Дэвид Селлу

Спасал ли он жизни?

Откровенная история хирурга, карьеру которого перечеркнул один несправедливый приговор

Посвящается Айви и Финли,

младшим членам нашей семьи

David Sellu

Did He Save Lives? A Surgeon’s Story

Copyright © David Sellu, 2019

В коллаже на обложке использованы фотографии: Kenishirotie, Flipser, J. Helgason, Fahroni, Kamenetskiy Konstantin, Andrey_Popov, Vadi Fuoco / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Ляшенко О. А., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

* * *

Предисловие

В авиации каждое правило из руководства и каждая процедура известны нам потому, что кто-то где-то умер…

Капитан Чесли Салленбергер[1]

Громкие дела последнего времени поставили в центр внимания отношения между медициной и законом. Прекрасно помню момент, когда в ноябре 2013 года я услышал, что колоректального хирурга[2] посадили в тюрьму за непреднамеренное убийство в результате грубой небрежности. Я был на ежегодной встрече Общества сосудистых хирургов, когда один из коллег сообщил эту новость. Тогда я еще не был знаком с этим хирургом, Дэвидом Селлу, и ничего не знал о событиях, приведших к такому вердикту. Друг заверил меня, что осужденный был уважаемым и компетентным врачом. В медицинском сообществе сложилось впечатление, что в ходе судебного процесса была допущена грубая ошибка.

Я больше не думал об этом до тех пор, пока на отдыхе в Италии летом 2014 года не познакомился с юристом. Мы обсуждали разницу между медицинской практикой в Великобритании и США.

Американские хирурги склонны переобследовать и перелечивать: любящих судиться пациентов воодушевляет реклама адвокатских услуг со слоганом «Нет выигрыша — нет платы».

Ознакомившись позже с материалами судебного разбирательства, я был шокирован: Дэвида Селлу, помимо прочего, обвиняли в связанных с операцией задержках, которые от него не зависели. Стало ясно, что любому хирургу, в том числе и мне, может быть выдвинуто подобное обвинение. Я решил помочь Дэвиду вернуть доброе имя. Коллега свел меня с группой поддержки под названием «Друзья Дэвида Селлу», где я познакомился с выдающейся женщиной Дженни Вон, неврологом-консультантом. Дженни изучила причины лишения свободы Селлу, и мы оба пришли к выводу, что произошла серьезная судебная ошибка. Если бы приговор остался в силе, это изменило бы поведение врачей в Великобритании. Они начали бы перестраховываться, что повлекло бы значительное повышение стоимости медицинских услуг. Кроме того, это имело бы серьезные последствия для специальностей, связанных с высоким риском: набрать хирургов и удержать их на рабочем месте могло стать затруднительным.

Хирурги и страна в целом не могли позволить себе проиграть дело Дэвида Селлу.

Я проникся восхищением и уважением к Дэвиду Селлу, который при поддержке жены Кэтрин, семьи и друзей проявил поразительную силу характера в обстоятельствах, способных уничтожить менее сильного человека.

Профессор Питер Тейлор

(магистр искусств, бакалавр медицины, магистр хирургии, член Королевской коллегии хирургов Англии), вышедший на пенсию сосудистый хирург-консультант больницы Гая, больницы Сент-Томас и Королевского колледжа Лондона

Глава 1

Олд-Бейли[3], ноябрь 2013 года

— Подсудимый, встать!

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кто здесь подсудимый. Я медленно поднялся.

Судебный процесс длился уже почти шесть недель. Каждое утро, когда мы с семьей выходили из метро и шли к зданию суда, нас атаковали фотографы, которые шли перед нами спиной вперед и направляли на нас объективы. У входа в суд поджидала еще большая толпа папарацци — щелкающий звук их камер ни с чем не спутать. Нам советовали вести себя нормально, не терять достоинства и не прятать лицо.

— Они сделают фотографии в любом случае: если не у здания суда, то на пороге вашего дома, — сказал мой юрист.

Если все происходящее снаружи казалось пугающим, то интерьер Олд-Бейли вселял настоящий ужас: стены, обшитые деревянными панелями, высокие лепные потолки, длиннющие коридоры и похожий на пещеру зал суда. Несмотря на бета-блокаторы, которые должны были держать давление под контролем, каждый удар сердца отдавался в моей груди, как гонг.

Сидя сбоку от судьи, я был вынужден смотреть на него снизу вверх, поскольку он находился на высокой платформе.

Из статьи «Википедии» я узнал, что моему судье немного за 60, но в парике и очках он выглядел старше. В начале допроса каждый свидетель должен был говорить очень медленно — судья вел записи в своем ноутбуке. Присяжные сидели слева от меня, а между ними и судьей находилось место для дачи свидетельских показаний, где меня допрашивали почти три дня. Между нами сидели барристеры[4] со стороны защиты и обвинения, а справа от меня были места для публики на двух уровнях. Сам я находился за решеткой, по бокам от меня стояли два надзирателя, у одного из которых были наготове наручники.

За кафедрой стояла медсестра.

Старые судебные ритуалы были хорошо отрепетированы. Два громких удара возвестили о появлении судьи — он вошел в зал через огромную дверь. Его одеяние 200 лет назад никому не показалось бы странным. Все встали и смотрели, как он кланяется барристерам, а те ему в ответ. Подождав, пока он сядет, мы сели тоже.

Прежде чем посмотреть на судью, я бросил быстрый взгляд на жену и детей. Испытывая страх и унижение в равной мере, старался не показывать этого. В тот день в зале суда людей было больше, чем в любой другой день на протяжении шести недель судебного процесса. Я знал, что моим делом интересуются медики, юристы, пресса и широкая публика — оно получило беспрецедентную огласку в СМИ.

Хирург, осужденный за убийство.

— Дэвид Селлу, за противозаконное убийство мистера Джеймса Хьюза я приговариваю вас к двум с половиной годам лишения свободы…

Со всех сторон слышится приглушенный гул, с мест для публики раздаются громкие голоса. Надзиратель, стоявший рядом, надел на меня наручники. Когда меня выводили из зала, я посмотрел на близких: они плакали. Я вспомнил, как мой барристер допрашивал женщину-анестезиолога; мы проработали бок о бок почти 20 лет.

Барристер: Вы говорите, что знакомы с мистером Селлу с 1994 года и часто работали с ним как в государственных, так и в частных больницах. Вы работали в операционной, так ведь?

Свидетель: Да, все верно.

Барристер: И многие из этих операций были сложными и рискованными?

Свидетель: Да, многие.

Барристер: Что касается работы в операционной, доводилось ли мистеру Селлу оперировать коллег, которые обращались к нему?

Свидетель: Да.

Барристер: Часто ли мистера Селлу приглашали в отделение реанимации, чтобы получить консультацию?

Свидетель: Да. Мистер Селлу — первый человек, которого приглашали к пациентам с абдоминальной болью: настолько высок уровень доверия к нему коллег из отделения реанимации.

Барристер: Как вы можете описать его в профессиональном плане?

Свидетель: Мистер Селлу — прекрасный хирург. Он всегда скрупулезен в планировании и диагностике, очень заботится о пациентах. Я много раз видела, с каким пониманием он относится к онкобольным.

Барристер: Спасал ли он жизни?

Ответ был безоговорочным:

— Да!

* * *

Я не знаю дату своего рождения. Я родился в Сьерра-Леоне во времена, когда в нашей деревне еще не записывали дату появления детей на свет. Моя жизнь началась в сельской Африке, где мне было уготовано выращивать рис и пасти маленькое стадо овец и коз. Я был старшим ребенком из десяти. Родители никогда не учились в школе и не могли ни читать, ни писать по-английски. Они были бедными фермерами, и даже по африканским стандартам это было неуважаемое занятие. От предыдущих поколений они усвоили, что после вспашки участок земли должен постоять пять-десять лет, чтобы ту же самую культуру, чаще всего рис, можно было успешно вырастить повторно. Родители вспомнили название фермы, где работали, когда я родился, и сказали, что это случилось в начале сбора урожая — вероятно, в ноябре. Скорее всего, я появился на свет между 1948 и 1950 годами.

После многих лет безуспешных попыток забеременеть моя тетя, которой было слегка за 40, решила, что пора взять на воспитание кого-то из детей своих сестер. Ей достался я. Тетя, тоже неграмотная, жила во втором по величине городе Сьерра-Леоне под названием Бо, куда и увезла меня. Это была пышная женщина, полная энергии. Выучившись на швею, она зарабатывала на жизнь тем, что покупала ткани у ливанских торговцев, шила платья и продавала их. Мы вместе ходили по соседям, относили платья и брали плату. Ее муж ушел в армию во время Второй мировой войны и сражался c японцами в Бирме на стороне Антигитлеровской коалиции.

— Японцы никогда не брали в плен черных солдат, — рассказывал дядя. — Все черные служили у них мишенями для тренировочной стрельбы. Белые солдаты попадали в тюремные лагеря, хоть с ними и обращались плохо.

Дядя отважно сражался и выжил. Вернувшись домой в конце войны, устроился на работу сборщиком налогов. Я подозревал, что деньги, которые он приносил домой, были не просто его скудной зарплатой. Мы жили в хорошем районе, пользовались электричеством и ели вдоволь.

Моя тетя и опекун никогда не говорила о том, чтобы отправить меня в школу.

Со временем я подружился со старшими детьми из нашего района. Я ждал, когда они вернутся из школы, и шел к ним играть. Их родители были учителями в начальной школе, и ребята всегда хвастались, что они лучшие в своих классах. Я мечтал научиться читать и писать и тоже стать учителем. Я не говорил по-английски, но упросил друзей научить меня читать и писать, согласившись взамен стирать их школьную форму и стоять на воротах во время дворовых футбольных матчей. Я хорошо ловил мячи, но на поле от меня было мало толку.

С тех пор я пытался читать все, что попадалось на глаза, включая газеты и журналы. Сначала узнавал простые слова, которые мне показывали. Я старался говорить незнакомые слова, но друзья предупредили, что многие английские слова произносятся не так, как пишутся.

— В слове cow звук «ау», как в cacao, — сказали они.

Позже я узнал, что какао называлось растение, семена которого экспортировали для производства шоколада.

Ребята научили меня писать, но формы букв и их написание отличались от того, как они выглядели в книгах и газетах. Было нелегко, но я настолько увлекся, что не хотел сдаваться.

Муж тети, Соломон, высокий крепкий мужчина, заменял мне отца, поэтому я называл его папой. Друзья звали его Соло. Ему нравилась дисциплина, и он настаивал, чтобы я каждый день просыпался в шесть утра, делал уборку в доме, приносил несколько ведер воды из колодца и начищал его ботинки до тех пор, пока не увижу в них свое отражение.

У нас было электричество, но отсутствовал водопровод. Каждые выходные меня вместе с другими детьми посылали в лес за дровами — они были нужны для приготовления пищи и кипячения воды для мытья. В благодарность папа брал меня с собой на рыбалку и разрешал ездить за его спиной на мотоцикле, на котором всегда разгонялся. Он покупал мне новую одежду, но не обувь.

До подросткового возраста я всегда ходил босым. Ботинки носили только дети из богатых семей.

Друзья говорили, что я добился больших успехов в чтении и письме. Однажды один из друзей папы, полицейский, пришел к нам домой и положил на стол газету, которую принес с собой. К тому моменту я уже мог читать целые предложения, хоть и не понимал, что они значили. В газетных статьях я узнал многие слова и прочел их вслух.

— Соло, — сказал полицейский, — ты должен убедить жену отдать мальчика в школу. Слышишь, как хорошо он читает? Лучше моего сына, который гораздо старше и проучился в школе почти два года.

— Я и писать могу, — добавил я.

* * *

Много лет спустя я узнал, что, когда директор школы в первый день учебы встретился с тетей, они договорились, что датой моего рождения будет считаться 22 ноября 1946 года. Точнее, директор назначил этот день датой моего появления на свет, а тетя согласилась. Поскольку мы не праздновали дни рождения, прошло несколько лет, прежде чем я узнал о значении этой даты, позднее вписанной в мой паспорт.

По вечерам мы со школьными друзьями садились под уличными фонарями и делали домашнее задание, пока усталость и москиты не вынуждали идти спать. Электричество в доме нужно было экономить: оно было очень дорогим.

Я сдал восемь экзаменов обычного уровня и пять продвинутого — их в то время организовывала внешняя экзаменационная комиссия Кембриджа. Я получил стипендию на изучение медицины в Манчестере, но перед этим год отработал учителем естествознания в своей школе, чтобы заработать немного денег.

В сентябре 1968 года я прилетел в Великобританию изучать медицину. Это был мой первый полет, и я удивлялся, как гигантский самолет весом несколько тонн может не только отрываться от земли, но и лететь на огромной скорости и приземляться в нескольких тысячах километров от места взлета. Возбуждение было слишком велико, чтобы беспокоиться о безопасности путешествия.

Во Фритауне я посещал курсы от Британского совета для студентов, которым предстояло поехать учиться в Великобританию, и там мне посоветовали искать их представителей во всех главных аэропортах Лондона.

Нас встретили и вместе с другими студентами отвезли в хостел Британского совета в Найтсбридже. Разноцветная подсветка улиц и магазинов, загруженность дорог и количество людей на тротуарах впечатляли и вызывали удивление. Утром я понял, что забыл зубную щетку, пасту и расческу во Фритауне, и это меня очень рассердило. Пришлось пойти в ближайший магазин от улицы Ханс-Кресент, где располагался хостел.

Это был странный магазин, раньше я не видел ничего подобного. Он был настолько большим, что приходилось запоминать каждый шаг, чтобы не заблудиться. Он назывался «Хэрродс». Я подошел к одному из сотрудников, объяснил, что хочу купить, и добавил, что в Лондоне совсем недавно. Он сочувственно посмотрел на меня и сказал: «Сэр, я бы порекомендовал вам магазин „Бутс“. Когда выйдете из этой двери, поверните налево. Пройдите по маленькой улице Ханс-Роуд, и „Бутс“ будет слева от вас, по той же стороне, что и этот магазин. Вы его не пропустите».

Я не понимал, насколько серьезную оплошность допустил, пока не рассказал о случившемся сокурсникам. Один из них закричал: «Вы только послушайте! Дэвид Селлу совершает покупки исключительно в самом дорогом магазине мира!»

Когда через два-три года после поступления в университет многие мои товарищи стали один за другим праздновать свой 21-й день рождения, я испытывал смущение. «А когда тебе исполнится 21?» — часто спрашивали меня. «Эм…» — обычно отвечал я, прежде чем признался, что 21 мне исполнился еще до поступления в университет.

* * *

Самыми запоминающимися событиями, произошедшими со мной в Англии, стали первый в жизни снегопад и матч, где Джордж Бест[5] играл за «Манчестер Юнайтед».

Окончив университет через пять лет, я продолжил обучение всем аспектам общей хирургии (в том числе гастроинтестинальной и колоректальной) в главных больницах Манчестера, Лондона, Саутгемптона и Бирмингема. Я получил степень магистра хирургии в Манчестерском университете и степень магистра естественных наук, окончив факультет медицинской информатики в Лондонском городском университете. Я член Королевской коллегии хирургов Англии и Эдинбурга.

* * *

Со своей женой Кэтрин я познакомился в больнице Хаммерсмит, где проходил обучение кардиоторакальной[6] хирургии, а она работала штатной медсестрой в отделении интенсивной терапии. Мы поженились в 1981 году, и у нас родились четверо чудесных детей: Эми, Дэниел, Софи и Джеймс.

Вместе с Кэтрин мы ездили в Сьерра-Леоне, занимаясь волонтерской работой в миссионерской больнице в Серабу — маленьком городе в 50 километрах к югу от Бо. Католические монахини, заведовавшие больницей, проводили множество разных процедур и руководили школой медсестер, которой могли позавидовать большие государственные клиники. Успехи больницы были настолько внушительны, что туда приезжали пациенты не только из Сьерра-Леоне, но и из соседних стран Западной Африки. Старшие врачи и медсестры не были в отпуске много лет. Один из хирургов с нетерпением ждал моего приезда, чтобы уйти в заслуженный отпуск. К тому времени я был уже опытным хирургом-ординатором и многие операции проводил самостоятельно, поэтому в Серабу мне доверили быть единственным хирургом в больнице. Доступ к лаборатории и рентгену был очень ограниченным, но вскоре я научился использовать примитивное диагностическое оборудование в лечении многих болезней и успешно проводил различные операции.

Однажды меня попросили осмотреть сорокалетнюю женщину. Из-за язвы желудка у нее открылось кровотечение: ее так долго обильно рвало кровью, что к моменту поступления в больницу крови в организме практически не осталось. Требовалось срочное переливание, чтобы ее прооперировать и остановить кровотечение. В банке крови не оказалось. Я предложил проверить мою группу крови. К счастью для пациентки, она оказалась такой же, как у нее. После переливания ее состояние улучшилось.

Второго хирурга в то время в больнице не было, и оперировать предстояло мне. Это была самая кропотливая операция из всех, что я когда-либо делал.

После переливания собственной крови пациентке я же проводил ей операцию. Нельзя было допустить даже малейшей кровопотери, ведь почти вся кровь в ее теле была моей, а я не мог сдать больше.

Ко всеобщему облегчению, пациентка легко восстановилась. Я описал этот случай в известном «Британском медицинском журнале»[7], написав статью о разнице медицинских технологий в странах Запада и развивающихся странах.

* * *

Свою первую должность хирурга-консультанта я получил в 1987 году в Омане на Среднем Востоке, где работал на Министерство здравоохранения. Я принимал участие в разработке учебного плана новой медицинской школы, затем преподавал на программе бакалавриата. Кэтрин работала администратором и следила за практикой студентов медицинской школы в новой Королевской больнице.

