляли из «Калашникова» с глушителем. Из стены извлекли восемь пуль. Результаты экспертизы будут готовы завтра утром, — начал Рудович с набитым ртом.

— А гильзы? — сразу спросила я.

— Слушай, Ростова, дай хоть пожрать спокойно. Что ты за человек? Ни поесть с тобой спокойно, ни поспать. Неудивительно, что ты до сих пор в девках ходишь.

— Ну, знаешь, Рудович… — сразу надулась я и вышла покурить на улицу, сильно хлопнув дверью.

— Ну, ладно, не обижайся, — сзади неслышно подошёл Рудович. — Я не хотел тебя обидеть, — пробормотал он виновато и хотел меня обнять.

Я дёрнула плечом, сбрасывая его руку и прошипела:

— Думай, что говоришь. Ладно, черт с тобой. Проехали. Давай, рассказывай дальше.

— А вот дальше рассказывать как раз и нечего. Машина, на которой приехали стрелки, стояла несколько часов на противоположном краю посёлка. Жители дома напротив запомнили марку и номера.

— Пробили?

— Первым делом. Так вот — жигуль шестой модели синего цвета, номера, естественно, оказались поддельные и, как следствие — в нашей базе не числятся. Вот в общем-то и все. Зацепиться пока не за что. Будем ждать экспертизу по пулям и гильзам. Может, она что-то даст. Хотя, верится слабо.

— Это все, конечно, хорошо. Только вот как решать вопрос с Томкой? Похитителям нужна информация о захоронке князей Радзивиллов, а Томка ею не владеет. И в данном случае время работает совсем не на нас. Ты сам понимаешь, что как только они будут уверены на сто процентов, что моя подруга не при делах, её сразу ликвидируют, как ненужного свидетеля. Сейчас применение любых розыскных мероприятий по стандартным схемам будет неэффективно. Ведь мы даже не можем быть до конца уверены, что Томка до сих пор находится на территории Беларуси.

— А, кстати, почему ты так убеждена, что твою подругу вообще кто-то похищал? — внезапно спросил Рудович, чем несказанно меня озадачил. — Ведь вполне можно предположить, что гражданка Лурье, испугавшись звонков с угрозами, попросту сама сбежала из больницы?

— Ага, и перед тем, как сбежать, так, на всякий случай, ухлопала из пистолета двух ваших офицеров?

— Нет, конечно. Понятное дело, что стреляла не она. Но ведь могла она смыться из палаты, не дожидаясь, пока её похитят? Например, услышала непонятные хлопки за дверью…

— Предположим, все так и было. А теперь представь, как это выглядело в натуре: Томка просыпается среди ночи от негромких хлопков за дверью. Даже предположим, что она сразу поняла, что это выстрелы. Хотя и маловероятно, я сомневаюсь, что она вообще хоть раз в жизни слышала звук выстрела. Но допустим, она сразу поняла: за дверью стреляют. Что дальше? Палата находится на третьем этаже, окна надёжно закрыты кованными решётками, за дверью убийца или убийцы. Так?

— Ну да, — промямлил Рудович.

— Теперь повторяю вопрос: что дальше? Томка — не Рэмбо и не спецназовец в отставке. Как она умудрилась исчезнуть из полностью заблокированного помещения в такой ситуации? Причём, заметь, времени на раздумья у неё практически не было. Все решали секунды. Хотя, стоп. Что-то ты мне совсем заморочил голову, — я крепко задумалась. А ведь и правда, с чего мы с тобой так уверены, что у похитителей удался их план? У нас действительно нет никаких доказательств того, что Томка у них. И тогда, если на мгновение предположить, что Томка, используя свои навыки ниндзя… Шучу. Каким-то чудесным образом испарилась из палаты… То получается, что… — Послушай, Рудович, а ведь, возможно, в этом что-то есть. Давай разберём несколько возможных вариантов. Так — в порядке бреда. Вариант первый: Томку похитили. В этом случае верна официальная версия, и картина произошедшего нам более-менее ясна, за исключением некоторых деталей. А вот второй вариант — несколько неожиданный. Предположим, что она сама сбежала, но раньше, чем за ней пришли. И если верен этот вариант развития событий, то встаёт вопрос, а почему мы решили, что за ней приходили похитители? А если к ней в больницу приходили убийцы? Базиля ведь замочили не задумываясь, — я прямо похолодела от этой мысли.

— Вот о чем я и говорю. Возможно, твоя подруга сбежала из больницы раньше, чем за ней пришли, и этим спасла себе жизнь.

— И все-таки, знаешь, Гриша, у этой версии, как ни крути, есть одно, но очень слабое место. Тебе известно, в котором часу, по данным экспертизы, наступила смерть ваших сотрудников?

— Примерно в два часа ночи.

— Тогда, если предположить, что Томка ушла из палаты раньше этого времени, то опять встаёт тот же вопрос: каким образом? Как она смогла выйти из палаты незамеченной для ваших сотрудников? А если они ее видели, то почему выпустили? Одну, глухой ночью? И без сопровождения? Нет, Гриша, тут явно что-то не складывается. По-моему, это тупик. Поэтому давай не будем мудрить, а придерживаться все-таки первоначальной версии. А именно: Томку похитили из больницы и, как мы предполагаем, с целью узнать, где находятся сокровища Радзивиллов.

В этой связи, мне кажется, — я заложила руки за спину и стала прохаживаться по комнате, подражая нашему генералу, — что если бы они похитили ещё и меня, — начала мечтать я, — тогда, думаю, мы быстро бы сдвинулись с мёртвой точки.

— Если бы они ко всему прочему похитили ещё и тебя, то для начала мне руководство оторвало бы голову, — пробурчал Рудович и тоскливо оглянулся назад, на веранду, где остывал так и не доеденный им борщ.

— Ладно уж, иди доедай. Обжора, — усмехнулась я, проследив за голодным взглядом Рудовича.

Рудович умчался лопать свой борщ, а я прикурила новую сигарету и, облокотившись на деревянные перила крыльца, задумалась. Мысль о моем похищении, возникшая так спонтанно, начинала мне нравиться все больше. Вот только каким образом ненавязчиво заинтересовать собственной персоной неизвестных похитителей? Пока они только пугали меня, отгоняя от тайны, как назойливую муху от пирога на столе. План созрел на удивление просто.

— Рудович! — крикнула я, — а ты можешь организовать мне экскурсию в подземелье замка?

Судя по упавшей с металлическим звоном на пол ложке, я застала товарища Рудовича своей просьбой врасплох. Через мгновение он нарисовался на крыльце злой, как черт, и зашипел:

— Даже не думай. Выбрось эту затею из своей бестолковой головы. А то посажу под домашний арест.

— Почему? — сделав наивные глаза, спросила я, а про себя подумала: А ещё говорят, что после сытного обеда мужчины становятся добрыми и покладистыми. Чушь собачья. Или я ничего не понимаю в мужиках.

— Потому, что это очень опасно. Или ты хочешь, чтобы тебя тоже нашли с петлёй на шее?

— Рудович, вы, я смотрю, здесь в своём удельном княжестве совсем расслабились. Наверное, для тебя будет новостью, если я скажу, что профессия чекиста по своему определению уже опасна. Или данное утверждение справедливо только в отношении российских спецслужб?

— Ростова, хватит ёрничать! Я сейчас с тобой не шучу. Вот именно, ты находишься на территории республики, где запрещено делать всё, что вздумается, и «ксива» у нас, в отличии от России, не даёт карт-бланша на всякого рода самодеятельность. У нас везде и во всём соблюдается раз и навсегда заведённый порядок. А если ты забыла, то напомню, что называется этот порядок — закон.

— Рудович, да ты, оказывается, у нас просто гений ораторства. Вы только посмотрите, какая харизма, какой блеск в глазах! — захлопала я в ладоши. — Браво! Только вот что я тебе скажу, законник ты мой: моей лучшей подруге, то есть очень близкому мне человеку угрожает серьёзная опасность, и если твой закон не в состоянии обеспечить безопасность не всей республики, а отдельно взятого гражданина, то я не виновата. И плевать я хотела на все ваши запреты и прочую лабуду. Понятно? Если хочешь мне помочь — помоги. Если не хочешь или не можешь — отвали в сторону и не мешай. Обойдусь и без тебя, — выговорившись, я перевела дух и, плюхнувшись на диван, отвернулась к стене.

— Наташка, да пойми же ты, если начальство узнает про нашу самодеятельность, а оно, как пить дать, узнает, я в этом даже не сомневаюсь, то меня мгновенно уволят. Но дело сейчас не во мне. Ты сама говорила, что в подземелье творится какая-то чертовщина. А мы с тобой даже примерно не представляем, с чем можно там столкнуться. Люди рассказывают такие страшилки про эти подвалы… Многие из тех, кто туда спускался, потом умом тронулись. А как вспомню лица охранников твоей подруги, до сих пор мурашки бегают по всему телу.

— То, что ты боишься, я уже поняла. Вот только в толк никак не возьму, кого больше? Начальства своего драгоценного или подземелья такого страшного?

— Какая сейчас разница, кто кого или чего боится, — с досадой проговорил Рудович. — Я же о тебе беспокоюсь. Как мы с тобой туда спускаться будем? У тебя же даже оружия нет.

— Вот и придумай что-нибудь. Ты ведь у нас целый капитан. А без оружия туда идти действительно негоже, тут ты прав, — усмехнулась я.

— Ну ты, Ростова, совсем обнаглела. Хочешь точно меня под монастырь подвести? Где я тебе ствол возьму? — задохнулся от возмущения Рудович.

Но по тому, как порозовели щеки моего друга и хитро блеснули глаза, я поняла, что Рудович мне поможет.

Москва, 4-е Управление НКВД СССР, август 1942

«Вацлав Алисе. Прибытие княжны (в) Варшаву ожидается десятого августа. Агент Агнежка произведёт замену фигуранта (на) лесном участке автодороги Краков — Варшава. Прошу обеспечить зачистку Несвижа (и) прилегающих населённых пунктов (от) бывших служащих Леона возможно знакомых с внешностью Ганны. Жду подтверждения (на) ликвидацию Ганны Р».

— Передайте Вацлаву, срочно, — После замены, фигуранта ликвидировать.

Район Кракова, август 1942

Тяжёлый бронированный «Хорьх» чёрного цвета, тяжело переваливаясь на мощных амортизаторах и заглушая рёвом работающего на предельных оборотах мотора всеобщую какофонию звуков, раздающуюся со всех сторон, метр за метром упорно вползал в лес. Прекрасное загородное шоссе, по которому машина так легко преодолела почти половину пути до Варшавы, оказалось наглухо перекрыто на этом лесном участке рухнувшим прямо на асфальт вековым тиком. Огромный ствол дерева в три обхвата перегородил проезд, накрыв своей огромной кроной несколько автомашин и мотоциклов. Движение на обычно довольно оживлённом участке автодороги Краков — Варшава внезапно оказалось полностью парализованным. С первого взгляда на упавшее огромное дерево было понятно, что без помощи мощного армейского тягача или танка сдвинуть с места эту махину нечего было и думать. Водитель «Хорьха» пытаясь объехать лежащую огромной зелёной горой крону дерева, подмяв днищем автомашины несколько молодых елей, перевалил через обочину и заехал в лес, но забуксовал и окончательно и бесповоротно застрял в метрах десяти от дороги. Блестящие хромированные колеса роскошной машины, продавив в мягком лесном грунте глубокую колею, пытались удержать на поверхности тяжёлый корпус автомобиля, но под его массой только садились всё глубже и глубже. Наконец, стало ясно, что своим ходом машина из леса не выберется. Водитель несколько раз с досадой ударил по рулю и, обернувшись назад, произнёс извиняющимся тоном по-немецки:

— Простите, фрейлейн, но нам придётся сделать небольшую остановку, — потом он заглушил двигатель и выбрался наружу. Вокруг темнел густой, насыщенный хвойными запахами сырой лес. Сопровождавший «Хорьх» бронетранспортёр с солдатами, двинувшийся следом за охраняемым объектом, был сразу, ещё на обочине, остановлен куда-то опаздывающим и очень нервным штурмбанфюрером СС, который приказал водителю бронетранспортёра немедленно приступить к очистке дороги от упавшего дерева. Застрявшие на шоссе машины не решились двинуться в объезд за «Хорьхом» и продолжали стоять по обе стороны шоссе в ожидании, пока бронетранспортёр оттащит в сторону препятствие. Сквозь густой кустарник можно было рассмотреть, как остальные водители тоже выбрались наружу и курили, недовольно ворча и обсуждая досадное происшествие. Молодая миловидная женщина, сидящая на заднем сидении «Хорьха», недовольно надула губки и, опустив стекло, с тревогой всматривалась в густые лесные заросли вокруг. Её водитель, несколько раз обойдя автомобиль и, вероятно, убедившись, что своими силами вытащить машину не удастся, решил подождать, пока сопровождавший их бронетранспортёр освободит проезд по шоссе и, взяв их на буксир, вытащит из леса. Со стороны дороги доносились рёв бронемашины, треск ломающихся веток и гортанные выкрики штурмбанфюрера СС, руководившего работами. Водитель облокотился на капот машины и опустил руку в карман кителя, но, не успев достать папиросы, вдруг дёрнулся всем телом и, держась за горло обеими руками, стал медленно оседать на кучу сухого валежника. Увидев это, пассажирка «Хорьха» в ужасе прижала ладонь в белой перчатке к губам, подавляя собственный крик, и замерла на бархатном диване салона. Ей было хорошо видно, как из самой чащи леса бесшумно вышли очень просто одетая девушка с автоматом в руках и двое парней, которые, быстро осмотревшись по сторонам, стремительно бросились к машине. Распахнув заднюю дверь, девушка направила автомат на пассажирку и по-немецки прошипела: — выходи, быстро! Сидящая в машине женщина медленно, как в полусне, вылезла из машины. С ужасом косясь на труп водителя, и подталкиваемая сзади стволом автомата, она, спотыкаясь на каждом шагу, пошла в самую чащу леса. Когда она на мгновение оглянулась, то увидела, что тела её шофёра около машины уже нет. Женщину завели за высокую старую ель, надёжно закрывающую своими развесистыми лапами обзор с шоссе, и приказали снять одежду. Трясущимися от страха руками она принялась расстёгивать многочисленные застёжки и крючки на своём дорогом платье. От волнения у неё так дрожали руки, что получалось плохо. Тогда девушка с автоматом, не выдержав, положила оружие на землю и стала помогать ей. Когда она сняла платье и осталась в одном нижнем белье и чулках, девушка, критически оглядев её, показала на чулки. Пассажирке, дрожа от страха, пришлось расстегнуть пояс и, присев на бревно, снять и их. Раздевшись, пленница прижалась спиной к стволу ели и с ужасом смотрела, как девушка аккуратно, явно стараясь не помять, собрала всю её одежду и отнесла в сторону и, нагнувшись, аккуратно положила на мох. Потом выпрямилась, и тут несчастная пленница заметила в ее руках тускло блеснувшее лезвие ножа. Дальше всё произошло настолько быстро, что пассажирка «Хорьха» даже не успела понять, что происходит. Девушка сделала рукой едва уловимое круговое движение, как будто у неё вместо ножа был серп, и дневной свет сразу померк в глазах так и не успевшей почувствовать боль жертвы. Ей просто стало тепло и очень спокойно. Она пошатнулась, инстинктивно зажав страшную рану на шее рукой, и медленно сползла по стволу старого дерева на мягкую, усыпанную толстым слоем еловых иголок землю.

Девушка тщательно вытерла окровавленный нож о мох и, резким движением загнав его в ножны, протянула одному из стоявших рядом парней.

— Отвернитесь! Хватит пялиться! — прикрикнула она на них по-польски. Скинула свой простенький сарафан и быстро переоделась в платье лежащей у её ног молодой женщины. Нагнувшись и уверенным движением поправив чулок, она выпрямилась и, не оглядываясь, быстро пошла к «Хорьху», который темной махиной угадывался за деревьями. А через минуту тихо хлопнула автомобильная дверка. В это время раздался громкий рокот мотора и, подминая кусты, со стороны дороги к «Хорьху» выполз бронетранспортёр с охраной. Движение по шоссе было восстановлено…

Несвиж, Белоруссия, наши дни

Мы сидели за столом в номере пансионата и обсуждали детали завтрашней вылазки. Наступали выходные. Рудович в субботу и воскресение был совершенно свободен, и мы решили, не откладывая, воспользоваться моментом. Правда, мой друг до последнего продолжал отговаривать меня от этой затеи, но я была непреклонна. И, наконец, он обречённо согласился.

— Свою машину оставишь на стоянке пансионата, — безапелляционно заявил Рудович, когда мы начали обсуждать детали нашей операции, — она слишком приметна. И потом — мой начальник вполне мог приставить к тебе «наружку». Поедем на старенькой «девятке», я одолжил у соседа на выходные. На моей, сама понимаешь, тоже нежелательно светиться.

— Хорошо, — быстро согласилась я, — а я вот всё хочу тебя спросить, как зовут твоего начальника? А то как-то неудобно получается. Всё товарищ подполковник, да товарищ подполковник. Или это государственная тайна?

— Да нет тут никакой тайны. Лазарук Юрий Харитонович. Только учти, — хитро посмотрел на меня Рудович, — он давно и очень прочно женат.

— Спасибо, что просветил меня убогую. А то я всё гадаю, что у него за кольцо такое блестит на безымянном пальце? Неужели обручальное? Ладно, давай теперь к делу.

— Всё, что нам может понадобиться, я уже подготовил, сложил в два компактных прочных рюкзака и бросил в багажник. Заеду за тобой завтра в восемь утра. Раньше не стоит. Дороги по причине выходных будут абсолютно пустые, и незачем привлекать к себе внимание лишний раз. Да, вот ещё что, — Рудович замялся, потом тяжело вздохнул, опустил руку в боковой карман пиджака и достал пистолет «ТТ». Взвесил на широкой ладони, опять вздохнул и протянул мне:

— На, владей, от сердца отрываю.

Я взяла пистолет, быстро выщелкнула обойму. Маслянисто блестевший верхний патрон был на своём месте. Уверенно загнала магазин обратно и опустила оружие в карман халата.

— Спасибо. Хорошая машинка.

— Да не за что, — кисло отозвался Рудович и, снова поколебавшись несколько секунд, протянул мне запасную обойму:

— Возьми. Очень надеюсь, что не пригодится. Но, на всякий случай, пусть будет. И мне так спокойней.

* * *

Старое и давно заброшенное кладбище встретило нас хмуро. Утренний молочно-белый туман густо стелился по земле, окутывая покосившиеся кресты и ржавые ограды своим покрывалом. Могилы в большинстве своём почти сравнялись с землёй и среди буйства высокой травы да разросшегося дикого кустарника угадывались только по торчащим местами памятникам и прочно вросшим в землю могильным плитам. На многих ещё сохранились полустёртые надписи и фамильные гербы, проступающие сквозь лишайники затейливыми барельефами, местами покрывающие саркофаги из белого камня, покрытого темным налётом времени. Пробираясь по влажной от утренней росы высокой траве едва видной тропинкой, мы миновали несколько когда-то очень давно основательно построенных, а теперь полуразрушенных и покосившихся старинных кирпичных склепов, густо увитых диким плющом, среди листвы которого виднелись обвалившиеся конусообразные крыши. Тропинка вскоре заметно пошла под уклон, и мы стали спускаться в овраг. Здесь могилы, судя по истлевшим замшелым крестам, в большинстве своём давно упавших и теперь лежащих в густой траве, были значительно беднее. Оград вообще не было видно. То ли их растащили на металлолом местные жители, то ли они были деревянные и полностью истлели. Вскоре тропа опять стала подниматься и, миновав целую аллею столетних, в два обхвата, могучих лип, мы подошли к большому кирпичному склепу. Скорее это монументальное сооружение, построенное из местами поросшего мхом красного кирпича, сильно выщербленного, будто по нему стреляли из пулемёта, правильнее было бы назвать часовней. Высокий вход, оформленный в виде арки из белого позеленевшего от времени мрамора, смотрелся очень богато, несмотря на истёртые широкие ступени, ведущие внутрь.

Мы только на секунду задержались перед входом. Рудович решительно сорвал белую бумажную полоску с расплывшейся от сырости синей печатью «Сьледчае ўпраўленьне Беларусі» и потянул за прикреплённое к высокой кованной двери большое бронзовое кольцо, подёрнутое благородной зеленоватой патиной. Сильно поржавевшая по всему периметру дверь со скрежетом открылась, и мы вошли в холодный мрак склепа. Рудович включил фонарь и обвёл им помещение по кругу. Белый свет узкой полосой пробежался по стенам, покрытым великолепными фресками, посвящёнными библейским сюжетам. Покрытый квадратной терракотовой плиткой пол с зеленоватой поливой местами потрескался, а прямо перед нами возвышался огромный саркофаг из белого камня, на боковой стороне которого неплохо сохранилась целая гирлянда родовых гербов и длинные, выбитые на камне фразы, насколько я смогла бегло разглядеть — на латыни. Массивная крышка каменного гроба была немного сдвинута в сторону, и через узкую щель была видна пугающая темнота домовины.

Рудович, не останавливаясь, быстро обогнул саркофаг и, пройдя в правый дальний угол склепа, осветил кирпичную стену. Я сразу увидела узкий пролом в стене и поняла, что склеп стоит не на возвышенности, как поначалу кажется, когда находишься снаружи, а пристроен одной, задней стеной к крутому склону оврага. Через узкий пролом свет фонарика выхватил часть подземного хода, и я вслед за Рудовичем шагнула в неизвестность.

В первые секунды у меня учащённо забилось сердце. Я сразу вспомнила нашу пограничную заставу и подземелье в замке рыцаря мальтийского ордена Хродвальд[1]. Невысокие кирпичные стены в человеческий рост переходили наверху в сводчатый потолок, сложенный из того же красного с белым налётом сырого кирпича. Под ногами сразу зашуршал мокрый тёмный песок. Мы прошли метров десять, и ход повернул направо. Пройдя ещё немного, Рудович внезапно остановился, и я от неожиданности чуть не налетела на него.

— Вот тут всё и произошло, — повернулся ко мне Гриша и посветил фонариком себе под ноги. Я сразу увидела начерченные на сыром песке судмедэкспертами фигуры, точно повторяющие контуры ещё недавно лежащих здесь покойников.

— Вот тут нашли тело начальника охраны твоей подруги, — Рудович высветил контур у стены, — пистолет лежал примерно тут, а вот здесь обнаружили водителя и Базиля. Все выстрелы были произведены вон в том направлении, — луч фонаря пробежал по стенам и затерялся в темноте длинного тёмного хода прямо перед нами. — Кстати, отсюда видна куча битого стекла. Ну я тебе говорил про разбитое зеркало, — и махнул рукой в темноту.

— Подожди, — я взяла из рук Рудовича фонарик, — Смотри. Вот здесь лежал труп начальника Томкиной охраны, — я посветила себе под ноги, — а стрелял он вон туда, — я направила луч света в глубину тоннеля и тут же метрах в десяти от нас что-то блеснуло. — Где вы обнаружили пули?

— Аккурат метров пятьдесят отсюда, — и Рудович показал рукой на кучу битого стекла.

— То есть получается, что Жорик стрелял в зеркало?

— Да нет же, — рассердился Рудович, — я же говорил: зеркалу этому сто лет в обед. Хочешь — сама посмотри. Жорик ваш стрелял скорее всего на звук. Ладно. Иди сюда. Здесь лучше посмотри. Вот тут посвети… — свет фонаря мазнул по песку чуть левее и остановился, — странно… — Рудович резко присел на корточки. — На этом самом месте была полустёртая надпись «колье Барбары», — он оглянулся на меня и, не вставая, провёл рукой по чистому песку.

Я подошла ближе, но на поверхности никакой надписи не было.

— Ну, что скажешь? — вопрос Рудовича прозвучал глухо, как из преисподней.

— Скажу, что мне что-то не по себе, — тихо проговорила севшим голосом я, сама удивившись, насколько он изменился.

— Да уж. Согласись, жуткое местечко?

Рудович не успел договорить, как я почувствовала лёгкое дуновение ветерка, похожего на лёгкий сквозняк. Я обернулась. Мысль о том, что нас могут запросто закрыть в этом склепе, кинула меня в жар.

— Смотри! — вдруг рявкнул за моей спиной Рудович, и я чуть не подпрыгнула на месте от неожиданности.

Я резко повернулась и увидела своего друга, который огромными прыжками уже удалялся от меня в глубину хода. Я ринулась следом. Рудович бежал, как лось, и его тяжёлые шаги, слегка приглушенные песком, все равно громким эхом звучали в подземелье. Впереди я видела только его тёмный силуэт, призрачно подсвеченный спереди прыгающим лучом фонарика. Куда помчался Рудович, мне было решительно непонятно. Но я, не задавая себе лишних вопросов, ринулась следом. Неясное, но с каждой минутой нарастающее чувство опасности, ощущаемое скорее на уровне подсознания, заставило меня на ходу вытащить пистолет. Внезапно ход сделал резкий поворот, Рудович не вписался в него, задел плечом стену, споткнулся и кубарем полетел на песок. Таким образом, часть пространства подземного хода стала видна и мне. То, что я увидела впереди, заставило меня тут же замереть на месте. В призрачном пляшущем луче фонаря я ясно увидела тёмную человеческую фигуру, которая стремительно удалялась от нас. Это видение продолжалось недолго и через несколько секунд исчезло далеко впереди, в темноте хода.

— Что это было? — хрипло спросила я поднявшегося Рудовича.

— Шварц фрау, — ответил тот, пытаясь восстановить сбившееся дыхание и отряхиваясь.

— Кто? — не поняла я.

— Чёрная панна Барбара Радзивилл. Так её называли нацисты. В период оккупации немцы тоже пытались найти сокровища Радзивиллов и спускали в эти подземелья целые зондеркоманды. Так вот очень часто те встречали призрак Барбары и, едва завидя её, в панике бросали оружие и разбегались.

— Что-то я не заметила, что этот призрак очень страшный, — пробормотала я, потирая ушибленное об Рудовича колено.

— Ну, не знаю, — пожал он плечами. — Так рассказывают. А как было на самом деле, теперь уж не скажет никто.

— Почему же никто? — возразила я. — Я могу тебе рассказать, как всё было на самом деле.

— И как же? — ехидно спросил Рудович.

— Дай-ка мне на минуту фонарик, а сам подожди здесь, — попросила я и протянула руку.

— Держи. Только не уходи далеко. А то потеряешься.

— А я далеко и не пойду, — с этими словами я обошла стоящего столбом Рудовича и пошла вперёд, внимательно изучая поверхность песка. Несколько раз я приседала на корточки и, удовлетворённо хмыкнув, продолжала осмотр. Пройдя метров сто, я обернулась назад и позвала:

— Рудович! Подойди-ка ко мне.

Когда мой друг подошёл, я снова присела и направила узкий луч фонаря на песок. На поверхности отчётливо виднелась цепочка человеческих следов.

— Ну и что ты на это скажешь? — спросила я своего друга. — Насколько я знаю, призраки следов на земле не оставляют, — усмехнулась я. — Но в одном я с тобой полностью согласна, след скорее всего женский. Примерно 37 размера. Или детский. Но, что самое главное, свежий.

— Черт его знает, кто здесь шляется. Кладку в склепе тоже не призраки разобрали. Ладно. Возвращаемся?

— Нет, Рудович, не возвращаемся, а идём дальше. Я испытываю жгучее желание изловить шутника и поговорить с ним по душам, — потёрла я руки. — Прямо чешутся.

— Как скажешь, — без особого энтузиазма согласился мой друг, — только поймать здесь кого бы то ни было весьма и весьма проблематично. Кругом уйма ответвлений. Если, конечно, столкнёшься нос к носу, тогда — да. А так… — махнул он рукой и замолчал.

— Ладно, пошли уж, философ.

Мы упорно шли по следам, уже полчаса. По пути тщательно освещали все боковые проходы, но от следов ни вправо, ни влево не отклонялись. Мы двигались осторожно и перед каждым поворотом останавливались на несколько секунд, выключали фонарь и, только убедившись, что впереди не видно отблесков света, продолжали движение. Нами руководила железная логика, что если следы оставил живой человек из крови и плоти, то он обязательно должен иметь при себе источник света. Без него шастать по этому подземелью было просто невозможно.

Тусклый блик света мы увидели в одном из боковых ответвлений хода. Жёлтый огонёк мерцал метрах в пятидесяти от нас, бросая на стены призрачные длинные тени. Странно, но было очень похоже, что наш призрак путешествовал по подземелью с обыкновенной восковой свечой. Мы замерли на мгновение и, не включая фонарей, бросились вперёд. Сбить с ног и прижать к песку тёмную фигуру, коротко вскрикнувшую от неожиданности и выронившую свечу, было делом одной секунды. Пока я, сидя на спине захваченного врасплох призрака, сдувала со своего лица растрёпанные в схватке волосы, Рудович, наконец, догадался включить фонарь. Я сразу же поняла, что сижу верхом на подростке. Тотчас ослабив хватку, я перевернула несчастного на спину. На нас с Рудовичем широко раскрытыми от ужаса глазами смотрел подросток лет пятнадцати.

— Вы кто? — заикаясь от страха, спросило дитя.

Заметив, что Рудович собирается достать и продемонстрировать и так перепуганному ребёнку удостоверение сотрудника КГБ, которое, как известно, вселяет прямо суеверный ужас в любого, даже взрослого и вполне добропорядочного гражданина, я не без оснований считающая себя знатоком детской психологии, мягко оттеснила его в сторону и, проигнорировав заданный отроком вопрос, ласково спросила:

— Как тебя зовут?

Пацан, видимо убедившись, что мы не призраки, а вполне даже живые люди из крови и плоти, пролепетал:

— Гриша…

— Ого. Да вы, оказывается тёзки, — кивнула я на своего друга, угрюмой горой нависшего над несчастным ребёнком, — а скажи-ка нам, Григорий, что ты здесь делаешь?

Однако подросток, по-видимому, уже окончательно пришёл в себя и, едва оклемавшись, сразу начал дерзить, по малолетству недооценивая всю серьёзность своего положения:

— А вы, сами-то, чего здесь шастаете? Да ещё и людей пугаете?

Я решила не отвечать на откровенное неуважение к старшим и, поняв, что нам попался на редкость трудный и непонятливый ребёнок, сделала приглашающий жест Рудовичу. Тот, не мешкая, схватил отрока за шиворот и, хорошенько встряхнув, прорычал:

— Содержимое карманов к осмотру! Быстро!

Однако маленький наглец оказался тоже не из робкого десятка и срывающимся на визг голосом заверещал:

— А по какому праву? У меня отец генерал МГБ! Кирилов. Его все знают!

— Тебе вместо того чтобы по подземельям шастать, надо было лучше историю учить, — с сожалением посмотрела я на нерадивого школьника, — тогда бы ты мальчик, знал, что такой организации, как МГБ СССР, уже давно не существует.

Не в силах больше сдерживать себя, мой напарник выудил из кармана служебное удостоверение и, сунув его прямо изумлённо застывшему после моих слов подростку под нос, рявкнул так, что даже у меня побежали мурашки по всему телу:

— Комитет Государственной безопасности Республики Беларусь! Полковник Воротынцев. Вы задержаны до выяснения.

Почему Рудович назвался каким-то Воротынцевым и до какого выяснения задержан наглый подросток, лично я не поняла. Но судя по побледневшему, как полотно, лицу ребёнка, Рудович дело своё знал туго.

— Ну? — опять встряхнул он несчастного за воротник. — кому сказано? Выворачивай карманы!

Громко всхлипывая Гриша стал вытаскивать из карманов содержимое. Оно было небогато: пара коробков спичек, помятая пачка дешёвых папирос «Друг», несколько мелких купюр… советскими рублями, бывшими в ходу ещё до реформы 1961 года.

— А это у тебя откуда? Где нашёл? — показывая на старые деньги, строго спросила я.

— Мамка дала, — заикаясь, пролепетал малец и неожиданно спросил:

— Тётенька, а вы немецкие шпионы?

Я удивлённо взглянула на ребёнка, который в свою очередь во все глаза смотрел на мой камуфлированный костюм. — Неужели он никогда такой не видел? — мелькнула мысль. Но я решительно отмела её и рявкнула, уподобляясь Рудовичу:

— Нет, конечно! И хватит нам голову морочить!

Когда все имущество пойманного отрока оказалось сложено в кучу на песке, я наклонилась и добавила туда же упавшую при задержании и потухшую стеариновую свечку.

Я смотрела на подростка, и что-то не давало мне покоя. Ведь зачем-то парень зашёл так далеко в подземелье. Причём, в одиночку и с одной свечкой. Точно! Осенило меня. Свеча. Вот в чём дело! Она почти сгорела, а другой у него при себе не было. Спрашивается, как он собирался выбираться отсюда без света?

— Ну-ка, дай мне фонарик, — попросила я Рудовича.

Взяв источник света в руки, я медленно обвела все пространство вокруг и узкий, как клинок, луч фонаря сразу наткнулся на брезентовый вещмешок военного образца, валявшийся в стороне под стеной. Судя по форме, сидор был набит чем-то под завязку.

— Это не моё! — сразу ощетинился подросток.

— Посмотрим, что тут у нас, — проговорила я, склоняясь над мешком. Приподняла одной рукой. Получилось с трудом.

— Тяжёлый, зараза, — констатировала я и, присев на корточки, развязала лямки на горловине и распустила узел шнурка. — Что у нас здесь есть интересного?

Содержимое найденного нами вещмешка не шло ни в какое сравнение с содержимым карманов ребёнка: три буханки чёрного и два батона белого хлеба, огромный шмат солёного сала, пара среднего размера луковиц. Чем дальше я выуживала из мешка содержимое, тем яснее становилось то, что парень шёл не просто так, а направлялся в какое-то определённое место, причём с чёткой, но пока неизвестной нам целью.

— Ну, и куда мы все это тащим? А точнее, для кого? — окончательно разъярился мой друг и, схватив пацанёнка за шиворот, снова сильно встряхнул.

— Там, — только и смог махнуть дрожащей рукой подросток, находящийся на грани нервного срыва.

Тогда Рудович опустил его на землю и голосом, не терпящим возражений, приказал:

— Бери свечу и веди, Сусанин. Но помни, если что…, — и, отведя полу пиджака, продемонстрировал оперативную кобуру.

Подросток обречённо кивнул и, подобрав рюкзак, медленно поплёлся вглубь подземелья, освещая себе путь неверным светом свечи. Вскоре мы с удивлением услышали пение. Детские голоса довольно громко звучали где-то впереди. Я прислушалась. Ну, конечно, это же всем нам с самого детства известная пионерская песня «Взвейтесь кострами синие ночи»! Написанная Александром Алексеевичем Жаровым ещё в 1922 году! Зная, что в Белоруссии сохранили пионерскую организацию и она довольно популярна среди школьников Республики, я не особо удивилась. Чем дальше мы шли, тем громче звучала песня. Наш же пленник с каждым шагом двигался всё медленней, и Рудовичу пришлось подтолкнуть его вперёд со словами:

— Смелей, молодёжь!

Через несколько метров мы, наконец, увидели большую пещеру, на стенах и сводах которой плясали причудливые тени, а прямо в центре горел, выбрасывая вверх целые снопы искр, настоящий пионерский костёр. Конвоируемый нами подросток остановился, поднял на нас мученический взгляд и, тяжело вздохнув, сделал несколько неуверенных шагов вперёд. Как оказалось, вокруг костра сидели человек восемь-десять. Все они на первый взгляд были ровесниками Гриши. При нашем появлении они проворно повскакивали со своих мест и в панике заметались по пещере.

— Всем оставаться на своих местах! — командирским голосом гаркнул Рудович, и тёмные фигуры застыли каменными изваяниями.

Я облегчённо вздохнула: слава богу — не придётся гоняться за молодёжью по всем пещерам! И сразу вышла к костру:

— Меня зовут Наташа, — обратилась я к молодому поколению, — мы не причиним вам никакого вреда. Давайте, присаживайтесь обратно к костру, и будем знакомиться.

Подростки, озираясь то друг на друга, то на меня и опасливо косясь в сторону Рудовича, откидывающего огромную тень на каменный свод, стали осторожно выходить к свету костра. Когда все расселись по своим местам, я сделала приглашающий жест Рудовичу и сама присела между подростками. Однако капитан к костру не пошёл, а остался стоять, где стоял — у входа в пещеру. Таким образом, он, вероятно, надеялся на корню пресечь все попытки подростков выскочить на волю и удрать от нас, затерявшись в хитросплетениях подземного хода.

— Пацаны, я не виноват, — услышала я тихий голос нашего провожатого, — у них пистолет.

— Спокойно, Григорий, — решила я реабилитировать подростка перед товарищами, — у вашего друга не было другого выхода. Тем более, мы и без него прекрасно знали, где вас найти, — слукавила я. Но вам ничего не угрожает. Поэтому не бойтесь, и давайте знакомиться. Я, как вы уже знаете, Наташа. А как тебя зовут? — Обратилась я к сидящему рядом полненькому белобрысому пареньку в белой рубашке с короткими рукавами и небрежно повязанном красном пионерском галстуке.

— Никола, — выдавил он из себя.

Только скользнув взглядом дальше, я с удивлением обнаружила, что среди подростков сидят три девчонки. Я ободряюще подмигнула одной, сидящей напротив. Эта симпатичная светленькая девочка лет пятнадцати, с длинными распущенными волосами, аккуратно убранными спереди под простой матерчатый ободок с розовым бантиком в форме бабочки сбоку, мне сразу показалась такой домашней, что, повстречав её в таком странном месте, впору было всерьёз задуматься: а не мерещится ли мне здесь этот ребёнок. Всё в ней говорило о хорошем воспитании, аккуратности и чистоплотности. И этот ослепительно белый в мелкий жёлтый горошек сарафанчик, идеально отглаженный и чудом державшийся на тоненьких бретельках. И также аккуратно повязанный красный галстук. И белые носочки. Чистенькие тонкие ножки обуты в светлые туфельки. Девчушка очень мило и застенчиво улыбнулась мне в ответ и неожиданно бойко стала знакомить меня со своими друзьями, некоторые из которых все ещё продолжали исподлобья, очень недружелюбно и настороженно поглядывать в мою сторону.

— Ну, теперь, когда мы, наконец, познакомились, может вы мне поведаете, что делают столь милые несовершеннолетние дети в таком мрачном и, прямо скажем, опасном месте? — как можно дружелюбнее поинтересовалась я. — Молчите? Ну тогда, может я сама догадаюсь? Сокровища Радзивиллов ищете? Ведь так?

По тому, как сразу смутились дети, было видно, что я угадала.

— Ну и как успехи? — обвела я взглядом подростков, которые, услышав мой вопрос, тут же беспокойно заёрзали на своих местах, и снова стали посматривать в сторону выхода из пещеры с явным намерением попытаться удрать. Но, наталкиваясь взглядом на огромную фигуру Рудовича, в несколько раз увеличенную отблесками огня, тяжело вздыхали и всё ниже опускали головы и плечи. Тогда я решила обратиться к Грише:

— Григорий, мы с моим другом не немецкие шпионы и не занимаемся поиском сокровищ. Мы здесь совсем по другому поводу. Мы ищем мою подругу, которую похитили бандиты. Вы никого из посторонних не встречали в подземелье?

— Если у вас похитили подругу, почему вы не обратились в МГБ? — сразу спросил Гриша и опять замолчал.

— Вот упрямый, — с досадой подумала я, — зациклился на своём и всё тут. Терпение наше испытывает или под «дурку» косит. Но ничего, главное не обращать внимания и держать себя в руках, — скрипнула я зубами и миролюбиво продолжила:

— Ну хорошо, — решила я зайти с другой стороны, — а ваши родители знают, чем вы тут занимаетесь? — вопрос, естественно, остался без ответа. — Ладно, — решила я зайти с другой стороны, — а скелеты вы какие-нибудь здесь находили?

— Этих мертвяков здесь сколько угодно, — ответила за Гришу светловолосая девочка, назвавшаяся при знакомстве Машей. — Скелеты тут повсюду валяются. А я их очень боюсь, — поёжившись, признался отрок.

— А вы можете нам показать, где вы видели человеческие останки? — спросила я. — А мы со своей стороны обещаем, что никому не скажем, что вас здесь встретили. Правда, товарищ полковник? — оглянулась я на Рудовича.

Подростки, как по команде, тоже посмотрели на моего друга и, уловив быстрый кивок головы и фразу: «Слово офицера», сразу развернулись ко мне и начали наперебой рассказывать…

Околёсицу они несли полную. Мне оставалось только удивляться. Сначала ребята рассказали, что спустились в подземелье, уговорив своих вожатых Мишу и Свету показать им подвалы, где по легенде спрятаны сокровища князей Радзивиллов. Потом они, как я поняла, увидели свет в тоннеле, и думая, что это блуждает Чёрная Панна, все вместе дружно побежали за ней. В итоге, поплутав по подземелью несколько часов, они окончательно заблудились. Где от них отстали вожатые, они не знают. Поэтому они развели костёр ещё вчера вечером и переночевали в этой пещере, надеясь, что вожатые их найдут. Они даже полночи орали пионерские песни в надежде, что их кто-нибудь услышит, но вожатые так и не появились. Зато вскоре на них вышел Гриша, который отдыхал с родителями в санатории. И по собственной инициативе тоже отправился за кладом. Сегодня утром они послали его наверх за продуктами, так как ничего не ели со вчерашнего дня. Всё это дети рассказывали нам, постоянно перебивая друг друга и отчаянно жестикулируя. В итоге я лично вообще ничего не поняла. Единственное, что удалось уловить, так это то, что, несмотря на то, что Гриша запросто может их вывести из подземелья, без вожатых они боятся появляться в замке, где находится их пионерская смена. Честно говоря, у меня от всего этого голова пошла кругом и я окончательно запуталась. Тогда я повернула голову и посмотрела на Рудовича, надеясь, что, может, хоть он что-то из всего этого бреда понял. Рудович, оказывается, в отличие от меня всё уже давно просек и теперь делал мне таинственные знаки руками, по которым я тотчас догадалась, что мне нужно немедленно подойти к нему. При этом он смешно округлял глаза и строил мне уморительные гримасы.

— Ребята, подождите меня. Я сейчас, — прервала я их путанный рассказ о том, как они нашли нескольких мёртвых милиционеров в синей форме, как я поняла, ещё старого образца. Военного или послевоенного, сороковых годов, — и, поднявшись, подошла к Рудовичу.

Тот, как помешанный, больно схватил меня за руку и поволок в сторону. Едва мы отошли на приличное расстояние, он наклонился ко мне вплотную и, горячо дыша в ухо, зашептал:

— В 1952 году здесь пропал целый пионерский отряд. Пятнадцать детей и двое вожатых. Летом того года в Несвижском замке решили провести одну единственную пионерскую смену. Неизвестно, зачем вожатые повели детей в подземелье, но оттуда они уже не вернулись. Их искали несколько лет, но так и не нашли. Представляешь?

Я отодвинулась от Рудовича, внимательно посмотрела ему в глаза и, хлопнув его по плечу, сказала:

— Конечно, представляю. И ты, естественно, сейчас мне будешь с пеной у рта утверждать, что эти дети из того самого таинственно исчезнувшего пионерского отряда?

— Да. Я в этом совершенно уверен. Это те самые дети.

— Ты в своём уме? — разозлилась я. — По-моему, так вы здесь все сбрендили. Ты сам подумай, сколько этим твоим пионерам сейчас должно быть лет. Ты не находишь, что для людей, просидевших в подземелье пятьдесят лет, они слишком молодо выглядят. И, вообще, дети, как дети, — пожала я плечами. — С чего ты взял, что это те самые? Из того пионерского отряда? Только потому, что Гриша всё время лопочет про МГБ СССР? Так это он придуривается, ты что, сам не понимаешь?

— Точно тебе говорю. Это они! Генерал Кирилов был до пятьдесят третьего года начальником нашего областного ГБ, — опять торопливо зашептал Рудович, и глаза его лихорадочно блестели в неверном свете подсевшего фонаря. — И потом, ты только посмотри, как они одеты?

— Как нормальные дети. Или, может быть, у вас в Белоруссии детей одевают как-то по-особенному? А что они в пионерских галстуках, так у вас, по-моему, пионерская организация ещё до сих пор действует, в отличие от нас?

— Пионеры-то у нас действительно есть. Но вот галстуки они носят цвета белорусского флага — красно-зелёные. И санаторий в Несвижском замке уже, дай бог памяти, лет десять как закрыт. Как, по твоему, там может сейчас отдыхать этот мальчик Гриша с родителями?

— Ну не знаю. Может, он нам соврал? — медленно проговорила я. — А знаешь что? Я немедленно пойду и спрошу у них, какой, по их мнению, сейчас год. И всё сразу станет ясно.

— Ты что, с ума сошла? — выразительно постучал себя по голове Рудович, — представь, как это будет выглядеть со стороны? — я предлагаю вариант попроще. Иди прямо сейчас к ним и как бы невзначай посмотри, в какую газету завёрнуто сало, которое принёс им Гриша. И тогда уж точно всё прояснится. И ты сама поймёшь, что я прав.

— Ну, хорошо, — растерянно пробормотала я. — Только пошли вместе. Стыдно признаться, но мне почему-то стало страшно, — поёжилась я.

— Пошли. — Рудович решительно взял меня за руку и, повернувшись в сторону пещеры, застыл на месте. — Ты видишь костёр? — больно сжав мою руку, прошептал он.

— Нет, не вижу. Но мы с тобой зашли за поворот хода. А потом ты, как ненормальный, потащил меня ещё дальше. — мы переглянулись и, ни говоря больше ни слова, бросились бежать обратно к пещере с пионерами. Быстро преодолев несколько десятков метров и на редкость удачно вписавшись во все повороты, Рудович вдруг резко затормозил и остановился, как вкопанный. Я, налетев на него сзади, негромко чертыхнулась и осторожно выглянула из-за его широкого плеча. Перед нами огромным чёрным жерлом безмолвно зияла пещера. А вокруг стояла такая зловещая тишина, что звенело в ушах. Мы простояли в полном недоумении не меньше минуты, пытаясь сообразить, куда делся костёр с сидящими вокруг него пионерами, но никакого рационального объяснения этому факту в голову не приходило. Начинавшую давить на психику тишину первым решился нарушить мой друг:

— Дай фонарик, — еле слышно прохрипел он. И протянул назад руку. Я вложила в его влажную от пота ладонь алюминиевый цилиндрик фонаря и слегка подтолкнула вперёд. Медленно, будто боясь наступить на противопехотную мину, мы вошли в пещеру. Липкая чернильная темнота казалась осязаемой. Слабый луч света нашего подсевшего фонаря проскользил по стенам и остановился на кострище. Здесь практически ничего не изменилось. Я быстро и безошибочно узнавала предметы и обстановку вокруг. Вот на этом камне я сидела пятнадцать минут назад, а вот тут прямо передо мной сидела светловолосая девочка в ободке с бантиком. Под камнем у самого костра — скомканная и пожелтевшая от времени газета. Я наклонилась и подняла обрывок бумаги. Развернула перед лучом фонаря: «Правда», 16 июля 1952 года. Потёрла пальцами тёмное жирное пятно. Да, прав оказался Рудович. Если бы мы сразу обратили внимание не на сало, а на то, во что оно было завёрнуто… Я забрала у застывшего изваянием Рудовича фонарь и пошла вдоль каменной стены пещеры. Через несколько метров я нашла, что искала. У стены лежала небольшая россыпь костей. Нетрудно было представить по их расположению, как лежало тело. На боку, подтянув ноги к животу. И обхватив руками голову. По размеру костей можно было безошибочно определить, что здесь погиб ребёнок. Я наклонилась и посветила на череп. К пожелтевшей лобной кости приржавел выцветший ободок для волос с облезшим жестяным бантиком в форме бабочки, местами сохранившим розовую окраску. Я выпрямилась, развернулась к своему другу, так и продолжавшему безмолвно стоять, как соляной столб и, легонько хлопнув его по плечу, тихо проговорила:

— Хорошенько запомни это место. Завтра же тебе придётся вернуться сюда.

— Мне? — удивился он.

— Тебе, кому же ещё. Или ты хочешь, чтобы исчезновение целого отряда детей так и осталось леденящей души доверчивых туристов легендой?

— А ты что — не пойдёшь?

— Нет, — твёрдо сказала я. — Я уж точно больше сюда ни ногой. А вот тебе сюда нужно вернуться обязательно. Но не со мной, а со следователем прокуратуры, своими операми и экспертами-криминалистами. Что до меня, то боюсь, что повторный осмотр скелетов детей, с которыми я преспокойно разговаривала не более получаса назад… Просто в голове не укладывается. Кто бы рассказал, ну ни за что не поверила бы. Нет. Определённо это и так надолго выбьет меня из седла. И потом, если ты помнишь, я здесь совершенно по другому поводу.

— Но…

— Никаких но. Пойми, наконец, как это не кощунственно звучит — это твой звёздный час. И я не хочу примазываться к твоей славе. Тебе посчастливилось раскрыть, можно сказать, преступление века. А потащив меня за собой, ты все испортишь. Начальству своему ты как собираешься потом объяснять моё появление в подземелье? И потом, я надеюсь, ты не собираешься рассказывать кому-нибудь, что с нами здесь случилось? Имей в виду — тебе всё равно никто не поверит. А вот комиссуют точно. Скажешь просто, что поступила информация, требующая проверки. Сам выехал, сам проверил, сам нашёл неизвестные останки и всё. Причём, заметь, в свой законный выходной. И никаких лишних вопросов к тебе тогда не будет. А вот у меня потом к тебе обязательно будут вопросы и много. Обещай, что после того, как эксперты сделают заключение о причине смерти этих несчастных детей, ты сразу же сообщишь результаты мне. Даже если твоё начальство запретит это делать категорически. Обещаешь?

— Обещаю, — неуверенно промямлил вновь обрётший дар речи Рудович. — Пошли отсюда, — сказал и быстро вышел из пещеры.

Я на секунду задержалась внутри. Закрыла глаза и перекрестилась. И тут у меня за спиной совершенно неожиданно сухо треснул выстрел. — Наган! — автоматом пронеслось в голове, и я уже рванула наружу, туда, где уже отчётливо слышался громкий треск пулемётных очередей. Подобно громовым раскатам они сотрясали своды подземелья и гулким эхом катились по подземным коридорам, заглушая тихие щелчки одиночных пистолетных выстрелов. Налетев на застывшего Рудовича, я ругнулась вполголоса и, сильно ткнув его кулаком в плечо, рявкнула в самое ухо, на мгновение сама себе напомнив политрука, поднимающего солдат в атаку:

— За мной! — и бросилась направо, туда, где на тёмных каменных стенах, покрытых белыми разводами высолов, отражались разноцветные блики выстрелов. Сзади громко, со свистом задышал Рудович. Его огромное тело тяжёлым болидом пронеслось мимо меня, задев и отшвырнув в сторону. От неожиданности я не удержалась на ногах и, потеряв равновесие, упала, кубарем покатившись по мокрому песку. Подняв голову, я увидела тёмный силуэт Рудовича, маячивший уже далеко — в самом конце штрека. Поднявшись, я вытащила пистолет и рванулась вперёд… Но, пробежав несколько метров, я остановилась. Вокруг опять стояла гробовая тишина. Темнота внезапно обступила меня со всех сторон, заставив в суеверном страхе закрыть глаза.

— Ты в порядке? — услышала я совсем рядом голос Рудовича. И открыла глаза. — Пойдём, — махнул он рукой, — там всё кончилось, — и засунув пистолет в наплечную кобуру, не дожидаясь меня, пошёл вперёд. Фонарь в его руке почти совсем разрядился, и мне пришлось сбросить с плеч свой рюкзак на песок и присесть рядом, чтобы достать запасные батарейки. Поднявшись, я догнала Рудовича уже в конце штрека. Он молча стоял и смотрел себе под ноги. Я осторожно выглянула из-за его широкой спины. Объяснений увиденному у меня не было. Мы снова буквально за несколько минут перенеслись на шестьдесят лет назад, и тут же вернулись обратно…

…Группа бойцов НКВД в составе пяти человек попала в засаду метрах в трёхстах от той пещеры, где мы нашли тела пропавших пионеров. С первого взгляда на останки стало ясно, что здесь произошло. Всё прозаично и до боли знакомо. Они явно не ожидали нападения. Шли, по-видимому, цепью, насколько позволяла ширина хода, и неожиданно нарвались на пулемётную очередь, судя по россыпи, валявшихся повсюду потемневших гильз от немецкого пулемёта «МГ». Остаточная группа немцев, непонятно каким ветром занесённая в подземелье, ждала их за очередным поворотом подземного хода. В считанные секунды всё было кончено. Наших солдат немцы, использовав на всю катушку фактор неожиданности, просто расстреляли. Спокойно и хладнокровно, как в тире. И практически в упор. Я присела на корточки возле покрытой толстым слоем пыли мятой фуражки с синим околышем. Подняла её, ладонью стряхнула крепко въевшуюся пыль. Слева от пятиконечной звезды с потрескавшейся эмалью я сразу увидела аккуратное пулевое отверстие. Медленно наклонилась. Из песка на меня равнодушно смотрел пустыми глазницами серый череп с сохранившимися на затылке клочьями седых волос и пулевым отверстием во лбу над правой глазницей. Чуть в стороне на песке валяется, вероятно, сорванный пулей выцветший погон с двумя просветами и сиротливо блестит пуговицей над большой с облупившейся краской майорской звездой. Ага, а вот и командирская планшетка, лежит рядом с раздробленной берцовой костью. Я подняла кожаную заскорузлую и сморщенную от влаги сумку. С трудом расстегнула ремешок с заржавевшей кнопкой. За мутным треснувшим по всей длине целлулоидом видна сложенная вчетверо и сильно потёртая на сгибах карта. Я пригляделась. Так и есть — фронтовая двухкилометровка. Из бокового кармашка торчит край мокрого листа бумаги. Я осторожно, чтобы не порвать осклизлый от влажности лист, оттянула кожаный край планшетки и, достав записку, разровняла её на коленке.

Я сидела на корточках и тупо смотрела на этот пожелтевший и почти истлевший от времени клочок мокрой бумаги с текстом, прочитав который, у меня даже вспотела спина: Ленинград, Невский проспект 24. А ниже — едва заметная приписка, сделанная, по-видимому, синим химическим карандашом. Я внимательно всмотрелась в полуразмытые временем буквы. Они вдруг запрыгали у меня перед глазами, заплясали и сложились всего в два слова: колье Бар… Написана записка была торопливым неразборчивым почерком на каком-то бланке с частично сохранившимся черным штампом: ГУКР СМЕРШ. И я мгновенно каким-то шестым чувством поняла, что эта неожиданная находка в очень скором времени позволит нам значительно продвинуться вперёд во всей этой страшной и таинственной истории.

Окрестности Несвижского замка, 1690

— Пан Кароль, милый, я всё время думаю, что с нами будет, если ваша матушка узнает о нашей любви? — Анна чуть привстала, оперевшись на один локоть и, сдув со лба прилипшую соломинку, подняла на возлюбленного мокрое от слез лицо.

Князь промолчал, продолжая нежно гладить девушку по волосам. Его самого давно мучил этот вопрос. Последнее время ему даже стало казаться, что княгиня уже давно догадывается обо всём. Во всяком случае, он не раз ловил на себе её многозначительные взгляды. Вот и сегодня утром, когда он сообщил матери, что отправляется на охоту и вернётся не раньше обеда, она как-то уж очень странно посмотрела на сына. Он сразу почувствовал, что она хочет что-то сказать ему или о чем-то спросить. Впрочем, возможно это ему всё только кажется? Отбросив неприятные думы, князь решительно взял девушку за плечи, развернул к себе и, внимательно посмотрев ей в глаза, прошептал:

— Я очень люблю тебя, Анна, и если что, сумею защитить от своих родственников. — Кароль достал из лежащего рядом охотничьего костюма платок с вышитым вензелем, на котором переплетались две буквы «K» и «R», и осторожно промокнул им глаза Анны. — Ну всё, хватит плакать. Лучше встань и подойди к окну.

— Князь, — смутилась девица, — я совсем не одета.

— Без этого простого платья, — князь кивнул на разбросанную по соломе одежду, — ты мне нравишься гораздо больше. И как ты вообще смеешь перечить князю, простолюдинка? — игриво нахмурил брови Кароль, — не боишься, что я возьму вожжи и твоему прекрасному девичьему заду придётся несладко?

— Хорошо, хорошо, — улыбнулась девушка, — слушаюсь, мой князь, и повинуюсь.

С этими словами она откинула в сторону ворох свежего сена, который едва прикрывал девичью наготу, и легко и упруго поднялась на ноги. Решительно тряхнула головой, и целый водопад прекрасных волос цвета спелой пшеницы рассыпался по обнажённым плечам. Анна улыбнулась князю, повернулась и, покачивая бёдрами, медленно пошла на другой конец сеновала, туда, где в бревенчатой стене было прорублено небольшое окошко. Князь с наслаждением откинулся на душистое сено и, заложив руки за голову, стал откровенно любоваться девушкой. Её нельзя было назвать красавицей. Невысокого роста, с чуть кривоватыми в голени ногами, как у всех девушек, много времени уделяющих верховой езде. Довольно миловидное личико с чуть вздёрнутым носиком и большими голубыми глазами.

— Наверное, — думал Кароль, — при других обстоятельствах он бы и не посмотрел в её сторону. Если бы около месяца назад его матушка за какую-то провинность не приказала высечь Анну прямо на конюшне. А он, только вернувшись с охоты, случайно чуть было не стал свидетелем этой отвратительной сцены. Как всегда, поставив лошадь в стойло, он увидел, что девушка, которая обычно ухаживала за его лошадью, а он даже не знал её имени, стоит перед конюхом, понуро опустив голову. Босая, в простом и грубом льняном платье, которое необыкновенно шло ей. На заплаканном, почти детском, чуть припухшем милом личике вздрагивают длинные ресницы, а из глаз катятся большие, как виноградины, слезы. Князь остановился, как вкопанный, не в силах оторвать взгляда от девушки. Он сразу понял — это она! Мысль эта была настолько нелепа и в тоже время пронзительна, что князь сразу вспомнил странное пророчество старой колдуньи…

…Тот необычный день Кароль провёл, охотясь на зайцев в лесах, в изобилии раскинувшихся вокруг Несвижа. Задержавшись дольше обычного, он торопился обратно, рассчитывая засветло вернуться в замок. Честно говоря, в этот раз он немного заплутал, но охотничьи трофеи того стоили. Охота была удачной. У седла висели три тушки крупных зайцев и два больших глухаря. Он уже миновал глубокий овраг и выехал на большое нескошенное поле. При свете дня с противоположного его края можно было уже запросто разглядеть купол колокольни Несвижского костёла. Так что до замка было рукой подать. Но солнце садилось очень быстро, и темнота всё же настигла путника посреди этого широкого поля. Кароль сильнее пришпорил коня, но, против ожидания, его верный друг по кличке Ворон не только не перешёл на галоп, а вдруг встревоженно заржал и, замотав мордой, остановился, как вкопанный. Кароль спешился и осмотрелся вокруг, но солнце уже окончательно исчезло за лесом, и всё погрузилось в непроглядную тьму. Озадаченный, он несколько минут размышлял, что могло так сильно напугать его коня. Как опытный охотник, он хорошо знал, что волки последнее время так близко к городу не подходили. Да и лето стояло в этом году очень жаркое. Так что пищи для хищников в окрестных лесах было хоть отбавляй. Но на всякий случай князь всё же снял с седла лук и расстегнул колчан со стрелами. Вокруг стояла такая звенящая тишина, что даже тёмный лес, казалось, перестал шуметь листвой. Белый туман, медленно поднимаясь, постепенно застилал все вокруг. Вдруг Ворон снова заржал, встал на дыбы и с такой силой дёрнул повод, что князь от неожиданности выпустил его. Почуяв свободу, животное с громким ржанием рванулось к лесу и через мгновение растворилось в густом тумане. Кароль вставил стрелу в тетиву лука и, повернувшись спиной в ту сторону, где исчез Ворон, стал тоже медленно отходить к лесу. Только на самой опушке Кароль, наконец, остановился и облегчённо вздохнул. Но тут же снова вскинул лук — из тумана показалась человеческая фигура, закутанная в длинный тёмный балахон. Она приближалась, но лица её Кароль всё ещё не мог разглядеть. На голову незнакомки был накинут чёрный платок. Поскольку в руках у неё не было никакого оружия, князь подумал, что это, наверняка, припозднившаяся монахиня из Несвижского Бенедиктинского монастыря. И, устыдившись своего страха, поспешил опустить лук, а стрелу сунул обратно в колчан, висевший на поясе. Однако это оказалась не монахиня… Когда женщина подошла совсем близко и остановилась в трёх шагах, князь сразу понял, кого так внезапно испугалась лошадь. Перед ним стояла старая колдунья Юста.

— Моё почтение, князь, — поздоровалась она тихим голосом, от которого, впрочем, мороз продирал по коже, и князю самому вдруг захотелось броситься бежать со всех ног.

— Здравствуй, Юста. Зачем ты пришла ко мне? — всё ещё прямо физически чувствуя липкие волны страха, накатывающие на него, прошептал внезапно севшим голосом князь.

— Слушай меня внимательно, князь, и внимай каждому слову моему, ибо поняв иначе, ты перевернёшь всю свою жизнь. В скором времени ты встретишь свою суженую. Но встреча ваша произойдёт при очень необычных обстоятельствах. Ты растеряешься при встрече с ней. Но это сперва. Потом придёт к тебе стыд и ярость. И только следом — любовь. Запомни это, князь, да смотри не ошибись, — сказала, повернулась и пошла прочь.

— Постой, — взволновано прокричал вдогонку князь, — скажи, как зовут мою будущую жену?

— Много хочешь знать, князь. Но тебе скажу. Анной её нарекли, — донеслось из густого тумана…

…Из Несвижского леса его вернул к действительности неприятный скрипучий голос старого конюха, который нетерпеливо постукивал рукояткой кнута по голенищу своего грязного, в навозе, сапога и приговаривал:

— Задирай подол, девка, и ложись на лавку. Да побыстрее. Или князя засмущалась?

Тогда князь, наверное, в первый раз в своей жизни пошёл наперекор воле своей матери. Когда он увидел, как девушка медленно, как будто шла на эшафот, побрела к деревянной лавке, стоящей у входа, на ходу стягивая через голову платье. Оставшись в чем мать родила, она остановилась, зябко обхватив руками голые плечи. И перед тем, как лечь на грубые доски, всё же подняла заплаканные глаза и жалобно посмотрела на Кароля. В этом взгляде было столько грусти и мольбы о пощаде, что сердце князя дрогнуло. Но всё ещё находясь в каком-то непонятном оцепенении, он продолжал заворожённо смотреть, как девушка, не дождавшись от него помощи, тяжело вздохнула и покорно легла на лавку. Засвистел, рассекая воздух, плетёный кнут-бизун… И тут князь будто очнулся. Его рука железной хваткой остановила мощный замах конюха, и грозный кнут замер на полпути и, беспомощно извиваясь, как умирающая змея, упал на земляной пол к ногам князя.

После этого происшествия случай снова свёл их через несколько дней на этом самом заброшенном лесном сеновале, где князь с изумлением узнал, что девушку зовут Анна. Тогда и случилась между ними первая близость. Всё произошло настолько стремительно, что теперь, лёжа на душистом сене и нежно поглаживая девушку, князь размышлял. Получалось, что старая колдунья не обманула. Он действительно испытал и стыд за то, что стал невольным свидетелем унижения девушки, и за то, что не сразу вступился за неё. Была и ярость, которая захлестнула князя позже. Ярость на конюха и даже на матушку-княгиню, по приказу которой подвергли девушку такому унижению. А теперь, князь чувствовал это — пришла любовь. Значит эта смешливая девчонка и есть его суженая? Не может быть! Князь опять внимательно присмотрелся к девушке:

Ему нравилось в этой простолюдинке абсолютно всё. И её почти детская непосредственность, задорный весёлый смех и даже её манера раздеваться перед ним. Она это делала совершенно без какой бы то ни было девичьей стыдливости или напускного кокетства, спокойно и естественно. С ней князь мог вытворять всё, что душе его было угодно. Девушка понимала все его желания по одному только взгляду. И несмотря на то, что наедине он вёл себя с ней не только как с ровней, но и как с любимой женщиной, она никогда не сказала ему против ни единого слова. А взамен князь постоянно испытывал к ней какое-то доселе неведомое ему чувство благодарности. Он видел, что девушка искренне привязалась к нему и самозабвенно отдавалась ему вся без остатка. Иногда ему казалось, что она жила только для него. Это он понимал и принимал. Непонятно было другое. Как в нём самом это самое прекрасное и огромное чувство любви к ней уживалось рядом с почти животным физическим влечением к этой женщине. Но, с другой стороны, разве можно было сравнивать это юное и прекрасное дитя природы с апатичными, медлительно-томными и жеманными дамами высшего света, девицами его круга, которые впадали в полуобморочное состояние, заливаясь пунцовой краской стыда, едва кому-нибудь из мужчин удавалось случайно увидеть их обнажённую лодыжку? Конечно, нет. Само сравнение с ними казалось ему кощунственным. Только с Анной он по-настоящему наконец-то познал женщину и цену истинного наслаждения. Едва он дотрагивался до ее тела, как его начинало трясти от возбуждения и часто, к своему стыду, он не успевал сделать главного. И всегда очень смущался, но Анна нежно обнимала его, целовала и говорила, что с ним ей очень хорошо и так. Что ей вполне достаточно просто находиться рядом с князем, видеть его, слышать, дышать с ним одним воздухом. Вот и сейчас, как он и попросил, она медленно дошла до окошка, подняла руки вверх и потянулась, встав на цыпочки и чуть расставив ноги, позволяя князю насладиться каждым изгибом своего юного тела. Потому как прекрасно знала, что ему приятно смотреть на её обнажённое тело, а ей очень хотелось доставить князю удовольствие. Девичья фигурка, прекрасно видимая на фоне лучей яркого солнечного света, падающих через окно, манила к себе князя с невероятной силой. Он вскочил и в три прыжка оказался рядом. Сграбастал в охапку, притянул к себе, сразу почувствовав, как Анна тут же подалась навстречу, прижимаясь к нему всем своим горячим телом. Он медленно положил руку на плоский живот девушки, опустил руку чуть ниже и замер. Там, где приятно щекотал пальцы мягкий пушок, было уже горячо и влажно. И сразу сладкая судорога сковала всё его тело, но тут же он почувствовал, как Анна, сама вся дрожа, всё же мягко отстранилась от него и, привстав на цыпочки, крепко поцеловала князя в губы.

— Не теперь. Пан, вам нужно одеваться и идти. Сейчас всех будут звать к обеду. А я должна немедля вернуться на конюшню вычистить вашу лошадь. Вы же не хотите, чтобы меня высекли? На этот раз вас, князь, рядом может не случиться. Так что ступайте скорее, а я буду ждать вас здесь вечером, — Анна ещё раз поцеловала князя и, подхватив с сена своё платье, быстро оделась…

Санкт — Петербург, Невский проспект, 24, наши дни

Седая, как лунь, сухонькая старушка неожиданно стремительно для своего почтенного возраста взобралась на приставленную к высоченному книжному шкафу стремянку и, ловко выдернув за корешок толстую и, судя по всему, довольно увесистую картонную папку, также проворно слезла вниз и уселась напротив нас за старомодный круглый стол. Несмотря на то, что папку она положила на стол бережно, как хрустальную, с её выцветшей обложки тотчас поднялось небольшое сизое облачко пыли. Длинные аристократические пальцы старушки быстро развязали тесёмки и начали перебирать стопку пожелтевших от времени листов. Найдя нужный документ, Вера Васильевна удовлетворённо хмыкнула и, нацепив на свой крючковатый нос старомодные очки с толстыми линзами в роговой оправе, с видом триумфатора посмотрела на нас. В её светлых живых глазах ясно читалась большая радость от того, что её многолетние труды по сбору и систематизации информации, наконец, кого-то заинтересовали.

— Видите ли, молодые люди, вы, вероятно, будете очень удивлены, но всё дело в том, что колье Барбары, как таковое, никогда не существовало. — Старушка выдержала эффектную паузу и, дождавшись, пока мы с Суходольским, наконец, закончим обмениваться недоуменными взглядами, продолжила:

— Под этим понятием некоторыми нашими и не только отечественными, но и зарубежными горе-историками иногда подразумевается колье Эльжбеты. Или по-нашему — Лизы. Первой жены основоположника рода Радзивиллов — Яна Бородатого. Он привёз это колье из Константинополя, кстати, вместе с известными на весь мир драгоценными фигурками апостолов. С тех пор это украшение, как правило, переходило из поколение в поколение и всегда использовалось Радзивиллами в качестве свадебного подарка невестам сыновей. Но с непременным условием, что оно всегда должно было оставаться в семье. Но изначально принадлежало это колье именно Эльжбете. А вот к Барбаре Радзивилл, как ни странно, оно вообще никогда не имело никакого отношения. Поскольку, — старушка назидательно подняла вверх указательный палец, призывая нас к вниманию, — как известно, Барбара не получила благословления на свой брак с Сигизмундом, и венчались они тайно. Колье же это было своего рода знаком родительского благословления. Поэтому, как вы сами уже поняли, Барбара в этот торжественный момент драгоценного подарка не получила. Таким образом, мы можем с уверенностью утверждать, что она оказалась единственной представительницей этого древнего рода, бракосочетание которой прошло без колье. Хотя… Вера Васильевна внезапно с силой хлопнула себя ладошкой по лбу:

— Вот старая дура! Как я могла забыть? А ведь не только Барбара Радзивилл лишилась столь дорогого свадебного подарка! Конечно! Как раз, как утверждают хроники того времени — Анна Катаржина Сангушко также по какой-то причине не получила от своей, как бы мы сейчас сказали, свекрови — княгини Катаржины, это колье. По крайней мере, на ней его никогда не видели. До самой её смерти в 1746 году. Кстати сказать, после этого бракосочетания о колье вообще больше никто и никогда не вспоминал. Создаётся впечатление, что по каким-то неизвестным причинам оно исчезло из семьи Радзивиллов как раз в этот период времени. А было это примерно в 1691 году. И здесь, молодые люди, наверняка не обошлось без какой-нибудь страшной истории.

Что же касаемо Барбары, то, кто знает, может всё, что произошло с ней потом, и явилось как раз следствием…

— Значит, по вашим сведениям получается, что колье исчезло примерно в 1691 году? А известно, как оно вообще выглядело? Я имею в виду колье, — я инстинктивно догадалась, что сейчас последует красочный и эмоциональный пересказ одной из многочисленных легенд о Барбаре Радзивилл и, поскольку я всё это уже слышала в Белоруссии не один раз, то постаралась сразу направить беседу в нужное нам русло. — Может, сохранились какие-нибудь его изображения? Скажем, на старинных портретах этих самых представительниц? Хотелось бы узнать хотя бы в общих чертах… — осторожно прервала я рассказ старушки.

— Вот! — воскликнула та, — вы зрите прямо в корень. Дело в том, что единственное документально зафиксированное изображение колье действительно существовало…

— Существовало? — произнесла я упавшим голосом.

— К великому нашему сожалению, да. На портрете той самой Эльжбеты Радзивилл. Портрет этот висел в родовом замке Радзивиллов в Несвиже. Насколько позволяют судить хроники того времени, справа от камина в Гетманском зале. Однако, — Вера Васильевна огорчённо развела руками, — портрет этот пропал ещё во время войны с Наполеоном. Я пыталась в своё время выяснить хоть какие-нибудь подробности, но увы, мне это оказалось не под силу.

— А почему вы заинтересовались именно этим портретом? — насторожилась я. — У вас уже кто-нибудь интересовался им?

— Нет, что вы! Никто об этом портрете меня не спрашивал. Вы — первые. Меня просто интересовала судьба всех предметов из этого замка. В том числе и портрет Эльжбеты. Так вот, — продолжила Вера Васильевна, — не секрет, что последний владелец замка Доминик отступал из Несвижа с войсками Бонапарта в большой спешке и налегке, так сказать. При этом, как совершенно доподлинно известно, из всей богатейшей коллекции древностей он не унёс с собой абсолютно ничего. Все несметные богатства князей Радзивиллов так и оставались в замке до прихода русской армии. Правда, в последнее время стал активно муссироваться вопрос о том, что Доминик перед своим бегством из Несвижа, а по-другому, пардон, столь стремительный отъезд и не назовёшь, дал распоряжение своему управляющему надёжно спрятать сокровища. И якобы тот так и поступил.

— Почему якобы? А разве всё было не так? — спросила я, уже примерно представляя ответ.

— Действительно, часть наиболее ценных экспонатов управляющий, видимо, всё-таки успел спрятать. Так как они исчезли просто бесследно. И до сих пор об их местонахождении абсолютно ничего не известно. Но остальная часть и, заметьте, гораздо большая, была всё же захвачена русскими войсками. Все эти ценности были изъяты и довольно подробно описаны. Занимался этим генерал Тучков. Кстати, вскоре после этого разразился грандиозный скандал, главным участником которого был как раз этот самый генерал. Его обвиняли в присвоении части ценностей Несвижского замка. Или, если быть совсем точной, — Вера Васильевна зашуршала бумагами, — формулировка звучала так:

…Генерал-майор Тучков был отставлен от армейской службы в январе 1813 года по обвинению в самовольной конфискации драгоценностей и прочих ценностей, принадлежащих князю Доминику Радзивиллу, с подозрениями в корыстолюбии…

Впоследствии вся карьера этого прославленного в боях генерала окончательно покатилась под откос. У меня сохранилась даже копия письма генерала Тучкову Военному министру князю Горчакову, датированное 28 мая 1813 года. Вот, если интересно, можете взглянуть. Документ достаточно любопытный.

Я взяла в руки пожелтевший лист бумаги и пробежала глазами. Речь шла исключительно о заслугах генерала Тучкова перед Отечеством, — я вернула документ Вере Васильевне.

— Но та картина, о которой мы говорим, по каким-то причинам не вошла в составленную генералом опись? — предположила я.

— На самом деле сейчас трудно что-либо утверждать определённо, но я при всех своих стараниях не смогла найти интересующий вас предмет в документах, относящихся к этому периоду. Причем, несмотря на то, что в архиве Эрмитажа существует целый корпус документов, касающихся поступления экспонатов из Несвижского замка. Там в своё время я нашла подробные описи содержимого сундуков, вывезенных из замка и доставленных в Эрмитаж. Так вот, по данным Министерства Императорского двора, а именно Придворной Конторы 2-ой Экспедиции в Санкт-Петербурге, в Реестре вещей, поступивших из кабинета Его Величества из числа взятых из Несвижского замка и предназначенных для дальнейшего хранения в Эрмитаже, этот портрет не значится. Не обнаружила я портрет Эльжбеты и в «Кратком перечне предметов», изъятых адмиралом Чичаговым в 1812 году из сокровищницы князей Радзивиллов в Несвиже. Так что сейчас уже с полной уверенностью можно утверждать, что в Императорском Эрмитаже, среди вещей, которые когда-то были взяты из замка Радзивиллов, интересующей вас картины не было. Впрочем, вполне может быть, что этот портрет вообще остался в Несвиже. Я пыталась выяснить и это. Но, — старушка, — развела руками, — всё тщетно. И главная причина моей неудачи была в том, что во время войны, я имею в виду уже вторую Отечественную, а именно в 1942 году остатки Несвижского архива, хранившиеся в то время в Минске, были вывезены немцами в Вильнюс, в Прибалтику. Где также благополучно исчезли.

— А что конкретно было изображено на том портрете, известно? Ну, конечно, кроме самой Лизы? — спросила я, почувствовав невероятную усталость.

— Я, как вы понимаете, сама портрет конечно же не видела, но в сохранившихся хрониках того времени, а именно в описании помещений Несвижского замка, датируемым… сказано, — бабуля опять зашелестела бумагами, — вот нашла:

«… на портрете кисти художника Одерихи из Хвастовичей сидит на простом деревенском стуле красавица Эльжбета. Лиловое платье персидского шелка водопадом струится по стройным ногам… — так, это не важно, — пропустила Вера Васильевна часть текста, — а, вот, нашла: Утреннее солнце, пробивающееся сквозь окно, ласкает её тонкую шею, играя золотом на константинопольской святыне…» — Вот собственно и все. Девушка в лиловом платье. Как вы сами только что слышали, об ожерелье сказано совсем просто — «константинопольская святыня». Без всяких подробностей. Правда, справедливости ради нужно отметить, что 16 октября 1747 года князь Михаил Казимир Радзивилл по прозвищу «Рыбонька» подписал контракт с известным в те времена гравёром, которого звали Гирш Лейбович, на создание им большой галереи из целых 90 портретов представителей рода Радзивиллов, которую мастер закончил в 1756 году. Гирш создавал гравюры на медных пластинах по уже существующим портретам. Возможно, что и с портрета Эльжбеты в то самое время Лейбович также сделал гравюру, но точных сведений об этом, увы, не сохранилось.

— А вы уверены, что в этом документе идёт речь именно об этом колье? — усомнилась я.

— Безусловно. Поскольку доподлинно известно, что Ян по прозвищу «Бородатый» был в Константинополе только один раз в своей жизни. Да и вскоре, в довольно молодом возрасте, Эльжбета умерла…

— Кстати, Вера Васильевна, вы как исследователь рода Радзивиллов должны это знать. Не знаю, даже как и спросить…

— А вы, деточка, спрашивайте прямо. Не стесняйтесь.

— Скажите, а что вы думаете о призраке Барбары в Несвижском замке? Это действительно факт или все же только красивая легенда?

— Призрак Барбары Радзивилл? В Несвижском замке? — несказанно удивилась старушка. — Деточка, ну что касается привидения, то оно действительно существует в Несвиже. Но почему вы решили, что это именно княгиня Барбара бродит по залам замка? Выбросьте эту глупость из головы! И немедленно! В Несвиже обитает вовсе не призрак Барбары. Можете мне поверить — «Чёрная дама» рода Радзивиллов — это княгиня Анна Катаржина Сангушко. И то, по многочисленным свидетельствам самих Радзивиллов, является привидение исключительно членам княжеской фамилии и только для того, чтобы предупредить о смертельной опасности. Простому же люду оно никогда не являлось.

— Вот это новость! — воскликнула я. — А как же тогда быть со всеми этими страшными Несвижскими легендами?

— Сказки, господа. Сказки для туристов и не более того. А если серьёзно, то ещё в 1996 году это подтвердила при посещении своего родового замка княгиня Изабелла Радзивилл. И об этом факте, кстати, упоминается в работе известного Несвижского краеведа Клавдии Яковлевны Шишигиной. Вам следовало бы внимательно ознакомиться с её исследованиями. Вот так-то, друзья мои. И потом, если вы просто сопоставите некоторые общеизвестные даты, то сами убедитесь в моей правоте. Барбара Радзивилл умерла за тридцать лет до того, как был заложен Несвижский замок.

— Ну, допустим, что это так. И последний вопрос: скажите, а может этот призрак убить человека?

— Что вы! Конечно же нет! Призрак Анны Сангушко совершенно безобиден. Можете быть в этом абсолютно уверены.

Я вопросительно посмотрела на Суходольского. Он понял меня без слов и еле заметно кивнул. И я решилась.

— Вера Васильевна, дело в том, что в разные времена, начиная примерно с 1812 года, по крайней мере, это первый официально зафиксированный и дошедший до нас факт, в подземельях Несвижского замка происходило много таинственных и поистине страшных событий. Часто бесследно пропадали люди. Некоторых потом находили с гримасами ужаса на лицах. Все эти эпизоды очень схожи, но временная разница между этими событиями составляет сто и даже более лет. Как вы можете прокомментировать эти факты, если по вашим словам призрак Анны совершенно безопасен для людей?

— Я ещё раз вам повторяю, молодые люди, во всех этих смертях ни в коем случае нельзя винить призрак. Это очень опасное заблуждение. Вы же взрослые люди и, кроме того, служите в столь серьёзной организации, и потому должны понимать, что за всеми этими событиями, вне всяких сомнений, стоят не призраки, а самые что ни на есть живые люди. Кроме того, подземные сооружения замка сами по себе очень опасны. Там можно легко не только заблудиться, но и без всякого труда просто напросто свернуть себе шею. Со времён шляхты там осталось множество действующих, я уверена, и по сей день, самых разнообразных ловушек, которые так любили сооружать военные инженеры в средние века, и предназначенных для всякого рода непрошеных гостей. Не забывайте, что Несвижский замок строился не только как резиденция и место проживания князей Радзивиллов, но и как фортификационное сооружение, предназначенное для отражения вражеских нападений. То есть замок — это прежде всего крепость. Со всеми вытекающими отсюда особенностями архитектурных решений.

— Я согласна с вами, — кивнула я головой, — но вот какая незадача. Мы не можем никак взять в толк, кто может убивать людей в подземелье замка совершенно одинаковым образом на протяжении целых 150 лет? Люди столько не живут. Так что здесь, на мой взгляд, определённо попахивает какой-то мистикой. Вам так не кажется? — развела я руками.

— И всё равно, я вам повторю тоже самое. Я, конечно, не специалист в криминалистике, как, впрочем, и в мистических вопросах, но если в подземелье совершено убийство — ищите виновного среди людей. Иначе вы окончательно заморочите себе голову всеми этими средневековыми легендами и неизбежно погрязнете в мистических предрассудках, что в конечном итоге заведёт ваше расследование в тупик. Из которого, поверьте, выбраться вам уже не удастся.

— Ну, а все-таки, Вера Васильевна, как вы думаете, что может в подземелье замка испугать человека до такой степени, что это приведёт к остановке сердца? Причём не ребёнка, не впечатлительную женщину, а взрослого мужчину, прошедшего к тому же несколько «горячих точек»? Давайте просто пофантазируем. Если вы, конечно, не против.

— Ну, что же, давайте, — охотно согласилась наша собеседница и, поудобнее усевшись в глубокое кресло, поплотнее закуталась в пуховую шаль.

— Итак, представьте себе, что в подземелье вышеназванного замка последовательно в 1946, 1952 и 1968 годах были обнаружены некие человеческие останки. Все они принадлежали людям, так сказать, в военной форме. Это солдаты совершенно разных армий, начиная с наполеоновской и гитлеровской и кончая Красной. Нет, — подняла я руки, предупреждая все вопросы, — они не были убиты в схватке, не было на них и боевых ранений. Но, что самое непонятное, последний случай, который зафиксирован буквально на днях, даёт нам право говорить с полной уверенностью, что, по крайней мере, эти несколько человек умерли от остановки сердца, вызванной страхом. И на них, как и на всех прочих уже упомянутых телах, а точнее, вокруг шейного отдела позвоночника, были обнаружены верёвочные петли. Следы же удушения полностью отсутствовали. Однако все эти верёвки по результатам экспертизы датируются исключительно концом 17-го или началом 18-го века. Как вы думаете, что это могло бы означать?

— Молодые люди, я вижу, — на секунду задумавшись, ответила старушка, — что вы уже попали в хитросплетённые сети средневековых предрассудков, ежели не видите очевидного. Того, что лежит у вас под самым носом, на самой, так сказать, поверхности. Особенно, мне кажется, это относится к вам, девушка. А между тем, вы, сами того не подозревая, только что ответили на свой вопрос. Думаю, я ясно выразилась? Или вам, дорогие мои, нужны ещё подсказки?

Я, ничего не понимая, посмотрела на Суходольского и вдруг меня осенило. Конечно! Я даже чуть было не взвизгнула от радости, но вовремя удержалась. Все-таки мы находились в гостях и представляли, как выразилась Вера Васильевна, вполне серьёзную организацию. Едва сдержавшись, я перевела дух и уже спокойным голосом обратилась к напарнику:

— Ну, теперь ты понял? Верёвки! В них всё дело! — и глядя на ничего не понимающего Суходольского, терпеливо пояснила:

— Ну, соображай уже, наконец! Обнаруженные нами останки могут принадлежать кому угодно, хоть стрельцам Ивана Грозного. Тут важно совсем другое: во всех ли случаях мы имеем дело с верёвками одного периода времени. То есть, проще говоря, если на всех трупах верёвки одинаковые и последний раз они попали в поле нашего зрения в связи с убийством Томкиных охранников, то убийца — на сто процентов наш современник!

— А как же… — начал было Суходольский.

— А вот так. Чтобы создать иллюзию, что убивает всех призрак, нужно всего навсего очень хорошо знать подземелье. И естественно, те места, где лежат человеческие останки. А таких мест, поверь, под Несвижем немало. Ну и ещё — иметь под рукой моток старинной волосяной верёвки, а потом пройтись по этим самым местам, где лежат покойники, отрезать по куску верёвки и просто оставлять рядом с трупами. Теперь понял? Ведь ни в одном случае не было зафиксировано смерти от удушья. Так? Ну вот, а это значит, что все эти фрагменты верёвок кто-то очень умело и, главное, вовремя нам подбрасывает! Правда… — несколько поумерила я свой пыл, — остаётся решить один отнюдь немаловажный вопрос: Спрашивается, зачем нашему шутнику нужно было возиться с этими верёвками именно в 1946-м, 52-м и 68-м годах и, наконец, не далее как на днях? Ведь верёвки на человеческих останках были обнаружены именно в эти годы. То есть, получается, что на протяжении стольких лет этот некто развлекался в подземелье, а потом исчез на 37 лет и снова объявился только на днях? — я задумалась и почесала затылок, — Странно всё это. Предположим, кто-то методично опутывал волосяными верёвками мертвецов. Но почему именно в эти годы? Или не в эти? В эти годы их обнаружили, а сделать своё чёрное дело этот сумасшедший запросто мог гораздо раньше… Или позже? Вот только зачем? И к чему весь этот спектакль? И главное — для кого? Ничего не понимаю. А ты?