Мы жили в Омане пять с половиной лет и с удовольствием остались бы на более долгий срок. Зарплата была не такой высокой, как в других странах Персидского залива, например в Саудовской Аравии, но к нам хорошо относились. Мы жили на комфортной вилле и достаточно зарабатывали, чтобы выплачивать ипотеку за дом в Оксфордшире. С детьми помогала няня. Когда старшая дочь Эми пошла в последний класс школы (старших английских школ там, где мы жили, не было), мы встали перед выбором: отправить ее в школу-интернат в Англии (некоторые родители так делали) либо вернуться всей семьей. К счастью, как раз в нужный момент мне предложили хорошую работу в Лондоне.

Меня пригласили старшим преподавателем хирургии в Королевскую медицинскую школу последипломного образования (теперь это Имперский колледж Лондона) и хирургом-консультантом в больницу Хаммерсмит в Лондоне. Работая в Хаммерсмите, я лечил заключенных из тюрьмы Ее Величества Уормвуд-Скрабс. Эти два учреждения находились неподалеку друг от друга, и наша больница оказывала медицинские услуги работникам тюрьмы и заключенным. Отношение персонала к заключенным было жестким.

«Набиваешь в камеру по два-три человека и позволяешь им жрать, спать и срать. Они должны понимать, что это тюрьма, а не лагерь отдыха. Ключевое слово здесь — устрашение. Если у них есть башка на плечах, им не захочется сюда вернуться».

Из Хаммерсмита я перешел в больницу Илинг в западной части Лондона в качестве хирурга-консультанта, специализирующегося на колоректальной хирургии. Работая в Илинге, я имел право направлять пациентов в больницу имени Клементины Черчилль в Хэрроу, расположенную примерно в десяти километрах[8].

Мне и в голову не могло прийти, что однажды из-за крутого поворота судьбы я окажусь в ситуации, когда на своей шкуре узнаю, каково отношение к врачам-заключенным.

Глава 2

11 февраля 2010 года, больница Илинг, 07:45–16:15

Больница имени Клементины Черчилль, 19:00–22:40, затем дом

Посмотрев в ежедневник, я решил, что меня ожидает обычный день. В семь утра я ехал на работу по автостраде А40 мимо аэропорта Норхолта, надеясь избежать потока машин, направлявшихся из Оксфорда в Лондон.

Человеческая память избирательна (и в этом ее недостаток): нам сложно в подробностях вспомнить события, произошедшие еще вчера. Мне предстояло узнать, что способность точно вспоминать события прошлого может помочь защитить себя на суде и избежать тюремного заключения. Как и в случае с большинством рабочих дней, я помнил детали 11 февраля 2010 года только потому, что это был совершенно обычный день. Подробности моих встреч с пациентами были зафиксированы на бумаге, благодаря чему я мог просмотреть записи и восстановить в памяти произошедшее в тот судьбоносный день.

Весь предыдущий день я был занят двумя серьезными операциями по удалению раковых опухолей, проводя их с командой преданных делу и умелых людей. Обе операции прошли технически гладко и завершились успешно: относительно небольшая кровопотеря, у пациентов не было осложнений.

07:45. Пациенты находились в отделении интенсивной терапии, и первым делом я пошел их осмотреть. Затем позвонил их родственникам, чтобы сообщить об изменениях, произошедших с прошлого вечера.

08:30. Далее я пошел на консилиум онкологов (в нашей больнице он проходил по четвергам). Их цель — переложить принятие решений по поводу лечения рака с плеч отдельных людей на команду экспертов из врачей, медсестер и, когда возможно, немедицинских специалистов. Многие замечали, что пациенты, чья судьба решалась на собраниях, никогда на них не присутствовали.

10:00. После собрания до обеда я вел амбулаторный прием.

12:20. Быстро пообедав в кабинете, я закончил записывать на диктофон свои заметки о прошедшем приеме, которые мой секретарь должен был напечатать.

13:10. Я пошел осмотреть четырех пациентов в тяжелом состоянии (времени на полноценный обход не было) и опять пропустил большой обход, проходящий в обеденный перерыв по четвергам.

Большой обход — это важное собрание, в котором принимают участие все сотрудники больницы. А один из них или приглашенный эксперт выступает с лекцией на тему, интересную широкой аудитории.

Моя команда должна была выступать на большом обходе через две недели, и я был намерен прийти, чтобы поддержать докладчика — моего старшего ординатора. Помощь старших важна для образовательных целей.

13:30. Проведение пациентам эндоскопии до 17:00, затем еще один обход пациентов в отделении интенсивной терапии и палатах.

18:20. Собрал сумки, чтобы поехать в частную больницу имени Клементины Черчилль в Хэрроу, расположенную примерно в десяти километрах от больницы Илинг. Там я должен был вести вечерний прием с 19:00 до 21:00. В такое время пробки в этой части столицы особенно большие.

К тому времени мои дети уже строили карьеру и жили отдельно. Я полагал, что к моему возвращению жена уже успеет лечь спать. Когда уже после 22:00 я приехал домой, оказалось, что Кэтрин все еще бодрствовала. Ее день был весьма насыщен и расписан по минутам, так как она работала старшей медсестрой в отделении неотложной помощи больницы Илинг. Она приготовила мне поздний ужин и легла спать, а я стал записывать события дня, диктовать письма терапевтам и составлять расписание на следующий день.

* * *

Оглядываясь назад (мне предстояло делать это в ближайшие месяцы и годы), я понял, что утром осмотрел двух пациентов и 15 человек обсудил на собрании междисциплинарной группы. Двадцать один пациент проконсультировался со мной во время амбулаторного приема, продлившегося до обеда. Затем я провел осмотр шести пациентов в палатах. После обеда я делал эндоскопические исследования шести пациентам и почти всем ввел седативные препараты, что типично для такой процедуры. Эндоскопическое исследование — это введение специальной камеры на конце длинной гибкой трубки через отверстие тела (рот или анус) в полости организма. При колоноскопии, например, эндоскоп вводят в анус, чтобы осмотреть слизистую оболочку толстой или прямой кишки.

В частной больнице имени Клементины Черчилль я осмотрел трех пациентов в палатах и пятерых принял амбулаторно. Примерно на середине приема коллега-ортопед Джон Холлингдейл попросил меня осмотреть пациента, который жаловался на боль в животе спустя пять дней после плановой операции по замене коленной чашечки.

Это был мистер Хьюз — последний пациент, которого я осмотрел в 21:00, изменивший всю мою жизнь.

Мистер Хьюз был 66-летним строителем на пенсии. Его бизнес находился в Лондоне, там же жили некоторые его родственники. Его главный дом, который он делил с женой, располагался в графстве Арма в Северной Ирландии. Хотя он лежал в постели, было ясно, что это высокий мужчина крепкого телосложения. В записях медсестры был указан его индекс массы тела, указывавший на ожирение. Он немного заикался, когда говорил.

— Здравствуйте, мистер Хьюз, — сказал я, осторожно пожимая ему руку. — Меня зовут Дэвид Селлу, я колоректальный хирург. Мой коллега мистер Холлингдейл, хирург-ортопед, попросил осмотреть вас, поскольку вы жалуетесь на боль в животе.

Его глаза засияли. Казалось, он испытал облегчение.

— Здравствуйте, доктор. Наконец-то мне есть с кем поговорить.

Я поставил стул рядом с его кроватью и сел.

— Знаете, я пытался рассказать о боли дежурному врачу, заходившему ко мне уже несколько раз, и медсестрам, но они не понимают меня, а я не понимаю их. Мне пришлось позвонить секретарю мистера Холлингдейла и попросить вызвать его ко мне.

— Сожалею, — ответил я. — Чтобы вам не пришлось рассказывать всю историю заново, давайте я сообщу, что мне уже известно, а вы просто добавите недостающие детали.

— Хорошо, доктор.

— Вы бывший строитель и прилетели сюда из Северной Ирландии на операцию по замене левой коленной чашечки.

— Жена моего семейного врача делала операцию по замене коленной чашечки у мистера Холлингдейла, и я прилетел к этому хирургу по ее рекомендации. Она тоже семейный врач, они с мужем работают в одной клинике в Северной Ирландии. Я дружу с ними.

Из-за небольшой одышки ему приходилось делать паузу между предложениями.

— Как я вижу, операция на колене была пять дней назад, и все прошло хорошо, за исключением небольшого кровотечения из раны.

— Все верно. Вообще мистер Холлингдейл говорил, что я смогу поехать домой уже через три дня, но я попросил его оставить меня здесь, пока не снимут швы. Мне было больно ходить, но помогла физиотерапия, и теперь я сам добираюсь до туалета.

— Расскажите мне о боли в животе, — попросил я.

— Примерно в пять часов утра я проснулся от боли в нижней части живота. Раньше у меня такого никогда не было. Сначала боль немного усилилась, потом стихла на несколько часов и снова вернулась.

Я попросил мистера Хьюза описать место и характер боли, а также рассказать обо всем, что ее усугубляло и облегчало. Он сказал, что в течение дня пил немного воды, но ничего не ел, предполагая, что боль может усилиться. Рвоты у него не было. Я просмотрел список лекарств, которые он принимал до поступления в больницу и после операции. Он признался, что пил алкоголь больше, чем следовало, но не курил.

После этого я провел общий осмотр мистера Хьюза, а затем осторожно, но тщательно прощупал его живот. Вымыв руки, пошел взглянуть на рентгеновские снимки грудной клетки и брюшной полости и узнать результаты анализов крови.

Примерно через 20 минут я вернулся.

— Я изучил результаты тестов. Предполагаю, что у вас в кишечнике есть отверстие. Кишечник — это длинная трубка. Пока рано говорить, есть ли в нем перфорация и какой отдел поврежден.

Он молчал, пока я говорил.

— Это серьезно, доктор? — спросил он и приподнялся.

— На этом этапе сложно сказать, — ответил я, взяв его за руку. — Я попрошу поставить вам капельницу, пока не следует ничего пить или есть. Дадим кишечнику отдохнуть. Кроме того, у вас небольшое обезвоживание, и, чтобы восполнить недостающую влагу, необходима жидкость.

Я почувствовал облегчение: хотя бы в конце дня ему будет оказана какая-то помощь.

Затем продолжил:

— Я попрошу медсестер ввести вам сильное обезболивающее. Врач-резидент проведет еще несколько тестов и назначит лекарства. С утра вам сделают компьютерную томографию.

Я объяснил, что представляет собой эта процедура и как она поможет решить, что делать дальше. Я рассказал, что благодаря компьютерной томографии мы получим детальные трехмерные изображения — гораздо четче обычных рентгеновских снимков.

Я сказал мистеру Хьюзу, что в некоторых случаях перфорации кишечника необходимо обширное оперативное вмешательство, но иногда можно обойтись введением трубки в брюшную полость под местной анестезией.

Принять решение о методе лечения можно было только после компьютерной томографии. Мистер Хьюз согласился со мной, что на тот момент его общее состояние было удовлетворительным. Я сказал, что предыдущие тесты не показали ничего угрожающего жизни и можно подождать до утра.

— Где сейчас ваша жена? — спросил я. — Хотите, я позвоню ей и передам все, что только что сказал вам?

— Она в Северной Ирландии. Не хочу ее беспокоить. Она все равно ничем не поможет мне оттуда, — он сделал паузу. — Моя дочь живет неподалеку, но и ее не хочется тревожить. Я сам позвоню ей и передам ваши слова.

— Хорошо. Если все же захотите, чтобы я с ними поговорил, буду рад это сделать. Спокойной ночи, мистер Хьюз.

Я позвонил на пост медсестер мистеру Холлингдейлу, чтобы поблагодарить его за обращение и рассказать о своем плане действий. Он установил большой металлический имплантат в колено пациента, и любая инфекция могла привести к катастрофическому провалу операции. Антибиотики должны были не только сократить риск инфицирования имплантата, но и держать под контролем ситуацию с животом пациента. Хотя перфорация кишечника еще не была подтверждена, профилактическое введение антибиотиков представлялось вполне разумным. Мистер Холлингдейл согласился со мной и предоставил выбор антибиотиков мне. Позднее сам факт этого разговора и решения, принятые в ходе него, подвергались сомнению, однако я придерживался своей версии. Сделав на конверте с заявкой на компьютерную томографию пометку «Срочно!», я передал его дежурной медсестре, объяснив, что процедуру необходимо провести как можно раньше утром.

Я вышел из больницы, дорога домой заняла около 25 минут.

Тот же день, дом, около 23:00

Я несколько раз позвонил в больницу, чтобы узнать об анестезиологах, если вдруг придется оперировать мистера Хьюза на следующий день. В частной больнице не было установленного расписания дежурств анестезиологов, о чем позднее будет упомянуто в ходе судебного разбирательства.

В государственных больницах анестезиологи работают круглосуточно, но для частных это редкость.

В случае незапланированной или полостной операции на органах брюшной полости анестезиологов найти было сложно.

Врач-резидент сообщил, что результаты тестов, которые я просил провести, были в норме. Я велел ему назначить пациенту антибиотики. Позже выяснилось, что резидент не провел тесты, хоть я и зафиксировал назначение в медицинской карте пациента и попросил сделать это еще и в устной форме. Меня заверили, что результаты в норме, но на самом деле тесты даже не проводились, а антибиотики не были назначены. В этом потом тоже обвинили меня.

Следующий день, 12 февраля 2010 года, пятница; дом, около 06:30

Медсестра, ухаживающая за мистером Хьюзом ночью, позвонила мне, чтобы сообщить о его самочувствии. Мы всегда просим медсестер звонить врачам-консультантам в любое время и сообщать все, что посчитают важным, поэтому я был рад звонку. Медсестра сказала, что выход мочи мистера Хьюза отслеживали каждый час, и в какой-то момент он сократился. Вероятно, все еще сказывалось обезвоживание. Она сообщила об этом резиденту, и тот распорядился увеличить объем жидкости, вливаемой внутривенно. Медсестра выполнила его указания, и в последующие несколько часов выход мочи нормализовался. Она заверила меня, что в целом состояние пациента было стабильным.

Позже выяснилось, что врач-резидент работал семь дней подряд, ухаживая более чем за сотней пациентов и делая короткие перерывы, чтобы немного поспать и умыться. Это было нормой для частных больниц.

Пятница, 12 февраля 2010 года, больница имени Клементины Черчилль, около 09:30

В моем расписании были обход пациентов в больнице имени Клементины Черчилль, три собрания, одно эндоскопическое исследование утром и одно после обеда, а также вечерний прием. Я заглянул к мистеру Хьюзу и убедился, что его состояние действительно стабильно, не считая проблем, ранее описанных медсестрой. (Обвинение не поверило, что я заходил к нему, потому что это не было зафиксировано в карте, а медсестра была занята уходом за другими пациентами в одиночных палатах.) Мистеру Хьюзу еще не сделали компьютерную томографию, хотя я надеялся, что ее сделают до 09:00. Я позвонил в рентгенологическое отделение, чтобы узнать, в чем дело. Все специалисты были заняты плановыми рентгенологическими исследованиями и не могли прерваться даже на экстренную томографию. В ходе последовавшего судебного разбирательства меня признали виновным в несвоевременном проведении томографии.

Больница имени Клементины Черчилль, эндоскопический кабинет, тот же день, 10:00

Я провел одно эндоскопическое исследование, самостоятельно введя седативный препарат пациенту. Закончив в 10:45, отправился осмотреть трех пациентов в палатах. Компьютерную томографию мистеру Хьюзу все еще не сделали.

Я вернулся домой, взял записи, которые понадобятся днем, и поехал обратно в больницу, чтобы провести еще одну плановую эндоскопию. Пока я был в дороге, мне позвонили и сообщили, что томография мистера Хьюза выявила отверстие в толстой кишке. Из описания стало ясно, что единственный способ помочь пациенту — провести полостную операцию и удалить поврежденный участок органа. Такое отверстие нельзя просто зашить, потому что участок толстой кишки вокруг него воспален, и швы на нем держаться не будут.

Парковка больницы имени Клементины Черчилль, тот же день, 13:47

Я позвонил в операционный блок выяснить, когда освободится операционная, чтобы сделать экстренную операцию мистеру Хьюзу. Слово «экстренная» может сбить с толку, и во время суда у присяжных возникли проблемы с пониманием его значения. В медицине экстренная операция означает противоположность плановой. Иначе говоря, она внеплановая, но только лишь это не определяет скорость ее проведения. Экстренные операции можно проводить в течение 24–48 часов, в зависимости от состояния пациента. (Плановые операции назначают за несколько дней, недель и месяцев до самой процедуры, экстренные же операции, как ясно из названия, заранее не планируются.) Состояние мистера Хьюза не требовало безотлагательного хирургического вмешательства. Однако, если бы в больнице были свободная операционная и анестезиолог, я отменил бы все свои дела и стал оперировать мистера Хьюза.

Распечатка моих телефонных звонков стала важным документом стороны обвинения. По собственному опыту я знал, что операция займет как минимум четыре часа (включая время, необходимое на усыпление и пробуждение), и пациенту потребуется общий наркоз.

Медсестра, с которой я говорил, сказала, что, если не будет срочных операций (из-за которых плановые обычно переносились), одна из операционных освободится в 19:00. Операция мистера Хьюза не была срочной, потому что у меня не было анестезиолога. Хирург не может прервать своего коллегу, а затем признаться, что у него нет анестезиолога.

Поскольку у мистера Хьюза всего шесть дней назад была серьезная операция, для новой был необходим опытный анестезиолог, специализирующийся на подобных операциях.

Моей задачей было его найти. К счастью, в 14:00 я проводил еще одно эндоскопическое исследование, и пациент заранее попросил сделать общий наркоз, а не просто ввести седативные препараты — под их воздействием остаются в сознании и могут разговаривать с людьми вокруг, но интенсивность болевых ощущений снижается. Пациенты под общим наркозом спят и не чувствуют боли. Я заранее пригласил анестезиолога к этому пациенту, но она не могла помочь мне с мистером Хьюзом, потому что была занята на плановых операциях. И тем не менее помогла мне найти анестезиолога — он должен был приехать в больницу имени Клементины Черчилль к 18:00, чтобы сделать наркоз пациентке, которой предстояла короткая гинекологическая процедура продолжительностью не больше часа. Это значило, что к 19:00 у меня будет свободная операционная и анестезиолог. Понадобилось немало времени, чтобы всех обзвонить и найти человека, готового помочь.