— Я в отличие от тебя смотрю на этот вопрос с железобетонной платформы исторического материализма. Это ты у нас натура насквозь романтическая, и всеми своими размышлениями просто пытаешься столкнуть меня в омут чертовщины. Думаешь, я не понимаю? Да, согласен. Этим фактам пока объяснений у нас нет. Но это, я подчёркиваю — пока. В общем, как говорится, поживём — увидим. А если объективно, то мы сегодня практически ничего не узнали. Похоже, на этот раз интуиция тебя подвела. И стоило ради этого срываться в Питер? По-моему, эта старушенция запутала нас ещё больше. Лично я почти ничего из её рассказа не понял, — пробормотал Суходольский, когда мы, едва поблагодарив старушку, вышли на улицу.

— Ещё как стоило. А что до бабульки, или, как ты её называешь, старушенции, то дай тебе бог дожить до столь почтенного возраста и сохранить при этом такую ясность ума. Если честно, то я просто восхищена аналитическими способностями Веры Васильевны. Вот что значит свежий взгляд со стороны. И теперь, по крайней мере, мне хоть понятно, что искать, — в корне не согласилась я.

— И что же? — усмехнулся Суходольский.

— Портрет девушки в лиловом платье, и, конечно, убийцу, который, как выяснилось, очень хорошо знаком с историей Несвижа… — глубокомысленно изрекла я и надолго замолчала. Если бы я только знала тогда, как была близка к истине!

Но, как известно, все мы мудры исключительно задним умом. А посему, выйдя от старушки на бурлящий Невский проспект я, в отличие от Суходольского, только очень приблизительно представляла дальнейший план своих действий. Но в любом случае было ясно, что от пренеприятнейшего разговора с начальником мне было никак не отвертеться. И дабы генерал сразу же не послал меня куда подальше с моими идеями, следовало очень тщательно подготовиться к разговору с ним. Однако я даже предположить не могла, что разговор этот состоится так скоро. Но, как говорится — пути Господни неисповедимы…

Несвижский замок, 1690

— Завидую я тебе, Аннуся. Это же надо! Какая ты все-таки молодец! Я бы ни за что на такое не решилась. Взять и признаться князю в любви! — Мирослава от возбуждения даже перестала плести венок из полевых цветов и уронила его на колени. — И что он ответил?

— Не скажу! Много знать вредно! — Анна вскочила и, показав подруге язык, стремглав помчалась по высокой траве.

Мирослава бросилась следом и догнала подругу только у крепостного рва, окружавшего замок. На бегу вытянув руку вперёд, она изловчилась и крепко ухватила подругу за длинную косу, Анна споткнулась, и обе подружки с радостным визгом упали и уже в обнимку покатились по траве. Немного успокоившись, они улеглись рядом с друг другом на берегу рва и стали рассматривать стражника, который маячил на крепостной стене. Лица его девушкам было не разглядеть. Но зато им было хорошо видно, как блестят на солнце доспехи и наконечник копья. Девушки от нечего делать стали гадать, кто это может быть.

— Послушай, Мирослава, а не твой ли это Станислав сегодня в страже? — хитро прищурясь, поинтересовалась Анна.

— Мой Станислав? — девушка приподнялась и подозрительно покосилась на подругу. — Говори сразу, Анна, что ты задумала? Я тебя знаю!

— Да ничего я не задумала. Просто так спросила. Нет, а все-таки интересно, он это или не он? Посмотри, как вышагивает, прямо как гусак по площади. И голову в плечи втянул, наверное, шлем устал таскать. Точно тебе говорю, это Станислав, — Анна села и прикрыла ладонью глаза от солнца, — только у твоего Станислава так смешно оттопырены уши. Посмотри.

— Аннуся, прекрати немедленно! Никаких ушей отсюда не видно. — Мира обиженно надула губки. — Может, мой Станислав и не такой красивый и обходительный, как твой князь, но зато он мой. А как у вас с Каролем получится, ещё неизвестно.

— Слушай, а давай твоего Станислава подразним? Все равно ему делать на стене нечего, если только ворон считать.

— А как ты его собралась дразнить? Далеко ведь.

— А вот так! — подскочила Анна и, сбрасывая на ходу одежду, бросилась к воде.

— Анна, стой, я тебе говорю! — вскричала Мира. — Но было поздно. Девушка уже подбежала к самой кромке воды. Рванув из волос красную ленточку, она бросила её на прибрежный песок и нагишом нырнула в воду. Вынырнула уже на середине и, громко плескаясь и фыркая, крикнула подруге:

— Давай, ко мне!

— Вот сумасшедшая! — воскликнула Мирослава и тоже побежала к воде. Остановившись на берегу, она скинула платье и тоже голышом прыгнула в воду. Девушки быстро доплыли до крепостной стены и, перевернувшись на спину, легли на воду. Солнце, стоявшее в зените, сильно припекало. Анна закрыла глаза и, представляя, как со стены на них во все глаза смотрит стражник, улыбалась. Вдруг наверху послышался шум, и рядом с девушками что-то тяжело плюхнулось в воду, подняв целый фонтан брызг. Девушки открыли глаза и посмотрели наверх. Как они и рассчитывали, стражник слишком сильно перегнулся через крепостную стену, разглядывая обнажённых русалок, и с его головы слетел железный шлем. Несколько раз ударившись о выступы стены, он упал в ров и с громким всплеском мгновенно скрылся под водой. Теперь подружки отлично разглядели незадачливого стража. Анна оказалась права, это был Станислав, с которым уже третий месяц крутила любовь Мирослава. Девушки прыснули от смеха и, не обращая внимания на громкие вопли незадачливого рыцаря, который бессильно метался по крепостной стене, грозя проказницам кулаком, быстро поплыли обратно. Выбравшись на берег, они упали на горячий песок и, посмотрев друг на друга, снова расхохотались.

Вдруг со стороны леса послышался топот конских копыт, и на берегу появились три стражника. Взвизгнув от неожиданного появления мужчин, девушки подхватили разбросанные по песку платья и стали спешно натягивать их прямо на мокрое тело.

— Кто из вас Анна? — строго спросил старший стражник.

— Я, — сразу ответила Анна, — продолжая судорожно одёргивать платье, которое, как назло, застряло в талии и никак не хотело опускаться ниже.

— Следуйте за нами, — приказал стражник и, тронув повод, развернул лошадь и медленно поехал в сторону подвесного моста через ров, к въезду в замок.

Анна пожала плечами, справилась, наконец, с платьем и, бросив тревожный взгляд на подругу, пошла следом.

Войдя через высокие ворота во двор замка, Анна с интересом смотрела по сторонам. Ей ещё не приходилось бывать здесь. И хотя её отец работал в замке художником, он никогда не брал дочь с собой, несмотря на все просьбы дочери.

Подъехав в главному зданию, стражник спешился и, передав повод слуге, знаком показал Анне следовать за ним. Прежде чем ступить на порог, Анна опустила взгляд на свои босые и грязные ноги и смущённо потёрла лодыжками друг о друга. Это нисколько не помогло. Стражник же остановился в дверях, улыбнулся и сказал:

— Проходи быстрее, девка, не стесняйся. Тебя тут не съедят.

— А я и не стесняюсь, вот ещё, — фыркнула девушка и решительно вошла в переднюю.

Сразу же из боковой двери появилась толстая служанка с добрым широким лицом. Она поднесла к девушке таз с водой и, поставив его на пол, сказала Анне:

— Омой сперва ноги, красавица, — и протянула белоснежное, пахнущее чем-то приятным полотенце.

Анна смутилась ещё больше, но вопросов задавать не стала. Молча наклонилась и вымыла ноги, потом вытерла их и вопросительно посмотрела на служанку.

— Вот и молодец, — снова ослепительно улыбнулась та и, протянув руку, забрала у Анны полотенце и наклонилась за тазом с грязной водой. Подняла его и, снова приветливо улыбнувшись, сказала девушке:

— А теперь иди прямо. Видишь высокие двери? Проходи смело, тебя уже ждут, — повернулась и скрылась в боковой комнате.

Анна робко огляделась по сторонам и, не обнаружив поблизости ни единой живой души, пошла куда ей было велено. Осторожно приоткрыла белую с позолотой дверь и просунула в образовавшуюся щель сперва одну голову, а услышав приятный низкий женский голос, сказавший: «Заходи, не бойся», — протиснулась дальше и оказалась в большой светлой и нарядной комнате. Такую роскошную обстановку девушка увидела впервые в жизни. Высокие стены были обтянуты светлой материей, вставленной в золотые, искусной резьбы рамы. Вдоль одной самой длинной стены шла широкая полка из тёмного дерева, которая была сплошь заставлена золотыми и серебряными кубками и небольшими изящными скульптурами из белого и розового камня. А выше девушка увидела несколько больших портретов, на которых были изображены вельможи в расшитых золотом камзолах. Они, как показалось девушке, смотрели прямо на неё, строго и осуждающе. Мария отвела взгляд в сторону. Справа от огромного зарешеченного кованой ажурной решёткой окна располагалось большое зеркало, в котором отражался маленький дубовый столик, за которым, внимательно следя за девушкой, сидела пожилая женщина в светлом платье. В руках она держала кружевной платок. Анна обернулась к женщине и не зная, что нужно говорить или делать при нанесении визита в столь благородное жилище, в нерешительности остановилась.

— Подойди ближе, красавица, — тихо произнесла женщина, и тут девушка догадалась. Перед ней сидела хозяйка замка княгиня Катаржина! Мария от волнения мгновенно вспотела, опустила глаза и робкими мелкими шажками приблизилась к старой княгине.

Княгиня несколько минут с интересом разглядывала девушку, а потом даже поднялась и обошла её по кругу.

— Так вот ты, оказывается, какая, — задумчиво проговорила хозяйка замка, и по её тону было никак не понять, пришлась ли ей девушка по душе или нет. — А ведь я уже давно хотела поговорить с тобой, Анна, — княгиня села за столик, взяла платок и начала теребить его в руках. По тому, как сурово посмотрела на девушку хозяйка замка, Анна сразу догадалась, что разговор предстоит очень серьёзный и, скорее всего, совсем неприятный. — Так вот, я не буду говорить намёками, а скажу тебе прямо, что давно знаю о твоей связи с князем Каролем, моим сыном. Ты ещё очень молода и, конечно же, все ухаживания князя принимаешь за чистую монету. Но, поверь мне, я знаю своего сына гораздо лучше, чем ты. Во всём Несвиже ты не найдёшь ни одной более-менее симпатичной девки, которую не ублажил бы князь. Постой, ничего не говори, — подняла руку княгиня, видя, что Анна хочет что-то сказать, — считай, что сейчас мы беседуем с тобой просто как добрые подруги. Так вот, это касается не только Несвижа, но и Вильно, где Кароль проводил и проводит много времени. Мой сын юн, а молодая и горячая кровь ищет любовных приключений. Это касается и тебя. Ты тоже очень молода, хороша собой и ваши с князем желания пока совпадают. Я ничего не имею против ваших тайных свиданий на заброшенной конюшне, но я не хочу, чтобы мой сын обрюхатил тебя. Этим ты никогда не привяжешь князя к себе. Вы, скорее всего, всё равно никогда не сможете быть вместе. У князя впереди другая жизнь. Жизнь наследника Несвижа и других ординатов, а, может быть, его ждёт и трон короля. Я надеюсь, ты понимаешь меня? Так вот, развлекайтесь, как хотите, только в стороне от любопытной толпы. И всегда держи рот на замке. Но главное — не вздумай забеременеть! Этим ты испортишь всю жизнь и себе, и ребёнку, и Каролю. А ведь ты, я так понимаю, любишь его? И желаешь моему сыну только добра? — Анна, отчаянно покраснев, кивнула головой. — Ну вот. Я очень надеюсь, что мы поняли друг друга. Запомни последнее. И можешь идти. Придёт время и Кароль выберет себе невесту. Ты же должна мне пообещать, что не будешь чинить препятствия моему сыну, если этой избранницей вдруг станешь не ты. Поклянись мне! — последняя фраза прозвучала громко словно удар хлыстом, эхо пронеслось по огромной комнате и, как показалось девушке, вокруг стало заметно темнее. — Она почувствовала, как из глаз против ее воли брызнули слезы и, отчаянно подавив рвавшийся из груди стон, из последних сил она едва слышно прошептала: «Я клянусь». И сразу же перед глазами поплыли стены с обоями в золочёных рамах, всё дальше уносились вдаль портреты строгих вельмож, а старая княгиня и вовсе будто растворилась в воздухе. Девушка на ставших вдруг непослушными ватных ногах повернулась и как во сне вышла вон. Из последних сил Анна перешла мост, добралась до огромных вязов, зеленеющих на другой стороне рва и, упав на землю, в отчаянии разрыдалась.

Москва, Главное управление ФСБ, наши дни

Меня приняли, что называется, под белы ручки прямо перед паспортным контролем в международном аэропорте «Пулково». Всего минуту спустя, как я попрощалась с Суходольским, проходившим регистрацию на московский рейс. Я же намеревалась вернуться в Несвиж и вплотную заняться неуловимым призраком. Однако планам моим не суждено было сбыться. Таким образом, я хоть и против своей воли, но оказалась в одном самолёте с Суходольским, да ещё в сопровождении двух верзил из нашего управления. Через час с небольшим самолёт благополучно приземлился в «Шереметьево» и я, всё также, под конвоем, зато на чёрной «Волге» с маяками, в наглую расчищавшей себе дорогу зверским воем сирены, в считанные минуты была доставлена пред ясные очи своего начальника.

— Нет, нет и ещё раз нет! — в гневе метался генерал по своему кабинету. — Они там в Белоруссии сами разберутся, что к чему. Нечего тебе там больше делать. Ростова, я уже, честно говоря, устал от твоих выкрутасов! Давай договоримся раз и навсегда, что каждый будет заниматься только своим делом. Твоя версия о неком неуловимом таинственном убийце с мотком старой верёвки в руках, извини за каламбур — шита белыми нитками. Ты также наивно полагаешь, что тебе известен мотив убийцы. А я так не считаю! У нас нет ни единого факта, кроме слов твоей взбалмошной подруги, подтверждающего, что всё крутится вокруг Радзивилловского клада. И потом — эта твоя версия о колье, как её — Барбары. Красивая версия, ничего не скажешь. Но всё опять притянуто за уши! У нас в распоряжении есть только один бесспорный факт! Что твоя подруга исчезла из больницы. И всё! Я подчёркиваю — просто исчезла! И ты сейчас за целых полчаса не смогла меня убедить в том, что это исчезновение связано с похищением! Ты апеллировала тем, что в больнице были застрелены два сотрудника КГБ Беларуси. Согласен. Это тоже бесспорный факт. Но то, что он, этот факт, напрямую связан с исчезновением гражданки Лурье, ещё надо доказать! У тебя есть такие доказательства? Нет? Вот о чём я и говорю! И, наконец, — генерал сел в своё кресло, достал платок и вытер лоб, — всё это имело место быть в Белоруссии! А это территория совсем другого государства и она, эта территория, уж прости, но никак не подпадает под нашу юрисдикцию. Я уже, кажется, предупреждал тебя, — продолжал бушевать генерал, — что ни под каким соусом не буду больше участвовать пусть и косвенно во всех этих авантюрных историях, которые умудряется с таким постоянством притягивать к себе твоя разлюбезная подруга. Я тебе говорил тогда, после Вьетнама, и повторю это сейчас — если она не возьмётся за ум, то когда-нибудь обязательно свернёт себе шею. У любого человека есть определённый запас везения, но рано или поздно он заканчивается и тогда…

— Товарищ генерал, я всё понимаю… — проблеяла я.

— Да ни черта ты, как я вижу, не понимаешь! — окончательно рассвирепел начальник. — Там, как мне уже доложили, по этому делу плотно работает твой старый знакомый? Рудович, кажется? Вот и пусть себе работает, я думаю, что он как-нибудь справится и без тебя. Ему, поверь, лучше известны и понятны местные реалии или, как вы, молодёжь, сейчас их называете — заморочки! Тоже мне — нашлась незаменимая! А ты пока работаешь у меня в отделе. Если ещё, конечно, не забыла. У нас самих дел невпроворот. И так зашиваемся. И я не хочу и не буду разбрасываться своими сотрудниками направо и налево. И уж тем более — потакать вашим неуёмным фантазиям. Поняла? Всё. Иди и, если тебе нечем заняться, подготовь мне аналитику за первый квартал. Свободна!

Бочком я просочилась из начальственного кабинета в приёмную и, съёжившись под надменно-ехидным взглядом длинноногой и бестолковой секретарши босса, что называется, на полусогнутых, выскочила на улицу. Вытащила сигареты и, несколько раз щёлкнув зажигалкой, прикурила. — Ещё посмотрим, — мстительно подумала я, — ещё не вечер. Подумаешь, не наша юрисдикция! — Жадно затянулась пару раз, бросила сигарету в урну, развернулась и, тяжело вздохнув, поднялась к себе в кабинет. — Что ни говори, а злосчастную квартальную справку никто за меня делать не будет. Сдам генералу справку, — решила я, — а потом… А потом буду действовать на свой страх и риск. Ничего, прорвёмся! Не впервой.

Москва, 4-е Управление НКВД СССР, август 1942

«Вацлав Алисе. Агнежка благополучно прибыла в Несвиж. Контакт установлен.»

Несвиж, Белоруссия, август 1942

— Княжна, я всецело разделяю ваше нетерпение, но я должен дождаться приезда шарфюрера Рольфа. Он просто непревзойдённый специалист в такого рода делах. Поверьте мне, он выполнял подобную работу во многих странах мира и ни разу не допустил ни одной осечки. Мало того, он неоднократно выполнял сложнейшие, практически невыполнимые задания по поручению самого фюрера!

— Господин Краузе, я всё понимаю, но и вы поймите меня. Лето заканчивается, и на проведение поисковых работ времени остается совсем мало. Кроме того, линия фронта находится очень близко, и кто может дать гарантию, что советские войска не предпримут масштабного наступления в нашем направлении?

— Княжна, смею вас заверить, что в ближайшем обозримом будущем линия фронта останется там, где и находится сейчас. Данные нашей разведки…

— Господин штурмбанфюрер, прошу вас, увольте меня от подробностей. Тем более тех, которые, как я понимаю, составляют военную тайну. Мне вполне достаточно ваших заверений в том, что линия фронта не передвинется и у нас будет достаточно времени на поисковые работы в подземелье замка. Кстати, вы выяснили, кто из бывшей прислуги Леона Радзивилла остался в городе?

— Уже задержаны несколько человек. Но, я думаю, этот список с каждым днём будет увеличиваться.

— Господин штурмбанфюрер, в ближайшее время я хотела бы поговорить с каждым из этих людей в отдельности. И потрудитесь сделать так, чтобы им обеспечили нормальные условия содержания. Договорились?

— Я простой солдат и прошу вас называть меня Гюнтер. А задержанных, я думаю, будет лучше всего разместить в привычной им среде обитания. Я имею в виду Несвижский замок.

— Отличная идея, Гюнтер. Тогда у меня к вам тоже будет одна просьба, сугубо личного характера. Обращайтесь ко мне тоже просто по имени.

— Но, княжна, для меня это слишком высокая честь.

— И все же я настаиваю, Гюнтер! К тому же я ещё слишком молода и предпочитаю, чтобы меня называли просто по имени. Перечисление всех этих многочисленных титулов меня очень утомляет.

— Я у ваших ног, Ганна! — воскликнул штурмбанфюрер и преклонив колено, поцеловал девушке руку.

Москва, Волхонка, Пушкинский музей, наши дни

— Здравствуйте, это Пушкинский музей? — стараясь придать своему голосу максимум беспечности, прощебетала я в телефонную трубку.

— Слушаю вас, — проигнорировав мой вопрос, ответили на том конце провода.

— Девушка, подскажите, пожалуйста, я могу к вам подъехать и переговорить с начальником отдела учёта и комплектования?

— Да. Можете подъехать сегодня в любое время. До 17.00 часов Иван Захарович будет на месте. А с завтрашнего дня он уходит в отпуск.

— Спасибо, — поблагодарила я неизвестную собеседницу и посмотрела на часы. Они показывали без четверти пять… — Очень милая девушка, — пробормотала я и бросилась к выходу. Чтобы успеть, пришлось мчаться сломя голову, распугивая встречающихся на пути автолюбителей и пешеходов чудовищными воплями «крякалки», установленной под капотом служебного «Мерседеса», и суматошными синими всполохами мигалки.

Когда я вбежала в здание музея, расположенного на вечно запруженной автомобилями Волхонке, было уже 17.10 часов. На мгновение остановившись на вахте и ткнув под нос ошалевшему от такой наглости охраннику служебное удостоверение, я, не останавливаясь, уже на бегу спросила:

— Иван Захарович в каком кабинете? — и, уже поднимаясь на второй этаж, услышала за спиной:

— Второй этаж, направо. Кабинет, как подниметесь — первый слева.

Иван Захарович оказался пожилым мужчиной невысокого роста с живыми и умными глазами. Бородка клинышком, круглые очки. Запылённый старомодный костюм с коротковатыми брюками. Но сорочка свежая. Словом, типичный историк. Я поздоровалась и без лишних слов протянула ему письменный ответ музея на наш официальный запрос. Тот самый, который я в обход генерала умудрилась отправить в Министерство культуры. Там не очень разбираются в наших фээсбэшных должностях, а потому обычный прямоугольный штамп с надписью «Федеральная Служба Безопасности России», оказал поистине безотказное и магическое действие на клерков вышеуказанного министерства, что позволило обойтись без подписи генерала. Конечно, узнав о таком самоуправстве, он немедля открутил бы мне голову. Но как говорится — не пойман не вор.

— Как же помню, помню. Что-то не так? — сразу забеспокоился Иван Захарович. — Я сам и готовил эту бумагу. Вас же интересовали предметы из Несвижского замка? Я ничего не путаю?

— Нет. Всё так. И вы абсолютно ничего не путаете. В ответе на запрос вы написали, что ряд произведений искусства из замка Радзивиллов находится в настоящее время в запасниках вашего музея. Вот и хотелось бы уточнить некоторые детали. Меня интересует прежде всего портрет Эльжбеты Радзивилл. На нем изображена молодая особа в длинном лиловом платье, сидящая на стуле. Он у вас? Я имею в виду портрет, а не стул, — попыталась пошутить я. — Вот, давайте, с него и начнём.

— К превеликому сожалению, вынужден вас огорчить, — искусствовед пропустил мою, по-видимому, не очень умную шутку мимо ушей. — Интересующий вас портрет утерян ещё в 1992 году.

— Не поняла. — опешила я, — как утерян?

— Дело в том, что данный предмет, а он значился в нашем музее под номером 34567532, — искусствовед, приподняв на лоб очки, сверился с какой-то бумажкой, — был отправлен в сентябре 1992 года в числе нескольких других полотен на международную художественную выставку, которая проходила в тот период времени на Мальте. Так вот, на обратном пути самолёт потерпел крушение, и все без исключения экспонаты погибли безвозвратно. Так, по крайней мере, нам сообщили. Так что, если ваш интерес исчерпывается только этим экспонатом, я ничем не смогу вам помочь, — развёл руками учёный.

— А подробное описание этой работы сохранилось? Вы сами видели портрет? — быстро задавала я вопросы с надеждой в голосе. — Ведь отправляемые за границу предметы искусства должны были быть застрахованы. Я правильно понимаю?

— Согласен с вами. Обычно всё так и происходит. Мало того, предметы в обязательном порядке подробнейшим образом описываются и тщательно фотографируются. Но в данном конкретном случае решение об участии в выставке принималось буквально в течение одного дня, и привычная процедура была, как бы это поделикатней выразиться? Словом — несколько нарушена. Дело в том, что, насколько я припоминаю, на выставке ожидалась официальная делегация из Боливии, а у нашего правительства были какие-то интересы в этой стране. Поэтому и решено было в срочном порядке организовать на той выставке свой стенд. Ну, сами понимаете, — развёл руками учёный, — большая политика. А наше дело маленькое. Нам приказали, мы и отправили. А насчёт портрета, который вас интересует… Он вообще попал в экспозицию случайно. Вроде бы была информация о том, что в составе той боливийской делегации будет какой-то отпрыск Радзивиллов. Поэтому подстраховались и отправили на Мальту первый попавшийся экспонат, имеющий прямое отношение к Радзивиллам.

— Ну, а всё-таки, сами вы портрет видели? — продолжала гнуть я свою линию.

— Сам-то портрет, я, конечно же, видел, — после некоторого замешательства ответил Иван Захарович. — Но, честно признаться — лишь мельком. Этот экспонат никогда не выставлялся в основной экспозиции нашего музея. Он всегда находился в запасниках. И, насколько я знаю, особой исторической ценности из себя не представлял. Как я сейчас припоминаю, там действительно изображена довольно миловидная юная светловолосая девушка в пышном бальном платье насыщенного лилового цвета. Она сидит в комнате, за спиной у неё открытое окно и светит солнце. Да, — учёный на мгновение задумался, потом тряхнул головой и добавил:

— Да, пожалуй, что так… А описания картины не делалось. Очередь не дошла. У нас, сами понимаете, огромные запасники, а сотрудников — кот наплакал.

— А украшения какие-нибудь на девушке были? Ну на той, что изображена на портрете? — нетерпеливо поинтересовалась я.

— Украшения? — переспросил Иван Захарович и задумался. — Пожалуй, что да. Украшения были. Колье такое, знаете… — профессор щёлкнул в воздухе пальцами подыскивая нужное слово, — массивное… Это первое, что сразу бросалось в глаза и, наверное, именно поэтому оно так негармонично смотрелось на девушке. Нет. Оно было определённо слишком массивное для такой тонкой и нежной девичьей шеи. Словом, языческое или арабское что-то. Круглые такие увесистые и на вид слегка вогнутые блямбы на довольно толстой золотой цепи. Очень, знаете ли, напоминающие древние шумерские зеркала. Круглые из отполированных до блеска золотых или серебряных пластин. У нас, кстати, в музее есть несколько штук таких. Серебряных. Могу вам показать.

— Было бы любопытно взглянуть, — охотно кивнула я головой.

— Ну что ж, пойдёмте, раз вам действительно интересно, — Иван Захарович, вставая, хлопнул себя по коленям, и мне показалось, что над его брюками взлетело призрачное облачко музейной пыли.

Мы вышли из кабинета и по широкой лестнице спустились на первый этаж. Повернули направо и остановились перед неприметной дверью, расположенной прямо под лестницей. Пока учёный возился с ключами, я растеряно оглядывалась по сторонам. Дверь под лестницей лично у меня прочно ассоциировалась с подсобным помещением, в котором уборщицы обычно хранят свой нехитрый инвентарь. Наконец, справившись с огромным навесным замком, Иван Захарович открыл скрипучую дверь и сделал приглашающий жест рукой. Едва ступив на слабо освещённую лестницу, уводившую нас куда-то глубоко вниз, я не смогла сдержаться и громко чихнула. Пылища в запасниках музея стояла просто неимоверная. Мой провожатый понимающе усмехнулся и, достав из кармана мятый носовой платок, прижал его к своему носу. Когда мы, наконец, спустились, я увидела, что вокруг всё пространство довольно обширного помещения было до самого потолка занято деревянными полками, сплошь заставленными пыльными картонными коробками различных размеров. Мы быстро миновали одну комнату и оказались во второй, размером чуть поменьше. Иван Захарович остановился всего на мгновение и, повернувшись на девяносто градусов, уверенно вытащил из высокого штабеля коробов самый нижний. Расположенные выше ящики зашатались, но чудом устояли на месте, заставив меня, впрочем, опасливо втянуть голову в плечи. Однако на моего провожатого вид угрожающе раскачивающейся горы упакованных экспонатов не произвёл ни малейшего впечатления и он, неся коробку перед собой, не оглядываясь пошёл к выходу. Я же, не будь дурой, не мешкая бросилась следом.

— Ну вот. Так шумерские зеркала в подавляющем своём большинстве и выглядят, — проговорил Иван Захарович, выложив передо мной три круглых блестящих предмета, предварительно выудив их из нескольких слоёв ветоши и бережно протерев.

Я повертела в руках незнакомые увесистые предметы, и, подумав про себя: — ничего особенного, — осторожно положила их обратно на стол перед профессором.

— И последний вопрос. Когда экспонаты, в частности картины, готовят к отправке на выставку, как их упаковывают? — спросила я, когда мы снова оказались в кабинете.

— В герметичные алюминиевые тубусы, опечатанные музеем и снабжённые сопроводительной пластиковой биркой с кратким описанием предмета. Год создания, название, художник, — удивлённо посмотрел на меня Иван Захарович и нетерпеливо посмотрел на часы. — Если ко мне у вас больше нет вопросов, то честь имею — и, прощаясь, протянул руку.

Я вышла из музея не сказать, чтобы окрылённой, но удовлетворённой уж точно. По крайней мере, наметился какой никакой, а прогресс. Пропавшие вместе с портретом сокровища это уже не «хухры-мухры». Теперь у меня определённо было с чем идти к генералу. Одно дело искать какой-то один портрет, к тому же сомнительной исторической ценности и совсем другое — целый самолёт, груженный бесценными произведениями искусства, утраченными для государства. Согласитесь, выходит совсем другой коленкор! Конечно, вероятность того, что генерал заинтересуется добытыми мной сведениями, была всё равно не слишком велика, но попробовать ещё как стоило. Под лежачий камень, как известно — вода сама не потечёт. Был риск угодить опять под генеральский разнос? Безусловно! Но зато, в случае удачи, можно было рассчитывать на полное содействие начальника. Уж я-то нашего генерала знала, как облупленного. Всё зависело от того, как ему всё это красиво преподнести. А это я умела и без ложной скромности скажу — очень даже неплохо.

Москва, Лубянка, наши дни

— Насколько я припоминаю, история эта завертелась в конце лета 1992 года. Да, точно. — Тарасов на мгновение задумался, — на место крушения «Тушки» вылетала группа Бондаря. Тогда ещё майора. Они высадились в расчётном квадрате, но обломки лайнера так и не нашли. Операцию провалили, что называется, с треском. Да ещё с каким! Таких «пролётов» по нашему Управлению отродясь не бывало. Майор этот при выходе обратно на нашу территорию всю свою группу потерял «двухсотыми». В общем, поставленную задачу они не выполнили. Мы думали, всё — крышка Бондарю, отвоевался. Ан нет, нашёлся кто-то добрый на самом верху, — генерал закатил глаза, — прикрыл тогда парнишку. Из нашего Управления его, понятное дело, попросили, но он, по-моему, особенно-то и не горевал по этому поводу. Он и к нам-то попал только по высокой рекомендации. Фамилии называть не буду. Вы пока ещё сами сявки, и такие имена знать вам пока не положено. Так вот. Я его личное дело тогда очень внимательно изучил. Ничего особенного. Был в Афгане, в 201-й дивизии, но на реализациях, насколько мне известно, его не задействовали. Берегли. Так и просидел в штабе полтора года. Правда, Красную звезду всё же исхитрился получить. Мне лично он никогда не нравился. Подробностей я, понятное дело, уже не помню. Но в рейд этот можно было и потолковей кого подобрать. Но, к сожалению, я тогда мало что решал — молодой был. Наверху подумали и решили — пускай парнишка пробует, самореализуется, так сказать. Тем более, пусть формально, но прошёл же Афган… Короче говоря, тёмная, скажу я вам, там была история. Сейчас можно, конечно, было бы запросить дело из архива, но думаю, вам лучше встретиться непосредственно с самим командиром той погибшей группы. Мне думается, это будет гораздо результативней, чем изучение кипы бестолковых бумаг. Кстати, господин Бондарь, свет Викентьевич сейчас командует Санкт-Петербургским таможенным терминалом. Но вам повезло. Он, очень кстати, сегодня в Москве, и пока он не улетел в свой Ленинград, сам Бог велел вам повидать такого ценного свидетеля. Я сам договорюсь с ним о встрече и сразу же дам вам знать, — последнюю фразу Тарасов закончил скороговоркой, будучи уже окончательно не в состоянии скрывать, что время нашей аудиенции исчерпано.

Санкт-Петербург, Главное Управление таможенной службы

Нашему генералу так и не удалось по телефону застать Бондаря в Москве — того в спешном порядке дёрнули обратно в Санкт-Петербург, на работу. Так что, как говорится, если гора не идёт к Магомету, то… В общем, пришлось нам с Суходольским срочно вылететь следом.

Генерал-лейтенант Бондарь встретил нас хмуро. Оно и понятно. Кому охота вспоминать, да ещё и рассказывать подробности с треском провалившейся операции, которой сам же и руководил. Но тем не менее, генерал, нужно отдать ему должное, принял нас сразу, без всяких проволочек и никому не нужных ссылок на занятость и тому подобных нехитрых штучек. Хотя, — думала я, поглядывая на неприветливое лицо генерала, — в том, что нас пригласили в кабинет тотчас, как только мы вошли в приёмную, была скорее всего заслуга Тарасова. Впрочем, очень может быть, что Бондарь и сам решил поскорее ответить на все интересующие нас вопросы и таким образом, как можно быстрее расплеваться с этим неприятным делом.

— Ну-с, господа, я вас внимательно слушаю, — генерал сделал приглашающий жест, — может, коньячку?

— А, давайте, — сразу решила я не ломаться, поскольку разговор предстоял долгий и обстоятельный. И дабы расположить сурового генерала к себе, стоило поступиться некоторыми принципами. Впрочем, ко мне, как и к Суходольскому, это не имело отношения.

— Ну, что? Вздрогнем и начнём, благословясь? — поднял рюмку генерал. Потом опрокинул в себя тёмную маслянистую жидкость, крякнул от удовольствия и, закурив толстую ароматную сигару, воззрился на нас.

— Товарищ генерал, — начала я, — генерал Тарасов, я думаю, уже в общих чертах обозначил вам интересующий нас вопрос. Поэтому расскажите, пожалуйста, подробности операции, которую вы возглавляли в конце лета 1992 года на территории Афганистана.

— Я вам, конечно, расскажу всё что знаю, но позвольте сначала вопрос. Что именно вас интересует? Если конкретные детали проведения рейда, то лучше ознакомиться с ними в оперативном отделе. Там всё подробнейшим образом отражено в рапортах. Писались они мною сразу по прибытии в Союз, и там всё запротоколировано, поверьте мне, скрупулезнейше. А сейчас, сами понимаете, некоторые детали я вполне могу и упустить. Уж не обессудьте, таково уж свойство человеческой памяти. Мы все гораздо лучше запоминаем хорошее, а всё связанное с различного рода неприятностями и сильными стрессами порой напрочь вычёркиваем из своей памяти.

— Товарищ генерал, — я встала и подошла к окну, — и всё же давайте попробуем. Нас интересует груз, который был на борту того злополучного авиарейса.

— Ну вы же знаете, что операция по эвакуации груза провалилась. Обломки лайнера нашей группе, к сожалению, так и не удалось обнаружить. Времени на поиски у нас практически не было, так как нам почти сразу сели на хвост талибы. Но заданный квадрат мы успели прокачать качественно.

— Я так понимаю, что причина провала операции в том, что не было времени на подготовку и конкретики по месту проведения? — решила я слукавить и зайти с другой стороны.

— Рад, что вы сразу ухватили суть проблемы, — сразу потеплел голос генерала. — Но помимо этого, дело осложнялось ещё и тем, что, по нашим разведданным, в непосредственной близости от района падения самолёта располагался лагерь талибов. А в этом лагере, как впоследствии нам удалось установить, все ещё продолжали удерживаться наши военнопленные.

— Наши военнопленные? Но мы же говорим о середине 1992 года? Или я чего-то не понимаю? — поразилась я.

— А чему вы так удивляетесь? Именно наши военнопленные. По этой причине нельзя было применять в этом районе штурмовую авиацию. Правда, это выяснилось чуть позже, когда мы уже вышли в заданный квадрат. — Что вы на меня так смотрите? Да, я доложил о наличии наших пленных солдат в полевом лагере талибов. И вполне естественно, что после этого доклада на поддержку авиации нам рассчитывать уже не приходилось. Пришлось прорываться своими силами. А что, вы поступили бы иначе? — с вызовом спросил генерал и разлил ещё по одной. Выпив в одиночку и не дождавшись ответа, продолжил:

— Это был сущий ад, доложу я вам. Мы попали в настоящую мясорубку. Хотя, как я понимаю, вас интересует не это.

— А от кого вы получили информацию о месте крушения самолёта?

— Информацию слил нашему агенту один из местных жителей, который сотрудничал с нами ещё в бытность ограниченного контингента. После ухода наших войск мы ему передали значительное количество боеприпасов и оружия. Так что в его лояльности к нашим спецслужбам сомневаться вроде бы не приходилось.

— А что мешало ему слить эту без преувеличения сказать ценную инфу америкосам? За определённую мзду, естественно, — спросила я.

— Ну, во-первых, ему не было точно известно, что за груз был на борту того самолёта, а во-вторых, и это главное, его старший сын в то время учился в Москве. Так что сами понимаете, — развёл руками генерал.

— Тогда в чем был прокол? — не унималась я.

— Прежде всего, как я уже говорил, абсолютно не было времени на проверку информации и качественную проработку операции. Если бы талибы нашли самолёт и узнали о содержимом груза, они заломили бы нам такую цену, что дешевле было бы просто разбомбить всё это хозяйство. Наш человек на той стороне честно предупреждал, что информация требует тщательной проверки. Но, как вы сами знаете, там, — генерал поднял глаза к потолку, — частенько принимают решения, не считаясь с реальной обстановкой в конкретном регионе, а заботятся лишь, как сейчас все любят говорить, о политкорректности предпринятых действий. Со всеми вытекающими…

— Скажите, а после вашего… Того неудачного рейда, — деликатно поправилась я, — больше не предпринималось попыток найти и эвакуировать груз?

— Насколько я знаю, нет.

— А как вы думаете, почему? Ведь стоимость этих произведений искусства чрезвычайно высока, — спросила я.

— Скорее всего дело в том, что, несмотря на все наши неудачи, мы выяснили на сто процентов, что ни груза, ни обломков самолёта в расчётном месте нет. А искать его в других местах, значило бы прежде всего обрекать на смерть всё новые и новые группы. Представляете, чего стоило бы практически вслепую проводить поисковые операции, скажем, в провинции Герат? Или впрочем, в любой другой. Не имея точной информации о координатах места падения самолёта там можно было тыркаться до третьего пришествия. И потом, насколько мне известно, все произведения искусства, находившиеся в том самолёте, как, впрочем, и сам борт, были полностью застрахованы. И страховые выплаты в полном объёме были произведены. Так что с той самой минуты, как страховщики перечислили деньги и покрыли убытки, поиск и эвакуация сокровищ было уже головной болью самих страховщиков, — генерал плеснул себе ещё коньяка, — выпил, снова не дожидаясь нас и, хитро посмотрев мне прямо в глаза, спросил:

— А если не секрет, зачем сейчас, через столько лет, понадобилось снова вытаскивать на поверхность всё это дерьмо?

— В деле открылись новые обстоятельства, — уклончиво пояснила я. И сама удивилась, насколько генерал изменился в лице после моих слов…

Несвиж, 1691

Анна сидела за прялкой, скучала и думала о любимом Кароле. По правде сказать, он последнее время занимал все её мысли. Ах, как ей хотелось увидеть его, прижать к себе, почувствовать тепло его тела! Но, увы, сейчас это было невозможно. Кароль вчера через Мирославу предупредил ее, что вынужден на несколько дней покинуть Несвиж и уехать в Вильно. Там состоится венчание какой-то важной особы и его присутствие на церемонии, по словам матушки, было обязательным. Как только Кароль не отказывался от этой поездки! Какие только предлоги не придумывал! Даже пробовал сказаться больным. Но его матушка была непреклонна, и в конце концов князю пришлось уступить. Подготовка к поездке должна была занять целых два дня, и Кароль вот уже второй день постоянно находился в замке и отлучиться даже на минутку не мог. Отъезд был назначен на сегодня в обед и, конечно, ни о каком свидании речи быть не могло. Анна тяжело вздохнула, встала и подошла к окну. — Ну и погода! С самого утра моросит неприятный холодный дождь. Как бы Кароль не простудился в дороге!

Внезапно раздался стук в окошко и сразу же за ним противно скрипнула дверь. — Кого это ещё принесло? — с неудовольствием подумала Анна, видеть сейчас никого не хотелось. Выйдя в сени, девушка столкнулась с Мирославой, которая, не поздоровавшись, влетела в дом и уселась на стул. Перевела дух и спросила:

— Сидишь?

— Сижу. А что мне ещё остаётся делать? Ты-то чего такая взволнованная? — удивлённо поинтересовалась Анна.

— Когда я расскажу тебе, что удалось узнать моему Станиславу, ты, поверь, тоже заволнуешься, — чуть отдышавшись выпалила Мира.

— И что же такого страшного удалось узнать твоему Станиславу? Он что, опять подслушивал в замке? — недовольно поморщилась Анна.

— Да, подслушивал! — с вызовом ответила подруга, — и когда ты услышишь, что ему удалось узнать, ещё спасибо скажешь! Так вот. Сегодня утром была смена караула, и он несколько дольше обычного задержался на конюшне. Проверял, как подковали его лошадь. А в это время там же запрягали к поездке князя карету. Вот конюхи болтали, что Кароль твой разлюбезный едет в Вильно на собственную свадьбу!

Анна вдруг почувствовала, как больно сжалось сердце и закружилась голова. Она покачнулась и ухватилась за прялку:

— Этого не может быть! Замолчи! — пролепетала девушка, чувствуя, что сейчас упадёт в обморок.

— Очень даже может! — не унималась подруга. — Помнишь, на прошлой неделе в замок приехала кузина князя? Так вот она и есть невеста!

— Да что ты придумываешь? — из последних сил, уже предчувствуя беду, спросила Анна.

— А ты на это посмотри, — с этими словами Мирослава развернула тряпичный свёрток, который принесла с собой, и выложила его на стол.

У Анны враз перехватило дыхание. Она схватилась за горло и медленно, отказываясь верить в увиденное, на негнущихся ногах подошла ближе. На столе, переливаясь в солнечных лучах, лежало драгоценное колье. — Сумасшедшая! — воскликнула в отчаянье Анна, — где ты взяла это?

— Станислав помогал грузить в карету саквояж графини и случайно уронил его. Тот раскрылся, и Станислав увидел. И тут же рассказал обо всем все мне. А я пробралась в карету, пока та стояла у парадных ворот, и забрала.

— Зачем ты украла его? Тебя же повесят! — в отчаянье ломая руки, воскликнула Анна.

— Ты действительно ничего не понимаешь? Или просто прикидываешься? Это же свадебный подарок невесте от семьи Радзивиллов! Посмотрим, как они теперь там побегают!

— Мира, мне необходимо срочно увидеть Кароля! Я знаю, это все подстроила его матушка. Я уверена, князь ничего не знает о предстоящей свадьбе! Его нужно предупредить!

— Как же, — усмехнулась подруга, — не знает он! Все он прекрасно знает, а с тобой просто поигрался и бросил. Все они князья такие. Сама подумай, как это жених может не знать о собственной свадьбе? Тем более князь? Ладно ещё если невеста не знает, за кого её выдают замуж до самой свадьбы. Такое случается. Но чтобы князь… Ты сама-то в это веришь?

— Я знаю только одно — князь любит меня, а я люблю его. И потому мне просто необходимо с ним встретиться. Помоги мне, пожалуйста, я очень тебя прошу. — Анна села на лавку и горько расплакалась.

— Аннуся, они уже выехали из замка. Ничего не получится. Успокойся, все равно без колье свадьбы не будет. Вот увидишь. Радзивиллы свято чтут семейные традиции, и невесте обязательно должно быть подарено это колье. А когда они вернутся не солоно хлебавши, поговоришь со своим Каролем. Хотя я бы на твоём месте и на пушечный выстрел бы его к себе теперь не подпустила! Хочет, пусть женится на ком угодно, хоть на старой колдунье Юсте.

Вдруг Анна вскочила и заметалась по дому, хватаясь то за одно, то за другое и, наконец, застыла посередине комнаты с охапкой вещей в руках. — Что с тобой? — всполошилась подруга.

— Я еду в Вильно! — решительно заявила Анна. — Я должна быть там. И неважно, будет свадьба или нет, я хочу все увидеть своими собственными глазами!

— А как ты доберёшься до Вильно? Ничего у тебя не выйдет. Ты все равно не успеешь.

— Успею! Возьму отцовскую лошадь. Не стой, положи мне в сумку хлеб и сало. У меня мало времени!

Пяндж, таджикско-афганская граница, наши дни

— Переход будет реализовываться вами на участке 12 пограничной заставы 117-го Московского погранотряда между 22 и 23 километрами, в районе погранзнака N… В этом месте русло Пянджа делает крутой поворот и образует широкую отмель, защищённую с афганской стороны глубокой полосой густого кустарника. Товарищи офицеры, попрошу внимания на карту. Вот здесь — Пяндж. — Указка проскользила по извилистой витиеватой голубой линии карты. — Левее вы видите инженерный рубеж государственной границы. Система, установленная на данном участке — «Гордина», — полковник Саботаж покосился на меня. — Что это такое и с чем её едят, в целях экономии времени объяснять вам не стану. Если кому будет интересно — обращайтесь к Ростовой. Она вам всё популярно объяснит. Так вот. — Саботаж обвёл взглядом присутствующих…

Нас было пятеро. Никого из сидящих рядом со мной молодых офицеров я не знала. Все они были из других управлений. Но в их профессионализме сомневаться не приходилось. С первого взгляда было видно, что мне в команду Тарасов постарался подобрать лучших. Всё в их внешнем облике, несмотря на молодость, выдавало настоящих волкодавов. Спокойный взгляд стальных глаз, непринуждённые, казалось бы, расслабленные позы. Не иначе, как на пикник мальчики собрались. С вином и девочками… А не к дьяволу в пасть.

— В 23.30 по местному времени наши специалисты по сигнализации и связи сделают вам проход. — продолжил инструктаж Саботаж, — Переправляться на ту сторону будете в три часа ночи. Примерно вот здесь, — указка дёрнулась и остановилась в излучине Пянджа. — В целях реализации легенды, на пятом участке N-ской погранзаставы произойдёт сработка сигнализационной системы с выездом на место тревожной группы. Естественно, в Книге Службы данное происшествие будет надлежащим образом зафиксировано. После форсирования Пянджа — 10 минут на оправку и переодевание. Сопредельный берег к вашему переходу будет качественно зачищен. Далее, — указка прочертила по карте короткую линию, — Мазари-Шариф обходите слева, далее — двигаетесь краем Куфабского ущелья. Вот это, — Саботаж ткнул указкой в коричневое пятно на карте, — двенадцатый квадрат. Он был тщательным образом проверен практически сразу после крушения лайнера ещё в 1992 году опергруппой Бондаря. Тогда обломков самолёта обнаружить не удалось. Ваша задача — поверить смежные квадраты. Вот фототаблицы, сделанные со спутника. Смотрим очень внимательно и запоминаем. Если что не понятно, сразу спрашиваем. — Полковник раздал нам по листу бумаги формата А3, с черно-белыми изображениями местности. — Как видите, самолёта нет и на этих снимках. Ростова, — Саботаж выразительно посмотрел в мою сторону, — поскольку мистику мы решительно отметаем, то обломки должны быть где-то в этом районе. Возможно, при аварийной посадке «Тушка» въехала в какое-либо укрытие, каковыми может быть пещера либо нагромождение скал, образовавших естественный козырёк над остатками фюзеляжа. Наконец, обломки могло со временем просто затянуть в песок. В общем, сориентируетесь на месте. На проведение операции — 10 дней…

* * *

Справа и слева громоздились силуэты черных гор, которые внезапно расступились, и в глаза сразу резанул холодный свет широкой реки, светлым серебряным шрамом разрубившей тёмные дикие горы.

Я стряхнула с себя оцепенение. Гладкая и блестящая лента Пянджа, разветвляясь на множество рукавов, то там то сям нанесла широкие песчаные отмели, повсеместно заросшие густым низкорослым кустарником. Берега, насколько хватало глаз, были покрыты каменными россыпями и серыми завалами старого плавника. Среди которого в полном беспорядке были навалены друг на друга не только крупные коряги, но даже целые бревна, со временем выгоревшие добела под беспощадным афганским солнцем. На первый взгляд, весь этот вполне мирный пейзаж чертовски смахивал на песчаные отмели Угры, где я так любила проводить летние жаркие дни. Но, как вскоре оказалось — только на первый взгляд…

Я осторожно ступила на каменную осыпь. Нога сразу глубоко увязла в тягучей смеси песка и щебня. Песок вперемежку с мелкой речной галькой с тихим шуршанием внезапно сдвинулся с места и быстро пополз по склону. Не удержав равновесие, я села на пятую точку и уже на ней стремительно поехала вниз. Движение оползня, увлекающего меня за собой, продолжалось довольно долго и прекратилось лишь в нескольких метрах от среза воды, где мокрой чёрной стеной стояли колючий кустарник и высокая трава.

Ну, с богом! Решительно перевесив на грудь автомат, я храбро шагнула в ледяную воду. С трудом преодолевая холодное течение, я начала медленно продвигаться вперёд. Уже через несколько метров уровень воды стал доходить мне до плеч. Я тут же почувствовала, как холодные воды Пянджа мощным стальным обручем сковали всё тело, норовя сбить меня с ног и опрокинуть навзничь. С каждым шагом бурное течение становилось всё сильнее. Илистое, скользкое и неровное дно реки то проваливалось, заставляя меня погружаться по самую шею, то внезапно поднималось, и тогда вода едва доходила мне до колен. Намокшая разгрузка нещадно натирала спину и тяжеленой гирей тянула назад и вниз.

Трудно сказать, сколько времени я отчаянно боролась с холодным течением, скользким и вязким илистым дном реки и обманчивым песком отмелей. Но, наконец, я почувствовала, что коварное течение Пянджа выпустило меня из своих объятий. Я поняла, что добралась до мелководья на противоположном берегу и, из последних сил сделав несколько шагов, обессиленно повалилась на сухой песок, усыпанный мелкой галькой. Отдышавшись, я огляделась. Но кроме колючих кустов, застывших темными пятнами на светлом песке, вокруг ничего не было видно. Тогда я подняла голову и посмотрела на небо. Серебристого цвета луна холодно поблёскивала среди чёрного, как смоль, небосвода. Я попробовала подняться и тут же почувствовала, что мои ботинки под завязку набиты мелкими камнями и мокрым песком. Быстро раздевшись догола, я подошла к срезу воды и тщательно прополоскала всю одежду, обувь и носки, которые, отжав почти досуха, сложила в рюкзак. Достав из герметичного пластикового пакета сухую пару носок, крепкие горные ботинки и сухой камуфлированный костюм, я быстро и тщательно растёрлась колючим шерстяным поясом, переоделась и, упаковав мокрую одежду, с наслаждением почувствовала, как кровь начинает быстрее бежать на телу, стремительно наполняя его живительным теплом. Мои спутники деловито и бесшумно переодевались чуть в стороне. Теперь оставалось определиться с направлением и двигаться дальше. Сориентировавшись по карте и скрупулёзно уничтожив все следы нашего пребывания на берегу, мы углубились в заросли колючего кустарника.

Афганистан, наши дни

Засада ждала нас на рассвете. В небольшом горном ущелье, куда мы втянулись всей группой. Это было непростительной и роковой ошибкой. Меня спасло только то, что я немного отстала от группы и, дабы не наступить на какую-нибудь забытую на обочине противопехотную мину, присела на малой нужде прямо на пыльной дороге. Мои спутники уже скрылись за поворотом грунтовки и вошли в ущелье. И почти сразу я услышала несколько разрывов гранат и беспорядочную стрельбу. Я подхватила автомат и метнулась в сторону от дороги, туда, где по большим завалам камней можно было подняться выше и сверху прикрыть свою группу огнём. Я отчаянно карабкалась вверх, обдирая руки и ноги об острые, как бритвы, обломки камней. Но всё равно не успела. Едва я поднялась и выглянула из-за скального выступа, то поняла, что всё кончено. На пыльной дороге лежали четверо моих спутников, их камуфлированные куртки были черными от крови, а вокруг, опустив стволы автоматов, толпились «духи». Слезы душили меня, горло перехватило спазмом, но я при всём желании уже ничего не могла исправить. Моя группа погибла. Через несколько минут к месту трагедии подлетел пыльный и раздолбанный КАМАЗ, душманы, горланя на своём непонятном языке, быстро подхватили трупы моих товарищей за руки и за ноги, и небрежно, словно это были брёвна, покидали их в кузов. Потом подобрали раскиданное повсюду оружие и на ходу, по очереди заскакивая в кузов автомашины, скрылись за пыльным поворотом…

* * *

Шум горного ручья, на берегу которого я присела умыться, полностью заглушил шаги непрошенных гостей. То, что я здесь уже не одна, я поняла слишком поздно, только лишь когда почувствовала холодную сталь автомата, больно ткнувшуюся мне между голых лопаток. С трудом удерживая равновесие на скользких мокрых камнях, я как можно медленней подняла руки вверх, с тоской скосив глаза в сторону, где всего в полуметре лежал мой автомат. От досады, что облажалась, как школьница, я едва сдержалась, чтобы не расплакаться.

Местным диалектом я совершенно не владела, так как времени в процессе подготовки операции на изучение «дари» выделено не было. Поэтому пришлось остаться в прежнем положении и дожидаться, что решат со мной делать дальше местные аборигены, о количестве которых я гадала, прислушиваясь к гортанным выкрикам у себя за спиной. Судя по всему, они о чем-то яростно спорили, но убивать меня пока явно не собирались. Это продолжалось довольно долго и, находясь в одном положении, а именно на корточках, я уже начала замерзать.

Мозг лихорадочно искал выход из создавшегося положения, но, как назло, ничего путного в голову не приходило. Поскольку больше никаких команд мне не поступало, а афганцы были так увлечены своим спором, что, казалось, обо мне забыли напрочь, я решила рискнуть. Медленно встала с камня во весь рост и повернулась, стараясь не делать резких движений, дабы не провоцировать незнакомцев. Похоже, мне это удалось. Едва я повернулась, спор затих, и я с облегчением увидела перед собой всего навсего трёх, правда вооружённых автоматами Калашникова, грязных подростков. Малолетки тут же забыли про своё оружие и во все глаза пялились на обнажённую белокожую красавицу, представшую перед ними во всей своей соблазнительной наготе. Я расслабилась окончательно и, как можно доброжелательней улыбнувшись, сделала шаг вперёд. Подростки никак на моё движение не отреагировали. Мысленно поблагодарив бога, я сделала ещё один шаг и, молниеносно крутнувшись волчком, своим излюбленным приёмом сшибла с ног сразу двоих. Они разлетелись в разные стороны, словно кегли в боулинге, и затихли между камней. Третий же стал медленно пятиться назад и, забыв, что у него в руках автомат, не сводил с меня чёрных, как спелые сливы, чуть раскосых глаз.

— Красивый мальчик, — совершенно не к месту подумала я и, прыгнув в его сторону, громко хлопнула в ладоши. Юноша выпустил из рук автомат, который с глухим стуком упал на камни, и стремглав бросился наутёк. Я усмехнулась и, наклонившись за оружием, тут же замерла на месте. В нескольких миллиметрах от моей руки легла короткая и весьма точная автоматная очередь, выбившая острые осколки из прибрежных валунов. Инстинктивно отдёрнув руку, я посмотрела туда, откуда прилетела чересчур меткая очередь. В метрах десяти стоял на камне не замеченный мной раньше устрашающего вида бородатый мужик в грязной чалме и длинном, явно с чужого плеча, драном полосатом пиджаке.

Едва переведя дух, я сразу услышала топот конских копыт, и у ручья появились сразу четыре всадника. Они быстро и деловито спешились, не удостоив меня даже взглядом. Сноровисто передвигаясь, собрали брошенные подростками автоматы, мою одежду и, затолкав всё это хозяйство в большой кожаный мешок, закреплённый у потёртого седла одной из лошадей, наконец, подошли ко мне. Один из них, видимо старший, тоже одетый в какие-то лохмотья, взял меня грязной рукой за подбородок и долго поворачивал из стороны в сторону мою голову, удовлетворённо при этом хмыкая. Потом достал из-за пояса моток верёвки и, опустившись на корточки, ловко и крепко связал мне лодыжки. Закончив, он поднялся и, бесцеремонно повернув меня к себе спиной, также быстро, без лишних движений, свёл мои руки за спиной и стянул их в районе локтей таким крепким узлом, что я едва не вскрикнула от боли. Потом махнул рукой своим спутникам и, легко, словно былинку, приподняв меня, перекинул поперёк своей лошади. Ловко вскочил в седло сам и, слегка тронув поводья, двинул лошадь вперёд…

* * *

Посмотреть на мою персону сбежалось, наверное, всё население кишлака, причём от мала до велика. Правда, мне почти ничего не было видно, так как я лежала на животе поперёк широкой лошадиной спины и мою опущенную вниз голову накрывали свисавшие почти до самой земли растрепавшиеся волосы. Так что кроме босых и грязных ног, бежавших рядом с лошадью или стоящих чуть в стороне, мне ничего разглядеть не удавалось. Зато как шумно и эмоционально жители обсуждали появление пленницы, я слышала прекрасно. Со всех сторон до моих ушей доносился просто ор разнообразных голосов, от трескучих старческих до весёлого детского визга.

Вскоре процессия остановилась, и меня бесцеремонно сбросили с лошади. От неожиданности я не удержалась на связанных ногах и упала на рыжий песок. Мой конвоир снова сильно ткнул меня в бок стволом автомата, заставляя встать на ноги. Я огляделась вокруг. Кишлак остался далеко позади, а перед собой я увидела полуразрушенный дувал, за которым виднелись обрывки выцветшей маскировочной сети, и торчащую из-под обвалившейся стены ржавую коробку сгоревшего БТРа.

Снова стал накрапывать холодный дождь. Меня развязали, перерезав путы на ногах и руках большим кривым ножом, и толкнули вперёд, заставляя идти. Постоянно спотыкаясь и поскальзываясь босыми ногами на грудах валявшихся повсюду глиняных обломков стен, ставших неимоверно скользкими от практически непрекращающегося дождя, я, наконец, дошла до конечного пункта. Им оказалась квадратная яма, вглубь которой уходила деревянная лестница. Один из афганцев качнул автоматом в сторону ямы, и я сразу догадалась, что мне приказывают спуститься вниз. Я покорно встала на верхнюю перекладину и, бросив последний взгляд на окружающую местность, стала осторожно спускаться вниз. Едва я достигла дна ямы, лестницу тут же выволокли наружу, и голоса наверху стихли. Я же сразу почувствовала, что стою по щиколотку в ледяной воде. Стало ещё холоднее. И уже через полчаса меня стал колотить такой сильный озноб, что стучали и лязгали зубы. Пытаясь хоть как-то согреться, я попробовала прыгать, передвигаясь таким образом по периметру ямы. И, как оказалось, не зря. В углу я обнаружила старую автомобильную покрышку, покрытую толстым слоем песка. Это было просто спасение. По крайней мере, взобравшись на неё, можно было не стоять в холодной воде. Я присела на корточки, обняла колени руками и, прижавшись спиной к холодной стене, посмотрела наверх. Оказывается, уже стемнело. На чёрном афганском небе не было видно ни звёздочки. Только опять холодная и равнодушная к моим бедам луна тускло поблёскивала вдали, будто насмехаясь надо мной.

Очнулась я от тихого всплеска, раздавшегося возле самых моих ног. Я стряхнула с себя оцепенение и посмотрела наверх. Луна светила очень ярко, и в тёмном проёме ямы я увидела чёрный силуэт головы в чалме, а прямо у меня перед лицом мерно покачивался конец верёвки. Выбора всё равно не было, поэтому я, отбросив все сомнения, вцепилась в канат. Человек наверху оказался настоящим Геркулесом. Если бы он не вытянул меня наверх, я бы, наверно, ни за что не смогла преодолеть эти несколько метров. Руки и ноги от холода практически не слушались, и единственное, на что я была способна, так это на то, чтобы просто крепко держаться за верёвку, которая резкими рывками раз за разом все выше поднимала меня на поверхность.

Когда я очутилась на свободе, пришлось несколько минут стоять на четвереньках, чтобы отдышаться. Когда же я наконец смогла перевести дух, то подняла голову и посмотрела на своего спасителя. Он сделал шаг ко мне и накинул мне на плечи тёплый полосатый халат. Я нашла в себе силы и благодарно улыбнулась. В ярком свете луны лицо этого бородатого мужчины показалось мне смутно знакомым. Однако из-за своего состояния я никак не могла произвести идентификацию личности незнакомца. А он просто молча стоял и смотрел на меня во все глаза. Наконец, он наклонился и подал мне руку. Рука у него была сильная, жилистая и очень тёплая.

— Ну, здравствуй, Наташа, — скорее прошептал, чем сказал он, и голос его сорвался, а в чёрных глазах блеснули слезы.

И тут меня как током ударило. Конечно, это было просто невероятно, но передо мной в замусоленной чалме стоял, держа меня за руку, начальник нашей пограничной заставы капитан Пустой. У меня вмиг перехватило дыхание, и я в безотчётном порыве рванулась к нему и прижалась изо всех сил к его груди. Слезы душили меня, а я, уткнувшись носом в его грязный, пропахший овчиной пиджак, не могла вымолвить ни слова. Капитан тоже молчал. Только прижимал меня всё сильнее и гладил своей тёплой и такой родной рукой по волосам.

Не знаю, сколько это продолжалось, но как только мои всхлипывания стали затихать, Пустой, не выпуская меня из своих объятий, еле слышно прошептал:

— Нам нужно идти, Наташа.

Я шмыгнула носом и, вытерев его грязным рукавом халата, быстро кивнула. Я не знала, куда нам нужно идти, но в тот момент мне казалось, что я готова была следовать за этим родным и сильным человеком хоть на край света.

Мы шли всю ночь и только с рассветом позволили себе остановиться в неприметной пещере у подножия величественных гор, пики которых озаряло восходящее багряное солнце. Я без сил повалилась на жёсткий песок и несколько минут лежала, пытаясь прийти в себя. Но Пустой тут же тронул меня за плечо и заставил сесть.

— Тебе нужно поесть, — с этими словами капитан скинул со спины кожаный мешок и достал несколько лепёшек, копчёную баранью ногу и пластиковую бутылку с козьим молоком.

Пока я с наслаждением ела сочную баранину, Пустой поведал мне свою историю.

— После нашей заставы я был сразу направлен в Таджикистан, в 117-й Московский погранотряд, в первую манёвренную группу полковника Коробкова. Потом были рейды в Афган, реализации, караваны. Так продолжалось до вывода ограниченного контингента. Честно говоря, потом в Ленинграде я с ужасом вспоминал всё это. Не поверишь, Наташа, там в Союзе мне каждый день снился один и тот же сон: раскиданные по раскалённому песку дымящиеся потроха рыжего облезлого верблюда, навьюченного большими пластиковыми мешками, укутанными в несколько слоёв скотчем. И всё это черными пятнами темнеет в последних лучах заходящего солнца. Эти отвесные скалы, красноватый, местами пористый камень горных ущелий, да чёрный жирный дым, будто нехотя поднимающийся над лежащей на боку погибшей боевой машины пехоты…

— А потом? — спросила я с набитым ртом.

— А потом — Главное управление пограничных войск КСЗПО, должность замначальника оперативного отдела, и звание подполковника. Двушка, правда казённая, на Васильевском острове… В общем, я уже, грешным делом, начал думать, что всё — жизнь, наконец, удалась. И с Афганом, думал, все передряги закончились навсегда. Оказывается, нет. В 1992 году пропал в этих местах гражданский самолёт. Летел с какой-то выставки с картинами на борту… А тут ещё, как назло, режим Наджибулы накрылся медным тазом. И начали всякие пуштуны, моджахеды и талибы растаскивать свою страну на части. В общем, вызвали меня к начальству и включили в группу «Каскад».

Услышав последние слова, я даже перестала жевать. Торопливо проглотила кусок баранины, быстро запила молоком и спросила:

— Так ты что же, был в группе Бондаря?

— А ты откуда знаешь? — поперхнулся табачным дымом Пустой.

— От верблюда, — ляпнула я и тут же прикусила язык, — Прости. По привычке вырвалось. Как же это я так опростоволосилась? Попросила посмотреть списки группы Бондаря Суходольскому, — покачала я головой. — Всегда же сама всё перепроверяла… Хотя откуда Суходольский мог тебя знать… Постой, я не поняла, а почему командиром группы пошёл Бондарь, не ты? Он вроде тогда ещё только майора получил, да и опыта боевых действий у него — кот наплакал. Он ведь, если я ничего не путаю, всего полтора года был в Афгане, да и то, как говаривал Шарапов, то ли на продуктовой базе подъедался, то ли… Или я не права?

— Не путаешь ты ничего и права, конечно, на все «сто», только, ведь сама знаешь, как у нас в войсках бывает. У этого Бондаря то ли брат то ли сват… В общем, большая шишка на Лубянке, в Москве. А мы привыкли приказы не обсуждать. Меня попросили только негласно за ним присмотреть. Ну в смысле, чтобы дров не наломал. А как тут присмотришь, когда со всех сторон с ПКСов шмаляют так, что головы не поднимешь. Вот и погубил он нашу группу. Хотя вёл он нас каким-то странным маршрутом. Духи постоянно на хвосте висели, а он и отрываться от них, полное было впечатление, даже и не собирался. Сам-то он поди к нашим вышел, раз ты в курсе дела?

— Вышел. Кстати, уже генерал-майор. А ты сам-то как тут оказался?

— Как многие. Пулю в грудь поймал, и взяли меня «духи» почти уже холодным. Всего в паре километров от того кишлака, где мы с тобой встретились. Хотя, наверное, спасибо им. Не попал бы к ним — сдох бы на маршруте с таким начальничком. Да ладно. Подлечился я немного, раны зализал, и сговорились мы впятером бежать. Благо держали нас в кишлаке буквально в километре от пакистанской границы. Хотели потом через Иран рвануть. Всё больше шансов, чем через весь Афган до Таджикистана пробираться. Не пуштуны, так талибы пришьют. Ну и дёрнули в побег. Границу перешли благополучно. Грузовик захватили, оружием кое-каким разжились, одежонкой. Правда, со жратвой совсем плохо было, да мы уже привыкшие были. Воды попил, потуже пояс затянул — и вперёд. В кишлаки мы не совались. И вот вышли на какую-то военную часть. Колючка, пара вышек, часовые по периметру каждые два часа. Понаблюдали — оказалось, склад боеприпасов. Ну, сама понимаешь, как мы могли мимо пройти? Тем более охрана там была курам на смех. В общем, недолго думая, ночью преодолели колючку, перебили часовых и заняли круговую оборону. Благо ангар, где мы засели, под завязку был забит стрелковым оружием и патронами. Правда, в основном вооружение там было американское. Винтовки М 16, пулемёты Томпсона, ещё времён второй мировой… Зато патронов к ним — завались. Продержались мы ровно десять дней. Духов перемочили тьму- тьмущую. Даже нескольких америкосов подстрелили.

— А потом? — осипшим голосом спросила я.

— А потом заминировали склад по всему периметру пластидом, попрощались друг с другом и, когда духи ворвались, подорвали всё это хозяйство к чёртовой матери. Мне, правда, единственному повезло. Взрывной волной меня выбросило наружу, и очухался я только метрах в ста от пепелища. Мне бы подальше отползти, в песках схорониться, да ноги перебиты были. А на одних руках далеко не уползёшь. Да чего уж теперь. А ты-то как здесь? Вот уж кого меньше всего увидеть здесь был готов. Да ещё поперёк седла, да, прости, с голой жопой. Ты же вроде в медицинском училась? Бросила?

— Закончила. Да жизнь так повернулась. Вот видишь, как истинная сестра милосердия явилась сюда ваши ошибки исправлять. Вы с Бондарем в 1992 году тут дел наворотили, а хрупкую девушку, да ещё, как ты выразился, «голой жопой», под молотки подставили. Что же это за жизнь такая пошла? Мужиков совсем не осталось. Всё приходится делать самой.

— Так ты, что же получается, тоже тот борт ищешь? — несказанно удивился Пустой.

— Угадал, милый. Ты, кстати, ну так случайно, не знаешь, где мне теперь искать этот долбаный самолёт?

— Знаю, — коротко ответил Пустой и отвёл глаза в сторону. — Я ведь и тогда знал точно, где обломки должны лежать, да вот только если бы я Бондарю тогда весь расклад дал, никто бы не вернулся.

— Так ведь и так, считай, никто не вернулся. Кроме самого Бондаря, да ещё одного прапора. Семенов, кажется, его фамилия. Ему, кстати, потом обе ноги ампутировали. Да и умер он, не приходя в сознание. Бондарь сорок километров его на себе пёр. Так что живые и здоровые только вы с товарищем нынешним генерал-майором остались. Кстати, я краем уха слышала — всем, кто из того рейда не вернулся, по Боевому Красному Знамени посмертно от щедрот начальственных отвалили. Так что поздравляю вас, товарищ подполковник, с заслуженной наградой Родины. Надеюсь, она в очень скором времени найдёт своего героя.

— За что ты со мной так, Наташка?

— Прости. Просто нервы уже ни к черту. Да и я последнее время стала какой-то другой. Жестокой, что ли. Ладно, покажешь, где эти обломки лежат?

— Покажу. Дня два пути отсюда.

* * *

Сильно обгоревший и наполовину занесённый песком фюзеляж самолёта лежал всего в нескольких метрах от отвесной рыжей скалы. По иронии судьбы, как и предполагал инструктировавший нас полковник Саботаж, самолёт сел на брюхо и, пропахав несколько сот метров по песку, заехал носовой частью в обширную пещеру и оказался как бы в ангаре естественного происхождения. Так что не зная точных координат падения самолёта, искать его в афганских песках можно было, как выразился Бондарь, действительно, до третьего пришествия, да и то, что характерно, абсолютно безуспешно. Поскольку с воздуха авиалайнер обнаружить было практически невозможно, так как отлетевшие в разные стороны при ударе о землю плоскости были давно и качественно занесены песком, а заднюю часть фюзеляжа, включая хвостовое оперение, подчистую сожрало возникшее при посадке сильное возгорание.

Бочком протиснувшись в пещеру, мы осторожно обошли самолёт со всех сторон. Стекла кабины пилотов частично осыпались от удара, а частью остались целы, но были сплошь покрыты мутной паутиной трещин. Боковая дверь салона была сорвана с петель и, вероятно, при аварийной посадке самолёта отлетела на довольно большое расстояние. Во всяком случае, рядом её нигде видно не было. Я собиралась уже забраться внутрь самолёта, как мой взгляд, скользнув по стенам пещеры, наткнулся на тёмную кучу в дальнем углу. Вмиг у меня упало сердце. Уже догадываясь, что я увижу, всё равно сделала несколько шагов и, упав на колени прямо в песок, горько разрыдалась. Подбежавший Пустой на миг затих, а потом выругался вполголоса. Перед нами лежала груда пустых деревянных ящиков с сорванными крышками. На сохранившихся пластиковых бирках превосходно читались надписи: «Министерство культуры СССР. Пушкинский художественный музей».

— Кто-то нас опередил, — с отчаянием в голосе еле слышно пробормотала я.

— Странно. Если бы из экипажа кто-то остался жив, то наверняка передал бы сигнал SOS. И координаты падения самолёта были бы давно известны, — пожал плечами Пустой.

— Здесь был явно не экипаж, — совсем упавшим голосом сказала я и показала рукой на продолговатые закопчённые банки, валявшиеся повсюду.

— Точно, — сразу встрепенулся Пустой, — это цинки от патронов. Их использовали для освещения пещеры. Но в них явно, — Пустой поднял одну банку и понюхал, — использовалась соляра. А откуда на гражданском самолёте могла быть солярка, да ещё и цинки от патронов в таком количестве? Абсурд. Здесь совершенно точно был кто-то из наших. Это почерк наших бойцов. Правда, не совсем понятно, почему они не ликвидировали следы своего пребывания здесь.

— Нужно здесь всё внимательно осмотреть, чтобы понять, кто здесь побывал после крушения самолёта и, главное, в каком направлении эти неизвестные, как ты говоришь, «наши», ушли. Если до сих пор считается, что ценности находятся на территории Афганистана, то либо нашедшие их к своим так и не вышли, либо… Но об этом даже думать не хочется.

— Наташка, ты осмотрись здесь по-быстрому, а я пока пошарю в кабине пилотов, может, полезное что найду, — с этими словами Пустой скинул свой нелепый пиджак, ловко подпрыгнул и, ухватившись за покорёженный проём двери, подтянулся и через мгновение исчез в самолёте.

— Из одежды там мне что-нибудь посмотри! И сигареты поищи! — крикнула я ему вдогонку. Курить хотелось просто зверски.

Проводив Пустого взглядом, я решила не терять времени даром и, опустившись на коленки, стала внимательнейшим образом изучать песок вокруг останков развалившегося при падении воздушного лайнера. Следов ног на песке давно уже не осталось, что говорило о том, что до нас люди здесь были очень давно. Ни бычков от сигарет, ни консервных банок, ни ампул от лекарств обнаружить мне так и не удалось. Правда, метрах в трёх от большого обломка крыла самолёта я нащупала в песке и, осторожно потянув за исцарапанный приклад, вытащила слегка подёрнутый ржавчиной автомат Калашникова с полным магазином слегка потемневших от времени патронов. Я отряхнула песок с оружия, быстро разобрала и собрала автомат. На первый взгляд он был вполне исправен.

— Ну что же, — подумала я, — как говорится, на безрыбье и рак рыба, — и, отложив находку в сторону, поползла дальше.

И вот когда я, почти совсем отчаявшись найти что-либо существенное, поднялась и уже принялась отряхиваться от песка, то вдруг заметила, что из песка торчит край какого-то блестящего предмета. Я осторожно, всё ещё до конца не веря в удачу, разгребла слежавшийся и образовавший толстую корку песок. Там оказался продолговатый алюминиевый жетон с выдавленными буквами «ВС СССР» над выбитыми под ними цифрами. Такой удачи я не ожидала. Офицерский жетон прекрасно сохранился, и по его номеру можно было в считаные минуты выяснить владельца этого личного номера. Имея, естественно, доступ к компьютерной базе данных Министерства обороны. Но поскольку в настоящий момент такой возможностью я, естественно, не располагала и в ближайшем обозримом, весьма замечу, туманном будущем её точно не будет, то, как говорится, до лучших времен пускай полежит у меня в кармане. — Подумала я. И тут же, следуя многолетней профессиональной привычке, перед тем, как положить жетон в карман, накрепко запомнила номер, выбитый на пластинке.

Сверху, чуть ли не на голову мне спрыгнул Пустой, подняв целое облако сухой пыли. По его довольной физиономии я сразу поняла, что в кабине пилотов он нашёл что-то стоящее и, несомненно, по его мнению полезное.

— Смотри сюда, Натаха, — Пустой с гордостью продемонстрировал мне пистолет Макарова, в рыжей кобуре. Довольно потирая руки, выщелкнул обойму и с гордостью протянул мне, — гляди, полненький. А вот тут ещё подарочек. — Пустой протянул мне довольно увесистую тёмно-зелёную коробку 392-ой переносной радиостанции в новом брезентовом чехле с коленчатой складной антенной. А рядом положил на песок два больших запаянных в плёнку запасных аккумулятора. — Кстати, в кабине пилотов радио тоже исправно. Правда, лампочка еле мерцает, но можно попробовать подсоединить все эти аккумуляторы последовательно и выйти на связь.

— Ну, насчёт ствола я твою радость вполне разделяю. А вот это старье вряд ли, — кивнула я на батареи, — нам поможет. Хотя попробуй, чем чёрт не шутит? Слушай, а одёжки там никакой не было?

— К сожалению, — развёл руками Пустой. — Трупы лётчиков давно зверье растащило. Но зато целый блок «Marllboro» нашёл. Угощайся! — бросил мне Пустой сигареты. — Так что с радиостанцией? Пробовать будем?

— Конечно будем, — ответила я, нетерпеливо разрывая зубами целлофановую обёртку сигаретного блока.

— Я тоже думаю, стоит попробовать. От нас не убудет. Наташка, только что передавать-то?

— Да что хочешь, то и передавай, — задумчиво произнесла я и вдруг, без всякого перехода и не меняя интонации, спросила:

— А скажи мне, друг мой любезный, чей это личный номер? Ты случайно не знаешь? — И протянула ему на раскрытой ладони найденный в песке медальон.

Пустой близоруко прищурился в полумраке пещеры и через мгновение удивлённо протянул:

— Так Бондаря это номер. Точно его. А ты где эту штуку откопала?

— Бондаря, говоришь, — процедила я сквозь зубы, проигнорировав вопрос друга. — Очень интересно.

— Наташка, я не хотел тебе говорить, но раз тут такое дело… В общем, в кабине у пилотов тоже не всё в порядке. Такое впечатление, что там произошёл небольшой взрыв, который вывел из строя управление самолётом. Вот им и пришлось садиться на брюхо. Но самое главное — взрыв произошёл внутри, а не снаружи. Такие вот дела.

— Нам с тобой, дорогой ты мой начальник заставы, теперь, главное, живыми до наших добраться, а там я этого вашего Бондаря порву, как Тузик грелку. Даром что он у нас теперь генерал-майор… — прорычала я. Ладно, собирайся. Нужно идти. Я примерно знаю маршрут, которым передвигалась ваша группа. Тебя ведь ранили где-то в районе кишлака, где мы с тобой встретились? Так что дальше вести тебя буду я. Цель — развалины крепости строго на юго-восток отсюда. Ну всё. Двинули.

* * *

К развалинам крепости, от которой остались только три полуразрушенные замшелые стены и половина бастиона, мы добрели лишь к вечеру следующего дня. Перекусив скудными остатками продуктов, мы стали готовиться к ночлегу. Выйдя по малой нужде к восточным воротам крепости, я снова наткнулась на пару выгоревших изнутри цинков от патронов. Значит, пока мы шли точно по следу группы Бондаря. Они, как мартовские коты, для чего-то скрупулёзно помечали этими банками весь свой маршрут. Вот только зачем? Это я поняла несколько позднее…

Москва, Лубянка, Управление ФСБ России

— Товарищ генерал, разрешите? — в кабинет Тарасова, по обыкновению своему, бочком протиснулся полковник Саботаж.

— От группы Ростовой есть что-нибудь? — генерал внимательно посмотрел на вошедшего.

— Нет. Пока ничего конкретного. Ростова молчит. Но вот служба спутниковой радиоразведки докладывает, что в квадрате 15–18 — это восточная часть провинции Тохар, дважды, с промежутком примерно в пятнадцать минут фиксировался слабый радиосигнал. Квадрат, из которого поступил сигнал, совпадает с районом реализации операции группой майора Ростовой.

— Кто вёл передачу? — вскинулся генерал.

— Пока неясно. Выясняем. Известно только, что выходивший на связь назвал свой псевдоним — «Нюх».

— Не припоминаю. Судя по оперативному псевдониму, это кто-то из погранцов. Почти наверняка, он из пограничной манёвренной группы или из группы «Каскад». Как выясните — срочно мне на стол личное дело этого «Нюха».

* * *

— Докладываю, — полковник Саботаж встал, отдёрнул всегда мешковато сидевший на нем китель и, откашлявшись, начал:

— По нашим данным, Пустой Николай Иванович, 1959 года рождения. Оперативный псевдоним — Нюх. В 1982 году закончил Голицынское пограничное училище. С августа 1982 по май 1987 года — 1 манёвренная группа 117-го Московского погранотряда. Орден Красной звезды, медали «За отвагу», «За боевые заслуги». В период с августа по декабрь 1987 года — начальник линейной пограничной заставы Краснознамённого Северо-Западного пограничного округа. С января 1987 по февраль 1989 года — замначальника пограничной заставы 117-го Московского погранотряда. Участие в рейдах в составе всё той же 1 мангруппы. С марта 1990 года — замначальника оперативного отдела Главного управления пограничных войск КСЗПО в Ленинграде. Холост. С 1992 года считается выбывшим из списков погранвойск в связи со смертью. По данным отдела кадров, погиб при выполнении задания командования на территории ДРА. Посмертно представлен к Красному Знамени. Последнее специальное звание подполковник. Это всё. — Саботаж закрыл папку и сел.

— А какой пограничной заставой он командовал в 1987 году? — генерал Тарасов перестал вышагивать по кабинету и тоже сел за стол.

Полковник Саботаж, не глядя в документы, тотчас доложил:

— Восемнадцатой, товарищ генерал.

— Полковник, — Тарасов взял в руки свои знаменитые золочёные очки и принялся мерно постукивать дужкой по зелёному сукну стола, — послушай, а ведь именно на восемнадцатой и в то же самое время, если мне, конечно, не изменяет память, служила инструктором службы собак наша Ростова. Так что, как она сама любит говорить — интересно девки пляшут. А, Дмитрий Сергеевич? Что думаешь по этому поводу?

— Очевидно, что человек, выходивший на связь, не стал бы называть чужой псевдоним. По-видимому, подполковник Пустой остался в живых и находился всё это время в плену, — Саботаж развёл руками. — А существует ли какая-либо связь между Пустым и группой Ростовой, пока установить не представляется возможным. Поскольку, как я вам уже докладывал, Ростова пропустила три сеанса связи подряд. Выйдет на связь, ситуация сразу прояснится.

— Переход границы прошёл в штатном режиме? Без эксцессов? — задумчиво спросил генерал.

— На подготовленном приграничном участке всё прошло гладко. Группа форсировала Пяндж и беспрепятственно углубилась на сопредельную территорию. Вот сводка по данному участку границы за третье февраля текущего года, — Саботаж раскрыл перед собой очередную папку:

— Заставы докладывали, что за всю ночь каких-либо значительных происшествий зафиксировано не было. Но вот в пять часов тридцать две минуты дозор 14 погранзаставы доложил, что в глубине сопредельной территории слышится беспорядочная стрельба. Примерно в десяти-пятнадцати километрах от госграницы. Продолжалось всё это около десяти минут. Потом всё стихло. Никаких сигнальных ракет дозор не наблюдал. Из чего ответственным за операцию полковником Тепловым был сделан вывод, что если группа Ростовой нарвалась на засаду, то справилась своими силами. В противном случае заранее были оговорены определённые сигналы осветительными ракетами. Подробные объяснения Теплова есть в рапорте.

— Хорошо, если это моджахеды отношения выясняли, а что, если бой вела всё-таки группа Ростовой? — нахмурился генерал. — Почему не проверили? Возможно, группа нуждалась в экстренной помощи. Если не было условленных световых сигналов, это ещё ни о чем не говорит. Уж ты-то должен понимать, что при проведении такого рода операций всякое бывает. Ладно этот раздолбай Теплов, но ты-то должен был в стойку встать.

— Товарищ генерал, с Ростовой в группе пошли не новички. И если сигнала от них не было, значит, как-то обошлось. Я уверен, что группа Ростовой выйдет на связь. На вводном инструктаже я довёл до сведения группы порядок их действий при возникновении чрезвычайных ситуаций. Также передал ваш устный приказ о том, что в случае потери боеспособности или гибели 50 процентов состава группы остальным — немедленно прекратить выполнение задания и принять все возможные меры к выходу обратно на нашу территорию. В этой части приказ был отдан мною чётко и ясно, так что любой двусмысленности его толкования я не допускаю.

— А может, нам всё-таки подстраховаться? Как ты думаешь, если задействовать «Мансура»? Он ведь совсем рядом, в Пакистане.

— Да, он в Пакистане. Но это не так уж и рядом. От места ночного боя это около семисот километров. К тому же утром «Мансур» должен был встретиться с Керимом на афгано-пакистанской границе. И если всё пройдёт как запланировано, то караван пересечёт границу сегодня до полудня.

— Хорошо. На всякий случай, подготовьте вариант с «Мансуром». Возможно, придётся его всё же задействовать.

— Товарищ генерал, вы же знаете об отношениях между майором Ростовой и подполковником Волочием. Не наломает Волочий там дров? Я бы не стал допускать их пересечение. Бережёного, как говорится, бог…

— Вон куда тебя понесло. Волочий прежде всего профессионал. Я, конечно, понимаю, у них любовь и всё такое, но я уверен — что бы не грозило Ростовой, он не поставит из-за неё под удар операцию, которую тщательно готовили три года. Тем более что, провалившись сам, Волочий неминуемо подпишет смертный приговор ещё трём нашим агентам. И он об этом прекрасно знает. Ты это понимаешь? И, кроме того, в этом регионе сейчас у меня больше никого нет. А Ростову я не могу, понимаешь, просто не имею права отдать на растерзание. У меня долг перед её отцом остался…

— Вот о чём я и говорю. Всё о том же. Человеческий фактор никак нельзя исключать. А Ростову мы вытащим. По-любому вытащим.

— Ладно. Не будем ломать копья. Подождём, пока ситуация прояснится, время пока терпит. Ты распорядись, пускай со спутника этот квадрат, откуда поступил радиосигнал, по-фотографируют. Только не формально, а тщательно — метр за метром. Добро?

— Распоряжусь немедленно. Думаю, к завтрашнему утру всё будет готово. Пара оборотов спутника даст полную картину по этому району.