Во время расследования меня неоднократно спрашивали, почему я не перевел мистера Хьюза в государственную больницу, где якобы можно было сделать операцию гораздо быстрее. За долгие годы работы ко мне неоднократно направляли пациентов из государственных и частных больниц. Врач, направляющий пациента, обязан найти больницу со свободным хирургом. Кроме того, после серьезной операции понадобится место в отделении интенсивной терапии, а после — койка в палате. Просто направить пациента в автомобиле «Скорой помощи» в ближайшую больницу безответственно и опасно: если там не окажется свободного хирурга и коек, его перевезут в третью больницу, которая может находиться очень далеко. Частые поездки в автомобиле «Скорой помощи» рискованны: они снижают шансы на выживание.

Больница, принимающая пациента из другого лечебного учреждения, должна оказать ему предпочтение перед другими пациентами в тяжелом состоянии, однако известны случаи, когда пациента не оперировали больше суток после прибытия в новую больницу.

В больнице имени Клементины Черчилль для мистера Хьюза уже была приготовлена свободная койка в отделении интенсивной терапии, поэтому я надеялся, что оставалось лишь дождаться, когда освободится операционная.

Когда я шел в больницу с парковки, встретил радиолога, который делал и расшифровывал снимки. Подтвердив, что у мистера Хьюза действительно отверстие в толстой кишке, он направил подробный отчет в отделение.

Из-за поисков анестезиолога мне пришлось перенести эндоскопию, назначенную на 14:00, на более позднее время. Как только я закончил, сразу же направился к мистеру Хьюзу, чтобы сообщить ему последние новости.

Больница имени Клементины Черчилль, тот же день, 16:00

Расшифровка результатов компьютерной томографии мистера Хьюза была прикреплена к обложке его карты, и я внимательно изучил ее, прежде чем войти в палату. Мистер Хьюз все еще испытывал боль, и ему делали инъекции морфина — сильного обезболивающего. Он сказал, что чувствует себя нехорошо, в целом же его состояние было стабильным.

— Компьютерная томография, сделанная утром, показала, что в вашей толстой кишке есть отверстие, — объяснил я, садясь на стул рядом с кроватью. — Перфорация связана с заболеванием под названием «дивертикулит».

Я говорил медленно, чтобы ему было понятно. Он слушал меня внимательно.

Я продолжил:

— Дивертикулит часто развивается с возрастом и сопровождается ослаблением стенки толстой кишки.

Я нарисовал схему, показывая, что на пораженных участках кишечника мышцы стенки истончились или полностью исчезли, из-за чего целостность кишечника теперь поддерживалась лишь внутренней и внешней слизистыми оболочками.

— Велика вероятность, что этот участок кишечника может разорваться в любой момент, когда повысится давление — мышцы кишечника сокращаются, продвигая каловые массы. Не думаю, что перенесенная вами шесть дней назад операция имеет отношение к перфорации. (Впервые я встретился с мистером Хьюзом через пять дней после его операции на колене, но кишечник прооперировал через шесть дней после первого хирургического вмешательства.)

— Я понимаю, что вы говорите, доктор, — сказал мистер Хьюз с облегчением. Он не хотел меня перебивать, понимая, что я рассказал не все.

— Фекалии попали из толстой кишки в брюшную полость, из-за чего у вас начал болеть живот. Но это еще не все: в них содержится много бактерий, способных вызвать инфекцию, и она может попасть в кровоток.

Мистер Хьюз на секунду зажмурился, открыл глаза и посмотрел на меня. Я продолжил:

— Операция — единственный выход. Мы нашли анестезиолога, который сделает общий наркоз. Вы заснете и ничего не почувствуете.

Я сделал секундную паузу, желая убедиться, что присутствовавшая в палате медсестра тоже меня слушала.

— Операция будет полостной. Это значит, что я сделаю большой разрез, чтобы получить доступ в брюшную полость, затем удалю пораженный участок кишки и все промою.

Он кивнул.

— После удаления больного участка кишечника останется два свободных конца, — сказал я, оттопырив указательный и большой пальцы обеих рук, чтобы изобразить открытый кишечник. — Если инфекции нет, мы обычно соединяем свободные концы стежками, скобами или тем и другим.

Я соединил указательный и большой пальцы правой руки с соответствующими пальцами левой и продолжил:

— Но если кишечник инфицирован, как в вашем случае, швы не будут держаться, и может произойти повторная перфорация.

Я снова взял листок бумаги и схематически изобразил живот и кишечник.

— В вашем случае я закрою нижний конец кишки и оставлю его внутри, а верхний выведу через отверстие в брюшной стенке. Это называется колостомой.

Я собирался объяснить, что это такое, но он кивнул и сказал:

— Все ясно. Я знаю много людей с колостомами. Они ходят с мешком, куда поступает кал.

— Все верно, — ответил я. — У вас колостома будет временной. Как только вы восстановитесь, я проведу еще одну операцию и восстановлю нормальное строение кишечника, чтобы дефекация проходила обычным образом.

— Как вы говорите, доктор, выбора у меня нет, — сказал мистер Хьюз. — Я хочу избавиться от боли и наконец почувствовать себя лучше. Есть ли моя вина в том, что это случилось? — спросил он после небольшой паузы.

Я взял его за руку и заверил, что он не сделал ничего плохого, и ему просто не повезло.

— Я скажу особой медсестре, чтобы она зашла к вам после операции и рассказала, как обращаться с калоприемником.

— Медсестра, которая все знает о колостомах, — добавил он.

— Верно, — кивнул я.

Затем я стал рассказывать ему о плюсах операции и возможных осложнениях — инфекциях, тромбозе глубоких вен (сгустки крови в ногах) и кровотечении.

По закону я обязан рассказать пациенту все детали предстоящей операции и возможных осложнений, чтобы он дал информированное согласие.

Мистер Хьюз четко дал понять, что не нужно углубляться в детали, и он готов подписать необходимые бумаги. Ему хотелось поскорее начать готовиться к операции.

Больница имени Клементины Черчилль, консультационный кабинет, тот же день, 17:00–19:00 и позднее

Прежде чем уйти в консультационный кабинет, я позвонил анестезиологу, чтобы предоставить подробную информацию о мистере Хьюзе и обсудить предстоящую операцию. Он подтвердил, что приедет в больницу к 18:00, и сказал, что, как только освободится, попросит отвезти пациента в операционную.

Я пошел в кабинет и принял несколько пациентов. В перерыве между приемами я позвонил в отделение, где лежал мистер Хьюз, и поинтересовался его состоянием. Меня заверили, что его самочувствие не изменилось.

Сразу после 19:00 я пошел в операционную, она находилась на том же этаже, но в противоположной части здания. Я спросил дежурную медсестру, когда можно будет послать за мистером Хьюзом, и тогда впервые узнал, что у нас проблемы. Гинекологу понадобилась помощь другого врача-консультанта, из-за чего произошла задержка, а анестезиолог не смог предупредить меня об этом. Я снова пошел в кабинет и вернулся через 45 минут, настояв на разговоре с анестезиологом, который согласился помочь.

Он вышел и объяснил, что не несет ответственности за сложившуюся ситуацию, и пообещал послать за мистером Хьюзом, как только операция завершится. У меня не было выбора. Я попытался дозвониться до других анестезиологов, но, как и следовало ожидать в пятницу вечером, все были недоступны.

Больница имени Клементины Черчилль, операционная, тот же день и следующий, 22:00–04:00

Мистер Хьюз оказался в операционной на три часа позже запланированного. В ожидании я вошел в больничную компьютерную систему, чтобы просмотреть результаты томографии и впервые взглянуть на снимки. Просмотр помог решить, какие области нужно внимательно осмотреть во время операции, но, чтобы определить, требуется ли хирургическое вмешательство, изучать их не было необходимости, — достаточно было устного и письменного отчетов радиолога.

Мистера Хьюза усыпили и положили на операционный стол. Тщательно вымыв руки, я надел хирургический халат и обработал живот пациента антисептиком, изолировал область операции стерильными салфетками и уже собирался сделать разрез, как вдруг анестезиолог велел остановиться. Состояние пациента неожиданно ухудшилось: артериальное давление резко упало, а частота сердечных сокращений возросла. Это было опасно. Анестезиолог позвонил старшему анестезиологу из отделения интенсивной терапии, у которого опыта работы в подобных ситуациях было больше. Он помог нормализовать состояние пациента и разрешил начинать операцию.

01:00

Операция с самого начала была сложной. Кровотечение гораздо обильнее, чем я ожидал. Этому мог способствовать ряд причин, включая попадание инфекции из кишечника в кровоток, из-за чего нормальная свертываемость крови оказалась нарушена. Я заметил, что у мистера Хьюза был цирроз печени.

Из-за цирроза печень разрушается, и ее клетки заменяются соединительной тканью. Диагностировать это заболевание легко, поскольку печень становится бугорчатой.

Это была еще одна причина сильного кровотечения: печень производит белки, помогающие крови сворачиваться в случае травмы или операции, а цирроз нарушает их выработку. Более того, хорошо известно, что пациенты с циррозом печени подвержены высокому риску смерти во время полостной операции. Печень играет важную роль в послеоперационном восстановлении.

Моя часть операции заняла три часа, затем мистера Хьюза направили в отделение интенсивной терапии. В общей сложности он пробыл в операционной почти шесть часов. Интенсивист сообщил, что регулярно созванивался с женой мистера Хьюза во время операции и сказал, что ее муж критически болен. Она собиралась прилететь из Северной Ирландии.

По пути домой я размышлял о прошедшем дне — изнурительном, но вполне обычном. Мне часто приходилось задерживаться допоздна, чтобы прооперировать пациентов в критическом состоянии.

Проблема мистера Хьюза была серьезной. Более трети людей с перфорацией кишечника, возникшей из-за дивертикулита, умирали даже в лучших больницах мира. Все осложнялось тем, что он не успел полностью восстановиться после сложной операции на колене, к тому же у него был цирроз печени. Мы удалили воспаленный и перфорированный участок толстой кишки. Утром выяснилось, что теперь он боролся за жизнь: серьезное кровотечение во время операции и цирроз печени склонили чашу весов не в его сторону.

Больница Илинг, суббота, 13 февраля 2010 года, 11:00

Я приехал в больницу Илинг около 11:00. Мне хотелось удостовериться, что все мои пациенты получают надлежащий уход. В отделении интенсивной терапии я проведал двух пациентов, затем еще восьмерых в палатах. После этого поехал в больницу имени Клементины Черчилль.

Больница имени Клементины Черчилль, отделение интенсивной терапии, суббота, 13 февраля 2010 года, 14:00

Анестезиолог отделения интенсивной терапии поддерживал мистера Хьюза в бессознательном состоянии. Пациент дышал с помощью аппарата, трубки которого были вставлены в дыхательные пути. Сердце и почки, готовые вот-вот отказать, поддерживали лекарства. Его привезли из операционной чуть больше девяти часов назад, и каковы шансы на восстановление, пока было неясно, но явно невысоки. Я спросил старшую медсестру о его родственниках, и она ответила: «Мы с реаниматологом-консультантом и ординатором долго беседовали с его женой и некоторыми из детей. Они в комнате ожидания для родственников и, конечно же, очень расстроены. В мельчайших подробностях мы рассказали о произошедшем, вряд ли они хотят знать больше. Мы решили, что пока их лучше оставить одних».

Поскольку на тот момент от меня больше ничего не зависело, я оставил мистера Хьюза в руках персонала отделения интенсивной терапии. Рядом с каждым больничным телефоном был список номеров всех врачей, но на всякий случай я написал свой номер на первой странице карты мистера Хьюза.

Больница Илинг, воскресенье, 14 февраля 2010 года, около 16:00

В 11:00 в больнице Илинг я обошел всех своих пациентов в отделении интенсивной терапии и палатах. В воскресенье я почти всегда ездил в больницу, чтобы разобраться с бумажной работой, — в течение недели руки до нее не доходили. Я получил более 30 писем от врачей общей практики с просьбами проконсультировать их пациентов с самыми разными проблемами. Любого пациента, которого врач общей практики хотел в тот же день показать хирургу, направляли в Отделение неотложной помощи. Иногда, чтобы получить консультацию, терапевт связывался со мной по телефону. Направленных ко мне пациентов нужно было разделить на три большие группы: тех, кому был необходим прием в течение двух недель; тех, кто мог подождать шесть недель; и тех, чьи проблемы не требовали срочного решения. Конечно, если бы в больницах не было нехватки ресурсов, всех принимали бы в течение одной-двух недель.

Каждую неделю ко мне направляли в три раза больше пациентов, чем я мог принять. К сожалению, из-за этого мне приходилось делить их на срочных и менее срочных.

Около 16:00 у меня зазвонил телефон. Это был реаниматолог-консультант, следивший за состоянием мистера Хьюза. «Здравствуй, Дэвид, это Гари. Боюсь, у меня плохие новости, — я слышал, что он утомлен и расстроен и догадывался, что он хочет сообщить. — Мистер Хьюз умер в 15:38. Я поговорил с родственниками и заполню свидетельство о смерти». Гари рассказал, что родственники тяжело приняли эту новость, но в этом не было ничего удивительного. Мы сделали все возможное.

Над последним утверждением задумывается каждый врач после смерти пациента. Была ли смерть неизбежна? Могли ли мы сделать больше? Можно ли было что-то сделать иначе?

После этого началась серия расследований, продлившаяся почти восемь лет.

Глава 3

Больница имени Клементины Черчилль, июнь 2010 года

Внутреннее расследование в больнице имени Клементины Черчилль проводила ныне несуществующая компания «Хэлскеа Перфоманс Лимитед». Его возглавили доктор Майк Роддис, имевший опыт работы в патологии, и мистер Джеймс Эккерсли, колоректальный хирург-консультант из больницы Бертона. Профессор Дункан Эмпи, медицинский директор, управляющий больницей компании «Би-эм-ай», поручил им изучить не только случай мистера Хьюза, но и всю мою работу за последние годы, чтобы выяснить, где я допустил ошибки. Они искали неоспоримые доказательства моей вины.

Во-первых, следует отметить, что если настолько детально изучать работу любого хирурга, то непременно всплывут ошибки. Все мы люди и не всегда принимаем идеальные решения. (Подозреваю, что даже те, кто вел расследование, не всегда работали безупречно. В период с 2003 по 2006 год 15,6 % пациентов, а это один из шести, умирали в больнице Бертона в первые 30 дней после операции по удалению опухоли толстой кишки. Это самый высокий уровень смертности в стране: bbc.com/news/health-13038070, 12 апреля 2011 года.)

Во-вторых, если я действительно принимал неправильные решения в отношении пациентов, с этим нужно было разбираться вовремя, а не много лет спустя.

Более того, три выбранных случая ранее не вызывали беспокойства у больницы. «Хэлскеа Перфоманс» сняла с меня ответственность за один из них, но за другие два пришлось оправдываться. Безусловно, каждый пациент имеет значение, но, согласитесь, после 15 лет практики, многих тысяч консультаций и огромного числа сложных операций это не такой уж плохой результат.

В-третьих, на том этапе роль больницы и проблем в ее системах не учитывалась. Как выяснилось позже, в ходе расследования эти проблемы замалчивались.

В-четвертых, компетентность и беспристрастность проводивших расследование были неизвестны и никогда не ставились под сомнение.

* * *

«Хэлскеа Перфоманс» выпустила отчет о моем показательном случае, получивший неофициальное название «отчет Эмпи», но не приняла анализ корневой причины (АКП), проведенный менеджером больницы по качеству медицинских услуг Пэм Фалл. В АКП откровенно и жестко критиковались многие больничные процедуры и сотрудники, в том числе медсестры и бригада отделения интенсивной терапии, однако этот документ увидел свет только после моего заключения благодаря запросам на доступ к закрытой информации и расследованию «Мейл он Санди» (опубликовано 26 июля 2015 года). АКП не изучался во время коронерского расследования, что противоречило требованиям закона, и на суде на него тоже не ссылались. Анализ показал, что в работе больницы были серьезные недостатки, которые, по мнению менеджера, привели к не соответствующему стандартам качеству услуг. Пэм Фалл предложила несколько вариантов решения проблем. Еще одним недостатком было отсутствие дежурных анестезиологов, и я утверждал, что это необходимость, без которой больница не может гарантировать эффективного проведения срочного хирургического вмешательства.

Кроме того, состояние пациента было удовлетворительным и стабильным. Ему, в отличие, например, от пациентов с угрожающим жизни кровотечением, не требовалось срочное хирургическое вмешательство.

Неправильно и нечестно оценивать поступки врача без учета обстановки, в которой он работал, и преобладающей на тот момент практики.

Многие, не только медицинские эксперты, оценивали мои поступки, не вдаваясь в подробности обстоятельств, в которых приходилось работать. Как увидим, эксперты и барристер со стороны обвинения, не обладающие нужной квалификацией, с готовностью игнорировали недостатки системы.

Я продолжал работать в больнице имени Клементины Черчилль до сентября 2010 года, потом меня отстранили. Это случилось за месяц до начала коронерского расследования по делу смерти мистера Хьюза. Больница также сообщила обо мне в Генеральный медицинский совет, который вызвал меня на слушание в лондонском офисе за три дня до начала расследования.

Слушание в Генеральном медицинском совете (первое из примерно двенадцати)

Чтобы вести практику и/или проходить обучение, врач обязан состоять в ряде организаций и быть зарегистрированным в Генеральном медицинском совете, определяющем, может ли он работать. Британская медицинская ассоциация — это профсоюз врачей, который, как и любой другой, следит за соблюдением их прав на рабочем месте, улаживает споры по условиям контрактов и размерам заработной платы, помогает пройти повышение квалификации.

Королевские коллегии проводят экзамены, которые нужно сдать, чтобы стать специалистом. После прохождения экзамена врачу присуждается звание члена Королевской коллегии.

Королевские коллегии задают стандарты — врачи, продвигающиеся по карьерной лестнице, обязаны им соответствовать.