Афганистан, наши дни

К утру сильно подморозило, и пошёл мелкий колючий снег. Я проснулась от холода и, зябко кутаясь в шерстяной стёганый халат, отважилась чуть высунуть наружу заиндевевший нос. Через уцелевшую бойницу крепостной стены я увидела величественные горы, возвышающиеся у горизонта и пронзающие своими ослепительно белыми пиками тяжёлые тёмные облака, которые, гонимые свирепым ветром, стремительно неслись в нашу сторону. Я перевела взгляд чуть ниже и сразу увидела их. На свежевыпавшем белом снегу были хорошо видны несколько десятков маленьких чёрных человеческих фигурок, которые, развернувшись цепью, медленно приближались, окружая наш бастион полукольцом. Я пару минут заворожённо смотрела на приближающуюся смерть, потом усилием воли заставила сбросить с себя оцепенение и, передёрнув затвор автомата, толкнула в плечо Пустого, который тут же открыл глаза и быстро, до красна, растерев лицо пригоршней колючего снега, припал к бойнице. Мы всё делали быстро и молча. Говорить сейчас было совершенно не о чем. В эти тяжёлые минуты мы, глядя на приближающихся врагов, думали о своём. И каждый из нас хорошо понимал, что шансов выиграть этот бой у нашего маленького гарнизона практически нет. Мы были озабочены одной простой мыслью — как бы подороже продать свою жизнь. Прошло, наверное, минут десять, и по истёртым временем замшелым камням крепости защёлкали первые пули. Они не могли принести нам ощутимого вреда. Противник, скорее для острастки или подбадривая себя, вёл стрельбу со слишком большого расстояния, практически исключающего возможность ведения прицельного огня. Мы, естественно, на выстрелы не отвечали, экономя крайне скудный боезапас, имеющийся в нашем распоряжении.

— Наташка, там у задней стены крепости есть небольшая лощинка. Сгоняла бы посмотреть. Пути отхода тоже нужно продумать, пока не поздно. — Пустой выглянул в бойницу:

— Думаю, топать до нас они будут ещё как минимум час. Так что есть время осмотреться.

Я сразу поняла, что Пустой просто хочет отправить меня куда-нибудь. Чтобы я занялась делом и не мотала себе лишние нервы в ожидании боя. Поэтому я, легко согласившись, кивнула и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, стала пробираться сквозь каменные завалы к южной стене крепости. Рухнувшая ещё в далёкие и незапамятные времена стена образовала труднопроходимые завалы, теперь сплошь поросшие диким колючим кустарником. Местами ветви переплелись намертво, создав естественный свод на высоте примерно человеческого роста. Пробираться по этому лабиринту можно было только очень медленно, ибо острые шипы какого-то неведомого мне растения так и норовили впиться в моё и без того истерзанное тело. Особенно страдали ноги, открытые чуть выше колен. Передвигаясь таким образом и постоянно уворачиваясь от длинных кровожадных шипов, я добралась, наконец, до ложбины, которая, выбегая из крепости через пролом в стене, пересекала небольшой луг и скрывалась в зарослях кустарника уже на противоположной стороне поля. Там клубился такой густой туман, что разглядеть что-либо было решительно невозможно. Удовлетворившись осмотром местности, я решила возвращаться, так как выстрелы на северной стороне крепости, там, где остался Пустой, слышались всё чаще. Но, оглядевшись по сторонам, я никак не могла отделаться от ощущения какой-то неправильности, что ли. Что-то в окружающей местности было явно лишним, не вписывающимся в ландшафт, хоть это и не сразу бросалось в глаза. Я снова опустилась на колени и стала внимательно осматривать кучи каменных обломков. Под одним из больших камней, он привлёк моё внимание необычной правильной овальной формой, я заметила край чёрного металлического предмета. Убедившись, что это не противопехотная мина, я потянула за него. — Черт, опять закопчённый патронный цинк! Странно, для чего здесь, на полпути к ложбине, в практически непролазных зарослях дикого кустарника, кому-то понадобился источник света? Я сделала несколько шагов в сторону, и среди камней блеснул белый металл. У меня мгновенно вспотела спина. Неужели? Нет, на такое везение я даже не рассчитывала. Скорее всего, это брошенная кем-то снарядная гильза. Упав на колени, я стала быстро расчищать место, где под слоем песка и мелкого щебня, словно куча обрезанных водопроводных труб, лежало с десяток местами поцарапанных и слегка помятых алюминиевых тубусов с уже знакомой мне маркировкой Министерства культуры СССР. Я судорожно стала перебирать дрожащими пальцами пластиковые бирки. Третий снизу во втором ряду тубус был подписан:

«Портрет девушки в лиловом платье. Неизвестный художник». Обдирая пальцы в кровь, я скрутила крышку тубуса, наклонила его, и мне на колени выпал свёрнутый трубкой холст. Я развернула картину, которая оказалась совсем небольшого размера, примерно 30 сантиметров на 40, и буквально впилась глазами в украшение, искусно написанное художником. Запечатлев в своей памяти всё до самых мелких деталей, я свернула портрет, засунула его обратно в футляр, закрутила крышку и, засыпав щебёнкой место, где столько лет покоились эти бесценные произведения искусства, бросилась назад. Туда, где уже грохотал настоящий бой.

Вернувшись назад, я сразу увидела Пустого, который лежал перед бойницей и на шквал пуль, сыпавшихся вокруг него, огрызался скупыми и короткими, по два выстрела, очередями. Лишь на мгновение он обернулся, услышав мои шаги и, пытаясь перекричать грохот выстрелов, рявкнул:

— Левый фланг прикрой! Под стеной двое духов! Я их не вижу. Поняла?

Я кивнула и, взглянув последний раз, как в такт выстрелам дёргаются под халатом худые лопатки Пустого, бросилась налево. Завернув за угол, я буквально столкнулась с двумя душманами, уже перелезшими через стену и оказавшимися у нас в тылу. Дважды выстрелив практически в упор, я не стала дожидаться, пока тела в грязных халатах упадут на камни, а стремглав бросилась дальше — к бойнице и осторожно выглянула наружу. Душманы были уже под самой стеной, практически вне зоны поражения. Тратить на них драгоценные патроны было бы слишком неразумно. Поэтому я, выбрав позицию, залегла за камнями. Через несколько мгновений в бойнице, прямо передо мной, показалась бородатая голова в коричневой шапке-афганке. Я вскинула пистолет и выстрелила. Афганец замер на мгновение, удивлённо посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и, не издав ни звука, сорвался и полетел вниз. Я проследила за его падением и увидела, как душманы, подобно тараканам, раз за разом упорно пытались прорваться в узкий проход, отделяющий внутренний двор крепости от внешней стены. Но каждый раз Пустой короткой скупой очередью из автомата сметал их вниз.

Откуда прилетела граната, я не видела. Грохот взрыва на время заглушил для меня все остальные звуки вокруг. Осколки разорвавшейся стальной оболочки и камней просвистели над моей головой, казалось, совершенно бесшумно, лишь обдав меня лёгким ветерком и не причинив никакого вреда. Я повернулась в сторону Пустого, и всё дальнейшее уже происходило будто в замедленной съёмке. Я вдруг сразу увидела его. Он зачем-то поднялся в полный рост, и тут же его спина покрылась вырванными из халата пучками грязной серой ваты, которая прямо на глазах быстро набухала чёрной кровью. Я с криком отчаянья рванулась к нему. Но Пустой уже не слышал меня, не видел мой открывающийся в немом крике «Ложись!» рот. Я изо всех сил бежала к нему, но споткнулась и упала на камни. А когда подняла голову, то оцепенела. Пустой неловко взмахнул руками, будто хотел взлететь, и вдруг сделал шаг со стены. Полет его, казалось, длился целую вечность. Я провожала взглядом его долговязую фигуру, начавшую ломаться ещё в воздухе, и в груди у меня быстро разрастался огромный ледяной ком, который, казалось, было не растопить уже вовеки. Я очень медленно и пошатываясь поднялась с колен, отшвырнула в сторону бесполезный пистолет с пустым магазином и закрыла глаза.

Сильный удар прикладом в спину сшиб меня с ног. Я отлетела к стене, всем телом врезалась в каменную кладку и, потеряв сознание, упала на грязный снег.

Москва, Волоколамское шоссе, д. 8

Генерал Тарасов проснулся от телефонного звонка. Нащупав кнопку ночника он зажёг свет и бросил взгляд на часы — шёл третий час ночи. Поднял телефонную трубку.

— Слушаю, — с усилием произнёс генерал, внутренне готовя себя к самому худшему.

— Товарищ генерал, Саботаж беспокоит. Поступили спутниковые снимки интересующего нас района.

— Есть что интересное?

— Так точно. Может, подскочить к вам домой?

— Не нужно, Сергеич, я всё равно теперь не засну. Езжай в управление, а за мной пришли машину.

— Слушаюсь.

Москва, Лубянка, Главное управление ФСБ России

— Разрешите войти, — подполковник Саботаж зашёл в кабинет начальника и, не мешкая, быстро пройдя к столу, доложил:

— Вчера утром в районе 10 часов Ростова вела бой в развалинах старой крепости. Это район Куфабского ущелья, недалеко от кишлака Саайдак. Вот фотографии.

— Ты хотел сказать, что группа Ростовой вела бой? — тихо переспросил Тарасов, не решаясь взглянуть на фотоснимки.

— Никак нет. Я не оговорился. Группы Ростовой больше не существует. Она вела бой совместно с подполковником Пустым…

— И? Ну, докладывай уже, не тяни. Что за привычка такая. — разозлился генерал.

— В двух словах: подполковник Пустой погиб. Майора Ростову взяли в плен. В настоящее время она содержится в кишлаке Саайдак.

— Я всё понял, — устало произнёс генерал. — Иди, я тебя вызову.

Когда за полковником Саботажем закрылась дверь и генерал, наконец, остался один, он тяжело поднялся из-за стола и, не глядя на стопку фотоснимков, лежащих перед ним, прошёл к сейфу. Открыл электронный кодовый замок и достал бутылку армянского коньяка и большой фужер. Наплескал себе сразу с треть бутылки и залпом выпил, так и не почувствовав вкуса. Поставив пустой фужер на стол, Тарасов подошёл к окну и, приоткрыв его, закурил. В первый раз за последние пять лет. Несколько раз жадно затянулся и смял сигарету в пепельнице. Сел за стол и придвинул, наконец, к себе пачку спутниковых фотографий.

Бегло просмотрел все снимки. Спутник-шпион превосходно справился с поставленной задачей. Фотографии были чёткие, объекты были сняты крупно, как будто съёмка велась не с высоты в 35 тысяч километров, а с расстояния всего в несколько метров. На последнем снимке генерал особенно надолго задержал взгляд, чувствуя, как ком подкатил к горлу и в уголках глаз против воли выступили слезы.

На этой фотографии Наташа была снята во весь рост. Глаза закрыты, спутанные светлые волосы с застрявшими в них сухими травинками и колючками частично закрывали бледное лицо девушки. Исцарапанные кисти рук безвольно повисли вдоль тела. Короткий, с чужого плеча, стёганый грязный полосатый халат распахнут на груди. Из-под подола видны сбитые в кровь колени. Ноги, обутые в нелепые войлочные ботинки, широко расставлены, будто девушка боится упасть и с трудом удерживает равновесие. У самых ног на затоптанном сером снегу между камней генерал разглядел пустой пистолет Макарова с застывшей в заднем положении затворной рамой. А совсем рядом — маленького роста грязный бородатый душман, занёсший для удара приклад автомата…

— Девочка моя, — прошептал генерал, — ты отстреливалась до последнего патрона…

Генерал заставил себя встать. Прошёлся по кабинету и взял телефонную трубку. Больше медлить он был не в состоянии:

— Дежурный, разыщите полковника Саботажа, и пусть срочно зайдёт ко мне!

— Полковник, — начал Тарасов, как только вызванный офицер вошёл. — Садитесь и записывайте:

— Первое: полковника Теплова — под арест. Второе: срочно найдите способ связаться с подполковником Волочием.

— Товарищ генерал, связь с Волочием на данный момент невозможна. Он вместе с караваном уже пересёк афгано-пакистанскую границу и сейчас находится в провинции Кунар. Кроме того, не исключено, что рядом с ним постоянно находится Керим. Любой звонок по спутниковому телефону может его насторожить.

— Что за глупости? — рявкнул Тарасов. — Входящий звонок может поступить от кого угодно. В конце концов, по легенде у «Мансура» в Таджикистане большие связи. Звонок вполне может поступить оттуда. И почему вы не продумали схему экстренной связи на случай возникновения непредвиденных ситуаций?

— На случай нештатных ситуаций Волочий должен сделать вызов на определённый номер. После звонка со спутника сразу включаются прослушка и запись всех разговоров в радиусе пятнадцати метров от места нахождения телефона.

— А если телефон по какой-то причине будет выключен?

— В этом случае аппаратура включится автоматически.

— Найдите способ и свяжитесь с нашим человеком в Термезе. Нужно сориентировать подполковника Волочия по ситуации с Ростовой. Будет лучше, если он будет в курсе последних событий. У меня пока всё. У тебя есть какие-нибудь дополнения, возражения?

— Товарищ генерал, я по-прежнему считаю, что без риска завалить операцию «Сандаловая шкатулка» вывезти Ростову практически невозможно. Нужно подождать, пока караван с наркотиками пересечёт афгано-таджикскую границу. Ещё день-два, плюс-минус. Это, конечно, сугубо моё мнение, но если от вас всё же поступит приказ…

— У Ростовой нет этого времени. Считайте, что приказ уже поступил, — отрезал генерал, — всю ответственность я беру на себя.

— В таком случае, в первую очередь необходимо будет надёжно залегендировать появление «Мансура» в кишлаке, где содержится Ростова. Расстояние до этого кишлака, по самым скромным подсчётам, около шестисот километров от границы с Пакистаном. А времени на подготовку нет. Кроме того, ещё раз повторюсь про человеческий фактор. Ростову желательно как-то предупредить о визите «Мансура». А это на данный момент невозможно. Следует обратить также самое серьёзное внимание на психоэмоциональное состояние майора Ростовой. Вы же сами понимаете, один неправильный взгляд, жест и всё. «Мансуру» — конец. А Ростова сейчас почти наверняка находится далеко не в лучшей форме. Ещё неизвестно, что там с ней сейчас вытворяют. Я думаю, что если без всякой подготовки за ней приедет Волочий, то стопроцентно гарантирован нервный срыв, который всё погубит.

Афганистан, Провинция Кунар

— Мансур, я надеюсь, коридор на границе с Таджикистаном готов? И никаких неожиданностей не будет?

— Я не понимаю тебя, Керим. Мы всё уже обговорили. Товар ждут. Или у тебя появились какие-то сомнения?

— Какие сомнения, дорогой? Просто есть некоторые моменты, которые меня серьёзно беспокоят.

— Какие моменты, брат? Я не понимаю тебя.

— Видишь ли, несмотря на то, что весь маршрут следования каравана по территории Афганистана согласован, я подстраховался и выставил в наиболее удобных для нападения на караван местах своих верных людей. Уж слишком лакомый кусок — наш караван.

— Я сам всегда перестраховываюсь. Это нормально. Сейчас верить никому нельзя. Ты скажи, Керим, прямо — что-то случилось?

— Да. Сегодня за три часа до выхода каравана, недалеко от кишлака Саайдак мои люди уничтожили группу русских. Судя по снаряжению — спецназ. Скажи, Мансур, что они могли делать в Куфабском ущелье? Как ты думаешь?

— Керим, я уверен, что к нашему каравану это не имеет никакого отношения. Сколько русских было в группе?

— Сначала уничтожили четверых. А потом поймали белую женщину. Судя по снаряжению, она из той же группы.

— Керим, раз она жива, то может говорить.

— Да. Сейчас с ней работают. Ты же знаешь, как трудно найти общий язык с этими мятежниками — талибами. Им бы только казнить кого-нибудь. Хорошо, что рядом вовремя оказались мои люди. Иначе женщину уже давно посадили бы на кол. Дикий народ.

Подполковник Волочий вдруг почувствовал, как сильно кольнуло под левой лопаткой и стало трудно дышать. Голова закружилась, и он с трудом удержался на ногах, вовремя ухватившись за дверь джипа.

— Тебе плохо, Мансур? — заботливо спросил Керим.

— Нет, всё в порядке. Старая рана снова даёт о себе знать. Уже отпустило. — Мансур облегчённо вздохнул. — Так эта женщина сказала что-нибудь? Что они делали в ущелье?

— Пока не знаю. Но мне сообщат, если будет информация, касающаяся каравана.

— Керим, насколько я знаю, мы будем рядом с Куфабским ущельем примерно через десять часов. У меня к тебе будет большая просьба. Я хотел бы взглянуть на эту неверную. Ты знаешь, я много лет жил с русскими бок об бок и знаю к ним подход. Мне нужно самому убедиться, что русские не имеют отношения к нашему каравану.

Москва, Лубянка, наши дни

— Телефон «Мансура» не отвечает. Возможно, аппарат находится не рядом с ним. Наш человек в Термезе пока не может связаться с ним.

— Сколько звонков он сделал? — спросил генерал.

— Пока два. С промежутком в четверть часа.

— Сколько времени понадобится каравану, чтобы преодолеть расстояние до Куфабского ущелья?

— Если брать в расчёт расстояние от границы с Пакистаном, то это примерно семьсот километров. Если двигаться по автодороге и без остановок, то караван будет в районе Мазари — Шариф через 10–12 часов. А кишлак, где содержится Ростова, находится в 17 километрах левее в сторону ущелья.

— Значит, время пока есть.

Афганистан, Куфабское ущелье, кишлак Саайдак

Мансур с Керимом на несколько десятков километров обогнали караван и, не снижая скорости, свернули с дороги на кишлак. Поднимая целые облака пыли, они миновали расстояние до кишлака и остановились на окраине. Керим позвонил по телефону и, выключив зажигание, повернулся к Мансуру:

— Пойдём, нас ждут.

Они вышли из машины и прошли по пыльной дороге несколько десятков метров. Пошёл дождь. Со стен, сложенных из глиняных кирпичей, сразу побежали шустрые грязные ручейки, которые собирались на дороге в целые потоки и грязевым селем быстро затопляли кривые улочки кишлака. На селение быстро опускались сумерки. У полуразрушенной стены дувала стояли с опущенными вниз стволами автоматов трое афганцев.

У тёмного, красноватого цвета, мокрого дувала, привалившись к его шершавой поверхности спиной и обессиленно уронив голову на сложенные на коленях руки, на корточках сидела девушка. Её фигура в густых сумерках, быстро опускающихся на кишлак, казалась призрачной и выделялась на фоне стены лишь белёсым размытым пятном. От мокрых, растрёпанных и свисающих до самой земли волос поднимался белый пар. Только подойдя ближе, Волочий увидел, что девушка полностью раздета, и в этой бесстыдности, с которой она будто присела по малой нужде, широко раздвинув исцарапанные и измазанные в рыжей глине белые голые ноги, совершенно не стесняясь присутствия незнакомых мужчин, читалось полное безразличие к окружающей её действительности. Волочий сделал ещё шаг и почувствовал, что сердце его через мгновение разорвётся на части. Он не поверил своим глазам. В сидящей перед ним девушке он внезапно узнал свою Наташу. Подполковник неимоверным усилием воли взял себя в руки. Обернулся. Керим стоял на прежнем месте и продолжал разговаривать с солдатами. Волочий подошёл к Наташе вплотную и осторожно дотронулся до мокрых волос девушки. Наташа медленно подняла голову и посмотрела на него. В её потухших глазах застыло полное равнодушие, которое постепенно таяло и, наконец, на родном и милом ему лице со следами жестоких побоев появилось огромное удивление. А через секунду он увидел, что в этих тёмных от перенесённых страданий глазах уже плещется целое море любви и мольбы о помощи. И у подполковника снова невыносимо защемило сердце. Он торопливо стащил с себя тёплую камуфлированную куртку и накинул её на вздрагивающие от холода плечи девушки.

— Егор? — еле слышно прошептала Наташа разбитыми в кровь и опухшими губами.

— Ничего не говори. Я приехал за тобой. Теперь всё будет хорошо, — тихо и быстро проговорил Волочий и повернулся к подошедшему Кериму:

— Керим, я хочу забрать эту женщину с собой. Ты сам видишь, сейчас с ней бесполезно говорить.

— Это невозможно. Эта женщина принадлежит мужчинам кишлака. Они дали нам для допроса всего десять минут, после чего её заберут.

— Керим, если русских интересовал наш караван, то, потеряв одну группу, они обязательно пошлют другую. Я должен знать об их планах всё. Понимаешь? На кону стоит слишком многое. Попробуй договориться со старейшинами. Скажи им, что я хорошо заплачу.

— Хорошо. Я попробую. Сколько ты готов заплатить за неё?

— Сто тысяч долларов, — торопливо проговорил Волочий, — пойми, мы можем потерять в сотни раз больше.

— Постой тут. Я сейчас. — сказал Керим и исчез в темноте…

Часть вторая

Восковая монахиня

Москва, Центральный клинический госпиталь ФСБ России

За окном падал густой снег. Большие белоснежные хлопья кружились в воздухе, исполняя свой извечный загадочный танец, и все время норовили залететь в приоткрытое окно палаты. Я лежала, бездумно глядя на то, как самые смелые снежинки садились на подоконник и мгновенно таяли, превращаясь в маленькие прозрачные капельки холодной воды. На душе было тяжело и муторно. Наверное, — думала я, — это от того, что, валяясь в госпитале уже вторую неделю, и несмотря на всевозможные успокоительные пилюли, мне так и не удалось ни разу выспаться по-человечески. Стоило закрыть глаза, и память сразу переносила меня за тысячи километров в Афганистан, в развалины старой крепости, где мы приняли свой последний бой. И снова передо мной, в дыму разрывов, поднявшийся в полный рост Пустой и его последний шаг со стены. И падение. Нет, наверное, всё же не падение, а полёт. Очень долгий, длиною в целую ночь, полёт подполковника в вечность. Его нелепо ломающаяся в воздухе, изрешечённая пулями фигура каждую ночь в моих снах летела вниз со стены разрушенной средневековой крепости мучительно долго, как бы заставляя меня запомнить каждый штрих, каждую чёрточку его израненного тела. Все до самых мельчайших подробностей. Но зачем он так мучает меня? Я и так помню всё. И каждую ночь всё равно вижу этот один и тот же страшный сон. Наконец, я заставила себя встать. Подошла к окну и закурила. Странно, почему во сне ко мне приходит именно Пустой? Может, я в чем-то очень сильно виновата перед ним? Но в чём? Почему мне ни разу не приснились ужасы афганского плена? Эта дикая воющая в предвкушении наслаждения толпа разъярённых грязных душманов, срывающих с меня одежду? Почему я не содрогаюсь от воспоминаний о том, как меня вывели на пустырь за кишлаком, где криво торчал из песка высокий и толстый деревянный кол, уже пропитанный до черноты чей-то чужой кровью и облепленный со всех сторон жирными зелёными мухами? А ведь на этом колу я должна была медленно и мучительно умирать несколько часов, корчась от невыносимой, просто нечеловеческой боли? Может, потому, что внутренне я была готова вынести всё это? И почему, наконец, мне никогда не снится Егор, мой спаситель и единственная любовь, опора и надежда всей моей никчёмной жизни? Не знаю. Я затушила сигарету и, запахнув поплотнее халат, повернулась к двери. Кто-то деликатно постучался в палату. Это точно не врач и не медсестра. Те после первого негромкого стука, а то и без него, сразу входят в палату, как к себе домой. А сейчас дверь всё ещё оставалась закрытой, там ждали разрешения войти. Честно говоря, сейчас мне видеть никого не хотелось, но я всё-таки собралась с силами и негромко сказала:

— Войдите.

Осторожно и бесшумно приоткрыв дверь, в палате возник генерал. В ослепительно белом, до хруста накрахмаленном халате, накинутом поверх парадного мундира и с огромным букетом цветов в руках. И широкой добродушной улыбкой на лице.

— Уж не свататься ли он ко мне заявился в таком виде, — мелькнула у меня совершенно шальная мысль.

— Привет, Наташа, — нерешительно поздоровался со мной начальник и виновато кивнул на цветы, — куда можно поставить?

— Здрасьте, — односложно и, возможно, не совсем вежливо, буркнула я и, взяв букет в руки, вышла в санузел, чтобы налить в трёхлитровую стеклянную банку воды. Водрузив импровизированную вазу с цветами на стол, я протянула начальнику руку.

— Ну ты как тут? — Ответил он на моё рукопожатие.

— Нормально, — пожала я плечами. — Жива вроде. Хотя ещё несколько дней назад врачи были в этом совершенно не уверены. Да и я тоже. А сейчас, как видите, прогресс налицо. Какие новости в отделе?

— Ну раз ты говоришь, что чувствуешь себя хорошо, то можно и новости сообщить, — издалека начал генерал.

— Да уж. После последних событий меня трудновато будет чем-либо удивить, — улыбнулась я, — так что давайте не стесняйтесь. Выкладывайте.

— И всё-таки я попробую, — генерал открыл портфель и протянул мне алого цвета кожаную папку, — думаю, это должно несколько поспособствовать твоему скорейшему выздоровлению.

Я без интереса открыла твёрдый переплёт и пробежала написанное глазами. Потом закрыла папку и положила на прикроватную тумбочку:

— Спасибо, — приказ о присвоении мне внеочередного звания «подполковник» не произвёл на меня должного впечатления, по крайней мере, такого, на которое явно рассчитывал мой начальник. — Товарищ генерал, разрешите, учитывая, как утверждают медики, «стабильно тяжёлое» состояние поощрённой, то есть меня, я не буду вскакивать с кровати, принимать стойку «смирно» и кричать на весь госпиталь: «Служу России»?

— Тебе можно, — улыбнулся генерал, — тем более это ещё не всё. — С этими словами он опять полез в свой портфель и, как Дед Мороз из новогоднего мешка с подарками, на этот раз извлёк оттуда бархатную коробочку красного цвета и тоже протянул мне.

— Надеюсь, это обручальные кольца? — Глупо пошутила я.

— У вас, у женщин, одно на уме. Открывай, открывай, — поторопил меня генерал.

Я чуть приоткрыла футляр. В крестообразном углублении на алом бархатном ложе тускло отливал серебром орден «Мужества», очень напоминающий по форме мальтийский крест. — Это тоже мне? — удивилась я.

— Тебе, Ростова, кому же ещё. Ты у нас одна такая в отделе оказалась стойкая и героическая.

— Товарищ генерал, а тем ребятам, которые были со мной… — голос у меня неожиданно сорвался, и я замолчала.

— Все сотрудники, — голос генерала неожиданно приобрёл торжественные интонации, — которые были в твоей группе, награждены посмертно. Родственникам ордена уже вручили. Подполковнику Пустому я хлопотал о присвоении звания Героя России, но, — развёл руками генерал, — утвердили тоже «Мужество» — посмертно. Так что вот так. Ещё могу тебе сообщить, что все обнаруженные тобой в развалинах крепости музейные экспонаты уже вернулись в Россию. Группа «Каскад» сработала. Высадились, забрали груз и вернулись без потерь. Как говорится, без шума и пыли. Конечно, во многом благодаря твоим инструкциям. Кстати, с ними летал и Суходольский. Я не хотел отпускать, но он настоял. Вот так.

— Вы сказали, что они забрали груз, а тело подполковника Пустого нашли?

— Тело подполковника Пустого ребятам тоже удалось эвакуировать. Вчера были похороны. Он погребён на своей родине в Петрозаводске. Я отправил туда, проводить его от всех нас в последний путь, Суходольского. И ещё, не знаю, интересно тебе или нет. Бывший генерал-майор Бондарь арестован и сейчас находится под следствием в Лефортовской тюрьме. Со вчерашнего дня он начал сотрудничать со следствием. Вовсю даёт показания.

— А из Белоруссии новостей нет? — с надеждой спросила я.

— Понимаю твоё беспокойство, — кивнул генерал. — Я попросил белорусских коллег докладывать мне о ходе следствия каждый день. Но пока порадовать мне тебя нечем. За время, пока ты бродила с автоматом наперевес в Афганских горах, ничего существенного им нарыть не удалось. Твоя подруга как в воду канула. Похитители так и не проявились. Мы со своей стороны тоже объявили гражданку Лурье в розыск. Поставили «сторожевик». Дали ориентировку в Интерпол. Пока глухо. — развёл руками генерал.

— А на квартиру к Томке ездили? — внезапно проснулся во мне инстинкт «опера».

— Пока нет, — растерялся генерал.

— Я думаю, необходимо послать к ней на квартиру оперов и экспертов. Посмотреть записные книжки, ежедневники. Компьютер, наконец. Возможно, какая-никакая зацепка, а появится. Пускай эксперты проверят её электронную почту и выяснят, откуда вёл с ней переписку Базиль. Возможно, удастся зацепиться именно с этой стороны.

— Сделаем, — кивнул генерал.

— Товарищ генерал, а скажите, — решила я воспользоваться моментом, — а мне после выписки из госпиталя отпуск полагается?

— Конечно, милая моя, ещё как полагается. Я тебе путёвку в такой санаторий устрою! Там и номера отдельные, и доктора самые лучшие, а кормят как… в лучших ресторанах мира так не готовят. Туда генералов-то не всех пускают. Так что отдохнёшь, как белый человек, наберёшься сил. Потом ещё спасибо старику скажешь.

— Товарищ генерал, а где этот ваш самый лучший санаторий находится?

— Под Сочи, конечно. Так что, только представь себе…

— А я слышала, что в Белоруссии сейчас самые лучшие санатории…

— Ростова, ты опять за своё? — нахмурился Тарасов, — Даже думать забудь! Запрещаю!

— Вы запрещаете мне лечиться и отдыхать? — ехидно поинтересовалась я.

— Не строй из себя дурочку. Тебе это абсолютно не идёт. Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

— В таком случае мне не совсем понятно, как вы можете мне запретить заниматься тем, чем я хочу в свой законный отпуск? Хотите отправить меня в Сочи? Пожалуйста! Только я ведь всё равно оттуда уже на второй день сбегу. И вам это известно не хуже, чем мне самой. А устроив мне отдых и лечение в Белоруссии, вы всегда будете знать, где я и чем занимаюсь. Логично?

— Я над этим подумаю, — недовольно проворчал генерал и сразу засобирался, — ладно, выздоравливай, об этом всё равно пока что ещё рано говорить. Завтра должен вернуться из Петрозаводска Суходольский. Сразу пришлю его к тебе. Чего-нибудь с ним передать? Сока там или, может, фруктов?

— Суходольского? — А почему Егор ни разу ко мне не приехал? — я почувствовала, как нестерпимо запершило в горле.

— Видишь ли, какая петрушка, Егор сейчас не в Москве, — уклончиво ответил генерал, — ну ладно, не куксись. Тебе сейчас нельзя расстраиваться. Давай, держись, — оглянулся он уже у двери и торопливо вышел.

* * *

Суходольский, посетивший меня болезную на следующий день, заявился с самого утра с двумя огромными пластиковыми пакетами, до отказа набитыми соками и фруктами. Он, пыхтя под тяжестью своей ноши, прошёл в палату и с явным облегчением свалил продукты прямо на пол около гудящего и уже который день действующего мне на нервы своим тарахтением, пустого холодильника. Потом, кряхтя и усиленно изображая смертельную усталость, подошёл к кровати. Я же так и продолжала лежать, не потрудившись встать при его появлении. — Чай не генерал, пока, — решила я, — чтобы целый подполковник, то есть я, вскакивал с постели.

— Приветик, — Суходольский бесцеремонно плюхнулся на кровать рядом со мной, отчего пружины моего казённого спартанского ложа отчаянно скрипнули. — Я смотрю, ты уже вовсю идёшь на поправку? — я кивнула головой и протянула руку:

— Привет. Как слетал?

— Ну как, нормально. Проводил твоего погранца в последний путь. И сразу обратно. Тебя повидать.

— Я тебя не про Петрозаводск спрашиваю, — еле слышно прошептала я.

— Так ты про Афган? — сразу оживился Суходольский. — Слушай, мать, вот это была командировочка, доложу я тебе. Давно уже так не отрывался. Ребята попались мировые. Волкодавы мать их. И главное, всё прошло, не поверишь, прямо как по маслу. Но это всё исключительно благодаря тебе. Ты очень точно обозначила маршрут, поэтому не отвлекались. Единственное, но это строго между нами, — заговорщически понизил голос Суходольский, — я уговорил ребят заглянуть в тот кишлак, где тебя держали.

— Ну и как? Заглянули? — без интереса спросила я, и так зная наперёд всё, что произошло в этом несчастном кишлаке после того, как там прогулялись ребята из «Каскада».

— Прошлись гребёнкой, как учили. Я лично двоих завалил, — хвастливо заявил Суходольский. — Вот этими самыми руками! — от его слов мне сразу, не знаю почему, стало тошно. — Вообще-то, супротив нашего спецназа, — не унимался Суходольский, — все они там сявки голозадые. Даже выстрела ни одного сделать не успели.

— А вы?

— А что мы? Помнишь, как в старом анекдоте? Чапаев спрашивает Петьку: ты красную кнопку трогал? Нет, отвечает, это Анка нажимала. Эх, Анка, Анка. Ну пошли, Петька. — Куда? — спрашивает. — Как куда? Америку с карты стирать! Ха. Так что, Ростова, гордись. Вот у тебя какой друг есть, — Суходольский гордо стукнул кулаком себя в грудь, — сполна отомстил за поруганную честь товарища по оружию. Все они там кровью умылись!

— Заткнись, — разозлилась я, — сразу вспомнив, сколько в этом кишлаке было детей, — и, знаешь что? Пошёл вон отсюда! Видеть тебя не хочу!

— Ну ты чего? — опешил Суходольский, — ну прости, я понимаю, нервы и всё такое, но я совсем не то хотел сказать.

— А сказал именно это, и потому, я повторять больше не буду. Пошёл вон!

Едва за обиженным Суходольским закрылась дверь, я встала и уселась за стол, взяла огрызок карандаша, лист бумаги и стала размышлять. Как это ни странно, но глупая и жестокая выходка моего напарника мгновенно привела меня в чувство.

Итак. Что мы имеем на сегодняшний день? Как это не прискорбно сознавать, но почти ничего. Потрачено столько сил и средств, а воз, как говорится, и ныне там. Может быть, генерал был прав и я не там ищу? И в самом деле, чего я присосалась, как пиявка, к этой истории с колье? Ведь, если верить документам, оно пропало из семьи Радзивиллов аж в 1691 году. А клад спрятали в 1812-ом. Ну какая тут может быть связь? Никакой. Всё же 121 год прошёл. Шесть поколений сменилось. Да по сути об этом колье за столько времени должны были забыть уже все! Но, тем не менее, Базиль перед смертью начертил на песке: «Колье Барбары». Ни больше, ни меньше. Этот факт неоспорим. И никуда от него не денешься. Возможно ли, что Базиль имел в виду что-то другое? Маловероятно. А раз речь идёт именно об этом колье, то по логике оно должно каким-то образом указывать на место, где эконом спрятал сокровища. Как рабочую версию, это вполне можно допустить. А тогда это значит, как я раньше и предполагала, что колье Барбары и есть ключ к кладу Радзивиллов. Само колье утеряно или, по крайней мере, пока нам не доступно. Можно, конечно, попробовать каким-то образом использовать для поиска клада его изображение на портрете Эльжбеты? Но как? Не представляю. Ладно. Что нам ещё известно об этом украшении? Мы с большой долей вероятности выяснили, что это колье вовсе не Барбары, а Эльжбеты. А что нам это даёт? Пока ничего. Так, идём дальше. Мы знаем, как выглядит сие колье. И даже можем в любое время, если возникнет такое желание, полюбоваться его изображением в Пушкинском музее. А это что нам даёт? Опять ничего. Ну, хорошо, — думала я, — даже если предположить, что мы всё же найдём эту драгоценную безделушку, а дальше-то что? Куда её приложить? К чему? Стоп. А что вообще имел в виду Базиль? Само колье или его изображение? Так. — от волнения я даже перестала грызть карандаш. — Это уже горячее. Чем изображение может отличаться от оригинала? Ведь на портрете княгини Эльжбеты, как я сама убедилась, оно прорисовано очень тщательно, до мельчайших подробностей. И этот портрет много лет спокойно провисел в замке. То есть постоянно был доступен для обозрения всем, включая прислугу и даже гостей замка. Значит? Правильно. Все, кто видел портрет, видели только лицевую сторону колье. А вот что скрывается на обратной стороне украшения, мог знать только тот, кто держал в руках оригинал! И, как это не прискорбно, чтобы разобраться во всём, нам придётся искать само колье. Изображение на портрете ценно только тем, что, когда колье попадёт к нам в руки, а я не сомневалась, что разыщу его, то мы будем точно знать, что это именно оно. Но информации о нём пока всё равно очень мало. Базиль мёртв, у него уже ничего не спросишь. Томка пропала, хотя она, наверняка, тоже не в курсах. Это полный и окончательный тупик, — я швырнула огрызок карандаша на стол и обхватила голову руками. — Думай, Ростова, думай! Нужно сделать первый шаг, всегда в таких случаях говорил начальник нашей заставы. Первый шаг. Но куда, в какую сторону? Итак. Кто ещё, кроме Радзивиллов, Базиля, Томки и неизвестных нам бандитов, засветился в этой истории? Правда, ещё в этой истории, возможно, как-то замешаны НКВД и СМЕРШ. Нет, подожди, Ростова, — осадила я сама себя. — В самом деле, примешивать сюда эти почтенные организации только на основании ничем не обоснованного вывода о их причастности к этому делу только потому, что в планшетке убитого в подземелье майора НКВД мною была обнаружена записка с незаконченной фразой «колье Бар…» и адресом в Ленинграде? Жидковато. Похоже на гадание на кофейной гуще. Да и если честно, фактик так себе. Прямо скажем, совсем неубедительный.

Правда, на этом адресе мы с Суходольским побывали, и милейшая питерская старушка «кинула» нам, как говорят на границе, следок, а он в свою очередь вывел-таки нас на утраченный, казалось, навсегда, оригинал портрета Эльжбеты с изображением колье. А что в результате? Результат как раз известен и печален. Я валяюсь вторую неделю в госпитале и не знаю, что делать дальше. А вот погибшего майора, напротив, этот след каким-то образом привёл в подземелье Несвижского замка. Что он там искал? И успел ли он побеседовать со всезнающей, в то время ещё молодой и наверняка весьма привлекательной жительницей квартиры на Невском проспекте? Скорее всего, не успел. На мой вопрос, интересовался ли кто до нас этим колье, она уверенно ответила, что нет. А память у таких старых музейных сотрудников въедливая. Навряд ли она могла напутать что-либо или забыть. Тогда вообще всё проще. В этом случае, майор скорее всего искал в подземелье вовсе не наше колье и вообще не имел никакого отношения к поиску сокровищ Радзивиллов, как я себе уже тут сразу напридумывала, а участвовал в рядовой боевой операции по зачистке города Несвижа и его окрестностей от остаточных групп немцев. И гибель его тогда получается не более, чем роковое совпадение? А причём тогда здесь эта записка? А что записка? Вполне возможно, что майор просто интересовался историей, вот кто-то и подсказал ему адрес сотрудницы музея. Он и черканул для памяти адресок на первой попавшейся под руку бумажке. Вот и всё, Ростова, от твоей версии за три минуты камня на камне не осталось! И тем не менее, отступать, пока Томка у похитителей, никак нельзя. Колье — это козырь. Кто владеет им, тот и диктует условия игры. Это же — азбука! Итак, ставим боевую задачу: колье должно быть найдено и точка. А дальше? — червячок пессимизма продолжал высасывать из меня энтузиазм. — А дальше посмотрим, — не поддалась я на провокацию. — Во всяком случае, пока я отдыхаю в госпитале, можно не терять времени зря, а заняться решением самого главного вопроса: куда всё же делось это злополучное колье? А когда я найду ответ на этот вопрос, то и все части головоломки легко и просто сложатся в единую картинку. В этом я была уверена. Итак. Мы знаем, что колье пропало. И произошло это событие ещё в конце семнадцатого века. Значит, восстановить картину того, что происходило в доме Радзивиллов в этот период времени, мы можем старым и уже не раз проверенным способом, которым всегда пользуются и с большим успехом учёные всего мира. Нужны первоисточники, как говорил Ленин. То есть архивные документы. А документы эти, ну те самые, которые я начала читать в ту ночь, когда на нас с Рудовичем покушались, так и остались на даче у его учительницы по истории. Галины Николаевны, кажется. Вот с них и неплохо было бы начать. Нужно срочно позвонить Рудовичу, пусть свяжется со своей учительницей и предупредит, что за документами подъедет Суходольский. Если, конечно, Рудович сам не сможет. Но для начала нужно утрясти этот пустячный вопросик с нашим генералом, — при этой мысли я поёжилась, представляя, сколько всего доброго и хорошего скажет мне начальник, едва я заикнусь о Белоруссии. Но другого выхода все равно не было. Глаза, как известно, боятся, а руки делают.

— Товарищ генерал, Ростова беспокоит, — набрала я домашний номер телефона начальника, предварительно испросив разрешение на использование служебного телефонного аппарата в личных целях у дежурной медсестры.

— Ростова, у вас там в госпитале отбой в котором часу? — сонным голосом спросил генерал.

Я тут же взглянула на огромные круглые часы, висевшие как раз над сестринским постом, и ахнула. Половина второго ночи!

— Извините, что разбудила, товарищ генерал, я вам завтра перезвоню.

— Ростова, ты что, издеваешься? Завтра суббота. Говори, что случилось.

— Ничего не случилось. Вы не могли бы прислать мне в понедельник все материалы по Радзивиллам, которые мы так и не забрали у учительницы Рудовича.

— Ростова, если я сейчас не ослышался и всё понял правильно, то ты абсолютно здорова и лечиться, судя по всему, больше не собираешься? И прямо сейчас посреди ночи рвёшься в бой? А мы, твои боевые соратники, конечно же, вместо того чтобы тратить бесценные минуты своей жизни на бесполезный сон, должны не теряя ни минуты мчаться сломя голову за тридевять земель за какими-то документами, которые именно сейчас, во втором часу ночи, позарез необходимы подполковнику госбезопасности Ростовой? Ты сама-то поняла, что просишь? Если ты сама говоришь, что эти материалы сейчас в Белоруссии у твоего Рудовича, то как я их тебе могу передать?

— Ну, товарищ генерал, — заканючила я, — я вас очень прошу. Мне всё равно сейчас в госпитале делать совершенно нечего. А так я бы поработала с этими документами в спокойной обстановке. Когда такой случай ещё представится? Ну, пожалуйста.

— Ростова, это только тебе сейчас делать нечего. А нам работа всегда найдётся… Хорошо. — после минутной паузы ответил генерал, — Развлекайся, коль охота есть. Охота, она, знаешь, как говорят — пуще неволи. Ладно, уговорила. Суходольский завтра с утра займётся этим вопросом, я ему наберу. Пусть смотается к твоему Рудовичу за документами. Только ты в Несвиж сама тоже позвони, чтоб сюрприз какой не получился. А Суходольский подскочит, всё заберёт и не хуже фельдъегеря доставит. Думаю, за дня два он как раз обернётся. Всё равно в выходные, я так подозреваю, ему делать совершенно нечего. Кроме как водку пить. Но знай, Ростова, что я потакаю твоим женским капризам исключительно потому, как ты у нас только что из плена вражеского чудом спасённая. Да ещё большим начальством чинами высокими обласканная. Всё, отбой!

Я положила трубку и вопросительно посмотрела на медсестру. Та вздохнула и обречённо кивнула, разрешая мне сделать ещё один звонок.

— Рудович, привет, — начала я без особых церемоний, — просыпайся, это Ростова. У меня к тебе будет просьба. Утром позвони, будь так добр, своей учительнице и предупреди, что в эти выходные к ней подъедет наш сотрудник. Фамилия сотрудника — Суходольский. Пусть она передаст ему ту коробку с документами по Радзивиллам. Ты меня слышишь? — на всякий случай спросила я безмолвствующую трубку.

— Не ори! Слышу я тебя, Ростова, прекрасно. Хотя не буду лицемерить и скрывать, что именно в данный момент предпочёл бы как раз не слышать. Ничего и никого. Ну это я так, брюзжу по-стариковски. Не обращай внимания. Я бы с превеликим удовольствием, но есть небольшая проблема.

— Какая? — решила не сдаваться я и брать неприятеля измором.

— Дело в том, моя дорогая и неугомонная, что завтра, уж не знаю как у вас в России, а у нас в Белоруссии — суббота, и у твоего друга Рудовича законный выходной. И он, этот самый друг, собрался завтра с сыном поехать в Минский зоопарк. И он туда обязательно поедет, потому как обещает это своей любимой жене и единственному сыну уже второй год подряд.

— Рудович, ты что, ещё не проснулся? Я не прошу тебя самого ехать к Галине Николаевне, а всего навсего хочу, чтобы ты выкроил для меня завтра утром пару минут своего бесценного времени и предупредил её о приезде нашего сотрудника. Вот и всё! Тебе что, трудно помочь чудом выжившему в афганском пекле старому пограничному другу?

— Ладно. Шут с тобой. Всё равно ведь ты не отвяжешься. Обещаю, утром позвоню и предупрежу. Ну и время ты выбираешь для звонков. Я просто не перестаю тебе удивляться. Ладно. Целую. Передай своему Суходольскому, пусть спокойно едет, Галина Николаевна всё ему передаст. У тебя всё? Тогда отбой.

Москва, Госпиталь ФСБ РФ, следующий день

Весь следующий день я спала, как убитая, и проснулась только под вечер. Не торопясь сходила на ужин и, ожидая вестей от Суходольского, снова незаметно для себя задремала с книжкой в руке.

Стук в дверь раздался так неожиданно, что я вздрогнула во сне и мгновенно проснулась. В палате было уже темно. — Кого это еще нелёгкая принесла посреди ночи? — недовольно подумала я, потягиваясь и нехотя поднимаясь с кровати. В дверь продолжали настойчиво стучать. — Да, — крикнула я в сторону двери, окончательно убедившись, что в покое меня не оставят, и быстро натягивая халат. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась вихрастая голова лейтенанта Хорошилова, я знала, что сегодня он заступил на смену по охране нашего корпуса.

— Наташа, можно к тебе?

— Что случилось? — строго спросила я. Не могу терпеть, когда меня будят, да ещё столь бесцеремонным способом. К тому же лейтенанты. Никакой субординации!

— Тебя к телефону. Там, внизу, на центральном посту.

— Ты уверен? — Многозначительно покосилась я на часы.

— Ну, если ты — майор Ростова, то, значит, уверен, — пожал плечами лейтенант.

— Во-первых, не «ты», а «вы», — рассердилась я. — А во-вторых, не майор, а уже подполковник.

— Извините, я не знал — к телефону попросили майора Ростову, — пожал плечами Хорошилов, — так что ответить? Сказать, что они опоздали и майора Ростовой больше не существует? — сострил лейтенант. — Там говорят, срочно.

— Типун тебе на язык, болтун. Ладно, — проворчала я, — скажи, я сейчас спущусь. Только оденусь. — Наверное, Суходольский с Белоруссии трезвонит.

Я быстро сбежала по лестнице на первый этаж и взяла трубку:

— Слушаю, Ростова у аппарата.

— Ты не просто слушай. А очень внимательно слушай и запоминай, — потребовал грубый с непонятным акцентом голос, — и не перебивай. Если хочешь увидеть свою подругу живой и невредимой, ты должна, — в трубке послышался непонятный треск, и на несколько секунд всё стихло, я же прижимала трубку всё сильнее и сильнее к уху и молила бога, чтобы с неподдельным интересом наблюдающий за моим разговором лейтенантик ни о чем не догадался. — Так вот, — вновь прорезался неизвестный собеседник. — Даю тебе неделю. И ровно через семь дней ты должна привезти в Несвиж колье. Какое, ты знаешь. Я предлагаю честный обмен: ты мне колье — я тебе твою живую и невредимую подругу.

— Я согласна, — не раздумывая, быстро ответила я, воспользовавшись секундной паузой в монологе неизвестного, и снова покосилась на лейтенанта. Тот, к счастью, уже отвлёкся от меня и беззаботно хихикал, нашёптывая что-то на ставшее пунцовым, видимо, от удовольствия, ушко симпатичной медсестры, — но тут есть один немаловажный нюанс.

— Какой? — прохрипела трубка.

— Ну ты же, наверное, читал детективы? А потому должен знать, что прежде, чем я займусь поиском того, что тебе нужно, я должна убедиться, что с моей подругой всё в порядке. Где и как я могу её увидеть?

Затянувшаяся пауза мне не понравилась. Наконец, трубка ожила:

— Завтра в это же время приходи к старому склепу. Где вход в подземелье. Там и покалякаем. Надеюсь, тебе не нужно говорить, чтобы ты была одна?

— Я не успею, — в отчаянье воскликнула я, и тут же услышала в трубке частые гудки. Обессилено положив её на телефонный аппарат, я посмотрела на Хорошилова. Тот отвлёкся от стройных ножек медсестры и подозрительно смотрел на меня в упор. — Всё нормально? — последовал с его стороны закономерный вопрос.

Я только неопределённо пожала плечами и, машинально бросив взгляд на часы, зафиксировала время: половина четвёртого утра. — Слушай, Хорошилов, а что это за музыка всю ночь гремит на втором этаже?

— Это наши врачи диссертацию обмывают. Филиппыч защитился. Проставляется. Банкет и всё такое — завтра, а сегодня так — разминаются полегоньку.

— Ничего себе полегоньку, — покачала я головой и быстро пошла к лифту. Сейчас мне были необходимы тишина и уединение. Чапай собирался думать.

Первым и самым важным на повестке дня, а вернее, раннего утра, для меня стоял вопрос, как незаметно выбраться из госпиталя. Без надёжного союзника здесь было не обойтись. А ещё нужна была машина, одежда и немного денег на бензин. Учитывая время, необходимое на дорогу до Несвижа, на всю подготовку у меня оставалось не более трёх часов. Поскольку кандидатуры на роль помощников в лице моих боевых соратников в лице Суходольского или тем паче генерала мной отмелись сразу, то было отчего приуныть. Обратиться за помощью мне было решительно не к кому. Оставались только офицеры дежурной смены. Но, к сожалению, кроме Хорошилова, я ни с кем не общалась. Впрочем, поразмыслив, я поняла, что обращаться к ним смысла особого не было. Дежурные офицеры, если и бы и согласились прикрыть моё отсутствие в госпитале, то при всем желании смогли бы это сделать только до утра. В восемь тридцать они менялись. Кроме того, даже если бы мне удалось уговорить их предупредить своих из следующей смены, то шум неминуемо подняли бы медики. Кстати… Заместитель главного врача Семенов Эдуард Дмитриевич наверняка участвует в веселье. А что? Кандидатура вполне подходящая. Все медсестры твердят, что бабник он каких ещё поискать. Я вспомнила, как пару дней назад он делал обход и довольно долго рассматривал мои коленки. По-моему, он остался ими вполне доволен. Правда, попыток закрутить со мной роман с его стороны до сих пор не было. Но как говорится, если гора не идёт к Магомету, то… Имя, правда, какое-то дурацкое — Эдик. Но ничего, ради Томкиной свободы можно и потерпеть.

Я встала и подошла к зеркалу. По правде сказать, вид у меня еще тот. Бледное лицо, всклокоченные и спутанные волосы, впавшие бесцветные глаза. В отчаянии я отшатнулась от зеркала и снова плюхнулась на диван. Сейчас на роковую красотку я явно не тянула.

— Ладно, — решила я, — всё равно другого выхода нет. Время идёт и, пребывая в сомнениях и дальше, я могла дождаться, что доктор завалится спать или уедет домой, и тогда не видать мне воли до самого утра. А утром незаметно удрать из госпиталя будет намного сложнее. Действовать нужно было немедленно. В конце концов, по собственному опыту я знала, что некоторым мужчинам нравятся именно такие растрёпанные и не накрашенные женщины. Будем надеяться, что мне несказанно повезло и Эдик как раз из их числа. Эх, была не была. Я решительно встала с кровати и направилась к зеркалу. Нет, сначала в душ. И непременно контрастный. Он освежит весь мой неприглядный и, прямо сказать, потасканный вид. И при полном отсутствии косметики придаст подполковнику Ростовой хоть немного так необходимой сейчас сексуальности и женского обаяния. Во всяком случае, я очень на это надеялась. Выйдя из душа, я тщательно расчесала мокрые волосы и, натянув ночнушку, которая, по счастью, была значительно короче халата и заканчивалась где-то в верхней половине бёдер, правда, едва прикрывая срам, но зато выгодно выставляя напоказ мои красивые ноги. В общем, я была уже почти уверена, что мой дерзкий план сработает. Ещё немного повертевшись перед зеркалом, я заглянула в тумбочку и извлекла оттуда непочатую бутылку коньяка, зачем-то принесённую мне в подарок генералом, видимо, чтобы я не скучала, и один гранённый стакан. Второго, к сожалению, в палате не нашлось, но я справедливо подумала, что вполне можно обойтись и одним. Так — выпивка есть. Я ещё раз критически оглядела палату. Вроде всё было готово. На столе стояла бутылка и стакан. Кровать разобрана. На одеяле на самом видном месте ярким красным пятном выделяются скомканные кружевные трусики. Этот штрих, по моему мнению, должен был сразу настроить доктора на нужный мне романтический лад, а заодно дать понять, что можно, особо не церемонясь, сразу переходить к делу. Ну в смысле того, что я совсем не против оказаться с ним в койке. Сейчас, не без оснований считала я, время было дороже всего, и торг, как говорится, был абсолютно неуместен. Я подошла к столу и открыла бутылку. Плеснула в стакан. Залпом выпила, не для куража, а сугубо для запаха. Теперь оставалось только каким-то образом затащить этого Эдика к себе. Не успела я поставить стакан на стол, как в дверь тихо постучали. Вздрогнув от неожиданности, я потушила верхний свет и зажгла ночник. Кто бы это ни был, решила я, но если это существо мужского пола, он от меня просто так не уйдёт.

— Входите, — негромко разрешила я и тут же облегчённо вздохнула. В палате, держась за дверной косяк, нарисовался Эдуард собственной персоной. В руках он держал бутылку шампанского и, по-моему, был сильно пьян. Во всяком случае, его слегка штормило. Ну, как говорится, на ловца и зверь бежит.

— Не спишь? — по-хозяйски прошёл он в палату, оценивающе окинул взглядом обстановку и уставился на предмет интимного дамского туалета, лежащий на моей постели.

— Ой, извините, Эдуард Дмитриевич, — бросилась я к кровати и, схватив трусики, спешно сунула их в карман.

— Во-первых, для тебя, — сразу перешёл на «ты» доктор, — просто Эдик. А во-вторых, — бутылка в его руках качнулась, сделала полукруг и с громким стуком встала на стол, — Выпьешь?

— Эдуард Дмитриевич, я собиралась ложиться спать… — начала кочевряжиться я, мысленно моля бога, чтобы не переборщить. — Но если вы хотите, могу ненадолго составить вам компанию.

Эдик с видимым трудом оторвал мутный взгляд от созерцания моих коленок и, сглотнув слюну, икнул. Я открыла шампанское, налила почти полный стакан и со словами, — извините, но стакан только один, — протянула ему. Он легко, в один глоток опорожнил посуду, поморщился и опять уставился на мои голые ноги. Ну, что за мужики такие пошли? Никакой фантазии. Нет, чтобы хотя бы для вида поухаживать за девушкой, сказать какой комплимент, анекдот рассказать на худой конец. Так нет! Эдуарда, свет Дмитриевича интересовали, судя по его перевозбуждённому виду, вовсе не светские беседы. Впрочем, мне это сейчас было только на руку, именно этого я и добивалась. Я прошла, как можно более развратно виляя бёдрами к столу, взяла из его рук стакан и налив себе на два пальца, уселась в кресло. Доктор развалился за столом. Едва я села в глубокое кресло, как тотчас провалилась вниз, а мои колени, напротив, поднялись слишком высоко и оказались почти на уровне моей груди и поэтому я, видимо, представляла для гостя настолько аппетитное зрелище, что он, видимо, впал в глубокий ступор, близкий к коматозному состоянию, и упорно молчал, как баран. Пришлось опять брать инициативу в свои руки:

— Давай выпьем. Нет. Ты сиди, я сама налью, — остановила я его, когда увидела, что он немного пришёл в себя и готов ринуться за выпивкой. Я мягко отвела его руку в сторону и, вставая, как бы нечаянно дала возможность бедному мужику узреть во всех подробностях то, что таинственно темнело под подолом моей короткой рубашки. Любой нормальный и даже самый стойкий мужик, прочно женатый и обожающий свою жену, после такого зрелища окончательно потерял бы голову. И этот, конечно, был не исключение. А потому я решила, что пора переходить к делу. Я ещё немного выпила для храбрости и подсела к нему за стол.

— Эдик, тут понимаешь какое дело, — начала я, не обращая внимания на его всё более настойчивые поглаживания моих ног, — мне нужно на пару дней исчезнуть из госпиталя. Но так, чтобы никто из моих коллег ни о чём не догадался…

— Предлагаю сделку, — сразу очнулся Эдик и на редкость совершенно трезвым взглядом посмотрел на меня, — я даю тебе возможность отлучиться отсюда на некоторое время, а с тебя потом ресторан.

— Эдик, я согласна на всё, но только не сейчас. У меня очень мало времени, а ещё нужно найти машину.

— Хорошо. Согласен. Тогда сейчас — с тебя аванс в виде поцелуя, а с меня ключи от машины, — он выхватил из кармана белого, уже несвежего халата связку ключей и бросил на стол, — «Паджеро Спорт», всего неделю как из салона, бак полный.

— Спасибо. Я согласна, — сказала я, садясь к нему на колени, — только эти два дня никто не должен знать, что меня нет на месте. Я могу на тебя рассчитывать?

— Мы поместим тебя в бокс, в связи с ухудшением состояния твоего драгоценного здоровья. Бокс находится в реанимации и, кроме медперсонала, туда никого не пустят. А своих я предупрежу.

* * *

Выйдя на служебную автостоянку, я нажала на брелок сигнализации, и стоящий буквально в метре от меня «Паджеро Спорт» приятно мяукнул в ответ. Я запрыгнула в салон, завела двигатель, бросила взгляд на датчик топлива и с удовлетворением отметив, что стрелка действительно показывает почти полный бак, рванула с места. Полусонный охранник, даже не потрудившись выйти из будки, открыл шлагбаум, и я медленно вырулила с территории госпиталя.

Быстро миновав станцию метро «Щукинская», я оставила позади суперэлитные высотки «Алых парусов», перемахнула Строгинский мост и, миновав микрорайон «Строгино», выскочила на внешнюю сторону московской кольцевой автодороги. Проехав ещё немного, взяла вправо на Новую Ригу и уже на этой широкой автостраде от души притопила педаль газа, сразу решив выехать на Минскую трассу, через большую бетонку…

Белоруссия, Несвиж, август 1942

Ганна проснулась только ближе к полудню. Её разбудил шум, доносившийся с улицы через открытое окно спальни. Сладко потянувшись на мягкой перине, она встала и, обернувшись белоснежной простыней, подошла к окну. Яркое солнце уже стояло в зените. Даже из прохладного сумрака спальни замка было видно, как неподвижный раскалённый воздух дрожит на брусчатке моста через крепостной ров. Ганна взяла папиросу и, чиркнув спичкой, оглянулась назад. На кровати, на смятых простынях, раскинув руки в стороны, храпел во сне штурмбанфюрер. Вчера в честь прибытия в город командующего 4-й танковой группой генерала Гудериана немцы устроили в замке торжественный ужин при свечах. В охотничьем зале был накрыт огромный стол, ломившийся от яств. Шампанское и шнапс лились рекой. Напыщенные тосты за великую Германию и фюрера произносились пьяными офицерами чуть ли каждую минуту. Ганна, которую пригласил на приём комендант города, ушла далеко за полночь с сильной головной болью. Штурмбанфюрер СС Гюнтер Краузе галантно вызвался проводить её на второй этаж. Но она решила немного прогуляться перед сном в городском парке. Краузе вызвал шофёра, а потом они долго гуляли по сырым извилистым песчаным дорожкам, проложенным по вековым липовым аллеям, наслаждаясь после дневного зноя свежестью и лесной прохладой.

Ганна сама не ожидала, что эта прелестная ночная прогулка закончится постелью. Девушка прикурила папиросу и опять посмотрела за окно. По мосту без конца сновали мотоциклы с колясками, выезжали и заезжали грузовики с солдатами, груженные какими-то ящиками конные повозки. Часовые в черных касках с автоматами на груди стояли подобно каменным изваяниям по обе стороны въездных ворот на самом солнцепёке. Над их головами, прямо под окном, в который смотрела Ганна, обвисли на полном безветрии фашистские штандарты и напоминали выброшенные за окно для просушки пёстрые простыни. Приоткрыв окно и выбросив папиросу, девушка повернулась и прошла за деревянную, обтянутую зелёным шёлком ширму, где стоял туалетный столик с кувшином тёплой воды для умывания, видимо, принесённой адъютантом штурмбанфюрера, пока она ещё спала. Умывшись, Ганна сбросила на пол простыню и, встав в стоявший тут же большой жестяной таз, быстро и, насколько это было возможно в таких условиях, тщательно ополоснула все тело. Взяв со стула большое чистое полотенце, девушка накинула его прямо на мокрое тело и подошла к кровати. Штурмбанфюрер СС Густав Гюнтер громко засопел, просыпаясь, медленно приоткрыл заплывшие после вчерашней попойки глаза и с видимым усилием сосредоточил мутный взгляд на девушке.

— Милая, княжна! — воскликнул он, внезапно подскочив на постели, как ужаленный, — прошу простить меня, простого неотёсанного солдата за столь непочтительное поведение. — Только произнеся этот длинный и трудный в его состоянии монолог, офицер заметил, наконец, что в довершение всего ещё и стоит перед княжной в чем мать родила. Мгновенно покрывшись пунцовыми пятнами стыда, он резко опустил руки, прикрывая свой срам, и заметался по комнате в поисках своей одежды, мелькая рыхлыми и белыми, как молоко, ягодицами, покрытыми редким рыжим пушком.

— Какая мерзость, — глядя на него, подумала Ганна и с отвращением отвернулась к окну. С каким наслаждением она бы сейчас выхватила из кобуры, валявшейся на ковре вместе с ремнём, парабеллум и влепила этому рыжему недоумку пулю промеж глаз. Её аж затрясло от просто непреодолимого желания взять в руки пистолет. Но вместо этого она усилием воли заставила себя обворожительно улыбнуться, подойти к нему и, крепко поцеловав, снова опрокинуть на кровать…

Деликатный стук в дверь заставил Ганну быстро перекатиться на другую сторону кровати и, соблюдая приличия, до подбородка закрыться одеялом.

— Ну кто там ещё! — раздражённо воскликнул полковник, вскакивая с кровати и прыгая на одной ноге, торопливо натягивая брюки. — А, это ты, Иоганн, — полковник облегчённо вздохнул, когда из-за двери показалась стриженая голова его адъютанта, и сел обратно на кровать, — что случилось? Я, кажется, просил меня сегодня не беспокоить!

— Вчера такого приказа не было, — невозмутимо солгал лейтенант, вероятно, уверенный, что после вчерашней попойки его шеф вообще мало что помнит. Однако Ганна своими ушами прекрасно слышала, как штурмбанфюрер заплетающимся языком приказывал адъютанту:

— Завтра, Иоганн, приказываю меня не беспокоить. Что бы не случилось. Даже если партизаны взорвут весь этот паршивый городишко. Ты понял меня?

Но на счастье лейтенанта штурмбанфюрер действительно ничего не помнил, а потому этот юнец чувствовал себя совершенно спокойно:

— Прибыл шарфюрер Рольф. Просит вас спуститься к нему. Что ему передать?

— Наконец-то! — воскликнул Гюнтер. — Передай, что я сейчас спущусь. Сию минуту. Проводи пока его ко мне в кабинет. Иди.

— Тысяча извинений, княжна! — воскликнул полковник, едва за лейтенантом закрылась дверь. — Прибыл Рольф, — повторил он как попугай только что услышанную новость, — вашу руку, Ганна, — быстро наклонившись и прикоснувшись губами к запястью девушки, добавил:

— Я буду ждать вас у себя в кабинете через, — мимолётно глянул он на часы, — час. Как раз познакомлю вас с Рольфом. Вы успеете привести себя в порядок?

— Что вы имеете в виду? По-вашему, я плохо выгляжу? — нахмурилась Ганна, — где же ваша хваленная арийская щепетильность? Вынуждена напомнить вам, что настоящий офицер никогда не позволит себе унизить девушку, пускай даже простолюдинку, неосторожным или необдуманным словом. И куда подевались, господин полковник, все ваши изысканные манеры, которыми вы вчера так блистали весь вечер, сводя все женское общество с ума? Вам не мешало бы, даже просто из приличия, вспомнить, что сейчас находитесь в обществе хорошо воспитанной молодой девушки. Я даже не говорю о том, как настоящему рыцарю подобает вести себя после того, как он удостоился чести разделить с ней одно ложе и в полной мере вкусить запретного сладкого плода! А между тем, вам, господин полковник, посчастливилось провести эту незабываемую ночь не с простой и доступной для всех крестьянской девкой, а с представительницей древнейшего княжеского рода! — закончила Ганна свою гневную тираду и отвернулась к окну. — Или, может быть, — задумчиво спросила она совсем тихим голосом, стараясь не переиграть, — я заслужила вашу грубость тем, что полностью доверилась, как вчера мне показалось, настоящему и достойному мужчине, способному поддержать и утешить слабую девушку? — Ганна повернулась и посмотрела на полковника. В уголках её прекрасных глаз уже стояли слезы. Она хотела вытереть их, но от неловкого движения полотенце упало на пол, полностью обнажая хрупкую стройную фигуру. Дрожа всем телом, как от лютого мороза, девушка обхватила плечи руками, как будто пытаясь согреться и, закрыв глаза, заплакала.

— Ещё раз извините, Ганна, — окончательно растерялся полковник, бросаясь перед ней на колени. — Простите меня, неотёсанного болвана, недостойного даже вашего мимолётного взгляда! Поверьте, эта ночь была поистине волшебной для меня. Я поражён вашей красотой, нежностью и умением любить, прямо в самое сердце! — Гюнтер, проворно вскочив на ноги, стянул с кресла мягкий шерстяной шотландский плед и накинул его на мелко вздрагивающие плечи девушки. — Но сейчас я нижайше прошу вас простить меня за бестактность и великодушно позволить мне откланяться, — полковник, наконец, справился с последней пуговицей на кителе и будучи уже совершенно не в состоянии скрывать, что торопится, принял стойку «смирно», кивнул даме в знак почтения головой и, щёлкнув каблуками, стремительно удалился.

Беларусь, Несвиж, август, наши дни

Машину я решила бросить, не доезжая примерно километр до обозначенного похитителями места. Заметив узкую и довольно глубокую колею, уходящую с дороги в лес, я, недолго думая, крутанула руль. Попрыгав по кочкам метров сто и нигде, по счастью, не застряв, я загнала машину в густой орешник и выскочила наружу. Заперла автомобиль, сунула ключи с брелоком сигнализации под заднее колесо и, тщательно отряхнувшись, вышла на дорогу.

Местность мне была хорошо знакома. Совсем недавно мы ехали тем же путём с Рудовичем, намереваясь спуститься в подземелье Несвижского замка. Вскоре впереди показалось заброшенное кладбище. Я без труда нашла уже знакомую мне еле заметную тропинку и, перекрестившись, быстро пошла вперёд. Миновав глубокий овраг, я сразу увидела знакомый полуразрушенный кирпичный склеп. Приблизившись, я отметила, что двери на этот раз не только не опечатаны прокуратурой, но и не заперты, а, напротив, распахнуты настежь. Не останавливаясь, я зашла внутрь. Едва переступив порог, я сразу почувствовала, как между лопаток мне утёрлось что-то твёрдое, и тихий хриплый голос жарко зашептал мне прямо в левое ухо:

— Стой спокойно и не оборачивайся. Поняла? — я кивнула головой и замерла на месте. Меня быстро и вполне профессионально обыскали. Причём тот, кто проводил шмон, значительно дольше, чем следовало бы, задержал свои руки у меня между ног и на груди.

— Да пустая я, ребята, — не выдержала я.

— А тебя вообще никто не спрашивает, — сразу цыкнули на меня. — Всё чисто, — наконец, доложил всё тот же голос и тут же сзади вспыхнул электрический фонарик, освещая небольшое пространство под ногами. Меня слегка толкнули в спину и я, спотыкаясь пошла вперёд. Медленно обойдя каменный саркофаг, я сразу наткнулась на груду битого кирпича от полуразрушенной несколькими поколениями искателей сокровищ стены и притормозила. За что тут же получила вполне ощутимый удар по затылку. Не оборачиваясь, протиснулась внутрь и, осторожно ступая по пыльным ступеням, стала спускаться вниз по лестнице. Шли мы довольно долго. Я давно перестала ориентироваться в пространстве и времени, но покорно шла вперёд, постоянно подталкиваемая в спину неизвестными провожатыми. Они, судя по всему, достаточно хорошо знали подземелье. Наконец, я увидела впереди светлое пятно и поняла, что мы добрались, наконец, до цели.

Томку мне показали издалека, осветив мощным прожектором её нелепо съёжившуюся и крепко примотанную скотчем к допотопному деревянному стулу фигурку. То, что она была жива, у меня не вызвало никаких сомнений, потому как она жмурилась от яркого света, сильно слепившего ей глаза, и постоянно ёрзала на жёстком сидении. Меня она видеть не могла из-за всё того же направленного на неё мощного луча. На вопросительный взгляд амбала, показавшего мне подругу, я кивнула головой. Мол, я всё, что мне было нужно, увидела. Главное, Томка была жива, и, как мне показалось, даже вполне упитана. Когда я последний раз видела её в больнице, выглядела она, на мой взгляд, гораздо хуже. Я, удовлетворив своё любопытство насчёт состояния Томки, хотела было побеседовать с главарём банды, но похитители оказались необщительны до неприличия. Молча проводив меня до выхода из подземелья, они сунули мне в руку мобильный телефон и со словами: помни, у тебя только неделя, вытолкали наружу через уже знакомый мне пролом в стене склепа. Я смахнула ладонью пыль и обессиленно присела на краешек саркофага, повертела в руках телефон и, тяжело вздохнув, сунула его в карман…

Москва, 4-е Управление НКВД СССР, август 1942

«Вацлав. Агнежка сообщает о прибытии зондеркоманды СС под командованием шарфюрера Рольфа. Место дислокации Несвижский замок. Численность группы пятнадцать человек. Также Агнежка предупреждает, что „Лицеист“ ведёт двойную игру».

Белоруссия, Несвиж, август 1942

— Милая Ганна, я прошу вас, не настаивайте. Я не могу допустить, чтобы с вами что-то случилось. Эти подземелья чрезвычайно опасны. И стоит ли вам рисковать своей драгоценной жизнью ради простого упрямства?

— Гюнтер, поверьте, ничего со мной не случится. К тому же со мной будут доблестные солдаты рейха во главе с самим шарфюрером, — Ганна кивнула головой в сторону солдат, которые прыгали на месте, проверяя, тщательно ли пригнаны обмундирование и амуниция. На суровых, будто вырубленных из камня загорелых лицах застыли печать уверенности в себе и полная боевая готовность. Это были профессионалы, отборные бойцы, которые, сразу было видно, побывали во многих переделках. — Сами видите, с ними мне вряд ли что- то может угрожать.

— Княжна, я всё равно настаиваю на том, чтобы вы не спускались в подземелье. Там могут быть партизаны.

— И что? — насмешливо спросила девушка.

— Это означает то, что если группа Рольфа наткнётся в подземелье на партизан, то придётся принять бой. Кроме того, есть большая вероятность напороться на засаду. Нет, — штурмбанфюрер поднял вверх руки, — и не просите, я не могу разрешить вам идти с ними.

— Скажите, Гюнтер, — Ганна начинала злиться и перешла на «вы», — а Рольф подчиняется только вам?

— Не понимаю вашего вопроса, — сразу насторожился штурмбанфюрер.

— И всё-таки? — настаивала на своём девушка, в её глазах запрыгали озорные искорки.

— Нет, — после недолгого колебания ответил Гюнтер, — шарфюрер Рольф подчиняется напрямую Берлину. Наша же обязанность обеспечить его группе полное содействие.

— В таком случае, — усмехнулась девушка, — мне придётся обойтись без вашего разрешения! — и, решительно развернувшись, направилась в сторону подъехавшего за группой грузовика.

— Шарфюрер, простите, что отвлекаю, но я хотела бы попросить вас об одном одолжении, — остановила она Рольфа, уже вставшего одной ногой на подножку машины.

— В чем дело, княжна? У нас мало времени. Говорите быстрее, — по его суровому обветренному лицу пробежала тень недовольства.

— Возьмите меня с собой.

Рольфа, по всему было видно, сильно удивила просьба княжны, и он несколько мгновений молча смотрел на девушку, вероятно, прокачивая возможные последствия. Потом молча сел в кабину и, захлопнув дверку в самый последний момент, когда девушка уже собиралась уйти ни с чем, процедил сквозь зубы, кивнув на кузов:

— Забирайтесь, — и сразу махнул водителю рукой, — заводи.

Грузовик сорвался с места, как скаковая лошадь на старте, и окутав всё вокруг себя черным дымом сгоревшей солярки, помчался вперёд. Княжна, которую в последний момент подхватили за руки солдаты и втянули в кузов, села на жёсткую металлическую скамейку у правого борта и, не удержавшись, всё же оглянулась назад. Выхлопные газы почти рассеялись, и она увидела штурмбанфюрера, в полной растерянности стоящего на обочине дороге и провожающего быстро удаляющийся грузовик долгим и тревожным взглядом.

Москва, Центральный клинический госпиталь ФСБ РФ, наши дни

Доктор сдержал обещание, и я, благополучно загнав машину за полосатый шлагбаум госпиталя и припарковав её на всегда полупустой служебной стоянке, беспрепятственно поднялась к себе в палату. Странно, но никто не обратил абсолютно никакого внимания на то, что я отсутствовала в данном лечебном учреждении некоторое время. И пропустила массу лечебных процедур. И этого никто не заметил. Даже обидно. Дежурная медсестра Ольга поздоровалась со мной тоже как ни в чём ни бывало. На мой вопрос, спрашивал ли кто меня, она только неопределённо пожала худенькими плечами и сразу отвернулась к стеклянному медицинскому шкафчику, продолжая раскладывать свои таблетки. Из чего я сделала вывод, что всё обошлось как нельзя лучше и, зайдя к себе в палату, первым делом с полчаса отмокала под контрастным душем. Выйдя, я завалилась на кровать и принялась бездумно щелкать пультом телевизора. Примерно через полчаса мне это занятие наскучило, и я решила позвонить в Белоруссию Рудовичу. Справиться, так сказать, о новостях. Правда, и так было ясно, что судя по тому, что он мне все это время не звонил, новостей не было. Но в любом случае, если ничего не случилось, вечером следовало уже ожидать Суходольского с документами по Радзивиллам. Я собиралась серьёзно поработать с этими бумагами и, как говорится, костьми лечь, но колье разыскать.

Суходольский, недовольно ворча, ворвался в палату без стука без чего-то семь вечера. Продолжая без перерыва брюзжать на погоду, дорогу и сумасшедших тёток, которые вместо того, чтобы спокойно валяться в койке и смотреть телевизор, гоняют сотрудников почём зря. Я решила не принимать его ворчание на свой счёт и, подождав, пока он немного успокоится, спросила:

— Привёз?

— Привёз, — коротко ответил он и с видом раздражённого гуся бросил на стол знакомую картонную коробку.

— Спасибо, — в тон ему односложно поблагодарила я и всем своим видом показывая, что ему пора уходить, уселась за стол.

— Ростова, — видя такое дело, с негодованием спросил он, — ты даже чаем меня не напоишь с дороги?

— Чайник на подоконнике, чай в тумбочке, чашка и сахар на столе, — негостеприимно пробурчала я себе под нос. — И если тебя не затруднит, не греми посудой, ты мне мешаешь.

— Нет, вы только послушайте! Я ей мешаю, — воздел вверх руки Суходольский, вероятно таким образом призывая в свидетели высшие силы, — нет, вы только посмотрите на неё. Я за сутки проехал почти две тысячи километров, не спал, не ел, а только крутил баранку. И все эти невзгоды я терпел только лишь затем, чтобы выполнить её просьбу. А она вместо благодарности — «не греми, ты мне мешаешь».

— Ну, во-первых, — лично я тебя ни о чем таком не просила, — решила я поставить все точки над «i», — и выполнял ты не мою просьбу, а приказ вышестоящего начальства. Ведь так?

— А то, что я угробил на эту поездку свои законные выходные, это как?

— Генералу виднее, — пожала я плечами, — Суходольский, скажи прямо, что ты от меня хочешь услышать?

— Элементарное спасибо, — уселся он на диван с видом оскорблённой невинности, — хотя от тебя и этого не дождёшься.

— Спасибо, — тут же сказала я, — и если не хочешь чая, то поезжай домой. От твоих законных выходных, за которые ты так переживаешь, ещё целых полдня осталось.

— Ты что, меня выставляешь?

— Именно. Я тебя выгоняю. Если тебе будет угодно так воспринимать мою просьбу. Я просто хочу посидеть в тишине и подумать. А ты мне действительно мешаешь. Что в этом непонятного?

— А я думал, мы — друзья, — горестно вздохнул Суходольский, — ну, как знаешь, — встал он с дивана и вышел, громко хлопнув напоследок дверью.

— Ну и слава богу, — облегчённо вздохнула я и, вывалив содержимое коробки на стол, принялась сортировать документы.

Уже три часа я, высунув от усердия язык и до рези в глазах, читала заметки, газетные вырезки, всматривалась в фотографии. Увы, ни одного упоминания о колье я не нашла. Вероятно, Томка была права. Полезной информации — ноль. Я перекурила, предусмотрительно приоткрыв форточку, и снова уселась за стол. Протёрла глаза и начала всё сначала. Я была уверена, что в таком объёме информации должен быть хоть какой-то намёк. Выудить его из общей массы разнообразных исторических фактов было, конечно, делом архисложным. Но, подбодрив себя мыслью, что у меня всё обязательно получится, я повеселела и с утроенным усердием взялась за дело. Однако через некоторое время я поняла, что если продолжать в том же духе, то у меня определённо ничего не получится. Прежде всего следовало, как говорится — отделить зерна от плевел. А потому я решила для начала отобрать только те материалы, которые относились к 1691 году. То есть к периоду, когда, по утверждению письменных свидетельств того времени, и обнаружилась пропажа колье. Так, по крайней мере, утверждала Вера Васильевна, историк из Санкт-Петербурга. Итак. Возьмём эту дату за основу. Что происходило в доме Радзивиллов в этом году? Я быстро перелистала бумаги. Вот нашла. В 1691 году в Вильно состоялось бракосочетание Кароля Станислава Радзивилла и Анны Катаржины Сангушко. Хорошо. Идём дальше. Что ещё говорят хроники об этом времени? Какие сохранились легенды о Кароле? А вот и то, что мне нужно. На простом листке из ученической тетради в клетку рукой, вероятно, самой учительницы коротко изложены события 1691 года:

«Трагичной оказалась любовь в жизни Анны Сангушки Радзивилл и Кароля Станислава Радзивилла.

Старая хозяйка Несвижа узнала, что её 23-летний сын встречается с простолюдинкой по имени Аннуся и хочет на ней жениться, сделать княгиней, вопреки правилам и традициям своего сословия. Мать решила во что бы то ни стало спасти сына. Кандидатку в жены своему сыну она подобрала быстро. Выбор пал на рано осиротевшую дочь князя Геронима Сангушко — Анну. Девушка была из знатного рода, получила прекрасное воспитание при монастыре, и сама королева Речи Посполитой Мари д’Аркьен забрала её под свою опеку и сделала придворной дамой. Тем более что та как раз гостила в Несвижском замке. Так что всё складывалось как нельзя лучше.

Собираясь в костёл, мать Кароля попросила её одеть самое лучшее платье, заявив, что они будут присутствовать на венчании. И только в храме девушка начала догадываться, о чём идёт речь…

В воскресенье перед началом утренней мессы в костёле Катаржина обратилась ко всем присутствующим: «Совсем недавно мне стало известно, что мой любимый сын совершенно безумно влюблён в юную особу, которую мечтает видеть своей супругой. Возможно, он давно привёл бы её в замок как молодую хозяйку, но боится моего несогласия. Я заявляю о своём одобрении его выбора и требую их немедленного венчания. Его избранница присутствует сегодня в храме. Её имя — Анна».

Старая княгиня подошла к своей дальней родственнице Анне Сангушко и подвела к своему сыну Каролю Станиславу. Таким образом, только сейчас девушка в смятении поняла, что речь шла о её собственном венчании.

Неожиданно для себя и князь оказался перед алтарём рука об руку с девушкой, которую плохо знал, и, конечно же, совершенно не любил. На вопрос ксёндза, согласен ли он взять в жены Анну, князь тем не менее сразу ответил «да».

Поступок молодого князя Кароля Станислава Радзивилла был заранее предопределён. Мать Кароля Станислава отлично знала, что хитроумно продуманная ловушка, приготовленная для сына, обязательно сработает и притом — безотказно. Она хорошо понимала, что её сын просто не сможет ни при каких обстоятельствах отвергнуть руку Анны. В храме и прилюдно. Это повлекло бы непоправимые последствия для всего рода Радзивиллов. Нанести такой удар по девичьей чести невесты значило в то время запятнать не только свою честь, но и честь своей матери, да и всего рода Радзивиллов.

А возлюбленная Кароля Станислава, простолюдинка Анна, после венчания князя сразу постриглась в монахини и приняла имя сестры Марии.

Умер Кароль Станислав в августе 1719 года. Его возлюбленная не смогла пережить смерти князя и умерла в тот же год».

Вот тебе и аристократы. Значит князь был влюблён в простую горожанку, а женился на другой? Более знатной? Сделаем заметку на полях. Легенда гласит, что его возлюбленная Аннуся после того, как Кароль вероломно женился на Анне Сангушко, ушла в женский монастырь. В монастырь!

Если рассуждать логически, то единственный человек, который был против этой свадьбы — Аннуся. Ну, конечно, не считая самого жениха. Но Кароль со временем смирился со своей участью, а вот Аннуся навряд ли. Могла она попробовать помешать свадьбе? Получается, что нет. Она о ней просто до последнего момента ничего не знала. Всё произошло втайне даже от жениха. Но вот обслуга замка? Разные там горничные, повара, стража вполне могли если не знать наверняка, то подслушать что-то или подсмотреть. Возможно, случайно или с умыслом они даже имели возможность ознакомиться с частной перепиской хозяев замка. Да мало ли ещё каким образом Аннуся могла узнать о свадьбе! Возьмём за доказанный факт, что Аннуся всё узнала. Что бы я сделала на её месте? — крепко задумалась я. — Нет, так не пойдёт. Совершенно неудачный пример. Я бы на её месте сразу послала бы такого никудышного жениха к черту и пустилась во все тяжкие. Ну ладно, предположим, что девушка узнала о свадьбе и… А дальше опять тупик. Она же была простолюдинкой. И влиять на поступки людей такого ранга, как Радзивиллы, конечно же, не могла. Правда, в бумагах учительницы я нашла газетную вырезку небольшой статьи, посвящённой как раз этой тёмной истории. Так вот, там автор пишет о том, что отец Аннуси служил художником в Несвиже, а значит, имел постоянный доступ в замок. Скорее всего, информация дошла до девушки через него. Всё, хватит, — решила я, — будем считать, что Аннуся знала о предстоящей свадьбе и точка. Как она об этом узнала, не столь на самом деле и важно. Теперь предположим, что она могла в этой связи предпринять? Украсть колье? И таким образом расстроить свадьбу? Но даже если колье и было украдено, свадьба-то всё равно состоялась!

Вильно, 1691 год

Праздничное убранство Виленского собора и прилегающих улиц, по которым следовал княжеский кортеж, поражало воображение. Узкие мощёные камнем мостовые, тесно зажатые домами, были щедро усыпаны цветами. Празднично одетые граждане, не попавшие внутрь собора, нетерпеливо толпились в ожидании у входа, плотно облепив высокую кованую ограду собора и гадая, что сейчас происходит за наглухо закрытыми дверями собора. Широкие ступени при входе были усыпаны лепестками роз. Высокие резные двери закрыты уже почти час. Анна с большим трудом протиснулась к ограде и поняла, что опоздала. Служба уже шла.

— А подскажите, пожалуйста, что за служба идёт в соборе? — тихо спросила девушка у пожилой монахини, стоявшей рядом.

— Этого никто не знает, дорогуша. Похоже на венчание, но никто никого заранее не оповестил. А обычно о свадьбе сообщают заранее, — торжественно ответила та и внимательно посмотрела в глаза девушки. — Тебе что, плохо? Давай я тебя отведу в тень. Посидишь немного под деревьями, а то от жары на тебе лица нет.

— Благодарю вас, матушка, ничего не нужно. Мне уже намного лучше, — прошептала девушка и крепко схватилась за ограду, с трудом сдерживая слезы.

Целый вихрь чувств пронёсся в сердце девушки. И хотя от усталости она едва держалась на ногах, но все равно твёрдо решила дождаться конца церемонии и убедиться самой, что Кароль… Любимый Кароль её не предавал. И, вообще, — подумалось ей, — мало ли что болтают люди. — Девушка даже немного воспрянула духом. В самом деле, — размышляла она, — если бы в соборе планировалось такое событие, как венчание князя Кароля, все окрестные города и селения гудели бы от этой новости. А слухи возникли бы ещё раньше и задолго до того, как глашатаи разнесли бы весть о свадьбе до самых отдалённых уголков Речи Посполитой, — несколько успокоив себя таким образом, девушка даже немного повеселела. — Но почему ступени храма усыпаны розовыми лепестками? — опять задумалась Анна. — Кароль говорил, что едет на бракосочетание? Кажется, так. А на чьё, он говорил? Не помню! По-моему, обмолвился только, что едет по настоянию матушки. Да нет, все это ерунда! Не может такого быть! Он бы обязательно сказал мне…

Виленский собор, 1691 год, часом раньше

Кортеж Радзивиллов прибыл к Виленскому собору, как и планировалось — ровно в полдень. Кароль всю дорогу, пока они двигались по городу, находился в лёгком недоумении. Кто эти загадочные молодожёны, которых вышел приветствовать весь город? И почему толпы людей на обочинах узких кривых улочек кричат ему: Да, здравствует Кароль! Князь хотел было спросить у матушки, но тут же вспомнил, что она едет в другой карете, с кузиной Анной. Наконец, кортеж остановился, и кучер, проворно спрыгнув на мостовую, открыл дверцу княжеского экипажа. Едва Кароль ступил на мостовую, как тут же к нему подошла матушка:

— Кароль, как тебе не стыдно? Ты зачем трогал мою поклажу?