Другие организации, например Общество защиты медицинских работников и Союз защиты медицинских работников, следят за соблюдением интересов врачей, если те вдруг сталкиваются с проблемами с законом или становятся фигурантами дела в связи с врачебной ошибкой или смертью пациента. Врачам государственных клиник страхование профессиональной ответственности обеспечивает государство, работникам же частных требуется дополнительная защита. Размер страховых взносов зависит от специальности и размера заработной платы. Врачи, чья работа связана с повышенным риском, например акушеры-гинекологи, ортопеды, хирурги общего профиля (в том числе колоректальные) и пластические, обычно платят больше, чем те, чья работа подразумевает меньший риск. Существуют разные страховые организации. Большинство врачей состоят в нескольких из них и платят ежегодные взносы, чтобы не лишиться членства.

До июня 2012 года в Генеральном медицинском совете слушались все дела по врачебным проступкам. В каждом случае барристер, избранный Генеральным медицинским советом, формулировал обвинения и представлял их комитету, в состав которого обычно входили три человека: врач, немедицинский специалист и юрист, консультировавший других двух членов по вопросам закона. Члены комитета также отбирались Генеральным медицинским советом. Обвиняемого врача просили привести своего барристера, и процесс был состязательным. Члены комитета, выслушав обе стороны, выносили решение и, когда это было возможно, определяли санкции, необходимые «для защиты публики и поддержания репутации профессии». В зависимости от серьезности проступка санкции могли быть самыми разнообразными: Генеральный медицинский совет мог вынести врачу предупреждение, ограничить практику, временно отстранить от работы или даже убрать из реестра. В некоторых случаях обвинения снимались, и санкции не применялись. Многим не нравилось, что Генеральный медицинский совет играет роли прокурора, судьи, присяжных и палача. Кроме того, поступали жалобы, что работу этнических меньшинств изучали несравнимо тщательнее, чем работу белых. Детальность расследований Генерального медицинского совета оказала негативное влияние на врачей: в 2003–2004 годах около 4–5 % обвиняемых врачей (68 человек) умерли, многие из них покончили жизнь самоубийством. Их средний возраст составил 45 лет.

В ответ на критику Генеральный медицинский совет в июне 2012 года основал новую организацию — Трибунальную службу практикующих врачей. Ее задача заключалась в том, чтобы провести слушание, вынести решение и наложить необходимые санкции. Генеральный медицинский совет сохранил за собой роль прокурора. Многие сомневались в независимости и беспристрастности Трибунальной службы практикующих врачей, поскольку ее финансировал Генеральный медицинский совет, и она должна была отчитываться перед ним и парламентом.

Октябрь 2010 года

Меня вызвали в лондонский офис Генерального медицинского совета в Риджентс-плейс на Юстон-роуд. Слушание моего дела прошло здесь одним из последних, поскольку через некоторое время все офисы перенесли в Манчестер (как мне сказали, чтобы сэкономить на аренде помещений).

Общество защиты медицинских работников организовало мне встречу с женщиной-барристером, которая специализировалась на случаях врачебных ошибок и имела опыт защиты врачей в Генеральном медицинском совете и коронерских судах. Это была молодая женщина, чей офис располагался в центре Лондона. Мы с женой встретились с ней примерно за неделю до слушания. От Общества защиты медицинских работников присутствовали двое юристов. Барристер заранее получила все материалы, чтобы внимательно изучить дело. Она задала мне ряд вопросов о прошлом и случае мистера Хьюза, и, после того как мы с Кэтрин ушли, барристер и юристы остались, чтобы продолжить обсуждение. Незнание того, что говорили обо мне на подобных собраниях, всегда заставляло нервничать.

В день слушания мы с Кэтрин доехали на метро до станции «Юстон-сквер» и пешком дошли до офиса Генерального медицинского совета. Офисы располагались в здании на оживленной улице, шедшей из Западного Лондона мимо «Юстон-сквер». Внешняя стена офиса представляла собой окно от пола до потолка, и в этом окне стояла огромная статуя обнаженного мужчины, повернутая к улице задом. Мы прошли через пост охраны и поднялись на лифте на второй этаж, который занимал Генеральный медицинский совет. Зарегистрировались, получили бейджи с именами и прошли в холодную комнату, где к нам вскоре присоединилась барристер. Практически сразу пришел юрист из Общества защиты медицинских работников.

Слушание моего дела должно было пройти утром, но нас пригласили в большой зал с микрофонами только после обеда. Нас с барристером усадили на места прямо у двери, а сторона обвинения расположилась напротив. Слева сидели члены комитета, чьи имена были написаны на табличках, стоявших на столе.

Слушание моего дела было закрытым для публики, поэтому барристеру пришлось просить разрешения пригласить мою жену. Ей позволили это сделать.

Кэтрин села в другом конце комнаты напротив членов комитета.

Председатель представила всех присутствующих, включая секретаря. Меня попросили назвать свое имя и регистрационный номер в Генеральном медицинском совете. «Дэвид Селлу, 1623518», — сказал я как можно четче.

Это были единственные слова, которые мне позволили произнести за время слушания.

Барристер со стороны Генерального медицинского совета зачитал предъявленное мне обвинение, практически дословно взятое из отчета Эмпи. (Тогда он не ознакомился с картой пациента, чтобы получить точную информацию о событиях, которые привели к смерти больного.) Он завершил свою речь словами: «Мы заявляем, что лечение мистером Селлу пациента Джеймса Хьюза совершенно не соответствовало стандартам, предъявляемым к колоректальным хирургам-консультантам, и это особенно касается проведения операции».

Я был шокирован.

Как врача меня никогда не критиковали. На протяжении всей карьеры меня называли внимательным врачом, умелым хирургом и хорошим преподавателем. Я всегда следил за всеми нововведениями в своей области. Даже в отчете Эмпи хирургическое лечение не критиковалось. Наоборот, проведенную мной операцию назвали безупречной.

Пациенты часто присылали мне письма с благодарностью за внимание и сочувствие.

Члены комитета задали ряд вопросов, чтобы прояснить некоторые заявления, сделанные барристером со стороны Генерального медицинского совета, а затем пришла очередь выступления моего барристера.

Она говорила четко и красноречиво, и все факты, упомянутые ею, были достоверными. Документ, который я собираюсь процитировать, длинный, и ниже я приведу выдержки из него.

«Прежде чем перейти к пунктам, упомянутым в отчете, я хотела бы начать с общей информации о мистере Селлу.

Мистер Селлу окончил Манчестерский университет в 1973 году и проходил обучение хирургии в Манчестере, Лондоне и Бирмингеме. Он стал членом Королевской коллегии хирургов в 1978 году и в 1987 году был назначен хирургом-консультантом. В 1993 году занял должность хирурга-консультанта общего профиля, специализирующегося на колоректальной хирургии, в больнице Илинг, а около 13 лет назад, в 1997 году, — хирурга-консультанта в частной больнице имени Клементины Черчилль.

Отчет, предоставленный „Хэлскеа Перфоманс“, по мнению мистера Селлу, был составлен на основе всех клинических случаев, с которыми он имел дело за все время работы в больнице имени Клементины Черчилль. За последние 13 лет только в больнице имени Клементины Черчилль у мистера Селлу было приблизительно 4500 пациентов. Состоялось около 20 000 встреч с пациентами. Трети пациентов, с которыми он работал в частной клинике, были проведены сложные операции вроде той, что была сделана мистеру Хьюзу. Разумеется, пока речь не идет о его практике в государственной больнице. Вы, несомненно, поняли из прочитанного и услышанного, что на работу мистера Селлу в частной больнице ранее не было никаких нареканий. Что касается его практики в государственной больнице, необходимо отметить, что никаких жалоб на него за все это время не поступало. В государственной больнице мистер Селлу занят не меньше… Надеюсь, это задает контекст вопросам, рассматриваемым сегодня.

По сути, все претензии связаны с задержкой поступления пациента Хьюза в операционную. Я надеюсь, всем присутствующим ясно, что мистер Селлу диагностировал у пациента перфорацию кишечника и уже после первой встречи с ним начал предпринимать шаги по назначению подходящего лечения и проведению необходимых исследований. В отчете было сказано, что пациент так и не получил антибиотики, однако из него же ясно, что мистер Селлу поручил резиденту начать лечение ими».

Барристер говорила без перерыва практически час, сделав акцент на том, что за 40 лет карьеры в медицине к моей работе не было никаких претензий, и процитировала прекрасные характеристики, составленные обо мне коллегами. Присутствующим сообщили, что я ни разу не появлялся в Генеральном медицинском совете, спас множество жизней, был хорошим преподавателем и всегда приходил на помощь к пациентам в тяжелом состоянии, которые находились в отделениях интенсивной терапии и других. Она предоставила полную информацию и объяснила, что никакие мои действия нельзя назвать недотягивающими до стандарта. Далее последовали вопросы членов комитета. Затем им потребовалось время на размышления и на печать их решений.

Мы вышли из зала в холл, стараясь не обсуждать дело, — не хотелось гадать, каким будет исход. Через полтора часа мы вернулись, чтобы услышать вердикт.

Члены комитета заявили, что, выслушав и взвесив показания, они пришли к выводу: «Оснований для разбирательства нет», и на мою практику не должно быть наложено «никаких условий». Они знали, что на следующей неделе начинается коронерское расследование, и сказали, что могут пересмотреть решение в зависимости от его результатов.

Я поблагодарил барристера. На обратном пути мы остановились выпить в одном из пабов на Юстон-роуд. Мы еще не победили, но преодолели большую преграду.

* * *

О моем деле сообщили в государственную больницу Илинг, куда направили копию отчета Эмпи. Администрация больницы изучила его, но не нашла причин отстранять меня от работы. Таким образом, я продолжил практику в больнице Илинг. Этот отчет уже дважды использовали против меня в Генеральном медицинском совете и больнице, однако пока ему не удалось произвести тот эффект, на который тайно надеялись его авторы.

Глава 4

18 октября 2010 года

Я часто советовал коллегам-хирургам делать все возможное в операционной, на амбулаторном приеме и в палатах, чтобы избежать коронерского расследования и судебного процесса. Во время расследования все показания даются под присягой, и любая ложь грозит уголовной ответственностью.

Я хорошо изучил материалы дела, но этого было недостаточно, чтобы давать показания. Согласно расписанию, составленному коронером, мне предстояло это на третий день, первый же я планировал потратить на ознакомление со всеми процедурами.

Я отпросился с работы на всю неделю и ближайшие два дня хотел посвятить подготовке.

Чтобы найти здание суда, за день до начала расследования мы с Кэтрин поехали на машине в Барнет на севере Большого Лондона и отыскали неподалеку подходящую парковку. Мы хотели избежать задержек и минимизировать риск того, что что-то пойдет не так. Я волновался.

На прошлой неделе из Маската приехал наш сын Дэниел, чтобы поддержать нас в это непростое время. В последний раз я был в коронерском суде в конце 1970-х годов на севере Англии. Меня вызвали по делу о смерти пациента с воспалением поджелудочной железы (панкреатитом), которое развилось после серьезной автомобильной аварии. Я быстро дал показания, и после короткого слушания коронер вынес вердикт: «Смерть в результате несчастного случая». Это было легко.

Утром, когда мы ехали на расследование по делу смерти мистера Хьюза, меня не покидало неприятное предчувствие. Тем не менее я был уверен, что этот несчастный пациент умер от заражения крови, развившегося из-за перфорации кишечника, вызванной дивертикулитом. Судя по увиденному во время операции, я ничего не мог сделать, чтобы спасти ему жизнь.

Мы приехали примерно за час до начала и оставили автомобиль на переполненной парковке, но решили отказаться от кофе в ближайшей кофейне и сразу же направиться в суд. Многие работники больницы имени Клементины Черчилль, которые ухаживали за мистером Хьюзом, уже приехали — больница заказала микроавтобус. Заседание было открытым для публики, и я увидел группу людей, которых, кажется, видел в больнице во время пребывания там мистера Хьюза.

Я встретился со своим барристером — она уже была в парике и мантии и провела меня в зал суда. Это была та же женщина, что представляла мои интересы на слушании в Генеральном медицинском совете. Она указала мне на место в ряду прямо за ней — вероятно, если бы потребовалось задать вопросы во время процесса, я должен был находиться неподалеку. Были и другие люди, одетые в мантии. Как я узнал позднее, кто-то из них представлял семью умершего, а кто-то — больницу. Именно тогда я понял, что все гораздо серьезнее, чем представлялось.

Коронер моего дела был одним из немногих в стране, настаивавших на полном традиционном одеянии барристеров.

В моем ряду были и другие врачи, но семья сидела в отдельной зоне, далеко от меня. В передней части зала суда стоял высокий стол со стулом, похожим на королевский трон, а справа от него находилась трибуна для дачи свидетельских показаний с книгами на краю. За мной сидели люди в костюмах и с ноутбуками, на экранах которых были фотографии зала суда. Я предположил, что это были репортеры, и оказался прав. В то утро в суде было более 500 человек.

Когда коронер вошел, все встали и сели лишь вслед за ним. Он был миниатюрным, но имел репутацию свирепого человека. Он сразу приступил к делу: «Цель этого суда — установить четыре вещи: кем был этот человек, где он умер, когда и как», и, осмотрев зал, добавил: «Мы здесь никого не судим».

Первыми давали показания родственники, им нужно было описать жизнь умершего и его отношения с семьей. Его охарактеризовали как нежного, любящего и трудолюбивого человека, для которого семья многое значила. Первым медицинским свидетелем был резидент-болгарин. Он дежурил, когда мистер Хьюз находился в больнице, и его несколько раз вызывали к пациенту, когда тот жаловался на боль в животе. Резидент назначил обезболивающее и слабительное, но, по его признанию, больше ничего не сделал для пациента. Вечером он позвонил мистеру Джону Холлингдейлу, ортопедическому хирургу-консультанту, и по его инструкции назначил анализы крови, рентген брюшной полости и грудной клетки. Резидента допрашивали до обеденного перерыва.

После обеда коронер решил изменить порядок дачи показаний, и мне предстояло выступить следующим. Я не был к этому готов и думал, что окажусь за кафедрой не раньше третьего дня.

Когда настала моя очередь давать показания, барристер повернулась ко мне и велела постараться изо всех сил. Я обливался холодным потом и чувствовал, как колотится сердце. Когда назвали мое имя, я встал и, пытаясь выйти из состояния паралича, собрался с духом.

Я встал за кафедру и дал клятву. Началась серия быстрых вопросов, на которые не было времени полноценно ответить. Пока я говорил, коронер несколько раз стучал указательным пальцем по столу и повышал на меня голос, — было понятно, что придется нелегко.

Когда я окончил университет? Какова моя специализация в хирургии? Что я делал вечером 11 февраля 2010 года? Большой ли у меня опыт лечения людей с проблемами в области брюшной полости? После этого все вопросы были посвящены моей роли в лечении мистера Хьюза до момента окончания операции, проведенной на следующий день. Коронер часто перебивал меня, чтобы задать следующий вопрос, хотя я еще не успел ответить на предыдущий.

Между нами состоялся следующий диалог, распечатку которого я позднее получил.

Коронер: Насколько я понимаю, примерно в 14:00, увидев результаты компьютерной томографии, вам стало известно о скоплении биологического материала в брюшной полости, попавшего туда из отверстия в кишечнике. Разве это не свидетельствовало о том, что ситуация безотлагательная? Вы ведь поняли, что в брюшной полости инфекция.

Я: Да, и я начал предпринимать шаги, чтобы убедиться… Я с вечера пытался найти анестезиолога.

Было очевидно, что я нервничал. На меня посыпались вопросы.

Коронер не пояснил, что он подразумевал под результатами компьютерной томографии. Радиолог составил полную расшифровку снимков и сообщил о результатах томографии, когда мы встретились в обеденное время. Своими глазами я увидел расшифровку около 16:00, прежде чем войти в палату пациента.

Результаты томографии и снимки хранились в больничной компьютерной системе. Я ознакомился с ними вечером, непосредственно перед операцией.

Разница между изучением распечатанной расшифровки результатов днем и просмотром снимков поздно вечером стала важным аспектом дела против меня.

Следующим этапом стал допрос, который вел барристер семьи пациента. Я не помню, как долго он продолжался, но в какой-то момент коронер сказал барристеру: «Я вынужден вас прервать».

Он обратился ко мне: «Я попрошу вас ненадолго выйти из зала суда. Офицер М. проводит вас вниз, подождете не здесь, поскольку мне необходимо обсудить один вопрос с барристерами. Будьте добры, покиньте зал суда».

* * *

Меня вывели из зала и проводили в узкий коридор, расположенный этажом ниже, где стояла длинная деревянная скамья. С таким же успехом я мог бы сказать онкобольному пациенту, которого собирался прооперировать, выйти из кабинета, чтобы обсудить его диагноз и лечение с семьей и посторонними людьми.

Разве я не имел отношения к информации, которую барристер сообщал суду?

Следующие 40 минут длились вечно.

Я удивился, увидев, что из зала суда мимо меня выходят люди. Они шли, стараясь держаться как можно ближе к дальней стене, будто подальше от меня, бросая беглые взгляды в мою сторону, но избегали зрительного контакта. Я не знал, что произошло и что было сказано в зале суда.

Мимо прошла старший менеджер больницы имени Клементины Черчилль с мобильным телефоном. На мое приветствие она не обратила никакого внимания.

Сложилось впечатление, что результаты слушания по моему делу были известны всем, кроме меня.

«Что вообще происходит?» — подумал я.

* * *

Еще через некоторое время из зала вышла моя барристер, за ней следовали мои близкие. Барристер казалась спокойной, но лица Кэтрин и Дэниела были унылыми, и я понял, что новости плохие.

— Подождите немного, мистер Селлу, — сказала барристер, проходя мимо меня. Ей нужно было поговорить с коллегами со стороны семьи пациента и больницы.

— Новости не очень хорошие, пап, — сказал Дэниел, подтвердив мои опасения.

Кэтрин выглядела слишком подавленной, чтобы говорить. Барристер вернулась и попросила последовать за ней в маленький кабинет в том же коридоре. Я пытался переварить сказанное Дэниелом и боялся услышать подробности.

— К сожалению, расследование прервали, — сказала она, ожидая моей реакции. Я старался не выдать себя. — Коронер собирается передать дело полиции, поскольку подозревает, что было совершено преступление.

— Какое преступление? Кем совершено? — спросил я, совершенно ошеломленный.

Мозг охватила лихорадочная активность. Больница совершила преступление? Я вспомнил об отсутствии дежурных анестезиологов и невозможности провести операцию из-за предыдущей, завершенной позже заявленного времени. В больнице, где было более ста пациентов, работал всего один врач, которому пришлось дежурить семь дней подряд. Резидент совершил преступление? Его неоднократно вызывали к пациенту, и понадобилось много времени, чтобы связаться с консультантом. Медсестры совершили преступление? Пациент переживал, что медсестры и резидент не относятся к его жалобам всерьез, поэтому в отчаянии связался с секретарем своего врача-консультанта. Или преступление совершил анестезиолог, который видел мистера Хьюза и все равно поставил операцию перед его экстренной?

Подождите. Я совершил преступление?

Пока давали показания только два врача: резидент и я. Резиденту позволили завершить речь, но меня постоянно перебивали, и теперь расследование приостановили.

Но ведь это не мог быть я?

— Вы подозреваетесь в непреднамеренном убийстве, — сказала барристер после короткой паузы.

— Разумеется, я не убивал мистера Хьюза! — запротестовал я.

— Боюсь, таков закон. Коронер имеет право прервать расследование, если подозревает, что было совершено преступление. Вас не обвиняют, — сказала она и сделала короткую паузу. — Пока.

— Хотите сказать, что после всего услышанного не обвинят ни резидента, ни больницу? — спросил Дэниел.

Это был разумный вопрос, мне он тоже приходил в голову. Я ждал, когда кто-то, обладающий большей властью, заставит больницу исправить несоответствия требованиям, не упомянутым в расследовании.

— Необязательно, но решать будет полиция.

Барристер посмотрела сначала на меня, а затем на моих сына и жену и сказала:

— Я пришлю отчет вам и Обществу защиты медицинских работников.

Мы подошли к автомобилю. Я хотел сесть за руль, но Дэниел попросил меня занять переднее пассажирское место.

— Когда коронер сказал мне покинуть зал суда, обсуждал ли он что-то только с барристерами? — спросил я, пытаясь выяснить подробности.

— Нет, — ответила Кэтрин. — Всё сказанное слышали все присутствующие. Честно говоря, он говорил на юридическом языке, ссылаясь на статью такую-то, пункт такой-то, но слышали это все. Упоминал непреднамеренное убийство и защиту свидетеля, но я не понимаю, почему тебе нельзя было это слышать. Твоя барристер не протестовала.

Домой мы ехали молча.

Глава 5

30 ноября 2010 года

Через месяц после расследования меня снова вызвали в Генеральный медицинский совет — коронер решил передать мое дело в Королевскую прокурорскую службу. В этот раз пришлось ехать в Манчестер, поскольку теперь офис располагался там. Мы с Кэтрин приехали и поднялись на лифте на седьмой этаж. Ожидая, я посмотрел в Интернете, кто еще должен был предстать перед линчевателями: как и я, это были врачи с иностранными именами.

Генеральный медицинский совет чаще всего расследовал дела врачей, принадлежавших к этническим меньшинствам. Ничего не изменилось. Хоть совет и признал неравенство, беспокоившее многих иностранных врачей, никаких изменений не последовало.

Генеральный медицинский совет все еще выступал в роли и обвинителя, и судьи, но со временем это должно было измениться.

Прежде чем нас вызвали, пришлось ждать два с половиной часа. Совет запросил отчет хирурга общего профиля Джона Друри, который не изучил оригинальные записи о пациенте и опирался только на отчет Эмпи, а это противоречило правилам Генерального медицинского совета. В правилах было четко сказано, что эксперты не должны опираться на выводы других людей, обязаны изучить оригинальные записи и делать выводы именно на их основании. Несмотря на это, Генеральный медицинский совет принял во внимание мнение мистера Друри и наложил ограничения на мою лицензию, лишив возможности работать в частных лечебных учреждениях.

Из государственных больниц я мог работать лишь в Илинге, причем под наблюдением главного врача.

Это решение должно было пересматриваться каждые три месяца, и по мере расследования дела могли приниматься дальнейшие решения.

Генеральный медицинский совет должен был уведомить меня о следующих слушаниях.

В больнице Илинг были рады, что я продолжил выполнять работу в полном объеме, оставаясь на дежурства и берясь за экстренные операции.

* * *

Полиция решила допросить меня, но не как свидетеля, а как потенциального подсудимого.

Из всех профессиональных организаций, где я состоял, Общество по защите медицинских работников оказало мне наибольшую поддержку. Я несколько раз обращался туда за советом. Я наивно полагал, что другие организации, включая Королевскую коллегию хирургов и Британскую медицинскую ассоциацию, за членство в которых регулярно платил, окажут помощь, когда будет необходимость. Я не полагал, что они примут участие в судебном процессе и что обязаны это делать, но надеялся на психологическую поддержку с их стороны. Я знал других хирургов, подозреваемых в непреднамеренном убийстве. Их обвиняли, предавали суду, а затем либо оправдывали, либо осуждали. Практически все они состояли в одной из Коллегий хирургов и Британской медицинской ассоциации и, скорее всего, тоже надеялись на помощь, в которой теперь нуждался я. Искать ее в этих организациях казалось вполне очевидным, поскольку они были удалены от рабочего места, где конфиденциальность никто не мог гарантировать.

Однажды утром я позвонил на горячую линию Королевской коллегии хирургов Англии. Ответила женщина-оператор, и я кратко объяснил, что один из моих пациентов умер, и мне предстоит стать участником сложного расследования, чего никогда прежде не случалось. Я полагал, что кто-то из коллегии сможет мне помочь.

— Насколько мне известно, в коллегии нет конкретного отдела или человека, специализирующихся на таких вопросах, но я свяжу вас с тем, кто выслушает вашу историю в подробностях и, возможно, найдет члена коллегии, который сможет помочь, — сказала она.

Я ждал около пяти минут, и потом меня действительно с кем-то соединили. Это был мужчина, он детально расспросил о пациенте и событиях, приведших к его смерти. Серия вопросов продолжалась, и в какой-то момент я сказал ему, что это не то, что нужно. Я объяснил, что мне нужен совет хирурга, который смог бы помочь с составлением медицинских отчетов и подсказать, как вести себя на допросе в полиции, упомянув при этом, что нуждаюсь в психологической помощи.

Он вздохнул и попросил меня подождать, пока он поговорит с человеком, который сможет мне помочь. Прошло еще пять минут, все это время в трубке играла классическая музыка.

Со следующим человеком разговор был таким же. Когда меня связали с третьим, стало ясно, что помощи, на которую рассчитывал, я не получу.

Я чувствовал себя потерянным: ситуация была серьезной, а коллегия не смогла помочь.

Я попробовал обратиться в Королевскую коллегию хирургов Эдинбурга и Британскую медицинскую ассоциацию, в которых тоже состоял, но и они ничего не сделали.

Общество защиты медицинских работников, однако, нашло для меня солиситора[9], и она присутствовала со мной на даче показаний в полицейском участке Хэрроу. Прошло почти 11 месяцев с коронерского расследования и почти десять с моего появления в Генеральном медицинском совете, но даже теперь мне постоянно напоминали о деле. Как бы то ни было, подробности работы с мистером Хьюзом начали тускнеть в памяти. Мои близкие приехали вместе со мной, но их не пустили в участок, и пока меня допрашивали, они были вынуждены ждать в кафе в соседних торговых комплексах.

Полицейский участок Хэрроу, 20 и 26 сентября 2011 года

Нас проводили в комнату для проведения допросов, где был приготовлен диктофон. Меня предупредили, что я не обязан ничего говорить, но все сказанное будет записано и использовано в качестве доказательства на суде. Если позже я скажу в свою защиту что-то, не упомянутое во время этого допроса, это не будет принято во внимание. Один из детективов попросил меня повторить предупреждение, чтобы удостовериться, что я все правильно понял. Это была вовсе не возможность выпить чаю с офицерами, а допрос, продолжавшийся до тех пор, пока я не оказался на грани нервного срыва. Для проводивших допрос это была возможность продвинуться по карьерной лестнице: обвинительный приговор мог помочь получить более высокое звание.

Офицеры полиции перед допросом были не просто агрессивными, а откровенно враждебными. Их тон дал ясно понять, что обстановка, в которой мне придется отвечать на вопросы, приятной не будет.

Я понял, что устно на вопросы лучше не отвечать: из-за стресса и неспособности просматривать письменные заметки человек может сделать недостоверные заявления. Лучше всего убедить полицейских предоставить вопросы в письменном виде, ответите на которые вы тоже на бумаге, — в таком случае, прежде чем сдать записи, можно проверить достоверность каждого слова и проконсультироваться с юристом.

Выяснилось, что я допустил ошибки в ответах на протяжении почти девятичасового допроса. Расшифровку моего допроса целиком зачитали в суде, а затем провели анализ моих показаний, по результатам которого я оказался лжецом.

* * *

Меня допрашивали два дня, и я узнал, что подозревают не только в непреднамеренном убийстве, но и в даче заведомо ложных показаний. Подозрения в лжесвидетельстве были связаны со словами о времени изучения мной результатов компьютерной томографии, которые я сказал во время коронерского расследования.

Допрос продолжался до позднего вечера первого дня. Только после того как сопровождавшая меня солиситор заметила, что показания, полученные в результате настолько долгого допроса, могут быть неточными, офицеры посчитали нужным прекратить процедуру. Меня обязали вернуться через шесть дней.

— Тебя могут преследовать в судебном порядке, если это их цель, но не затравливать, — сказал мне друг, выдающийся барристер из Нигерии, к которому я обратился за советом по телефону.

К тому моменту я понял, что вероятность обвинительного приговора стала гораздо выше, чем в самом начале. Подсудимого, которого подозревают не только в непреднамеренном убийстве, но и в лжесвидетельстве, будут воспринимать как лжеца. Каждое сказанное слово будут тщательно проверять на достоверность. Более того, дача заведомо ложных показаний влечет за собой более суровое наказание, чем непреднамеренное убийство.

Суббота, 22 октября 2011 года, 09:00

Прошло четыре недели с момента допроса в полиции. Я собирался ехать на обход в больницу Илинг, как вдруг в дверь позвонили. Кэтрин была в магазине. Я был дома один и все еще в халате. Я открыл дверь, ожидая увидеть почтальона, — иногда он доставлял почту в это время по субботам.

— Вы Дэвид Селлу?

Красиво одетая женщина лет сорока сунула мне в лицо диктофон.

— Эм, да.

— «Санди Миррор». Мне сообщили, что вас допрашивали в полиции в связи с подозрением в непреднамеренном убийстве. Я бы хотела, чтобы вы это прокомментировали.

Я в ужасе уставился на нее.

Меня охватили ярость и недоумение. Откуда она узнала о деле, кто дал ей мой адрес? Какое право она имела являться ко мне домой в такое время?

— Я не желаю обсуждать с вами ни это дело, ни что-либо еще, — сказал я, прежде чем захлопнуть дверь перед ее лицом и закрыться на ключ.

— Насколько я поняла, вы не желаете давать комментарии? — крикнула она напоследок.

Я дошел до гостиной и рухнул на диван. Через час, находясь в полном оцепенении, посмотрел на часы в попытке осознать важность произошедшего. Будучи не в состоянии поехать в больницу с утра, я отложил обход до обеда.

В воскресенье в «Санди Миррор» вышла статья — в ней сообщалось, что меня допрашивали в полиции, подозревая в непреднамеренном убийстве.

Не было ли это связано с тем, что запись моего допроса и все показания свидетелей по делу были переданы в Королевскую прокурорскую службу всего два дня назад?

Кто-то передавал конфиденциальную информацию прессе…

Казалось, что ни у кого нет никакой информации и никто не может дать совет или хотя бы подбодрить. Даже юристы не знали, чего ждать. В это тяжелое время меня очень поддерживали близкие. Дети старались приезжать чаще и советовали оставаться сильными. Кэтрин приглашала меня на долгие прогулки, следила за тем, чтобы я хорошо питался и достаточно спал.

Никто из коллег не понимал, насколько я травмирован. Возможно, следовало на какое-то время уйти с работы, но я знал, что буду постоянно переживать об исходе дела, поэтому продолжал работать. Приступая к серьезной операции, я гадал, что будет, если вдруг что-то пойдет не так, ведь от этого не застрахованы даже самые умелые хирурги. Теперь для этого было особенно неподходящее время.

Если у пациента будут осложнения, будет ли это использовано против меня?

Я прочитал, что врачи, переживающие расследование Генерального медицинского совета, часто совершают суицид. Очевидно, что те, за кем следит еще и полиция, особенно уязвимы.

У меня никогда не возникало желания покончить с собой: я знал, что близкие этого не вынесут, но прекрасно понимал, насколько сильное давление постегивало к этому других врачей.

Я обратился за помощью к коллеге, клиническому психологу-консультанту, который был невероятно добр ко мне. Он научил меня упражнениям для расслабления и рассказал, как правильно настроить себя на тревожные месяцы, ожидавшие меня впереди. Чтобы сократить травматический стресс, следовало не пытаться забыть о проблемах, а думать о них по чуть-чуть. Проще сказать, чем сделать. Я не мог перестать думать о событиях, последовавших за смертью пациента, полицейских допросах и отстранении от работы в больнице имени Клементины Черчилль после нескольких лет практики без нареканий.

Июль 2012 года

Мне позвонила солиситор и сообщила, что Королевская прокурорская служба изучила все доказательства, полученные в ходе масштабного расследования, и попросила полицию вынести вердикт. Она предупредила, что, если на этом этапе предъявят обвинение, меня могут арестовать. Она не знала, смогут ли меня выпустить под залог или же придется оставаться под стражей. Медицинский директор больницы Илинг заранее сообщил, что если будет предъявлено обвинение, то у них не останется другого выхода, кроме как отстранить меня от работы до решения суда.

В назначенный день мы с женой, двумя детьми и солиситором снова приехали в полицейский участок Хэрроу. Солиситором была белая женщина около 60 лет с короткими светлыми волосами. Когда нас вели по тускло освещенному коридору мимо грязных камер, я посмотрел на солиситора и по выражению ее лица понял, что следует ожидать худшего. Нас встретили младший детектив и его старшая по званию коллега. Их язык тела, молчание и подход к делу свидетельствовали о том, что они совершенно не беспокоились о моих чувствах и психологическом благополучии. Меня всегда учили избегать такого поведения, когда нужно сообщить пациенту плохие новости. Мне сообщили без преамбулы: «Королевская прокурорская служба доверила предъявить вам обвинение в непреднамеренном убийстве, совершенном 14 февраля 2010 года, и даче заведомо ложных показаний в коронерском суде 18 октября 2010 года». «Вам не нужно ничего говорить…» — сказал мужчина-офицер совершенно без эмоций.

Я посмотрел на солиситора, пытаясь понять, что делать, и она дала знак ничего не говорить.

— Мистера Селлу арестуют? — спросила она.

— Нет, но ему необходимо явиться в Магистратский суд Хэндона для предъявления формального обвинения. Пока мы не принимаем никаких мер, но если он не явится в суд или не выполнит одно из требований, мы придем и арестуем его, — сказала старший детектив.

* * *

Ничто не могло подготовить меня к этому моменту. В 1991 году в Сьерра-Леоне разразилась жестокая гражданская война, продлившаяся 11 лет. К счастью, отец умер до ее начала, но мать и родственники оказались в эпицентре военных действий. Кто-то из них был убит, кто-то серьезно ранен. Функционирующей медицинской службы там не было. Им пришлось жить в бушленде[10], чтобы спрятаться от воинствующих мародеров, которые убивали, калечили, насиловали и уничтожали собственность.

Я старался высылать им деньги, чтобы немного облегчить физические страдания, но с их психологическими шрамами ничего поделать не мог. Из-за своей беспомощности и чувства вины многие годы я испытывал посттравматический стресс.

Моя мать умерла вскоре после окончания войны от инсульта, и родственники считали это результатом психологической травмы, которую она получила.

Преодолев эти и другие сложности в жизни, я не мог вспомнить ничего, что могло бы сравниться со стрессом, испытанным теперь. Мне сообщили, что максимальное наказание за непреднамеренное убийство — пожизненное заключение, а если бы меня признали виновным еще и в лжесвидетельстве, я вполне мог бы провести в тюрьме остаток своих дней.

Получив медицинское образование, я посвятил всего себя тяжелой работе, чтобы стать хорошим хирургом. Лучше всего мотивировала на это возможность помогать людям.

Некоторые мои пациенты возвращались и благодарили за то, что я спас им жизнь. Эти слова значили для меня очень многое, но ничто не могло компенсировать боль, которую я сейчас испытывал.

* * *

Медицинский директор больницы Илинг предупредил, что, если будет предъявлено обвинение, меня точно отстранят от работы, но означало ли это увольнение? Я так не думал. В конце концов, я еще не был обвинен в каком-либо преступлении. Я гадал, что будет с женой и детьми, если это все же произойдет? У нас была ипотека, нужно было оплачивать счета. Оказалось, мы очень многое принимали в жизни как должное. Наши дети все еще пытались твердо занять свое место на рынке труда, и мы старались поддерживать их не только финансово, но и психологически, поскольку они переживали непростые времена. Кто будет заботиться о них? Кто будет лечить моих пациентов в больнице Илинг? Меня давно отстранили от работы в частной больнице, и всем своим пациентам я разослал письма, где говорил, что могу перевести их к коллегам, если они этого хотят. Конечно, они имели полное право самостоятельно выбрать хирурга. Я пообещал, что вернусь, но в глубине души понимал, что вернуться в частную медицину будет сложно, даже если с меня снимут обвинения. За годы работы я многого добился, но теперь все рушилось.