— Матушка, — проигнорировав вопрос, сразу спросил князь, — скажите, что здесь происходит?

— Кароль, я задала тебе вопрос. Зачем ты трогал мои вещи?

— Матушка, вы знаете, я никогда бы не позволил себе этого без вашего разрешения. А что случилось? — смутился князь.

— Уже не важно. Пойдём, Кароль, мы опаздываем, — княгиня торопливо направилась к входу в собор, — сейчас ты всё узнаешь.

— Что именно я узнаю? — встревоженно спросил князь, — мне это все не нравится.

— Потом, сын мой, потом, — торопила его княгиня. — и буквально затащила в храм. Как только они оказались внутри, ключник тут же торопливо запер все двери. Внутри уже было полно народу. Ярко горели свечи, терпко пахло миртой. Кароль шёл за матерью, и все почтительно расступались перед ними. Князь видел, что в Виленском соборе на торжество собрались представители почти всех княжеских фамилий Речи Посполитой. Ничего не понимающего Кароля подвели к алтарю. Князь изо всех сил старался понять, что происходит, и только когда увидел, как от входа прямо к нему идёт брат его кузины и ведёт под руку свою сестру Анну, князь всё, наконец, понял. Кароль почувствовал, что сейчас упадёт. Настолько ему стало плохо. Воздуха не хватало в груди. — Боже, какой стыд! — мелькнула страшная догадка. Он хотел рвануться наружу, но тут же оставил эту мысль. На него, застыв в ожидании, смотрела вся элита Речи Посполитой. Такого позора он не вынес бы. Невеста ещё не дошла до алтаря, а Кароль уже понял, что попался в ловушку, умело поставленную своей матерью. Теперь на глазах всего княжеского света ему ничего не оставалось, как плыть по течению, подыгрывая своей матери, так коварно решившей женить его на кузине Анне Сангушко. И, похолодев, снова Кароль вспомнил слова старой колдуньи:

…В скором времени ты встретишь свою суженую. Но встреча ваша произойдёт при очень необычных обстоятельствах. Ты растеряешься при встрече с ней. Но это сперва. Потом придёт к тебе стыд и ярость. И только следом — любовь. Запомни это, князь, да смотри не ошибись… …Анной её нарекли… — колоколом звучали в голове Кароля слова старой ведьмы.

Всю торжественную часть церемонии венчания Кароль помнил как будто в тумане. Он отвечал на вопросы невпопад, часто замолкал на полуслове и вообще вёл себя крайне странно. Все присутствующие терялись в догадках, что произошло между женихом и невестой. Они оба выглядели растерянными и подавленными. В воздухе запахло скандалом. Даже при самом живом воображении присутствующим в костёле трудно было себе представить, что это самый счастливый момент в жизни Кароля и Анны. И только после того, как на вопрос священника о согласии жениха взять себе в жёны Анну Сангушко, князь рассеяно ответил «Да», все, наконец, с облегчением вздохнули.

Москва, Центральный клинический госпиталь ФСБ РФ, наши дни

— Ростова, готова баллистическая экспертиза пуль, извлечённых из тел сотрудников белорусского КГБ. Возьми, почитай, — генерал протянул мне тонкую папочку бумаг. — Как говаривала моя бабка: в огороде бузина, а у дядьки — гуси…

— Это вы к чему, товарищ генерал? — не поняла я, оторвавшись от чтения документов.

— Всё к тому же, Ростова, — вздохнул Тарасов, — это полный тупик. Пистолетик этот, правда, удалось идентифицировать. Он был зарегистрирован на некоего майора НКВД Азарова ещё в 1941 году, в июне месяце. Но майор этот пропал без вести в 1942 году. Полетел к партизанам и погиб, так сказать, при исполнении. Самолёт на обратном пути обстреляли «мессеры», и он так и не дотянул до линии фронта. Упал на территории, временно занятой немцами. Так что, — генерал развёл руками, — столько труда и всё впустую.

— Почему? — не согласилась я.

— Да потому, что пистолет этот наверняка был у этого самого майора на том злополучном самолёте. И концов теперь уже не найти. В сухом остатке, кроме твоих предположений и россказней бабулек о призраках, у нас ничего нет. Ну да ладно, главное — картины вернули в Пушкинский музей, и то хлеб. В общем так, Ростова, выпишешься из госпиталя и всё — сворачивай это дело. Нехай белорусские товарищи сами его дожимают.

— Но, товарищ генерал, а как же Томка? Я так не могу.

— Сможешь!

— Но ведь пистолет этот всё-таки всплыл через столько лет… И если пока не за что зацепиться, то в ходе следствия обязательно появятся новые факты и тогда…

— Какого ещё следствия? Ростова, ещё раз тебе повторяю, — начал закипать генерал, — пистолет засветился на территории другого государства, вот пусть спецслужбы Белоруссии и ломают себе головы, как он там у них оказался, — сказал генерал, сделав ударение на фразу «у них». — А ты здесь вообще ни при чём.

— Разрешите хотя бы отправить запросы музейщикам и поисковым отрядам? Может, пистолет через них ушёл?

— Может быть. А может и нет. Чёрным копателям ты тоже запросы разошлёшь? Я так думаю, что это их рук дело. Копали в лесу, нашли вполне годный ствол, проверили — стрелять можно, да и сплавили его по-быстрому. Ещё и ведро патронов небось в придачу отвалили. Вот и вся недолга. Тем более откуда мы знаем, когда это произошло? Может, лет двадцать назад, а может и все тридцать, судя по тому, что ствол до сих пор в боевом состоянии. Непохоже, чтобы кто-то пошёл на такое серьёзное преступление, как убийство двух сотрудников КГБ с пистолетом, который шестьдесят лет пролежал в земле.

— Вот и я о том же, — с жаром подхватила я. — Необходимо проверить музеи, у них в запасниках чего только нет. Особенно краеведческие и областные. Попасть в музей этот ствол мог только через поисковиков, причём запросто. Есть такая практика. Сами знаете. И уйти мог также просто. Кража, например, или сами сотрудники от безденежья продали налево опасную игрушку. Если имела место кража со взломом, то всё ещё проще. В этом случае наверняка было заявление в милицию, а если они сами толкнули ствол на сторону, всё равно у них периодически проверяют фонды, и пропажа экспоната не в этот раз, так в другой, по идее, должна была всплыть. А такие факты, тем более если они касаются огнестрельного оружия, они просто обязаны фиксировать и информировать об этом правоохранительные органы.

— Ростова, это только по твоей идее. Всё слишком просто у тебя получается. А ты не забыла, в какой стране мы живём? Вот то-то и оно. Ладно, запросы мы, конечно, отправим. Исключительно для моего личного спокойствия. Ты ведь всё равно не отвяжешься. Но если положительного результата не будет, чтобы больше никаких телодвижений! Запрещаю! Вот если белорусские коллеги попросят, поможем, конечно, чем сможем. Я имею в виду — поделимся информацией, если таковой будем располагать к тому времени… Но не более. Поняла? Всё, я пошёл, — генерал поставил мне на тумбочку пакет с апельсинами, — вот тебе Суходольский витаминов передал.

— Да пошёл он со своими апельсинами куда подальше, так и передайте, — в сердцах крикнула я. — А от Егора ничего не слышно?

— Ну почему же не слышно? Всё в порядке. Работает. Возвращение, правда, пока не планируется… Я имею в виду в ближайший месяц, ну от силы два, — сразу поправил себя Тарасов. — Но, думаю, к моменту твоего полного выздоровления уже будет в Москве. Ты — главное лечись, отдыхай и витамины вон кушай, — генерал кивнул на злосчастный пакет с апельсинами, — и не забивай пока свою прелестную головку разными проблемами. Договорились? Вот и ладно.

Едва генерал вышел, я встала и, на цыпочках подойдя к двери, выглянула в коридор. Убедившись, что шеф ушёл, я взяла сотовый телефон, принесённый мне Суходольским, и набрала рабочий номер Рудовича. Он, к счастью, оказался на месте.

— Гришка, привет! Ты как там?

— А ты? Скоро выписывают? Я хотел было вырваться на пару дней, тебя навестить, да не отпустили, сама понимаешь.

— Да ладно тебе. У меня уже всё нормально. Слушай, а ты можешь выполнить одну мою просьбу?

— Ты насчёт этого злосчастного «ТТ»?

— А как ты догадался? — удивилась я.

— Ничего тут сверхъестественного нет. Просто я тоже сейчас голову ломаю — откуда этот пистолет взялся? Чёрных копателей, что ли, потрясти? Ты сама-то как думаешь?

— Нет, Гриша, чёрных пока оставим в покое, а вот белыми… То бишь поисковыми отрядами надо заняться и срочно. Кроме того…

— Погоди, Ростова, не тарахти, я же записываю.

— Вот и пометь себе. Необходимо разослать запросы во все, слышишь, во все ваши поисковые отряды и выяснить, не находили ли они на местах раскопок пистолеты системы Тульский Токарева, потом разослать телефонограммы во все отделения милиции, на территории которых находятся краеведческие музеи. Пускай пороют там и как можно основательней. Особенно в бумагах, ведомостях и прочих списках, не знаю как у них там это называется, не ставили ли они на баланс тэтэшники, — потом помолчала, слушая сопение Рудовича и шуршание бумаги, и добавила:

— Надо проверить все эти данные за последние лет сорок.

— За сколько? — враз осипшим голосом тихо спросил Гриша, видимо решив, что ослышался.

— За последние сорок лет, как минимум. Попотеть, конечно, придётся, но другого выхода у нас нет. Сам пойми, этот пистолет никто нам с тобой не принесёт на блюдечке с голубой каёмочкой. Да ты не тушуйся, нашего генерала я тоже озадачила. Так что рыть будем с двух сторон и навстречу друг другу. Если, что-то накопаете — сразу звони, договорились?

— Ты, Ростова, как всегда — озадачила выше крыши.

— Ну так как? Договорились или нет?

— Ладно, будем работать, ты ведь всё равно не отвяжешься, — упавшим голосом пробормотал Рудович и отключился.

Брянская область, наши дни

Честно говоря, на такой быстрый результат я не рассчитывала. Это было бы невероятно щедрым подарком фортуны. И тем не менее. Эта капризная барышня решила таки, наконец, одарить меня своим расположением. Иначе, как можно было трактовать тот факт, что уже через сутки я, естественно, при содействии генерала и совершенно легально (что было особенно приятно) была выписана из госпиталя и неслась по прекрасно отремонтированному Киевскому шоссе в сторону Брянска.

Приоткрыв окно и с наслаждением затянувшись сигаретой, я откинулась на удобную спинку пассажирского сидения нашего «Лендровера» и, подставив лицо тёплому ветерку, искоса поглядывала на Суходольского. Тот, полностью расслабившись, вёл машину в свойственной ему манере. Спокойно и даже в какой-то степени лениво. Напевал что-то вполголоса и постукивал в такт по рулевому колесу. Я же не могла похвастаться таким железным спокойствием и всю дорогу напряжённо размышляла. На наш запрос поисковики из Брянского отряда «Память» на удивление быстро сообщили, что ещё в 1985 году в ходе раскопок в Белоруссии, под Борисовым ими были обнаружены обломки советского транспортного самолёта ЛИ-2, потерпевшего крушение во время Великой Отечественной войны. На месте поисковики нашли, помимо останков пилотов и нескольких пассажиров, четыре ржавых в хлам пистолетов «ТТ» и личные предметы, принадлежащие экипажу и пассажирам. Но ни один из заводских номеров обнаруженных пистолетов не совпадал с номером «ТТ», закреплённым в 1941 году за майором НКВД Азаровым А. П. Это было очень плохо. Но вот что касается личных вещей…

«…Среди личных вещей экипажа и пассажиров транспортного самолёта ЛИ-2, сбитого над территорией Белоруссии предположительно в 1942 году, были найдены: …, именные часы в серебряном корпусе, принадлежавшие, судя по дарственной надписи, майору НКВД Азарову Андрею Петровичу. На внутренней крышке часов хорошо сохранилась фотография неизвестной молодой женщины… …В том же 1985 году все найденные предметы были переданы в Брянский краеведческий музей…»

Вот на эту фотографию неизвестной девушки мы и хотели взглянуть.

Брянский краеведческий музей, август, наши дни

Заведующая Брянским краеведческим музеем, Анна Петровна, приветливая миловидная невысокого роста женщина с живыми карими глазами, встречала нас у входа. Музейный комплекс сразу поразил нас своим размахом. Он занимал огромную территорию, и если бы не Анна Петровна, мы бы, наверно, там потерялись.

— Наш музей был впервые открыт для посетителей в сентябре 1921 года. Тогда у нас было около 2 тысяч экспонатов. С тех пор и вплоть до 1941 года коллекция музея постоянно пополнялась. К началу войны в музее уже были представлены сотни редких и уникальных предметов. Но во время оккупации Брянска немецко-фашистскими захватчиками все экспонаты, научные материалы и огромная библиотека, насчитывающая более 8 тысяч уникальных книг, были полностью утрачены. После освобождения Брянска в сентябре 1943 года шесть лет ушло на восстановление, и вновь мы открылись только в 1949 году. Вот, — Анна Петровна с гордостью показала рукой на главное трёхэтажное здание, — построено в 1984 году по проекту нашего земляка — архитектора Зеленова.

— Впечатляет, — не удержалась я, — честно говоря, не думала, что у вас такой большой музей.

— Да. Многие удивляются. Вроде российская глубинка и вдруг такая роскошь. Ну да ладно, давайте пройдём ко мне в кабинет и поговорим о том, что вас интересует. А потом я с удовольствием похвастаюсь перед столичными гостями нашим музейным комплексом.

— Действительно, в октябре 1985 года поисковым отрядом «Память» в наш музей были переданы следующие предметы, найденные в ходе поисковой экспедиции под Борисов, — Анна Петровна быстро защёлкала по клавиатуре компьютера, — вот: четыре пистолета системы «ТТ» с сохранившимися заводскими номерами, авиационный пулемёт Березина, фрагменты фюзеляжа и приборной панели самолёта ЛИ-2, именные часы в серебряном корпусе с дарственной надписью: «Почётному чекисту А. П. Азарову. В день 15-летия ВЧК-ОГПУ». На внутренней крышке часов хорошо сохранилась фотография неизвестной молодой женщины. Ну и так далее. Всего более сорока предметов. Какие именно Вас интересует?

— Собственно, эти самые серебряные часы. Можно взглянуть на них? А точнее, на фотографию под крышкой?

Анна Петровна оторвалась от монитора и, как мне показалось, немного побледнела. Потом повернулась к нам и тихо сказала:

— Боюсь, что это невозможно…

— Анна Петровна, я понимаю, что у вас наверняка существуют закрытые фонды и всё такое. Но нам действительно необходимо осмотреть эти часы. Вам же звонили из Москвы по поводу нас? Если нужен официальный запрос, то, — я кивнула Суходольскому, который тотчас полез в свой портфель за документами и, выудив оттуда пластиковый файлик, протянул его директору музея. — Сами можете убедиться, все документы оформлены должным образом.

— Вы меня неправильно поняли, — смутилась Анна Петровна, — дело не в официальных запросах. К сожалению, часы были утрачены нашим музеем в 1990 году. Я понимаю, ситуация нестандартная и, тем не менее, пропажа этого экспоната сопровождалась крайне серьёзными событиями. Дело в том, что в августе 1990 года к нашей новой сотруднице обратилась женщина с просьбой отыскать хоть какие-нибудь предметы, принадлежащие её отцу Азарову А. П. В этот день дежурила по музею молодая сотрудница Настя, ещё не имеющая опыта общения с такого рода посетителями. В общем, не буду вдаваться в подробности, но часы исчезли именно после визита этой дамы.

— Анна Петровна, поймите и Вы меня правильно, — чувствуя, как добыча уходит из наших рук, — в таком случае именно подробности нас и интересуют.

— Ну хорошо, — вздохнула Анна Петровна, — Настенька была таким открытым и безотказным человечком… А потом, эта внезапная смерть. Вы не поверите, столько лет прошло, но до сих пор поверить не могу. Её нашли утром следующего дня в какой-то канаве… Не могу даже представить, кому она могла помешать. — Анна Петровна на мгновение замолчала, видимо, заново переживая события тех лет, и, промокнув платочком глаза, продолжила:

— Так вот, я столкнулась с этой женщиной на проходной. Та очень спешила. Так что мы столкнулись в буквальном смысле этого слова. В другой ситуации я, возможно, даже не обратила бы на неё никакого внимания. Настолько невзрачной и неопределённого возраста она была. Но эта особа буквально чуть не сбила меня с ног и даже не извинилась. И, не удостоив меня и взглядом, помчалась дальше. Так вот, потом, когда погибла Настя, я не могла отделаться от мысли, что уже где-то видела эту женщину. И вспомнила. Эта женщина была очень похожа на ту, с фотографии на часах. Вы меня понимаете? Извините, можно я выпью воды?

— Конечно, — кивнула я головой и, открыв свою папку с документами, заботливо приготовленными Суходольским, вытащила и положила на стол свой ежедневник.

— Это было ужасно. Сначала пропажа экспонатов…

— Простите, что перебиваю, — тихо поинтересовалась я, — но вы сказали про пропавшие экспонаты во множественном числе. Если я правильно вас поняла, вместе с часами пропало что-то ещё?

— Простите. Я совсем растерялась. Вы правы, вместе с теми злополучными часами пропал ещё ключ. Предположительно имеющий отношение к бенедиктинцам. Это довольно большой и массивный предмет. Когда он попал в наш музей, я сейчас затрудняюсь сказать. Вероятней всего, его принесли в музей местные жители сразу после освобождения Брянска от немцев. Тогда нам несли много всякого хлама. А потом эта нелепая смерть. Всё это надолго выбило меня из колеи. Сами понимаете… — Анна Петровна, теребя свой платок, вдруг замолчала, и я увидела, как стали расширяться её глаза. В эту минуту я сильно встревожилась, глядя на внезапно порозовевшее лицо женщины, но я даже предположить не могла, что произойдёт дальше.

— Так вот же она! — вскричала женщина.

— Не поняла, — пробормотала я и тут же увидела, что взгляд женщины устремлён на небольшой черно-белый снимок, случайно выпавший из моего ежедневника.

Не дожидаясь, пока я соображу, в чём дело, женщина схватила фотографию, поднесла её к самым глазам и зачем-то принюхавшись, протянула мне:

— Это она. Конечно, здесь она выглядит немного иначе… Я бы сказала — чуть постарше, чем на фото в найденных поисковиками часах, но… Но я абсолютно уверена — это она. Я уверена что, именно эта женщина запечатлена на снимке, которым вы интересуетесь.

Я недоуменно дёрнула плечами и уставилась на Суходольского. Тот, не понимая ещё, в чём дело, протянул руку и осторожно взял снимок. С фотографии на него смотрела улыбающаяся молодая пара. Но мой взгляд был прикован только к невесте. В белом наряде и воздушной фате на старом чёрно-белом снимке позировала первая учительница Рудовича…

Ещё не осознав до конца, что произошло, я каким-то шестым чувством поняла, что круг, наконец, замкнулся…

Москва, 4-е Управление НКВД СССР, август 1942

Майор НКВД Андрей Петрович Азаров, оперативный псевдоним «Алиса», сидел в душном после дневного зноя служебном кабинете и, нервно постукивая карандашом по столу, размышлял. Последняя шифровка от Вацлава сильно встревожила его. — Дрянная девчонка, — раздражено думал он, — какого чёрта её понесло в катакомбы? — Это было настолько вопиющее нарушение всех инструкций, что для такого поступка агент должен был иметь очень веские основания. Но причин этих как раз и не просматривалось. Во всяком случае, Центру о них было ничего неизвестно. Вацлав регулярно передавал информацию в Центр о ходе операции, и всё до этого момента шло строго по плану. Спустившись же в подземелья Несвижского замка вместе с зондеркомандой шарфюрера Рольфа, агент Агнежка поставила под угрозу полного провала всю тщательно продуманную в Москве многоходовую операцию, и нужно было в срочном порядке спасать ситуацию.

— Колесников, самолёт должен быть готов к вылету через полчаса, — бросил майор стоящему у дверей капитану, — Предупредите партизан, чтобы готовили посадочную площадку для приёма груза. Какого именно, не уточняйте. Радиограмму передать немедленно. Выполняйте. — Едва за капитаном бесшумно закрылась дверь, майор встал и подошёл к окну. Дёрнул за ручку, распахивая створки, и в кабинет ворвался напоенный уже вечерней свежестью московский воздух, а вместе с ним звон трамваев и шум редких автомашин. Закурив, майор неожиданно поймал себя на том, что папироса слегка подрагивает в его пальцах. Сейчас, когда по сообщению Вацлава Агнежку вместе с шарфюрером Рольфом захватили в плен партизаны, возникла очень серьёзная проблема. Агнежку следовало немедленно вернуть в Несвиж. Причём так, чтобы всё выглядело более чем правдоподобно. А это значило провести целый ряд наисложнейших дополнительных оперативных мероприятий. Задействовав при этом Вацлава. А это уже был неоправданный риск. Ценность Вацлава для Центра была слишком велика. На нём по сути держалась вся агентурная сеть в Белоруссии и Польше. И всё это предстояло выполнить на территории пусть и контролируемой партизанами, но тем не менее в тылу врага. На глазах множества свидетелей, среди которых наверняка есть немецкие агенты. Только в партизанском отряде, где на данный момент находилась Агнежка, по данным разведки работали как минимум двое агентов «Абвера». Кроме того, к партизанам постоянно прибивались новые люди, проверить которых в оперативном порядке командованию партизанского отряда не представлялось возможным. Отряд действовал в местности, вплотную прилегающей к польской границе и Прибалтике. Среди этих новых людей вполне мог оказаться кто-то знающий настоящую княжну Ганну в лицо или даже просто мимолётом видевший её до войны в Вильнюсе или Варшаве. — От этой мысли майору стало жарко, и он нервно расстегнул воротничок кителя. — Об этом думать не хотелось, поскольку такой вариант развития ситуации означал бы только одно — полный провал операции. А для майора Азарова это был бы просто конец. Немногие в Управлении знали, что агент Агнежка — Елизавета Азарова — родная дочь майора.

Телефон на столе зазвонил так резко, что майор непроизвольно вздрогнул и, протянув руку, взял тяжёлую чёрную трубку:

— Слушаю.

— Срочно зайди ко мне, — услышал он резкий голос начальника — старшего майора Берегового, — и личное дело агента прихвати. Думаю, ты понял какого, — и отключился.

Азарова прошиб холодный пот. Начальник 4-го Управления НКВД никогда не читал личные дела агентов. Для этого должна была быть очень веская причина. Дрожащими руками отперев сейф, майор достал тоненькую папочку и, закрыв тяжёлую дверку, вышел из кабинета.

— Присядь, — старший майор встал и, достав из сейфа початую бутылку коньяка и две гранённые стопки на коротких тонких ножках, выставил всё это на стол. У Азарова перехватило дыхание. Он понял, что следует ожидать самого худшего. — Только что мне звонил Нарком, — Береговой сделал паузу и, плеснув в рюмки тёмной маслянистой жидкости, продолжил:

— Так вот. Даже не знаю, как тебе и сказать. В общем, так. Этот тупица Метлицкий, ну ты его знаешь, он курирует партизанское движение, уже доложил наверх о том, что Агнежку захватили партизаны. Но хуже всего то, что он не умолчал и о том, что она полностью раскрыта. Вот такие дела. Через четыре часа за ней вылетает самолёт. Приказано немедленно доставить её в Москву. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Не чувствуя, как пот крупными каплями скатывается со лба, Азаров судорожно сглотнул и кивнул. Начальник молча выпил и, сев за стол, в упор уставился на подчинённого.

— Но можно же грамотно обставить её освобождение и…

— Уже нельзя! — рявкнул Береговой. — Метлицкому доложили с той стороны, что в этом партизанском отряде находятся как минимум два человека, которые видели настоящую Ганну в Вильно ещё до войны и с уверенностью утверждают, что Агнежка и княжна совершенно разные люди. А что знают двое, то, как говорится, знает и свинья. Ну ты сам понимаешь. Пресечь утечку информации на данном этапе уже не представляется возможным. Принято решение свернуть операцию. Какого чёрта она попёрлась в эти подземелья? Заигралась девочка. Теперь придётся отвечать, — в сердцах проговорил Береговой. И тихо добавил: Страшно отвечать.

— Товарищ старший майор, мы не знаем всех обстоятельств дела. Возможно у неё не было другого выхода, — пролепетал майор.

— Не строй из себя идиота! Ты что же, всерьёз думаешь, что немцы насильно потащили княжну в подземелье? Да ещё в составе зондеркоманды? И кроме того… Агнежка сообщила, что наш самый надёжный агент в Берлине «Лицеист» ведёт двойную игру. А между тем его донесения уже давно и без всяких проверок ложатся на стол Сталину. Ты понимаешь, чем это всё пахнет?

Сделав над собой неимоверное усилие, Азаров вытер пот со лба и тихо произнёс:

— Товарищ старший майор, разрешите мне тоже лететь.

— Зачем? — резко спросил начальник.

— Вы же знаете, — голос Азарова дрогнул, — эти гориллы из Особой инспекции изувечат её ещё в самолёте. Пожалуйста, помогите мне попасть на этот рейс.

Береговой ещё раз внимательно посмотрел на майора и, вздохнув, произнёс: — Добро. Полетишь с ними. По ходу дела проведёшь ликвидацию братьев Волченковых, которые знают в лицо настоящую княжну… На всякий случай. Навык ещё не потерял? На штабной-то работе? Ну, добро. Если сильно припечёт, смело ссылайся на прямой устный приказ Берии. Но это только в крайнем случае. Прилетишь, там посмотрим, как нам выкручиваться дальше. Только я тебя очень прошу — не наломай там дров, а то мы с тобой и так в дерьме по самые… Вылет с Монино, — Береговой бросил взгляд на часы, — через четыре часа. Полетишь транспортным Ли-2, бортовой номер 4025.

— Спасибо, Сергей Никанорыч. Разрешите отлучиться домой?

— Давай, пулей туда и обратно.

Москва, Камергерский переулок дом 5, август 1942

Через десять минут быстрой ходьбы майор Азаров уже подошёл к дому пять по Камергерскому переулку и, поднявшись на второй этаж, несколько раз сильно стукнул кулаком в оббитую дранным войлоком дверь. Створки жалобно скрипнули и, несмотря на поздний час, почти тотчас распахнулись. Тусклая лампочка в длинном коридоре выхватила из полумрака прихожей сгорбленного старика в телогрейке, который, близоруко жмурясь, пристально разглядывал позднего гостя.

— Ну здравствуй, Мотя, — проговорил майор, — не ожидал?

— А я, — неожиданно выпрямившись во весь рост и прямо глядя на гостя зоркими глазами, ответил хозяин квартиры, — Вас, Андрей Петрович, сразу и не признал. Только по голосу и догадался, что это вы. Зачем пожаловали? Вы же знаете — я завязал.

— Знаю, Мотя, но мне нужна твоя помощь, — майор суетливо расстегнул нагрудный карман гимнастёрки и протянул Моте паспорт с вложенной в него фотокарточкой.

— Что, — усмехнулся Мотя, — никак зазнобе твоей ксива чистая понадобилась?

— Это, Мотя, моя единственная дочь Лиза и она в очень большой опасности. Прошу тебя, сделай это для меня.

— Чем расплачиваться думаешь? Я бесплатно не работаю.

— Дам я тебе наколочку, Мотя. Распутаешь — до конца дней обеспечишь не только себя, но и внуков.

— Любопытно было бы сначала взглянуть. Что у тебя за наколочка такая богатая?

Азаров протянул Моте сложенное вчетверо лист бумаги.

— Жди здесь. — Одними губами прошептал Мотя, взяв лист в руки, и захлопнул перед носом майора дверь, оставив его в тёмной парадной.

Сказать, что майор рисковал, значит не сказать ничего. Времени не было и потому сейчас он шёл напролом, без оглядки. Он очень хорошо понимал, что стоит только Моте набрать номер дежурного НКВД, и участь майора была бы решена. Особенно учитывая то, что именно он, тогда ещё капитан Азаров, брал Мотю в двадцать шестом году в Одессе на малине, что на Староконной улице… После чего Мотя и загремел в лагеря на десять лет.

Через пять минут дверь отворилась, и Мотя проговорил откуда-то из темноты прихожей:

— Проходи, майор, не будем терять времени.

Майор протиснулся в квартиру, едва не задев висевший на стене ржавый велосипед.

— Ну, что же. — Мотя сделал приглашающий жест рукой, пропуская майора в тесную закопчённую кухоньку. — Я тут подумал, что негоже хорошему человеку отказывать. Может, и ты мне когда поможешь. Когда «ксива» нужна?

— У тебя, — Азаров посмотрел на часы, — сорок минут…

— У меня к тебе, Мотя, будет ещё одна просьба, — внимательно рассматривая переделанный паспорт, низко склонившись к керосинке, проговорил майор. — Возможно, моя дочь в ближайшее время найдёт тебя и обратится за помощью. Если она придёт к тебе, знай — меня уже нет в живых. И ты помоги ей. Не пожалеешь.

— Она, конечно, красивая девка. Только стар я стал для такого рода удовольствий, — проворчал Мотя.

— Речь не о том. Просто скажешь ей: «Отец просил передать тебе, что нужно покормить Джульбарса». Она всё поймёт.

— Не сомневаюсь. А дальше-то что? — прищурился Мотя.

— А дальше узнаешь. Только помоги ей устроиться в Москве под новым именем. И не жмись. Потом получишь гораздо больше…

Смоленская область, партизанский отряд, август 1942

Самолёт начал медленно терять высоту, и сквозь стекло иллюминатора уже можно было хорошо рассмотреть большие партизанские костры, выложенные в шахматном порядке на большом поле посреди чёрной стены леса. Сделав разворот, ЛИ-2 стал стремительно снижаться. Через несколько минут шасси мягко коснулись грунта. Заметно снизив скорость, самолёт прокатился до самого края поля и, развернувшись перед самыми огромными соснами на краю, остановился. Гул двигателей затих, и один из лётчиков, выйдя в салон самолёта и открыв дюралевую дверь в центре салона, выдвинул наружу лестницу. Пассажиры потянулись к выходу. Сойдя на землю, Азаров с удовольствием вдохнул свежий, терпко пахнувший еловыми шишками влажный воздух и протянул руку встречающему их командиру партизанского отряда.

— Привет, Мирон.

— С прибытием, товарищ майор, — радушно поприветствовал майора командир, бросив косой взгляд на двух особистов, маячивших чуть в стороне. — Сейчас поужинаем с дороги и…

— Мирон, давай сразу к делу, — устало прервал его Азаров, — веди, показывай вашу пленённую княжну.

— Да никакая она не княжна, — отмахнулся Мирон, — одно слово — эсэсовка. Я вообще не понимаю, зачем вам её в Москву тащить. Поставить на колени к ёлке и — пулю в затылок. Всё равно молчит как рыба. Только глазёнками своими зыркает, гадина фашистская. Вот шарфюрер — другое дело. Сразу видно, крупная фигура.

— Ну, ну, Мирон, не кипятись. Вечно ты торопишься. «Язык» он на то и «язык», чтобы его не стрелять, а говорить заставить — верно я говорю? — Оглянулся Азаров на особистов.

— А то! — весело заржал рыжий капитан из особой инспекции. У нас генералы соловьями заливаются, а тут сопливая девчонка, даром, что княжна.

— Ну не скажите, товарищ капитан, у нас вон братья Волченковы над ней трое суток бились, а толку чуть. Только замордовали девку, — с сомнением покачал головой командир отряда.

— А вот мы сейчас посмотрим на вашу стойкую княжну. Давай, веди!

— Да пришли уже, — повернулся Мирон, — Капустин, — обратился он к часовому, — Пропусти. Товарищи из Москвы за пленной немкой прилетели.

Часовой мешковато повернулся, неловко поставил винтовку к срубу землянки, склонился над замком и загремел ключами.

Через минуту часовой дёрнул на себя сколоченную из грубых сосновых досок дверь и отошёл в сторону, пропуская вперёд начальство.

— Мирон, посвети, что ли, — ворчливо крикнул из темноты Азаров, — ни черта же не видно!

— Там справа керосинка висит, подкрути фитиль.

Майор, стараясь унять бешеное сердцебиение, снял фуражку и, нащупав еле тёплое выпуклое стекло лампы, чуть опустил металлический рычажок. Пламя сразу взметнулось вверх и тускло осветило помещение. Над самой головой нависали толстые бревна с застывшими потёками темной смолы. Земляные стены, местами подпёртые сучковатыми досками, упирались в пол, застланный тёмной, по всей видимости, ещё прошлогодней соломой. В первое мгновение майору показалось, что в землянке никого нет, и он в нерешительности остановился на пороге, всматриваясь в сырой полумрак помещения.

— Проходи вперёд, — услышал тотчас за спиной голос Мирона и почувствовал лёгкий толчок в спину. Сделав ещё несколько шагов, Азаров отошёл в сторону, пропуская остальных, и только тут заметил, как в дальнем левом самом тёмном углу что-то шевельнулось и снова замерло.

— Капустин, — крикнул через плечо Мирон, — подними-ка нашу княжну поближе к свету. А то негоже её величеству на голой земле блох кормить. — Часовой протиснулся вперёд и, наклонившись, нащупал ворот пленницы и выволок её на середину землянки.

У Азарова защемило сердце. В этом грязном, одетом в какие-то лохмотья маленького роста существе, которое, съёжившись, сидело перед ними на сырой земле и, как дикий зверёк, затравлено озиралось по сторонам, он с трудом смог узнать свою дочь. То, что он видел сейчас перед собой, не имело ничего общего с той очаровательной стройной девушкой в щеголеватой лейтенантской форме, которая, залихватски заломив синий форменный берет и на ходу то и дело одёргивая новенькую портупею, бежала к нему навстречу по бетону взлётной полосы, поскрипывая вычищенными до блеска хромовыми сапожками.

— Да, что-то на княжну эта замухрышка явно не тянет, — задумчиво проговорил особист, наклонился и протянул к задержанной руку. Та отшатнулась, как от удара, и быстро отползла обратно в угол.

— Я же говорю, — пояснил Мирон, — братья Волченковы три дня кряду её допрашивали. Только всё без толку. Ничего она не скажет. Только время потеряете.

— Значит так, Мирон, — решительно и твёрдо проговорил Азаров, — задержанную отмыть, привести в порядок, накормить и одеть. На всё про всё у вас час. Понятно?

— Ясно, товарищ майор, сделаем.

— Погоди, майор, не гони лошадей, мы ещё ничего не решили, — встрял рыжий особист. — Сначала требуется допросить пленную, а уже потом решать — стоит её везти на Большую землю или прямо здесь в расход пустить.

— А от вас, капитан, ничего сейчас решать и не требуется, — твёрдо проговорил майор, — повторяю, — я имею прямое и чёткое указание Берии доставить княжну в распоряжение 4-го Управления НКВД. Или вы с чем-то не согласны, капитан? В таком случае можете прямо сейчас связаться со своим непосредственным начальством и получить от него разъяснения, каким образом офицер НКВД обязан выполнять прямые распоряжения Наркома.

— Много на себя берёшь, майор, — прошипел капитан.

— Ну вот и договорились, — облегчённо сказал Азаров, пропустив мимо ушей хамский выпад младшего по званию и, обернувшись к командиру партизанского отряда, сказал:

— Распорядись насчёт пленной и пойдём поужинаем, что ли. А то с утра маковой росинки во рту не было, — сказал майор, зная наперёд, что кусок в горло не полезет, — И пригласи бойцов, что княжну допрашивали. Хочу побеседовать с ними.

— Добро, — начальник партизанского отряда жестом пригласил гостей в свою землянку.

Аскетическое убранство помещения, где был накрыт стол для гостей, поражало своей аккуратностью. Теперь здесь кругом явно чувствовалась женская рука. Азаров даже усмехнулся про себя — по всему было видно: не иначе как командир обзавёлся, наконец, боевой подругой.

Выпив пару чарок и плотно закусив, все задымили папиросами.

— Мирон, ну спасибо тебе. Уважил, давно так вкусно не ел, — поблагодарил командира майор. — Теперь можно и делами нашими скорбными заняться. Давай, приглашай своих заплечных дел мастеров. Как их там? Волченковы, кажется?

— Макаров! — крикнул в сторону двери Мирон, — Волченковых давай на доклад. Да поживее.

— Послушай, Мирон, всё хочу спросить тебя, что это у тебя за игрушка такая, — кивнул Азаров на большую кобуру, лежавшую на столе по правую руку командира партизан.

— Парабеллум. Разведчики подарили. Трофейная машинка. Я, как ты знаешь, привык к старому доброму нагану. Но это тоже безотказная штука. Бой хороший.

— Хороший бой, говоришь? — медленно проговорил майор, — можно взглянуть?

— Да, пожалуйста, — Мирон охотно расстегнул кобуру и протянул через стол Азарову, — Забирай. Дарю.

— Спасибо, дружище. Но ты же знаешь, нам не положено. А посмотреть — посмотрю. Интересный пистолет, — майор оттянул двумя пальцами затвор и пистолет с тихим щелчком встал на боевой взвод.

— Майор, смотри аккуратней. Спуск очень мягкий, — предостерёг Мирон.

— Разрешите?

Азаров поднял голову. В землянку, пригнувшись на входе, шагнули два здоровяка в выцветших до белизны, перетянутых ремнями гимнастёрках. На их самодовольных круглых лицах играла уверенная улыбка балагуров, весельчаков и женских угодников.

— Заходите, — махнул рукой Мирон, — присаживайтесь. Вот майор из Москвы хочет с вами побеседовать.

Братья Волченковы шумно уселись за стол и тут же, не спрашивая разрешения, потянулись за бутылкой.

— Чем вы её били? — без предисловия резко спросил Азаров. Один из братьев, поперхнувшись спиртным, закашлялся, а второй, поставив бутылку, с вызовом ответил, глядя прямо в глаза Азарову:

— Нагайкой. А что?

— Да нет. Ничего. — пожал плечами майор и, подняв парабеллум, дважды нажал на спуск. За столом повисла звенящая тишина.

— А спуск, у него, Мирон, действительно слабоват, — медленно проговорил майор и протянул пистолет изумлённому Мирону. — Распорядись убрать эту падаль. — кивнул Азаров на трупы.

* * *

В самолёте майор специально посадил Агнежку рядом с собой на самый край жёсткого металлического сидения со стороны кабины пилотов. Особистам ничего не оставалось, как расположиться напротив, посадив между собой пленного шарфюрера со связанными за спиной руками. Тот сразу откинулся на борт и, расслабившись, закрыл глаза. Ли-2 пошёл на взлёт, корпус его задрожал и, наконец, шасси оторвались от земли. Внизу мелькнула группа партизан, махавших им на прощание руками. Когда под крыльями пошли сплошные леса, майор откинулся назад и вытянул ноги. Незаметно, под мерный гул моторов он задремал. Из состояния полудрёмы его вывел какой-то посторонний шум, майор открыл глаза и тут же вскочил, схватившись за кобуру. Особисты, зажав девушке рукой рот, уже перетащили её в хвост самолёта и завалили прямо на голые доски пола. Девушка отчаянно сопротивлялась, но один из особистов уже навалился на неё. Второй, сопя от напряжения, с трудом удерживал Агнежку за плечи. Она металась под ними, пытаясь вырваться из цепких рук насильников, но тщетно. Азаров рванулся вперёд, на ходу вытаскивая пистолет. Подлетел сзади и нанёс сильный удар рукояткой пистолета в рыжий затылок, другой рукой рванул особиста за плечо и отбросил в сторону. Второй верзила, отпустив жертву, выхватил пистолет и, не целясь, выстрелил в майора. Азаров упал навзничь на дощатый настил и почувствовал, как пуля просвистела прямо над ним и со звонким щелчком застряла в перегородке кабины пилотов. Перекатившись в сторону и достав особиста ударом сапога в голову, вскочил на ноги и рванулся вперёд. Через несколько минут оба особиста уже смирно сидели рядом с пленным шарфюрером и, злобно вращая глазами, молча смотрели на майора.

— Развяжи, — наконец дёрнулся рыжий, вытирая связанными ремнём руками заливающую лицо кровь, — сядем — хуже будет. Слышишь, майор? Чего ты так переполошился? Сам же знаешь — девке всё одно — в расход. Наш начальник полковник Гугунава всё равно сначала самолично её допрашивать будет. А уж там, в его кабинете, ей придётся ножки раздвинуть. Это я тебе говорю. А потом, как он сам наиграется — отдаст девчонку нам, операм. Так что зря ты всё это, майор, затеял. Только нажил себе большие проблемы.

— Заткнись, — рявкнул Азаров, краем глаза наблюдая, как девушка медленно встала с пола и, вялым движением одёрнув юбку, покачиваясь, подошла к майору и села на прежнее место. — А то я сейчас сам тебя в расход пущу. Понял?

Внезапно над головой громко застучал 12,7 мм пулемёт Березина. Майор приник к квадратному иллюминатору — совсем недалеко, чуть скрытая перистыми облаками промелькнула большая тёмная тень. В этот момент распахнулась дверь кабины пилотов, и молоденький лётчик, просунув вихрастую голову в щель, крикнул, пытаясь перекричать рёв моторов и треск пулемёта:

— Мессеры! Всем одеть парашюты! — кивнул он в хвост салона, где кучей были свалены большие брезентовые укладки. И тут же снова исчез в кабине, захлопнув дверь. Вдруг пленный рванулся в сторону всем телом, упал на пол и отчаянно завопил, показывая на иллюминатор позади Азарова. Майор оглянулся и ясно увидел быстро увеличивающиеся в размерах пропеллеры вражеского истребителя. Времени на раздумья уже не оставалось, и майор бросился на Агнежку, сбросил её с сиденья и, подмяв под себя, крепко прижал к полу. Со звоном разлетелись иллюминаторы, пули с треском, как консервную банку вспарывая корпус самолёта, с визгом вырывали из обшивки целые куски, прошивали самолёт насквозь и исчезали в начинающем темнеть небе. Майор хотел поднять голову, но тут же почувствовал сильный тупой удар в живот и потерял сознание. Через несколько мгновений он очнулся и открыл глаза. На полу в большой луже тёмной крови лежали особисты, с потолка, выбив телом створки люка, свисал на ремнях вниз головой мёртвый борт-стрелок. Самолёт в страшном крене стремительно нёсся к земле, через разбитый иллюминатор было хорошо видно пламя, охватившее правый мотор, и тянувшийся от левого двигателя широкий шлейф чёрного жирного дыма. В салоне сильно пахло горелым металлом. Майор, собрав остатки сил, стал искать глазами дочь и почти сразу увидел её. Она ползла к нему из хвоста салона, волоча за собой два парашюта. Над дверью пилотов яростно мигала красная лампочка.