Глава 6

19 июля 2012 года

События, произошедшие в офисе исполнительного директора больницы Илинг и на следующем слушании в офисе Генерального медицинского совета в Манчестере, были, как ни странно, взаимосвязаны. Через два дня после предъявления мне обвинения я направился к исполнительному директору, чтобы объяснить ей произошедшее в полицейском участке. Ей помогал заместитель медицинского директора. Исполнительный и медицинский директора выполняют разные функции: первый отвечает за управление больницей, второй контролирует все медицинские аспекты. Меня сопровождала Кэтрин, которая, по словам исполнительного директора, «присутствовала на правах коллеги».

Из этого я сделал вывод, что коллег пускали на подобные собрания, а жен нет.

Из-за серьезности предъявленных обвинений исполнительный директор решила отстранить меня от работы «безотлагательно». Для начала на четыре недели, но срок мог быть пересмотрен. Она продолжила: «Отстранение — не дисциплинарное взыскание, а нейтральный акт, не имеющий отношения к дальнейшим решениям. Период отстранения будет полностью оплачен. Рекомендую воздержаться в этот период от входа на территорию больницы без разрешения от меня или медицинского директора».

Последнее предложение ранило особенно больно. Из всех больниц, где приходилось работать на протяжении карьеры, в Илинге я провел больше всего времени. Я пришел сюда ординатором, а в 1993 году, 19 лет назад, стал хирургом-консультантом.

Сотни раз в любое время суток я заходил на территорию больницы и даже проводил там ночи напролет, присматривая за пациентами в тяжелом состоянии. А теперь мне нельзя было приходить без разрешения.

По пути домой я был переполнен болью и чувством унижения.

* * *

Первое распоряжение о наложении ограничений на мою практику было зачитано 20 ноября 2010 года на втором слушании в Генеральном медицинском совете, последовавшем за коронерским расследованием. Это распоряжение пересматривалось в мае 2011-го, октябре 2011-го, феврале 2012-го и мае 2012-го. Меня вызывали на все собрания по пересмотру, но, следуя совету солиситора, я не посещал их, а просто соглашался с сохранением существующих условий. Как бы то ни было, вероятность изменения условий при отсутствии подвижек по моему делу была мала.

Теперь же дело сдвинулось с мертвой точки: девять дней назад полиция предъявила мне обвинения в непреднамеренном убийстве и даче заведомо ложных показаний. Генеральный медицинский совет, не теряя времени, вызвал меня в Манчестер на очередной пересмотр ограничений в работе. Из собственного опыта я знал, что слушания в Генеральном медицинском совете унизительны и травматичны.

Все изменилось в июне 2012 года — была основана Трибунальная служба практикующих врачей. Это было сделано в ответ на давнюю критику Генерального медицинского совета, который преследовал в судебном порядке, судил и наказывал врачей, совершивших врачебную ошибку. Генеральный медицинский совет продолжал устанавливать стандарты, которым обязаны были следовать представители профессии, и привлекать к ответственности тех, кто недотягивал до них. Трибунальная служба практикующих врачей взяла на себя функции суда, накладывала санкции и следила за их исполнением. Чтобы отделиться от Генерального медицинского совета, Трибунальная служба практикующих врачей стала занимать отдельные офисы. Важно отметить, что, хоть Трибунальная служба практикующих врачей и подчинялась парламенту, она зависела от Генерального медицинского совета и финансировалась им. Многие врачи считали, что все это сделано лишь для вида, и Трибунальная служба практикующих врачей — все тот же Генеральный медицинский совет, но с другим названием.

* * *

Мы с Кэтрин приехали в Манчестер за день до слушания и поужинали в китайском ресторане с нашим сыном Джеймсом, который был на последнем курсе медицинской школы. Мы рано легли спать, а в 08:30 уже были на месте, как нам и было указано. Когда будет слушание моего дела, мы не знали, и лишь после полудня нас проводили в большой зал, где заседал комитет. В плане задержек ничего не изменилось. Я снова назвал лишь имя и регистрационный номер. Это было похоже на тюрьму: здесь вас знают только по фамилии и номеру.

Я ждал вердикта и думал, что слушание — простая формальность.

— Если Королевская прокурорская служба решила начать уголовное преследование, она сделала это в интересах общественности и из-за реальной вероятности осуждения, — объяснил юрисконсульт.

Генеральный медицинский совет настаивал на аннулировании моей регистрации, барристер же, наоборот, — на том, чтобы я оставался в реестре с сохранением текущих условий до вынесения решения суда. Комитет принял решение убрать мое имя из реестра, тем самым полностью лишив возможности заниматься медициной. В письменном отчете Трибунальной службы практикующих врачей говорилось:

«Комитет принял во внимание принцип пропорциональности и нашел баланс между защитой общественности, общественными интересами и вашими собственными интересами и последствиями исключения из реестра. Комитет поставил в известность мистера Дженкинса [моего барристера], что, если Комиссия временных распоряжений сегодня аннулирует вашу регистрацию в реестре, больница может полностью отказаться от ваших услуг. Комитет считает, что, даже если вы будете лишены возможности вести медицинскую практику ввиду серьезности выдвинутых обвинений, интересы пациентов в любом случае должны стоять выше ваших собственных. Комитет полагает, что при сложившихся обстоятельствах аннулирование вашей регистрации служит обоснованной мерой».

Неудивительно, что всего через несколько дней я получил письмо от исполнительного директора больницы Илинг — в нем сообщалось, что контракт со мной расторгнут, поскольку я больше не состою в реестре, а значит, фактически не зарегистрирован как врач.

Я воспроизвел эту часть отчета Трибунальной службы практикующих врачей по двум причинам. Во-первых, мне предъявили обвинения в двух уголовных преступлениях, но пока не признали виновным ни в одном из них.

Согласно английским законам человек считается невиновным, пока его вина не доказана судом.

Во-вторых, как позднее выяснилось, исключение из реестра означало начало процесса, который оказался бы необратимым, даже если бы дело против меня потерпело неудачу в судах.

13 августа 2012 года

Согласно английскому закону практически все уголовные дела сначала рассматриваются в магистратских судах. Дела по более серьезным преступлениям затем передаются в суд Короны[11] либо для вынесения приговора после признания подсудимого виновным, либо для полного судебного разбирательства судом присяжных. Прежде чем передать дело в суд Короны, магистратский может принять решение по вопросам залога.

Магистратский суд Хэндона располагался на оживленной улице на северо-западе Лондона. Мы с Кэтрин нашли его за день до слушания. До него было сложно добраться на автомобиле, и мы хотели посмотреть, есть ли поблизости удобная парковка. Большая парковка нашлась у супермаркета прямо напротив здания суда. Новость о предъявленных мне обвинениях дошла до многих коллег, и в день слушания я получил много звонков с пожеланиями удачи.

Мы приехали ранним утром в понедельник и, к удивлению, увидели многих детективов, причастных к моему делу, совершавших покупки перед судом. Я не знал их, но солиситор, сопровождавшая нас с Кэтрин и Джеймсом, перечислила по именам.

За 45 минут до начала слушания мы решили войти в здание суда. Когда мы перешли дорогу и ступили на тротуар, солиситор, шедшая рядом с нами, слегка толкнула меня локтем и сказала: «Фотографы. Продолжайте идти и делайте вид, что не замечаете их».

Женщина, стоявшая примерно в 30 метрах от нас рядом с фотоаппаратом на штативе, отложила телефон. Думаю, кто-то узнал меня и сообщил ей. Она незамедлительно направила фотоаппарат с телеобъективом прямо на нас. Поскольку это был единственный вход в здание, пришлось пройти в полуметре от нее. Я слышал щелканье фотоаппарата. Она наверняка сделала сотни фотографий.

Жену и сына это явно смутило, и они подошли ко мне ближе. Джеймс положил руку мне на плечо, но я заметил это только на фото, выложенном позднее в Интернет. Ранее мои фотографии никогда не появлялись в газетах или онлайн, и я не знал, до какой степени пресса может вторгнуться в нашу частную жизнь. Я переживал из-за отрицательной публичности, с которой столкнулась моя семья в связи с событиями, не имеющими к ним непосредственного отношения.

Я узнал полицейских, допрашивавших меня, и увидел нескольких журналистов с блокнотами и ноутбуками, которые освещали дела того дня. Подозрения о том, кто передал описание моей внешности фотографу снаружи, подтвердились очень быстро. Посмотрев в окно, я увидел фотографа с ее оборудованием и место, где мы находились, когда она обратила на нас внимание.

Меня увели в клетку для подсудимых и закрыли дверь, назвали мое имя и дату рождения и попросили озвучить свой адрес. После этого были зачитаны два обвинения. Я не признал себя виновным. Меня отпустили под залог, и суд в Олд-Бейли был назначен на октябрь 2013 года.

2 октября 2013 года

Одним из наиболее неприятных аспектов суда надо мной была роль экспертов со стороны обвинения. Во-первых, не им было говорить, что бы они сделали на моем месте, как нужно было поступить в сложившейся клинической ситуации и что бы предпринял или нет ответственный хирург в моем положении. Во-вторых, врача должны судить по стандартам, актуальным на момент инцидента (опрос, проведенный всего через год после смерти мистера Хьюза, показал, что все принятые мной меры были типичной практикой в большинстве британских больниц).

Некоторые аспекты моего дела оказались слишком сложными для суда присяжных заседателей и выходили за рамки компетенции экспертов, поэтому были плохо ими объяснены.

Приведенный ниже диалог — между барристером со стороны обвинения и одним из экспертов со стороны обвинения по имени Майкл Келли — взят из записей, сделанных младшим солиситором. Я тоже вел записи.

Барристер: Зачем человеку с таким заболеванием компьютерная томография? Что она покажет?

Эксперт: На третьей странице глоссария дается определение компьютерной томографии. Она позволяет получить целую серию срезов брюшной полости, которые можно изучать на экране компьютера сверху вниз, от диафрагмы к тазу. Радиолог может сделать томографию в двух проекциях: горизонтальной и вертикальной. Это сложно, и консультация радиолога необходима. В заданном контексте томография покажет патологии в сигмовидной ободочной кишке, скопления жидкости и наличие свободного газа в брюшной полости. На томограмме видны и другие органы, например печень. Радиолог сообщит хирургу, что они в норме, поэтому, приступая к операции, он будет помнить об этом.

Он сделал короткую паузу, затем продолжил.

Эксперт: в случае дивертикулита компьютерная томография покажет, попали ли бактерии и газ в корень брыжейки сигмовидной ободочной кишки, и позволит увидеть, не попал ли газ в забрюшинное пространство. Определение забрюшинного пространства дается на девятой странице глоссария. Если это произошло — дело плохо. Компьютерная томография покажет скопления гноя. Они маловероятны, если времени прошло немного, как в случае с этим пациентом, однако хирург чувствует себя увереннее, если знает, что проводить обширные поиски скоплений нет необходимости. Кроме того, она может указать на альтернативные диагнозы, на что не всегда способна обычная рентгенография. Например, это может быть обструкция главных артерий, снабжающих кровью кишечник, которая известна как инфаркт брыжейки. Определение инфаркта находится на шестой странице глоссария. Это важно, поскольку в таком случае требуется другая операция. Однако если есть скопления свободного газа, этот диагноз исключен.

Барристер: В чем заключается лечение перфорации?

Эксперт: В случае серьезной перфорации пациенту требуется хирургическое вмешательство. Цель операции — устранить отверстие и очистить брюшную полость.

Барристер: Как можно устранить отверстие?

Эксперт: Удалить перфорированную часть сигмовидной ободочной кишки. Можно либо соединить свободные концы кишки, либо зашить нижний конец, переходящий в прямую кишку, а верхний вывести через брюшную стенку, то есть сформировать колостому. В таком случае возможна повторная операция, которая позволит вернуть нормальное строение кишечника. Выведение кишки через брюшную стенку называется операцией Гартмана (объяснение дано на пятой странице глоссария), а соединение двух концов кишки — первичным анастомозом (первая страница глоссария). Операция Гартмана безопаснее, так как связана с меньшей вероятностью протечки кишечного содержимого. Около 5 % первичных анастомозов пропускают содержимое кишечника. Первое, что настораживает в случае мистера Хьюза, — это колено. Его окружала большая гематома, а в ней может легко скопиться от полулитра до литра крови. Гематомы подвержены колонизации бактериями, находящимися в крови, из-за чего там развивается инфекция. Хирурги-ортопеды боятся этого, поскольку гематома находится в прямом контакте с металлическим имплантатом. Все может кончиться извлечением имплантата. В таком случае последнее, что вам нужно, — это протекающий анастомоз.

Эксперт обвинения высказал дикие предположения по моему делу, но никак их не обосновал.

Барристер: Если бы компьютерную томографию провели вечером 11-го числа, что бы она показала? (Имеется в виду четверг, 11 февраля, — день моей первой встречи с мистером Хьюзом.)

Эксперт: Ситуация была бы не настолько серьезной. Свободный газ, небольшое скопление жидкости, но воздуха в забрюшинном пространстве не было бы.

Когда эксперта попросили прокомментировать результаты печеночных проб пациента, он сделал вводящие в заблуждение заявления, не будучи специалистом по печени:

«Билирубин: показатель печеночной недостаточности; гамма-ГТ — это белок, который вырабатывается печенью и указывает на плохое состояние органа; низкий альбумин — это хороший общий показатель физиологического благополучия, но когда состояние человека ухудшается, его уровень снижается. В расшифровке результатов компьютерной томографии не говорится о проблемах с печенью, следовательно, хирург не мог знать о циррозе».

Эксперт даже высказал предположение, что повреждение печени произошло в результате задержки операции. Кроме того, мистер Келли добавил: «Причина повреждения печени — нарушение свертываемости крови».

Когда его попросили обобщить мою роль в лечении мистера Хьюза, он сделал это в выражениях, совершенно неприемлемых для эксперта в суде: «Мистер Селлу обязан был взять на себя заботу о мистере Хьюзе с того момента, как его к нему пригласили, и он не справился с этой обязанностью. В течение ночи и всего следующего дня он осуществлял медленное, расслабленное и неадекватное лечение, что даже для студента непростительно. По моему мнению, этой смерти, несомненно, можно было избежать. Вероятность смерти пациента в первую ночь составляла всего 2–3 %. Поведение Селлу служит примером грубой небрежности, и именно оно оказало решающее влияние на смерть мистера Хьюза».

Обеспокоенный этими оскорбительными заявлениями, мой барристер задал эксперту вопрос о его беспристрастности. Далее последовал диалог.

Барристер: Согласны ли вы, что обоснованная и справедливая критика действий мистера Селлу нацелена на то, чтобы определить, были ли его действия разумными, а не идеальными?

Эксперт: Да.

Барристер: И вы как эксперт должны оценивать его действия на перспективной основе?

Эксперт: Да.

Барристер: Воздержитесь ли вы от оценки его действий относительно того, что нам известно сейчас?

Эксперт: Да.

Барристер: Будете ли вы оценивать его поступки относительно того, что было известно ему на тот момент?

Эксперт: Да.

Барристер: Согласны ли вы, что операция — очень опасная процедура?

Эксперт: Да.

Барристер: Определяя, поступил ли этот врач разумно, согласитесь ли вы с тем, что другие врачи могли иначе взглянуть на ситуацию и пойти иным путем?

Эксперт: Да.

Барристер: И тот факт, что другие врачи могли иметь другие взгляды и пойти другим путем, не делает подсудимого виновным в грубой небрежности?

Эксперт: Все верно.

Несмотря на эти слова, эксперт не был готов изменить свою точку зрения.

Эксперты были не вправе называть мои предполагаемые действия (или бездействие) грубой небрежностью. В ряде случаев их подталкивал к этому барристер со стороны обвинения. Присяжные заседатели, а не эксперты должны были определить, допустил ли я грубую небрежность. Именно это и был главный вопрос, который им предстояло обдумать.

Судья, однако, не прояснил этот момент.

По моему мнению, судья не должен был позволять экспертам рассуждать о том, что не входило в их область знаний.

Медицинский эксперт обвинения сказал, что вероятность смерти мистера Хьюза после полостной операции составляла 2,6 %, но он не учел сопутствующие заболевания пациента и недавно перенесенную им серьезную операцию.

Тем не менее свидетельские показания двух экспертов со стороны обвинения, которые не были специалистами в области статистики, безоговорочно приняты во внимание. Мне было очевидно, что риск смерти пациента составлял как минимум 30 %: каждый третий пациент с перфорацией кишечника умирает, какой бы качественной ни была оказанная помощь. Я несколько раз говорил об этом своей команде юристов, но мои слова были проигнорированы. Риск смерти мистера Хьюза был еще выше из-за недавно проведенной операции и цирроза печени.

Во время суда мистер Майкл Келли, один из экспертов со стороны обвинения, высказывал мнение относительно цирроза печени мистера Хьюза, хотя это было не в его компетенции. Судья принял все сказанное мистером Келли как факт. Давая показания, я выразил несогласие с точкой зрения мистера Келли, после чего удивленный судья прервал меня и спросил, возражаю ли я эксперту. Я вежливо ответил, что да, возражаю. Эксперты, как известно, просто выражают свое мнение и могут ошибаться. Мистер Келли сказал, что я оказал «расслабленное» лечение своему пациенту. Эти слова не только не были конкретизированы, но и использованы судьей в пояснениях к обвинительному приговору для описания моих действий.

Глава 7

5 ноября 2013 года

Присяжные заседатели вышли.

Каждый день перед входом в здание суда мы с Кэтрин прощались, понимая, что, если меня признают виновным, скорее всего, сразу же посадят в тюрьму. Мы подробно обсуждали практические аспекты: что надеть, сколько денег положить в карман и взять ли с собой сумку с самым необходимым? Чем ее наполнить? Что делать с банковскими картами?

Оглядываясь назад, я поражаюсь: никто не давал мне советов на эту тему. На протяжении всего судебного процесса я носил костюм, галстук и очки для зрения. У меня было с собой немного денег и обычные банковские карты. Я не носил сумку, но всегда брал блокнот и ручку, чтобы делать записи во время заседаний.

Врачей всегда просят объяснять и обосновывать пути, которыми они пришли к определенному диагнозу или решению, поскольку от этого может зависеть жизнь пациента.

Если хирург ставит диагноз «рак толстой кишки», это значит, что он обнаружил опухоль, сделал биопсию и направил материал в экспертную лабораторию, где описывают характеристики клеток, и отмечает, чем они отличаются от нормальных. Если он ставит диагноз «рак», то должен определить его злокачественность, основываясь на степени отличия клеток. Он устанавливает, локализован ли рак в месте зарождения или же успел распространиться на лимфоузлы. Хирург проведет дополнительные тесты, например компьютерную томографию, чтобы проверить, не распространился ли рак на другие органы, такие как печень и легкие, — на основании этого определяется стадия болезни.

Лечение зависит, помимо прочего, от степени злокачественности и стадии рака — зная их, можно делать прогноз. Например, высокозлокачественная опухоль, распространившаяся на другие органы, имеет худший прогноз, чем низкозлокачественная, которая не успела метастазировать. Поставить диагноз могут только высококлассные специалисты с образованием и опытом, необходимыми для принятия подобных решений. Если диагноз окажется неверным или пациент умрет, им придется нести ответственность.

Присяжные в уголовном процессе — обычные люди. Знания экспертов не должны влиять на принятие ими решения. Они лишь вынесут вердикт «виновен» или «невиновен», и закон не обязует их объяснять, на основании чего принято это решение, — нет никакой ответственности за несправедливый приговор.

* * *

Ожидание вердикта — непередаваемо волнующий процесс. Я сидел с юристами в кабинете неподалеку от зала суда. Они разговаривали друг с другом, чтобы скоротать время. Вынесение вердикта могло занять час, два или несколько дней, поскольку присяжным сказали, что у них достаточно времени для принятия решения. Каждый раз, когда в громкоговорителе раздавался шум, сердце начинало неистово биться (несмотря на бета-блокаторы): я боялся, что нас попросят вернуться в зал суда.

Наконец настал момент, когда нам сказали вернуться в зал номер один.

Мы заняли свои обычные места.

Было очевидно, что присяжным было сложно разобраться в моем деле. В первый день совещаний они объявили, что один из них невыносимо страдал от стресса, и попросили прервать совещание до завтра, что было позволено. На второй день они передали судье записку следующего содержания: «Два вопроса: 1) можете ли вы напомнить нам, о чем мы должны совещаться (доказательства); 2) должны ли мы опираться на закон или судить как простые люди?» (Sic!)

Вместо того чтобы четко ответить на эти вопросы, судья просто повторил указания, которые уже озвучивал. На третий день присяжные сообщили судье, что они вынесли вердикт по одному из обвинений, но не могли прийти к единогласному мнению по второму. Судья сказал, что его устроит решение, принятое большинством голосов. Мы снова вышли из зала суда, и, находясь в тревожном ожидании, я не знал, что делать: сидеть спокойно или ходить из стороны в сторону. Хотел обратиться к юристам и спросить их о возможном вердикте, но не решился. Они не давали никаких советов, но я заметил, что младший барристер принес толстую книгу «Бэнкс о приговорах» и положил ее на стол. Пытались ли они мне что-то сказать?

Я был в ужасе.

* * *

«Всех участников судебного заседания из зала номер один просим вернуться в зал суда», — передали по громкоговорителю.

За время судебного процесса количество людей увеличилось раза в четыре, и теперь некоторые были вынуждены стоять.

Я стоял между двумя надзирателями, у одного из которых были наготове наручники.

Тем, кто сидел, пришлось встать после двух ударов, предшествующих словам: «Всем встать! Суд идет».

Судья Никол занял свое место.

Председателя коллегии присяжных заседателей попросили встать, и служащий напомнил ему о двух обвинениях: даче заведомо ложных показаний и непреднамеренном убийстве в результате грубой небрежности.

— Подсудимый, встать! — скомандовали мне.

— Считаете ли вы подсудимого виновным или невиновным по первому обвинению — даче заведомо ложных показаний? — спросил служащий председателя.

— Невиновным.

Облегчение.

— Считаете ли вы подсудимого виновным или невиновным в непреднамеренном убийстве в результате грубой небрежности?

— Виновным.

— Вы сказали «виновным в непреднамеренном убийстве»? — переспросил служащий.

— Да.

Меня признали невиновным в лжесвидетельстве, но обвинили в непреднамеренном убийстве десятью голосами из двенадцати.

Чтобы присяжные признали подсудимого виновным, даже необязательно единогласное решение. Минимум, необходимый для этого, — 10 голосов из 12.

Я ничего не почувствовал. Адреналин, подпитывавший меня почти четыре года, иссяк, и я остался в состоянии, которое можно назвать эмоциональным параличом.

Заседание приостановилось. Судья удалился для рассмотрения приговора.

Я практически не сомневался, что из-за изменений в законодательстве, внесенных несколькими годами ранее, меня приговорят к тюремному заключению. До 2012 года большинство врачей, осужденных за грубую небрежность, получали условные сроки, но изменения в руководящих принципах вынесения приговора привели к тому, что все три врача, осужденные в 2012–2013 годах, отправились в тюрьму (все они принадлежали к этническим меньшинствам, хотя такие врачи составляют всего 20 % от всех врачей страны).

* * *

— Пока можете не вставать, — начал он.

Пока судья Эндрю Никол разъяснял приговор, что транслировался на весь мир, мне казалось, что более сильного унижения испытать невозможно.

— Дэвид Селлу, коллегия присяжных заседателей признала вас виновным в непреднамеренном убийстве Джима Хьюза в результате совершенной вами грубой небрежности, пока вы были его хирургом, — сказал он.

Далее он в общих чертах описал преступление: присяжные не поняли его, но признали меня виновным. Он продолжил: «В целом я удовлетворен тем, что суд Короны доказал свое соответствие установленным стандартам. Каждый из аспектов грубой небрежности был рассмотрен».

Действительно?

— …Даже если бы вы действовали быстрее, мистер Хьюз все равно мог умереть. В случае с полостными операциями на органах брюшной полости такой риск всегда присутствует…

«Прекрасно! — подумал я. — И вы еще говорите, что я виновен в его смерти?»

Затем, ссылаясь на отчет Эмпи, он сказал:

— Я рассмотрел положения закона, к которым обвинение привлекло мое внимание. Соглашусь, в вашем случае отсутствовала фальсификация медицинских записей, что было бы важным отягчающим обстоятельством. Однако в свидетельских показаниях коронеру и ответах на вопросы для расследования профессора Эмпи вы допустили множество ошибок. Все они дали лучшее представление о вас. Как уже сказал ваш защитник, вы не совершали этого преступления, и коллегия присяжных заседателей оправдала вас по второму пункту обвинительного акта. Но такое решение присяжных говорит о недостатке уважения к тем, кто принял участие в расследовании смерти мистера Хьюза.

Интересно, что сказал бы судья, зная, что отчет Эмпи недостоверен и в нем замалчивались все проблемы, упомянутые в анализе основной причины? Более того, поскольку прошло уже почти четыре года, неточностей в свидетельских показаниях было не избежать. Некоторые свидетели обезопасили себя, сказав, что многого не помнят.

— Вам 66 лет, ранее к суду не привлекались. Разумеется, я это учту. Доктор Уайтхед в своих свидетельских показаниях отметил ваши умения и достижения в хирургии. Я прочел характеристики, написанные многими вашими коллегами как из государственной, так и из частной больницы. Они одинаково высоко отзываются о вашем мастерстве и отношении к пациентам. Рассматриваемое дело совершенно не соответствует этой картине. Невозможно найти объяснение, почему было так…

Он сообщил, что моя карьера на этом окончена, и рассказал о последствиях, ожидающих меня и мою семью.

— Подсудимый, встать! Дэвид Селлу, за противозаконное убийство мистера Джеймса Хьюза я приговариваю вас к двум с половиной годам лишения свободы.

* * *

— Сколько лет вам дали? — спросил меня надзиратель, когда мы спускались по холодной лестнице в подвал.

— Два с половиной года, — ответил я, едва сдерживая слезы.

— Это не так плохо. Думайте о хорошем, — сказал он радостно. — Последнего парня, которого я вот так вел вниз, приговорили к 22 годам. Вас месяцев через 15 выпустят.

Думать о хорошем? Пятнадцать месяцев?

Позднее, читая книгу «Тюремный дневник. Том 1. Ад» о пути Джефри Арчера из клетки в зале заседания к камере в подвале Олд-Бейли, я понял, что надзиратели говорили это всем осужденным.

Тюремным надзирателям заключение представлялось неким отпуском, отдыхом от работы.

Запертый в камере, я был рад увидеть барристера и солиситора, которые вскоре пришли. Они пообещали встретиться на следующий день с моими близкими и подбодрить их.

— Вы здесь долго не пробудете, — объяснил барристер. — Тюремной системе не нравится нести ответственность за профессионалов вроде вас. Через две-три недели вас, скорее всего, переведут в тюрьму открытого типа, а через шесть месяцев выпустят с условием электронного отслеживания местонахождения.

Это была хорошая новость. Плохая состояла в том, что он не видел никаких оснований обжаловать приговор и не привел никакой причины, почему так считал.

Слишком травмированный, чтобы что-то говорить, я просто кивнул.

Во время заседаний мой барристер описывал меня как робкого человека, и я не знал, как это воспринимать. Многие пациенты говорили, что мое спокойное поведение нравится им больше напористости некоторых других хирургов, которых они встречали. Знакомый юрист предупредил, что, если я проиграю дело, мне следует воздержаться от споров с барристером по поводу обжалования приговора — он воспримет апелляцию как знак своей неспособности обеспечить адекватную защиту.

Как бы то ни было, меня не могли не посещать следующие мысли:

«А как же манера ведения моего дела? Все медицинские вопросы были предельно упрощены для присяжных. Действительно ли судья считал мистера Келли надежным экспертом? Присяжные сказали, что не поняли обвинение, но не получили адекватного разъяснения. Судья ссылался на отрывки из отчета Эмпи, чтобы доказать мою вину, однако не ставил под сомнение компетентность и беспристрастность тех, кто проводил расследование. Были ли мои действия справедливо оценены относительно преобладавших в то время стандартов медицинской практики?»

Я считал, что нет.

Глава 8

Меня перевезли из Олд-Бейли в тюрьму в так называемом автозаке, или тюрьме на колесах. Возможно, вы видели, как фотографы бегут за такими машинами, тыча фотоаппаратами в окна, в погоне за снимками знаменитых преступников. Автозак ждал во дворе суда, меня привела к нему надзирательница, одной рукой держа сигарету, а другой — меня, закованного в наручники. Я оказался в машине с толстыми укрепленными стенами и стеклянным окном, через которое надзиратели могли наблюдать за заключенным, не открывая дверь. Через крошечное зарешеченное окно можно было смотреть на улицу. Сидя на металлической скамье и глядя на улицу через окно с решеткой, я впервые за много лет заплакал.

Что со мной произошло?

Теперь я был обычным преступником. Меня признали виновным в непреднамеренном убийстве, но оно не было похоже на другие.

Покойный был пациентом, доверившим мне свою жизнь в момент, когда был особенно уязвим. Я не только не спас его жизнь, но и забрал ее. Это антитеза медицине, нарушение священной клятвы Гиппократа. Многие врачи, вопреки общепринятому мнению, не дают эту клятву. Со времен Гиппократа медицина и общество изменились до неузнаваемости. Клятва запрещает такие практики, как аборт и эвтаназия, которые законны во многих странах, хоть и вызывают споры. На выпускном в медицинской школе декан зачитал свод правил, включавший пункт «делать для пациентов все возможное». Декан подчеркнул, что это идеалы, которым мы должны стараться следовать, когда будем допущены к медицинской профессии. После этого он пожал руку каждому выпускнику и сказал: «Я допускаю вас».

Многие положения клятвы Гиппократа, хоть я и не давал ее, определяли мою работу с тех пор, как я пришел в профессию.

Из головы не выходило слово «убийство». Оно вызывало видения, где я вводил пациенту смертельный коктейль из препаратов или отрезал ему голову скальпелем. Я был сбит с толку. Я пришел в профессию, чтобы спасать жизни, но, как и любому другому врачу, мне не всегда это удавалось. Иногда смерть невозможно предотвратить. В случае с мистером Хьюзом, согласно обвинительному приговору, я лишил его жизни. Убийство нарушало еще одну максиму: primum non nocere, или «прежде всего — не навреди». Я подвел своего пациента. Мне было жаль его и его близких, и я знал, что всегда буду разделять их скорбь.

Но была ли тюрьма правильным способом наказания работников сферы здравоохранения, чьи пациенты умерли? Они ведь не имели злого умысла, не относились к своим обязанностям безответственно.

Сможет ли медицина выносить такие же уроки из смертей и нефатальных осложнений, как авиация, где все инциденты тщательно расследуются и обнаруженные ошибки становятся уроком для всех? Никого не обвиняют, никому не угрожают, никакие санкции не накладываются. Конечно, это не означает, что преступные действия останутся безнаказанными.

Пытаясь не паниковать по дороге в тюрьму, я думал о том, что меня беспокоило. Я давно перестал получать зарплату, но счета все равно нужно оплачивать; у меня не будет доступа к банковскому счету в течение следующих месяцев, и нужно передать близким все данные. Уверенности, что накоплений для обеспечения семьи будет достаточно, не было. Унижение, которому меня подвергли, тревожило и выбивало из колеи. Я представлял себе пресс-конференцию у здания Олд-Бейли и сотрудников Королевской прокурорской службы, которые, хлопая друг друга по плечу и радуясь успешному показательному обвинению, обсуждали, насколько чудовищным было мое отношение к мистеру Хьюзу.

Я знал, что многие коллеги сочувствуют, однако те, кто видел во мне соперника, будут только рады. Мы с моими близкими теперь были изгоями общества, и я понимал, что понадобится много времени, чтобы это изменить. Мы прожили в нашем доме более 20 лет и заслужили уважение соседей, которые знали, что мы работаем в сфере здравоохранения. Что они подумают теперь?

* * *

Автозак остановился. Я услышал крики и стуки. Зазвенел ключ, и кто-то сказал: «На выход».

Я оказался перед крупным надзирателем, которого раньше не видел.

— Белмарш[12], — поприветствовал он нас.

После того как я прошел через серию металлодетекторов и рентгеновских сканеров, мне предстоял полный личный досмотр с раздеванием. Мне сказали широко расставить руки и ноги (к счастью, ректальный и другие внутренние осмотры не понадобились). Это было необходимо, чтобы не дать заключенным пронести в тюрьму контрабанду, включая наркотики.

Утром я пришел в суд в костюме. При мне были часы, кошелек, где лежало 120 фунтов стерлингов банкнотами по 20 фунтов, обычные банковские карты, ремень и очки. Еще были блокнот и ручка — я приносил их на каждое заседание, чтобы делать записи.

Раньше я видел фотографии подсудимых, которые приходили в суд в день вынесения приговора с чемоданом, полным вещей первой необходимости. Он был нужен на случай, если подсудимого признают виновным и сразу же направят в тюрьму.

Мысль о том, что меня все-таки заключат в тюрьму, возникала каждый раз, когда присяжные уходили в совещательную комнату для обсуждения вердикта. Прекрасно понимая, что могу отправиться в тюрьму, я все равно просто не мог заставить себя приходить в суд с заранее собранным чемоданом.

Мне позволили оставить часы, трусы, носки, ботинки и очки, но все остальное забрали, сказав, что конфискованные вещи подпишут и обязательно вернут в день освобождения. Я мог попросить, чтобы их отдали моей семье. Деньги тоже изъяли, и надзиратели объяснили, что положат их на мой счет, и я смогу пользоваться ими в тюрьме. Как получить деньги и на что их тратить, обещали рассказать позже. Мне выдали два прозрачных пакета, в которых были два красно-коричневых спортивных костюма, постельные принадлежности, полотенца и простейшие средства личной гигиены вроде куска мыла, зубной щетки и пасты. После того как я надел тюремный спортивный костюм, мое превращение в заключенного было завершено. Не нужно было зеркало, чтобы увидеть, как нелепо я выгляжу. Я и чувствовал себя так же — унижение крепло еще с зала суда.

Меня заперли в комнате, похожей на холодильник. Надзиратели не говорили, куда меня направят потом, поэтому приходилось быть терпеливым. Больше чем через час высокий надзиратель, который вполне органично смотрелся бы в армии, открыл дверь, сказал взять пакеты и идти за ним. Мы прошли мимо десятков дверей, прежде чем оказались в конце коридора — мне велели сесть в углу и ждать дальнейших указаний.

* * *

Я гадал, что происходило с моей семьей — мне все еще слышался плач Кэтрин и детей в зале заседания в Олд-Бейли. Кто их утешил? Как они переживут мое заключение? Я вспомнил нашу с Кэтрин прогулку вдоль канала в Харфилде две недели назад — мы обсуждали судебный процесс и его возможный исход, оптимистично надеясь, что меня оправдают и у нас будет шанс продолжить с того момента, на котором мы остановились, прежде чем произошла эта печальная история.

Однако какой будет жизнь семьи, если меня посадят в тюрьму, мы не обсуждали.

* * *

Пришел дежурный (позже я узнал, что это был заключенный).

— Вам базовый набор или расширенный? У вас есть выбор между набором для курящих и некурящих.

Я смутился.

— О чем идет речь?

— Пройдет несколько дней, прежде чем у вас будет возможность купить закуски и все для чая и кофе, — объяснил он. — В базовом наборе есть чай, молоко, кофе, сахар, зубная паста и щетка, печенье и кое-что еще. В наборе для курящих есть еще табак и зажигалка. Я очень рекомендую базовый набор. Вам все это понадобится, а возможности купить в столовой не будет еще несколько дней.