— Папочка, папочка! Ты только не умирай, ну пожалуйста, — тормошила его за плечо дочь.

— Лиза, молчи и слушай меня внимательно, — майор, чувствуя, что сейчас опять потеряет сознание, притянул к себе дочь и прошептал ей несколько слов, потом слабо отстранил её от себя и, расстегнув карман кителя, протянул слабеющей рукой документы, потом пошарил на полу и, вложив в руку дочери свой «ТТ», подтолкнул к двери:

— Прыгай, Лиза, иначе будет поздно… — и закрыл глаза.

Но Лиза продолжала яростно трясти отца за плечи и, только перевернув его на спину и увидев страшную рану на животе, посмотрела в широко открытые застывшие глаза родного человека, всё поняла и, продев руки в лямки парашюта, рванулась к двери. Но, готовая уже сделать первый шаг в бездну, остановилась. Ей показалось, что сзади раздался сдавленный стон…

Минск, следственная тюрьма КГБ Беларуси, наши дни

Перед тем, как ехать на допрос в СИЗО КГБ в Минске, я долго готовилась и собиралась с мыслями. Рудович по телефону просто ошарашил меня, сообщив подробности ареста его бывшей учительницы. Она приняла бой и яростно отстреливалась. В результате её небольшой и милый домик в садовом товариществе целых два часа брали штурмом самые отборные бойцы спецназа КГБ Беларуси, не оставив от него камня на камне.

Когда же я увидела её в камере следственного изолятора в Минске, прозванного в народе «американкой» то, признаться, всё равно сильно удивилась разительным переменам. Образ добродушной и немного простоватой школьной учительницы истории испарился без следа. Передо мной сидел матёрый враг. Волевое лицо, холодный твёрдый взгляд из-под сдвинутых к переносице седых бровей, упрямо сжатые в ниточку слегка побелевшие губы. Напряжённая, как перед последним броском, поза. Весь её вид сейчас напоминал мне до предела сжатую стальную пружину, готовую в нужный момент распрямиться, сметая всё на своём пути.

— Здравствуйте, Галина Петровна, — как можно более непринуждённо поздоровалась я и сразу прошла к столу. — Не надо так нервничать, никто вас здесь не съест. Право слово — вы ведь не в гестапо, — улыбнулась я и тут же прикусила язык, заметив, как побледнела арестованная.

— А вы были в гестапо? — с тихим вызовом спросила Галина Петровна и немного подалась вперёд.

— Согласна, реплика была неуместной, — быстро поправилась я, — но как бы то ни было, давайте всё же освежим в памяти некоторые эпизоды вашей богатой боевой биографии. Вы согласны, Елизавета Андреевна? Или Агнежка? Или вы предпочитаете, чтобы вас звали пани Ганна? Или княжна? — заметив, как снова побледнела арестованная, я вытащила сигареты, бросила их на стол и, закурив, глубоко затянулась.

— Я вижу, вы времени даром не теряли, — начала говорить Галина Петровна, — а, знаете, вы мне сразу не понравились.

— Это чем же? — удивилась я.

— На вас профессия наложила слишком неизгладимый отпечаток. В вас очень мало осталось женского. Так нельзя. Женщина в любых обстоятельствах всегда должна оставаться женщиной.

— Возможно, вы и правы. Но даже я, растеряв в погонях за такими, как вы, всю свою женственность, не имею привычку держать пистолет под подушкой, не похищаю людей и уж тем более не расстреливаю в упор офицеров КГБ. Это, поверьте, даже для меня — такой испорченной, чересчур. Так что давайте поговорим всё-таки о вас. Или, вернее, меня сейчас больше всего интересует один вопрос. Где находится похищенная вами гражданка Лурье?

— Увы, не знаю. До недавнего времени она действительно находилась у меня в подвале. А сейчас, — она развела руками, — ищите её в подземельях Несвижа. А знаете, за вами очень занимательно было наблюдать, а в особенности за этим самоуверенным болваном Рудовичем, когда вы были у меня в гостях. Впрочем, он всегда был весьма и весьма посредственным учеником, — улыбнулась задержанная.

— Когда вам предъявят обвинение в похищении человека и в убийстве ещё пятерых, я думаю, вам будет не до веселья. Так что вернёмся к нашим делам. Я сейчас буду рассказывать, а вы поправьте меня, если что не так. Мне известно гораздо больше, чем вы думаете.

— Не сомневаюсь. Как, впрочем, и в том, что вы многое уже успели выяснить и, тем не менее, я уверена, что очень многого вы ещё не знаете. Так что говорить буду всё же я. А вы, если захотите поймать меня на лжи, можете прервать мой рассказ и изложить свою версию событий. Только не забывайте подкреплять свои факты доказательствами.

— Договорились, — я раздавила сигарету в пепельнице и включила диктофон.

— Самолёт уже вошёл в свой последний, смертельный пике. Времени у меня почти не оставалось, и всё же. Не знаю, поймёте ли вы меня, но я сделала над собой усилие и обернулась на стон. Думаю, в то роковое мгновение мне показалось, что пришёл в себя и застонал отец. Но это, к сожалению, было невозможно. Он был мёртв. Стонал немец. Не могу точно сказать, что побудило меня вернуться в салон самолёта, какие мысли подтолкнули меня к этому роковому шагу, но я бросилась обратно. Быстро надела на шарфюрера парашют, который притащила для своего отца и, вытолкнув почти безжизненное тело наружу, прыгнула сама…

— Странный поступок для кадрового офицера НКВД, — заметила я.

— Возможно, вам трудно поверить, но я никогда не вела двойной игры. В отличие от, скажем, «Лицеиста»… Впрочем, вероятно, этот псевдоним вам ни о чём не говорит…

— Ну почему же. «Лицеист» — один из ведущих, как считалось, агентов нашей внешней разведки в Берлине. А что, вы были с ним знакомы? — прищурилась я.

— К счастью, мы встречались лишь несколько раз. Наш резидент в Берлине «Захар» был, к сожалению, слишком высокого мнения о нём. Впрочем, когда мне стало известно, что «Лицеист» ведёт двойную игру, я сразу же дала соответствующую радиограмму в Центр. К сожалению, эту информацию тогда никто не воспринял всерьёз…

— Да, Амаяк Захарович Кобулов или, как вы его называете, «Захар», считал «Лицеиста» очень надёжным агентом. Его донесения ложились прямиком на стол Сталина и Молотова. Но сразу после войны «Лицеист» был разоблачён как агент «Абвера» и приговорён к высшей мере наказания.

— Ну, что же, как говорится, лучше поздно, чем никогда. А тогда мне никто не поверил… Хотя это уже совсем другая история. Так вот. Не знаю, как вас учат сейчас, а тогда нас готовили на совесть. Думаю, что, несмотря ни на что, я прекрасно осознавала в тот момент, что наш самолёт был сбит над вражеской территорией и, даже благополучно приземлившись на парашюте, я обязательно рано или поздно оказалась бы в лапах гестапо. Без документов, имея только весьма сомнительную версию своего чудесного спасения, шансов у меня практически не было. Правда, в гестапо я всё равно попала и должна сказать, — Галина Петровна с вызовом посмотрела на меня, — по сравнению с допросом у партизан, это, можно сказать, была просто задушевная беседа. Конечно, — женщина взяла стакан и сделала глоток воды, — многое в моей судьбе решила та ночь, когда я решилась переспать с комендантом Несвижа. Но разве сейчас этой проверенной и безотказной тактикой ваши сотрудники не пользуются? И кто может меня осуждать за это? Плюс, конечно, в моём активе было спасение шарфюрера СС…

— Галина Петровна, моя задача не состоит в том, чтобы осуждать вас в чём-либо или тем паче оправдывать ваши поступки. Воспринимайте меня просто как бесстрастного слушателя. Или, если будет угодно, относитесь ко мне, как к диктофону. Я в любом случае не буду лукавить. Не в моих силах как-то повлиять на вашу судьбу, — развела я руками.

— Я и не прошу у кого бы то ни было никакого снисхождения. Более того, если бы ситуация повторилась, я бы без колебаний поступила бы точно также. В конце концов, меня не интересует, понимаете вы меня или нет, но тогда у меня просто не было другого выхода. Кроме того, несмотря на то, что мой отец пристрелил прямо в блиндаже командира партизанского отряда двух этих подонков Волченковых, которые трое суток избивали меня нагайкой с шести утра и до десяти вечера, в город к тому времени уже наверняка просочилась информация, что никакая я не княжна. А это было хуже всего. Это был полный провал. В создавшейся ситуации мне больше ничего не оставалось, как заручиться поддержкой немецкого командования. Что я и сделала. Впрочем, было ещё два варианта. Первый — перейти линию фронта к своим. Я могла бы сделать это без особого труда. Перед заброской меня основательно к этому подготовили. Я занималась несколько недель непосредственно с офицером фронтовой разведки. Но после этого я не прожила бы и несколько дней. Тогда разговор был короткий… И второй — воспользовавшись документами на другое имя, которые мне успел передать перед смертью отец, попробовать затеряться среди мирного населения и попытаться пробраться в Москву.

— Хорошо, — прервала я рассказ женщины, — вы приняли единственно возможное на тот момент для себя решение и вернулись в Несвиж. При этом, зарабатывая лояльность фашистов, даже вынесли на своих хрупких плечах раненого шарфюрера СС. Я поняла. Что было дальше?

— А дальше, убедив всех в своей преданности рейху, я вынуждена была, как это не смешно сейчас звучит, снова приступить к выполнению своего задания. Ибо только в этом я видела своё спасение. Короче, как бы там ни было, я снова приступила к поискам.

— Поискам чего? — улыбнулась я.

— Вы зря иронизируете. Вы же понимаете, что у меня просто не было другого выхода. А кроме того, вам хорошо известно, чем я занималась в Несвиже.

— Конечно, известно, но мне хотелось бы услышать от вас некоторые пояснения. Например, зачем вам понадобилось повязывать старые верёвки на шеи скелетов? Ну, смелее. Вы же сами решили говорить.

— Всё дело в том, милая моя, что именно в 46-ом, 52-ом и 1968 годах военными проводились масштабные разминирования подземелий Несвижа, а я была очень заинтересована в том, чтобы после военных туда массово не полезли местные жители, обуреваемые жаждой наживы. Просто нужно было искусственно создать какую-нибудь очередную жуткую легенду, и количество желающих спуститься в подземелья сразу уменьшилось. Согласитесь, обидно бы было, если какой-нибудь местный алкаш случайно нашёл бы колье…

— Примерно так я и думала… — задумчиво сказала я и задала следующий вопрос, который волновал меня чрезвычайно. — А каким образом вам удалось угробить всю охрану госпожи Лурье?

— А это не я, — загадочно улыбнулась женщина и откинулась на спинку стула.

— А кто? — удивилась я.

— Простое зеркало.

— Зеркало?

— Ну да. Зеркало Твардовского. Слышали о таком? — Уловив мой кивок, Галина Петровна улыбнулась и продолжила. — Я обнаружила его в подземелье в 1949 году. Меня тоже очень интересовало, каким образом этому колдуну удалось вызвать дух покойной Барбары. И, внимательно исследовав сам предмет, я очень быстро, в отличие от наивного короля Сигизмунда, поняла, в чём там фокус. Но, — к сожалению, — женщина развела руками, — уникального предмета больше не существует. Начальник охраны вашей подруги, как выяснилось, очень метко стреляет. Вернее, стрелял. А весь секрет был в нескольких слоях серебра и нанесённых на них изображениях. С помощью света, падающего под разными углами, создавалось полное впечатление того, что из зеркала выходит призрак. Но довольно об этом. Что вас ещё интересует?

— И что же, вы хотите меня сейчас убедить в том, что здоровый мужик, едва завидев в темноте туннеля некий призрак, упал замертво? Что-то верится с трудом.

— Ну, предположим, без некоторой дозы сердечных гликозидов этот номер бы не прошёл. Пришлось подсуетиться и предложить напуганной до смерти госпоже Лурье безопасное убежище в известном вам санатории. Ну и заправленным кофейком напоить всю её команду. Вот сердечко у них и не выдержало. Обычная химия.

— Понятно. Теперь главный вопрос. Вам ведь известно, где находится колье?

— Увы, нет. Я думала, что это знает Базиль или ваша подруга. Но, как вы знаете, я так ничего от них и не добилась.

— Хорошо, а зачем вам понадобилось похищать в минском музее ключ? Часы вашего отца, ещё понятно, но ключ?

— Сейчас мне уже всё равно. А потому я скажу. Я продолжила поиски колье Барбары и в архиве Радзивиллов наткнулась на несколько писем, адресованных Анне Сангушко. Все они были из монастыря Бенедиктинок в Несвиже…

— Да, но Анна Сангушко, вероятно, помогала монастырю… — начала было я.

— Несомненно. Но все письма были написаны монахиней Марией. В них она просила прощения за некий плотский грех. И мне сразу пришла в голову мысль…

— Мысль о том, что эта сестра Мария и есть та самая Аннуся, любовница Кароля? Которая нашла способ умыкнуть колье накануне свадьбы Анны Сангушко и Радзивилла?

Это был очень опасный момент. С одной стороны, если сейчас Галина Петровна поймёт, что нам ничего не известно о сути её задания в Несвиже и роли во всём этом пресловутого и неуловимого, почти мифического колье Барбары, то, скорее всего, больше уже ничего не скажет. С другой — она точно не могла знать, что мы располагаем только её личным делом. А все материалы по подготовке и проведению операции НКВД по поиску колье Барбары под кодовым названием «Кленовый лист» пропали. А потому я выдержала многозначительную паузу и закурила, в упор глядя на арестованную и храня гробовое молчание.

— Я возьму сигаретку? — вдруг спросила она, и я поняла, что она тоже решила взять тайм-аут.

— Угощайтесь, — небрежно кивнула я на пачку Marlboro и толкнула через стол зажигалку. — Итак, колье Барбары. С вашего разрешения, я продолжу. А вы, если что, поправляйте, — пошла я ва-банк. — Согласны?

— Давайте попробуем.

— Вы говорите, что продолжили поиски колье в подземельях Несвижа. И похищенный вами в минском музее ключ, как вы считали, замечу — не без оснований, имеет к колье самое непосредственное отношение. И, конечно же, коварная Аннуся, похитив драгоценность, спрятала колье в монастыре бенедиктинок в Несвиже, где нашла свой последний приют? Что ж, вполне резонно. Только вот непонятно, как вы узнали, что именно нужно отпереть этим ключом? Я уже не говорю о том, что по свидетельствам очень авторитетных мужей от истории колье Барбары, как таковое, никогда не существовало, а следовательно… — решила я спровоцировать арестованную.

— Должна вас разочаровать. Ключ мне нужен был лишь для того, чтобы проверить всего одну из многочисленных версий. К сожалению, я это сделать так и не успела. В документах «Аненербе», а я думаю, вам не нужно объяснять, что это была за организация, существование этого колье принималось как исторический факт, не требующий доказательств. Кстати, под этим названием колье фигурировало только в материалах дела, с которым я знакомилась в нашем родном НКВД перед заброской в Польшу. А вот в немецких документах, которые мне тоже довелось тщательно изучить, причём в оригинале, оно именовалось исключительно как Колье Радзивиллов. Позже, значительно позже, я узнала, что вернее всего было бы его называть несколько иначе — колье Эльжбеты. Или Лизы. Это — первая жена Яна Бородатого…

— И по преданию это колье было привезено им из Константинополя, кстати, вместе с известными на весь мир драгоценными фигурками апостолов. С тех пор это украшение, как правило, переходило из поколение в поколение и всегда использовалось Радзивиллами в качестве свадебного подарка невестам сыновей. Но с условием, что оно всегда должно было оставаться в семье. Но изначально принадлежало это колье именно Эльжбете. А вот к Барбаре Радзивилл, как ни странно, оно вообще никогда не имело никакого отношения. Поскольку, — я, как и рассказавшая нам всё это старушка из Санкт-Петербурга, назидательно подняла вверх указательный палец, призывая собеседницу к вниманию, — Барбара так и не получила родительского благословления на брак с Сигизмундом и венчаться им пришлось тайно. А потому Барбара во время бракосочетания подарок так и не получила. Таким образом, она оказалась едва ли не единственной в истории представительницей древнего рода, бракосочетание которой прошло без этого колье. Кроме, конечно, Анны Катаржины Сангушко, тоже по какой-то неизвестной доселе широкой публике причине не получившей этого колье. А случилось всё это примерно в 1691 году… — я сделала паузу, приглашая собеседницу продолжить рассказ.

…Снова — весьма щекотливый момент. Если колье, как мы предполагали, с тех пор никто не видел, то с Галины Петровны какой спрос…

— Возможно, — внимательно глядя мне прямо в глаза, произнесла женщина. — Я вижу, в официальной истории вы поднаторели достаточно. А что вам известно, так сказать, о практическом применении этого предмета? Молчите? Оно и понятно… А, знаете, несмотря ни на что, — Галина Петровна устало откинулась на стуле и внимательно посмотрела мне прямо в глаза, — я вам помогу. Но сначала — последний вопрос, если позволите…

— Валяйте.

— Как вам удалось выйти на меня?

— Тут как раз все просто. Никакой мистики. Вас опознала сотрудница минского музея, с которой вы столкнулись на выходе. Не забывайте, что она видела вашу фотографию в часах вашего отца и, несмотря на годы, сравнила её с оригиналом. Так что убив молодую сотрудницу музея Настю и оставив в живых эту женщину, вы совершили непоправимую ошибку. Кроме того, я забрала у вас на даче вашу свадебную фотографию. И всё сразу встало на свои места. Установить, что вы последние три года подрабатывали нянечкой в больнице, где хладнокровно застрелили двух офицеров КГБ, было уже делом техники. Кроме того, баллистическая экспертиза стопроцентно показала, что данные сотрудники были убиты из пистолета вашего отца. Надеюсь, больше вопросов у вас не осталось?

— Нет, — несколько помедлив, ответила женщина, — и все-таки я в вас не ошиблась. Ну да ладно. Слушайте меня внимательно. Ключ лежит…

Развалины Несвижского Бенедиктинского монастыря, наши дни

Я без усилий повернула бронзовый ключ, и тотчас тяжеленая на вид мраморная печная доска неожиданно легко повернулась вокруг своей оси и встала на попа. Между ней и нижней частью очага образовалась довольно широкая щель. Я осторожно просунула внутрь руку и толкнула массивную плиту вниз. Раздался едва слышный шорох, и боковые части монастырской печи почти бесшумно разъехались в стороны, открывая узкий тёмный проход. Едва осели пыль и печная сажа, я увидела, что за очагом находится вход в потайную комнату.

Чуть пригнувшись, я включила фонарь и решительно вошла внутрь. Луч света медленно заскользил по обитым нежно-розовой материей стенам, пыльным зеркалам и большим портретам в золочёных рамах. Я подошла к одному из них и, встав на цыпочки, стёрла рукой вековую пыль. На картине был изображён молодой человек в красном камзоле, он стоял, важно подбоченясь и опираясь одной рукой на шпагу с эфесом, украшенным затейливым литьём. Голову вельможи венчала простая, без изысков, золотая корона. На полу что-то хрустнуло. Я опустила руку с фонариком и посветила вниз. Весь пол был усыпан опавшими или, может быть, разбросанными повсюду специально высохшими лепестками цветов, давно превратившимися в сухой сморщенный мусор. Огромные цветочные букеты, некогда украшавшие комнату, тоже давным давно осыпались, почернели и теперь торчали в разные стороны сухими корявыми ветками. В углу справа часть комнаты была отгорожена голубой ширмой, за которой тёмным саркофагом возвышалась большая кровать с балдахином, покрытым толстым слоем белёсой пыли, похожей на пушистый, только что выпавший снег. А рядом с ней за низким столиком… Я отшатнулась. Отступив на шаг, три раза глубоко вздохнула, успокаивая бешеное сердцебиение. Вдохнув пыльный воздух, я не удержалась и оглушительно чихнула. Однако женская фигура в чёрном одеянии, сидящая ко мне спиной, даже не шелохнулась. Вытерев тыльной стороной ладони внезапно вспотевший лоб, я замерла на месте. Фонарик в моей руке тут же предательски задрожал, разбрызгивая во все стороны жёлтые всплески тусклого света.

Сказать, что я испугалась — значит не сказать ничего. Я просто застыла от ужаса. Я в мгновение ока превратилась в каменное изваяние. Но ничего не происходило, и страх постепенно отступал. Осторожно, стараясь на задеть в темноте какой-нибудь предмет, я сделала несколько шагов вперёд и снова остановилась. Луч фонаря узким пучком пробежал по полу и жёлтым кругом прилип к сидящей без движения фигуре. Я уже могла разглядеть, что одета она в длинное, скорее всего, монашеское одеяние. Голова в огромном некогда белом, а теперь покрытом серой пылью чепце, который обычно носили монахини-бенедиктинки, была немного склонена набок. Кисть правой руки легко касалась подбородка. Другая рука безвольно лежала на небольшой книге, покоившейся на коленях монахини. Создавалось впечатление, что женщина читала, а потом просто задремала, уронив на колени книгу. Я обошла неподвижную фигуру слева. В глубине комнаты прямо перед ней на небольшом золочёном троне сидел мужчина в расшитом жемчугами камзоле и… внимательно смотрел на меня. Я снова вздрогнула, наткнувшись на этот пронзительный и строгий взгляд. Невольно остановилась. Но мужчина продолжал сидеть неподвижно, как будто застыл под воздействием какого-то колдовства. То, что это живые люди, не вызывало никаких сомнений. И только сделав ещё несколько осторожных шагов и приблизившись почти вплотную, я, наконец, поняла, что передо мной сидели всего лишь искусно выполненные восковые фигуры. У меня тут же отлегло от сердца. Бешеное сердцебиение понемногу затихало, и сердце уже не пыталось более выпрыгнуть из моей груди. Я несколько раз глубоко вздохнула и, почти совсем успокоившись, обернулась к монахине. Подойдя к женской фигуре почти вплотную, я сразу увидела на её груди… Нет, в такую удачу поверить было трудно. На шее женщины, вне всяких сомнений, тускло блестело колье Барбары. Я даже присела на корточки, чтобы унять дрожь в коленях, и снова едва перевела дух. Нет. Сразу мелькнула мысль — скорее всего, украшение тоже сделано из воска. Но, как говорится, чем чёрт не шутит. Я протянула руку, дотронулась до блестевшей драгоценности и тут же почувствовала тяжесть и прохладу настоящего металла. Я чуть приподняла подвеску и сдула с неё пыль. Призрачный свет фонарика отразился от литой золотой поверхности и заиграл разноцветными искрами на драгоценных камнях. Если в этой комнате и было что-то настоящее, то несомненно — это было колье. Я с облегчением вздохнула и присела на кровать. Пуховая перина тут же отреагировала на моё прикосновение, взметнув в неподвижный воздух облако невесомой белёсой пыли. Машинально вытащила сигареты и тут же засунула их обратно. Встала и подошла к портрету молодого мужчины. Прочитала подпись под картиной: Великий канцлер Литовский, ординат Несвижский и Олыкский Кароль Станислав Радзивилл. Вздохнула и развернулась к мужской восковой фигуре. Вне всяких сомнений, это был Кароль. Перевела взгляд на монахиню. Догадка блеснула в голове ослепительной молнией. Конечно! В воске была увековечена его возлюбленная простолюдинка Аннуся. Сердце учащённо забилось. Я протянула руку и, открыв застёжку, сняла колье с тонкой девичьей шеи. С замиранием сердца перевернула его. Увы. Внутренняя сторона украшения оказалась абсолютно гладкой. Уверенность в том, что, найдя колье, я узнаю, где покоятся несметные сокровища Радзивиллов, рухнула в один момент. Тайна, казавшаяся мне совсем недавно зловещей и увлекательной, оказалась проста, как весь наш мир. Да, абсолютно ничего не меняется с бегом времени на нашей планете. Истории безумной любви и трагедии, подобные этой, разыгрываются на Земле с удивительным постоянством. Генерал и на этот раз оказался прав. Все мои усилия были напрасны. Бродячий музыкант ещё в девятнадцатом веке, услышав эту историю от монахинь Несвижского Бенедиктинского монастыря, поведал её всему миру. Конечно! Опера «Ave, Maria!»! Мир на протяжении всей своей истории знал немало подобных примеров преданной любви. «Юнона и Авось», «Алые паруса» Грина, наконец! Как же я раньше не догадалась, что страшная тайна Радзивиллов — это всего лишь история тайной любви Кароля и Аннуси. Короля и простолюдинки. Я взвесила в руке тяжёлое золотое ожерелье. Оно по праву принадлежало не этой восковой монахине, а совсем другой женщине — законной супруге Кароля Анне Сангушке. Я покачала головой и, бросив прощальный взгляд на восковых влюблённых, опустила колье в карман. Потом вышла и толкнула печную доску, которая также легко, с тихим щелчком, встала обратно на своё место, надёжно отгородив двух влюблённых от любопытной толпы. И я искренне надеялась, что это уже навсегда…

Литва, Вильнюс, август, наши дни

Я выключила телевизор, сладко потянувшись, откинула в сторону мягкий фланелевый плед и встала с дивана. Накинув белоснежный халат, вышла на балкон. Передо мной открылся восхитительный вид старого города. Крытые красной черепицей аккуратные домики казались сверху игрушечными и буквально утопали в зелени. Приехав вчера в Вильнюс, я решила остановиться именно в этой старой, со всех сторон увитой диким плющом и плетистыми розами небольшой и очень уютной гостинице. Она была расположена в самом центре старого города, вдали от шумных улиц и галдящих на разных языках и наречиях пёстрых толп иностранных туристов, от которых в более оживлённых районах не было покоя ни ночью ни днём. Будучи в этом прибалтийском городе впервые, я сегодня весь день и вечер гуляла по старым кривым улочкам, по истёртым временем булыжным мостовым, пила восхитительно сваренный кофе с рижским бальзамом в маленьких кафешках, разбросанных по всему городу, и получила просто колоссальное удовольствие, несмотря на то что всё это время я напряжённо работала. Необходимо было хорошо провериться на наличие возможного наружного наблюдения. Поздним вечером, окончательно убедившись, что за мной слежки нет, я, не чуя под собой ног, поднялась к себе в номер и без сил упала на кровать. Но хорошая порция коньяка и получасовой отдых быстро вернули меня к жизни.

Я прошла в комнату и взяла со старого потёртого от времени дубового комода сигареты и зажигалку. Плеснула себе ещё немного коньяка и хотела уже было снова выйти на балкон и побалдеть, как внезапный и сильный порыв ветра бросил мне в лицо занавеску. От неожиданности я отпрянула внутрь номера, опрокинув на себя бокал. Видимо, начинается гроза, — подумала я, отряхиваясь. В комнате вдруг стало совсем темно, и я, протянув руку, хотела включить торшер, стоящий в дальнем углу комнаты у кресла. Но так и застыла на месте. Стакан выпал из моей руки и, расплёскивая остатки содержимого, упал на мягкий ковёр и бесшумно закатился под кровать. Рядом с креслом явно кто-то стоял. Тёмная высокая тень была хорошо видна на фоне светлой стены. Я отступила на шаг и, не знаю почему, инстинктивно скрестила руки на груди. Мысль воспользоваться пистолетом, лежащим у меня под подушкой, буквально в полуметре от моей руки, почему-то показалась нелепой и абсурдной. Внезапная вспышка молнии на мгновение выхватила из мрака тёмную фигуру. Я громко икнула и замерла на месте. У стены стояло самое настоящее привидение. Высокая стройная женщина, одетая в чёрное длинное платье, тоже скрестив руки на груди, внимательно смотрела на меня. Её пронзительный взгляд, казалось, прожигал меня насквозь. Внезапно я поняла, кто стоит передо мной, золотая корона, узким обручем охватывающая широкий благородный лоб женщины, и волевой взгляд не оставляли никаких причин для сомнений. Это была она! Чёрная Панна! Королева Анна Радзивилл, в девичестве Сангушко. Собственной персоной! Мгновенно вспомнив слова старушки из Питера о том, что призрак Анны абсолютно безобиден, я немного успокоилась. И тут же прямо на глазах тёмная фигура стала таять, постепенно превращаясь в бесплотную тень. И вот уже на месте призрака королевы осталось лишь облачко сизой дымки, но и оно через мгновение бесследно растворилось в темноте. Я наклонилась, не сводя взгляда с того места, где только что стоял призрак, пошарив рукой, подняла с пола стакан и, налив коньяка, залпом выпила, как воду, так и не почувствовав вкуса. Закурила и села на кровать. В голове метались какие-то мысли, незнакомые образы и обрывочные цветные картинки с бешеной скоростью мелькали, меняя друг друга, как в калейдоскопе. Раздался оглушительный гром, и в открытую балконную дверь упругой струёй хлестнул мощный заряд дождя. Сил встать и закрыть окно уже не было. Я продолжала сидеть, не замечая ярких всполохов молний, свет которых подобно вилам дьявола пронзал мокрые насквозь занавески и на короткие мгновения заливал гостиничный номер голубоватым, неживым светом. Внезапный и настойчивый стук в дверь заставил меня вздрогнуть от неожиданности и вернуться к действительности. В голове просветлело, тело как будто освободилось от тяжкой ноши и стало лёгким, почти невесомым. Я легко встала и открыла дверь. На пороге стоял Рудович с сияющим, как новенький рубль, лицом.

— Что с тобой? — улыбка медленно сползла с его лица, и он озабоченно подхватил меня под руку. — Ты вся дрожишь.

— Задрожишь тут, — пробормотала я и потянулась за бутылкой.

— Хватит пить. Звонили из Белоруссии. Лазарук просил тебе передать, что Томка твоя нашлась.

Я подняла ничего не понимающие глаза на своего друга и продолжала молчать.

— Ты поняла, что я сказал? — Рудович схватил меня за плечи и сильно тряхнул, — Томка нашлась! Живая и здоровая! Поняла?

— Подожди, — отстранилась я от Рудовича и бросилась к комоду, рывком выдвинула верхний ящик. Колье исчезло. Я бессмысленно пялилась на пустую деревянную коробку ящика и молчала. Это конец, — мелькнула шальная мысль. — Объяснить генералу, что бесценное колье забрал призрак Анны, будет невозможно. Он и слушать не станет. Потому что он просто во всю эту чертовщину не верит и никогда не поверит. Но хуже всего было то, что я, лишившись колье, с треском провалила тщательно разработанную операцию по захвату похитителей. Я медленно повернулась и посмотрела на Рудовича. Я видела, как он что-то говорил мне, эмоционально размахивая руками, но звук его голоса не доходил до меня. Я решительно встряхнула головой, и сквозь вату, которой, казалось, была до отказа забита моя голова, до меня стали доходить сначала отдельные звуки, а потом, наконец, и способность воспринимать человеческую речь вернулась окончательно. Но я, несмотря на всю сложность ситуации, всё равно облегчённо вздохнула и, наконец, прислушалась к тому, что пытался сказать мне Рудович.

— Ты вообще слушаешь меня? — поинтересовался он. — Вас, женщин, никогда не поймёшь. То ты с пеной у рта настаиваешь, чтобы мы не проводили силовой захват похитителей, беспокоясь за жизнь своей подруги. То, когда я тебе говорю, что она на свободе и можно смело вязать этих отморозков, ты молчишь, как памятник.

— Рудович, миленький, — я ухватила его за широкую ладонь. Я очень тебя прошу — выслушай меня внимательно и только не перебивай.

— Ну хорошо, — подозрительно посмотрел на меня он. — Что там у тебя ещё стряслось? И бледная ты какая-то. В гроб краше кладут. Честное слово! Тьфу, — трижды повторил он и постучал по деревянной столешнице стола.

— Гриша, послушай меня. Колье пропало. — Подожди, — закрыла я его рот ладонью, — ничего не говори, а просто послушай меня. А потом ты уже решишь, как поступить.

— Я? — удивлённо пробормотал он.

— Именно ты. Поскольку после моего рассказа только от тебя будет зависеть моя судьба. — И я, не дав ему больше и рта раскрыть, быстро рассказала о том, что произошло в моем номере за несколько минут до его прихода. По мере моего повествования масса эмоций сменялась на его лице. От негодования и удивления до грусти и жалости. Но в целом, мне показалось, что он смотрел на меня, как на умалишённую. — Ну вот, теперь ты всё знаешь, — закончила я свой довольно путанный рассказ. — И что мне теперь делать? Я не знаю.

Рудович подошёл к комоду, и я подумала, что он хочет сам убедиться, что колье там действительно нет. Однако я ошиблась. Мой друг ухватил своей огромной лапой бутылку коньяка и сделал прямо из горлышка солидный, в полбутылки, глоток. Вытер ладонью рот и, причмокнув от удовольствия, изрёк:

— Слушай, что я тебе скажу, старушка. Всё, что ты мне сейчас поведала, конечно, чрезвычайно интересно, но больше этого никому и никогда не рассказывай. Если, конечно, хочешь дослужиться до пенсии. Ну это, я думаю, тебе понятно и так. Что же до всего остального, то мы поступим следующим образом. — Рудович задумчиво почесал затылок и, заложив руки за спину, принялся важно расхаживать по номеру, как Наполеон Бонапарт накануне решающей битвы:

— Сейчас я позвоню Юрию Харитоновичу, — наконец, многозначительно вымолвил он, — и выясню подробности счастливого освобождения твоей подруги, а потом мы решим, как поступить. Да, с колье прокол получился, конечно, страшный. Но вешать нос пока рано, — ласково потрепал Рудович меня по щеке, — где наша не пропадала, что-нибудь придумаем.

— Когда придумаем? Думать уже некогда. Бандиты назначили встречу на завтра. Мы их спеленаем, конечно, и без колье. Потому как если Томке больше ничего не угрожает, то какая теперь разница, передадим мы бандитам колье или нет? Но потом-то всё равно обязательно встанет вопрос — где колье? И что отвечать? Ума не приложу, — села я на кровать, обхватив голову руками. Рудович вздохнул тяжело и вышел на балкон звонить своему начальству.

— Вы что, сговорились? — прямо с порога спросил Рудович, вернувшись и плотно прикрыв за собой дверь балкона.

— Ты о чем? — нахмурилась я.

— Всё о том же. Ладно, слушай. Дело было так. Твоя подруга сама заявилась сегодня под утро в районе четырёх часов. Пришла в ближайшее отделение милиции. Сначала её сразу посадили в «обезьянник», потому как ничего вразумительного она объяснить не могла, а документы у неё отсутствовали. Да и вид у неё был, что, впрочем, вполне естественно в такой ситуации, не вполне адекватный. Несла всякую околёсицу. Кстати, тоже про какой-то призрак.

— Постой. Не тарахти. Про какой призрак?

— Я так понял, что про твою чёрную даму. Она тоже, как и ты, как заладила про женщину в чёрном, так её еле угомонили.

— Рудович, так это же значит… — осеклась я.

— Говори толком. Я ничего не понимаю. Ростова, ты уж просвети меня бестолкового. Сделай милость, снизойди до простого опера.

— Гриш, это значит, что они не собирались её отпускать!

— Кто, кого? — ничего не понимаю, — начал заводиться Рудович.

— Понимаешь, если Томка видела Чёрную Панну, значит, похитители ни при каких обстоятельствах не отпустили бы заложницу.

— А это с чего ты взяла?

— Потому что, мой дорогой, призрак Анны является, во-первых, только людям, имеющим родственные связи с Радзивиллами, а во-вторых, только если им грозит смертельная опасность!

— Ты с ума сошла, Ростова? Ты что же, хочешь сказать, что являешься родственницей Радзивиллов?

— Да не я! Дурья ты башка, а Томка. Это ведь ей грозила опасность.

— Может, я совсем тупой, но всё равно мне ничего не понятно. Ты ведь тоже её видела?

— Ко мне она заявилась исключительно за своим колье.

— Почему это за своим? Мы же с тобой выяснили, что Анна носила до своего замужества фамилию Сангушко. А колье всегда принадлежало Радзивиллам.

— Правильно. Но по семейной традиции Радзивиллы всегда передавали это колье в качестве свадебного подарка невестам своих наследников по мужской линии. А пропало оно именно накануне свадьбы Анны Сангушко и Кароля Станислава Радзивилла. То есть Анна по какой-то причине не получила на свою свадьбу драгоценного подарка. Понимаешь?

— Если честно, то нет. Ну ладно — главное ты всё поняла. Я в этих ваших женских штучках не разбираюсь, — махнул рукой Рудович, — слушай дальше:

— Утром приехал начальник отделения милиции, в которое пришла Томка, и услышав, что барышня требует какую-то Ростову из ФСБ, сразу позвонил нам. Оперативный дежурный сообщил нашему начальству, и твою подругу сразу забрали к нам.

— Рудович, — начала медленно закипать я, — ты так и будешь тянуть резину? Говори по существу. Остальное я потом прочитаю в рапорте вашего дежурного. Если вы, конечно, разрешите.

— А я, что тебе рассказываю? Не по существу, что ли? — надулся Рудович.

— Меня интересует, что Томка рассказала о похитителях. Как они друг друга называли при ней? Сколько их, чем вооружены? О чем они её спрашивали, где держали? Хотя, где её держали, нам и так известно. Почему они её отпустили? Вот что важно, а не то, во сколько проснулся и приехал на работу ваш начальник отделения милиции!

— Ростова, не умничай! — возмутился Рудович, в конце концов это у тебя увели из-под носа колье. А ты ещё права качаешь!

— Ну, знаешь! — задохнулась я от возмущения. — Я же тебе всё объяснила! Ты что же, получается, мне не поверил?

— Что ты заладила, поверил — не поверил! Сейчас важно другое. В общем, её никто не отпускал. Она сама ушла.

— Как сама? — не поверила я своим ушам, — если это было так просто сделать, то почему она не ушла раньше? Её что, не охраняли?

— Хватит тараторить, — схватился за голову Рудович, — дай мне, наконец, досказать! Твоя Томка утверждает, что всё это время её держали за городом, на какой-то даче, в подвале. Теперь, правда, мы знаем, у кого на даче она сидела. И только вчера поздно вечером её перевезли в подземелье Несвижа. Там они планировали передать пленницу нашим сотрудникам в случае, если всё пойдёт по плану и ты завтра передашь им колье. В случае же, если что-то пошло бы не так, через подземелья они легко бы ушли от любого преследования, поскольку и дураку понятно, что блокировать все выходы из-под земли на такой огромной территории просто невозможно. Однако сегодня ночью что-то пошло не так. Томка проснулась от пронзительного человеческого вопля и увидела, что Наркоман, так она окрестила одного самого молодого и нервного из бандитов, орёт дурным голосом и показывает рукой куда-то в темноту. Похитители, естественно, включили фонари и из темноты появилась женщина в чёрном платье. Постояла с минуту, развернулась и медленно стала удаляться в глубину хода. Бандиты схватились за оружие и бросились за ней.

— Что было дальше?

— А дальше, похитители исчезли вслед за женщиной в чёрном, а Томка, естественно, осталась смирно сидеть, где сидела. Прошло часа три, а бандиты всё не возвращались. Решив рискнуть, Томка встала и, подобрав с пола оброненный бандитами фонарь, пошла искать дорогу наверх. А через два часа вышла на поверхность. Вот и всё.

— А бандиты куда делись? — не поняла я.

— Я же говорю — фантастика. Исчезли, а может испарились. Откуда мне знать? Знаешь, что я подумал? Мне кажется, завтра к усыпальнице за колье никто не придёт. Что-то у них там произошло. Как думаешь?

— Вполне может быть, — задумчиво пробормотала я и покосилась на мобильный телефон, оставленный мне бандитами.

— А что? Это неплохая идея, — проследив за моим взглядом, сказал Рудович и кивнул на мобильник:

— Ждём до завтра. Если они не позвонят, значит — всё. Отбой…

Эпилог, три дня спустя

Летним солнечным днём я, смешавшись с толпой туристов, неторопливо прошлась по Несвижскому замку и невольно прислушалась.

— Но вот уже долгое время призрак королевы не появляется в этом замке, — донёсся до меня хорошо поставленный голос экскурсовода…

Я улыбнулась и, не дослушав, лёгкой походкой вышла из замка, остановившись на середине моста через крепостной ров. Открыла сумочку и, достав тяжёлый бронзовый ключ, бросила его в зеленоватую воду…

Уж я то лучше всех знала, что призрак Чёрной Панны, нет, не Барбары, как рассказывает экскурсовод наивным туристам, а королевы Анны, не появится в этом замке больше никогда.

Каир, Валетта, Москва, 2020 г.

Примечания

1

Читайте роман А. Костенко «Чернотроп».

Content

Колье Барбары
Александр Костенко

Часть первая Колье Барбары

Москва, наши дни

Беларусь, Несвиж, наши дни

Москва, Следственная тюрьма НКВД СССР, май 1941

Дачный посёлок, близ Несвижа, наши дни

Москва, 4-е Управление НКВД СССР, август 1942

Район Кракова, август 1942

Несвиж, Белоруссия, наши дни

Окрестности Несвижского замка, 1690

Санкт — Петербург, Невский проспект, 24, наши дни

Несвижский замок, 1690

Москва, Главное управление ФСБ, наши дни

Москва, 4-е Управление НКВД СССР, август 1942

Несвиж, Белоруссия, август 1942

Москва, Волхонка, Пушкинский музей, наши дни

Москва, Лубянка, наши дни

Санкт-Петербург, Главное Управление таможенной службы

Несвиж, 1691

Пяндж, таджикско-афганская граница, наши дни

Афганистан, наши дни

Москва, Лубянка, Управление ФСБ России

Афганистан, наши дни

Москва, Волоколамское шоссе, д. 8

Москва, Лубянка, Главное управление ФСБ России

Афганистан, Провинция Кунар

Москва, Лубянка, наши дни

Афганистан, Куфабское ущелье, кишлак Саайдак

Часть вторая Восковая монахиня

Москва, Центральный клинический госпиталь ФСБ России

Москва, Госпиталь ФСБ РФ, следующий день

Белоруссия, Несвиж, август 1942

Беларусь, Несвиж, август, наши дни

Москва, 4-е Управление НКВД СССР, август 1942

Белоруссия, Несвиж, август 1942

Москва, Центральный клинический госпиталь ФСБ РФ, наши дни

Вильно, 1691 год

Виленский собор, 1691 год, часом раньше

Москва, Центральный клинический госпиталь ФСБ РФ, наши дни

Брянская область, наши дни

Брянский краеведческий музей, август, наши дни

Москва, 4-е Управление НКВД СССР, август 1942

Москва, Камергерский переулок дом 5, август 1942

Смоленская область, партизанский отряд, август 1942

Минск, следственная тюрьма КГБ Беларуси, наши дни

Развалины Несвижского Бенедиктинского монастыря, наши дни

Литва, Вильнюс, август, наши дни

Эпилог, три дня спустя

Примечания