Вначале я представлял себе тюремную столовую как некий магазин, в котором можно приобрести некоторые необходимые вещи вроде зубной пасты.

— Набор для некурящих, пожалуйста, — сказал я без энтузиазма.

— Вам нужно будет заплатить за него, но не сейчас и не наличными. Деньги спишут с вашего счета. Поставьте подпись вот здесь.

Через некоторое время передали набор. В тот вечер есть совсем не хотелось, но я был рад выпить чашку чая и почистить зубы перед сном.

* * *

Надзиратель, который привел меня, появился снова.

Я вздрогнул, когда он закричал: «Селлу!»

Он махнул рукой, и я пошел за ним в дальний угол, где на стене висел телефон.

— У вас есть право на один звонок близкому родственнику, — сказал он. — Кому вы хотите позвонить?

— Жене, пожалуйста.

— Хорошо, — ответил он и дал мне листок бумаги и маленький карандаш. — Напишите ее номер.

Я написал номер мобильного телефона Кэтрин.

Надзиратель взял лист бумаги, набрал номер Кэтрин и подал мне трубку, оставшись стоять рядом.

— Это я, — сказал я.

Позднее Кэтрин сказала, что в первый вечер в тюрьме мой голос был подавленным, хоть я и старался скрыть свои эмоции и говорить как можно оптимистичнее. Она слишком хорошо меня знала, а я не хотел расстраивать остальных, признавая, что это худший день в моей жизни.

— Все это действительно ужасно и унизительно, — сказал я. — Как остальные себя чувствуют?

— Все в шоке, как ты понимаешь, но мы поддерживаем друг друга и доведем это дело до конца, — сказала она. Я был рад уверенности в ее голосе. — Завтра Том [ее брат] и твой брат Дэнис поедут вместе со мной и детьми к барристеру, чтобы обсудить дело, и я в подробностях напишу об этой встрече сразу после ее завершения.

Цифровой дисплей на телефонном аппарате показывал остаток денег на карточке надзирателя, и цифра стремительно уменьшалась.

— Ты ел?

Надзиратель посмотрел на меня, и по его нахмуренным бровям и шарканью ног я понял, что мое время почти вышло.

— Да, — ответил я, решив не описывать мерзкую размазню, которая якобы была овощным пюре.

— Будь сильным. Вместе мы все преодолеем. Узнай, как можно тебя навестить. Мы тебя очень любим и поддерживаем, — сказала Кэтрин как раз в тот момент, когда офицер протянул руку подобно родителю непослушного ребенка.

Я отдал ему телефонную трубку, а он мне — листок с номером телефона Кэтрин.

Я вернулся на свой стул.

* * *

— Идите за мной.

Я посмотрел на часы. Было около 21:30. Молодой усатый офицер в очках, похожий на Граучо Маркса[13], указал на мои пакеты на полу и сказал: «Оставьте их здесь».

Еще несколько дверей открылись и закрылись, прежде чем я оказался в маленькой комнате с тусклым освещением.

Выходя, он закрыл за собой дверь. Персонал тюрьмы открывал и закрывал двери бесчисленное количество раз за день — это уже стало своеобразным ритуалом. «Отсюда не сбежать», — подумал я и сел на узкую скамью, уставившись на трубу системы отопления вдоль стены.

В комнате больше никого не было, и я закрыл глаза, вспоминая события дня.

Примерно через полтора часа еще один надзиратель крикнул: «Селлу!» Он привел меня к кабинету с надписью «Врач» на двери. Впервые я понял, чего мне ждать.

Хорошо одетый темнокожий врач в полосатом костюме поднялся, когда я вошел, и указал мне на стул.

— Я один из тюремных врачей.

— Здравствуйте, — сказал я, опускаясь на стул.

— Как вас зовут? — спросил он, глядя на монитор компьютера.

— Селлу, — ответил я. — С-Е-Л-Л-У, Дэвид Селлу.

Двигая компьютерной мышкой по столу, он спросил:

— Из какого суда вас привезли?

— Из Олд-Бейли.

— Хорошо, — ответил он. — Я задам несколько вопросов. Не торопитесь, потому что я вношу все ответы в компьютер.

Он попросил назвать дату рождения, домашний адрес, семейное положение, а затем спросил:

— Есть ли у вас какие-либо заболевания?

— Да, гипертония.

— Какие препараты вы принимаете?

— Ирбесартан, но дозировку не помню. Бисопролол, пять миллиграммов раз в день — кардиолог сказал удвоить дозу два с половиной миллиграмма, которую я принимал раньше, чтобы успокоить нервы во время суда. Фелодипин, два с половиной миллиграмма раз в день, а еще симвастатин, 40 миллиграммов, если не ошибаюсь.

— Курите?

— Нет.

— Пьете?

— Да, около 140 граммов в неделю, — ответил я, гадая, что сказала бы жена, услышав это. Во время судебного процесса я пил более 280 граммов в неделю, и Кэтрин просила не налегать на алкоголь. Я понимал, что в течение следующих месяцев мне не позволят употреблять спиртное, и был готов к этому.

— Вы употребляете наркотики? Кокаин, героин, марихуану?

— Нет.

— Есть ли психические заболевания? Депрессия, тревожность, шизофрения?

— Нет, но после того, что мне пришлось пережить, любой испытывал бы тревожность и впал в депрессию.

— Понимаю. Самоповреждения?

— Нет.

— Кто вы по профессии?

— Врач.

— В какой области?

— Колоректальная хирургия, — ответил я. — Я был колоректальным хирургом-консультантом.

Он убрал руку с мышки и с интересом посмотрел на меня. Я кратко пересказал события, приведшие к моему заключению, и сказал, что меня посадили на два с половиной года.

— Вас выпустят через пятнадцать месяцев.

Затем он рассказал, почему представители нашей профессии должны всегда оставаться начеку. Он сам был вовлечен в неприятный инцидент: его позвали к душевнобольному пациенту, но к моменту, когда он оказался на месте, тому уже оказал помощь другой врач. В отчете говорилось, что он отказался принять срочный вызов. Ему удалось доказать свою невиновность, хотя он вполне мог оказаться в беде.

— Думаю, вас можно поместить в обычную камеру, — сказал он. (Несколько лет назад каждого нового заключенного в первую ночь помещали в камеру для суицидников.)

Позже я узнал, что в обычных камерах находилось трое заключенных. Будь у меня выбор, я предпочел бы одиночную камеру. Но как бы то ни было, я понимал, что решение принимает не врач.

Он взвесил меня, измерил артериальное давление, пульс и температуру.

— У вас давление поднялось до 160/108, — сказал он и взял пустой бланк из стопки на столе. — Что ж, я не удивлен: был тяжелый день. Я распоряжусь, чтобы вам дважды в день измеряли давление, и назначу анализы крови на завтра.

Он обнадежил меня, написав об этом в бланке.

— Я назначу вам амлодипин вместо ирбесартана и фелодипина. Прием бисопролола и симвастатина можете продолжить.

Новоприбывшим заключенным было запрещено проносить в тюрьму даже рецептурные лекарства, они изымались при личном досмотре.

Я не брал с собой никакие лекарства, к тому же врач решил изменить мой план лечения.

— Человеку с вашим статусом здесь будет непросто, но вы должны постараться. Я к вашим услугам, и если понадобится помощь, не стесняйтесь попросить надзирателей привести вас ко мне, — сказал доктор Э.

Уже ночью в сопровождении надзирателя в мою камеру пришла медсестра и принесла недельный запас препаратов.

— Вы должны оставлять запрос о новом запасе как минимум за два дня до окончания старого, — предупредила она меня.

— Почему нельзя просто приготовить новый запас лекарств дней через пять или шесть?

— Это тюрьма, знаете ли, здесь свои порядки.

Неожиданно было услышать такие слова от медицинского персонала тюрьмы, который, насколько я понимал, должен был оказывать заключенным медицинские услуги такого же уровня, как и свободным людям. Как бы то ни было, встреча с доктором Э. меня подбодрила, и в тот вечер я обрадовался хотя бы тому, что мои проблемы со здоровьем будут под контролем.

Глава 9

Меня определили в камеру в третьем корпусе. Она располагалась на самой вершине лестницы, в самом дальнем конце третьей площадки. Я быстро взглянул на две именные таблички у двери: на каждой было указано имя и личный номер заключенного, а также имя личного надзирателя. Я нервничал, ожидая, когда офицер откроет тяжелую металлическую дверь, отойдет в сторону, чтобы впустить меня, и снова закроет ее.

Потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли.

Камеру можно было измерить шагами: три в ширину и пять в длину. Очевидно, что она предназначалась для двоих, но теперь здесь должны были находиться трое. Слева стояла односпальная кровать, а справа — двухъярусная. Между кроватями — маленький стол. У дальней стены стоял стул. На настенных полках были одежда, несколько книг, пластиковые тарелки, миски и столовые приборы. На столе стояли телевизор и электрический чайник. У входа располагалась раковина, а на полу под ней — большое открытое черное ведро с остатками пищи.

Между односпальной кроватью и раковиной было отведено место для крошечной кабинки с унитазом. Дверь в нее находилась высоко от пола, и всем было видно, занято ли отхожее место. Занавески на окне не было, его приоткрыли в попытке проветрить камеру. В тот ноябрьский вечер в камере было холодно. Один обитатель лежал на односпальной кровати, а другой — на нижнем ярусе двухъярусной. Я понял, что верхний ярус предназначался мне.

— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Дэвид.

Прошло несколько секунд, прежде чем каждый просто поздоровался. Затем они представились Джоном и Клайвом.

Как только заключенные получают еду, их запирают в камере, поэтому несъеденная пища остается в камере до следующего утра.

Я не знал, сколько времени они уже провели в камере, но понимал, что третий человек в таком крошечном помещении не был желанным гостем. Пытаясь расположиться, я кое-как рассовал свои пакеты под кроватями: там было мало места, потому что уже лежали вещи других заключенных. В одном из моих пакетов лежали две простыни, одеяло и полотенце, и я стал застилать постель, на которой предстояло спать. Простыня едва прикрывала матрас, и я понял, что, как только лягу, она сразу же съедет. Матрас и подушка представляли собой тонкий кусок жесткого пластика. Все спали головой ко входу: у окна было слишком холодно. К тому же телевизор стоял на столе, и смотреть его можно было только в таком положении.

Клайв, заключенный с нижнего яруса кровати, поднялся и освободил мне одну из полок на нашей стороне камеры для туалетных принадлежностей и других вещей. Я достал зубную щетку, пасту, кусок мыла и полотенце. Это был долгий день. Все, чего мне хотелось, — лечь в постель, и я даже не думал о том, переживу ли следующий день. Меня мог убить либо шок, либо другой заключенный. Смерть в тюрьме — нередкое явление.

* * *

Тяжелее всего в тюремной жизни было делить ограниченное пространство с незнакомыми людьми. Гораздо позднее я понял, что в правильном окружении компания может облегчить время пребывания за решеткой. Возможно, это даже лучше, чем находиться в одиночной камере более 22 часов в сутки. Однако я не понимал, почему нужно было делить настолько маленькое пространство. Количество заключенных превышало норму, поэтому единственным вариантом было селить по несколько человек в одну камеру. Почти во всех тюрьмах большинство камер рассчитаны на одного заключенного и только некоторые — на двух. Когда тюрьма была переполнена, одноместные камеры превращались в двухместные, а двухместные становились трехместными.

Некоторые заключенные считали, что необходимость делить камеру с другими была дополнительным наказанием. Вероятно, это был способ оптимизировать работу скудного тюремного персонала: практически во всех тюрьмах был недостаток надзирателей. Надзирателям было проще, если в каждой камере содержалось несколько человек, а общее число камер было небольшим. Наконец, тюрьме нужны были одиночные камеры для некоторых заключенных. Осужденные за терроризм, например, могли завербовать других заключенных и поднять бунт, поэтому они содержались в одиночных камерах, чтобы надзиратели могли контролировать их. Поскольку свободного места было мало, нашелся единственный подходящий способ освободить камеры для таких заключенных — селить других по несколько человек.

Закон запрещал заставлять заключенных есть, спать и ходить в туалет в одном и том же месте, но никому не было до этого дела.

* * *

Я почистил зубы, помочился и вымыл руки. Мне предстояло найти ответы на многие вопросы, но пока больше всего беспокоили три вещи: как залезть на кровать и слезть с нее, когда гасят единственную лампу дневного света, которая была прямо надо мной, и когда выключают телевизор.

К верхней койке была прикручена металлическая лестница, но ее нижняя ступенька была примерно на уровне моей груди. Чтобы поставить туда ногу, нужно было либо быть акробатом, либо сначала встать на стул. Я лег в постель и хотел скорее заснуть, но свет и телевизор все еще были включены. Выключатель был у двери, и тому, кто хотел выключить свет, пришлось бы подняться с кровати.

Джону было за 30. Это был крепкий мужчина с бритой головой. Клайв, среднего телосложения, с короткими светлыми волосами, был на два-три года старше Джона. Оба лежа смотрели телевизор.

— Когда выключают свет и телевизор? — устало спросил я, натягивая одеяло на голову.

— Последний, кто ложится спать, выключает свет и телик, — ответил Клайв с нижнего яруса. — Не забывай, что выключить свет или телевизор с кровати не получится, поэтому, если ложишься последним, нужно подойти и все выключить.

— А потом вернуться в кровать в темноте, — добавил Клайв.

Джон все еще был приклеен к телевизору, поэтому шанса, что его скоро выключат, не было. Резкий свет лампы дневного света над кроватью бил в глаза, и я не высовывал голову из-под одеяла, надеясь заснуть.

Я оказался в тюрьме категории «А», запертый в камере с незнакомцами. Во время чистки зубов я заметил тревожную кнопку под выключателем, на табличке рядом было написано: «Использование без необходимости влечет незамедлительное наказание».

Кнопка тревоги в камере располагалась очень близко к выключателю, и заключенные часто случайно нажимали на нее, когда хотели включить свет в темноте.

Я подозревал, что сокамерники относятся ко мне с подозрением, ведь они не знали, кто я и почему оказался в тюрьме.

Мне разрешили оставить часы, и я периодически поглядывал на время и на Джона, пытаясь понять, скоро ли он выключит телевизор и свет. В два часа ночи с его кровати послышался громкий храп — он уснул перед телевизором. Я свесился с кровати, чтобы посмотреть на Клайва: тот тоже крепко спал.

Я попытался спуститься по лестнице. Эта задача оказалась сложнее, чем я предполагал. Кровать скрипела, пол был ужасно холодным, и я изо всех сил старался запомнить, как идти обратно в этом крошечном помещении, заставленном вещами. Выключив свет и телевизор, я подошел к кровати, не понимая, как забраться. Это было непросто, но я все же вскарабкался и попытался заснуть.

Даже в такой поздний час из других камер раздавалась музыка, а во дворе выли сторожевые псы. Периодически кто-то стучал по стенам, выкрикивая ругательства. Думаю, в ту ночь я проспал не больше часа. К тому же окна выходили на восток, а поскольку занавесок не было, я проснулся на рассвете из-за яркого солнца.

* * *

Будильник зазвенел в 07:15. Он звенел в одно и то же время каждый день. Услышав его, мы были обязаны встать с постели, заправить ее и одеться — в халатах и тапочках выходить за пределы камеры было нельзя. Я вылез из постели и неуклюже спустился. Джон пошел к раковине, Клайв включил телевизор и занял туалет. Он явно не просто мочился или пускал газы — об этом свидетельствовал неприятный запах, напоминавший вскрытие кишки в операционной. Харканье у раковины продолжалось пять минут, пока я заправлял постель. Я удивился, как не упал с такой узкой кровати, хотя, конечно, спал совсем недолго.

Через пять минут Клайв поменялся местами с Джоном, а я, решив, что один спортивный костюм будет служить мне пижамой, переоделся в другой. За сутки без душа я чувствовал себя липким и грязным. В камере душа не было, и я не знал, какие были возможности для мытья, кроме общей раковины. У меня были лишь ботинки, в которых меня привезли, но сокамерники сказали, что они не подходят для тюрьмы. Любой человек в красивой одежде или обуви становился объектом для травли. Мне нужны были кроссовки, но никто не сказал, как их получить.

— У тебя есть время до восьми, если хочешь пойти на зарядку, а потом нужно будет работать, — сказал Джон. — Я здесь уже четыре недели, но до сих пор понятия не имею, что нас может ждать сегодня.

Последнее предложение не вселило в меня уверенность.

— Когда раздается звонок будильника, ты встаешь, умываешься, одеваешься и заправляешь кровать. Некоторые вертухаи[14] заходят проверить, заправлены ли постели и чисто ли в камере. Если их что-то не устроит, жди беды. Понимаешь, о чем я? А еще позавтракай, если тебе хочется, — посоветовал Клайв.

Я начинал понимать, что он имел в виду.

Я пошел в туалет последним, и когда вышел, окно было открыто настолько широко, насколько позволяла решетка. К тому моменту вонь исходила не только из туалета, но и от начавшей разлагаться еды в ведре под раковиной. Было начало ноября, и из-за открытого окна сразу становилось холодно. Я вымыл руки и почистил зубы. Я старался перемещаться по камере как можно осторожнее, чтобы не столкнуться с Джоном и Клайвом. Я позавтракал хлопьями из базового набора, и мне хватило горячей воды в чайнике для чашки кофе. Мне многому предстояло научиться.

* * *

Около восьми раздался звон ключей у двери нашей камеры, вошел надзиратель и крикнул: «Зарядка?» Он по очереди посмотрел на каждого из нас, и я оказался единственным, кто принял его предложение. Надзиратель обратился непосредственно ко мне: «Тогда идите прямо сейчас. У вас около 45 минут». Я пробыл в камере уже 13 часов и радовался возможности выйти на улицу, несмотря на очень холодное утро.

Зарядку в тюрьме проводили не каждый день, а лишь когда было достаточно надзирателей и позволяла погода.

Я встал в длинную очередь из заключенных, ожидавших, когда их досмотрят надзиратели.

Двор для зарядки был размером с два теннисных корта. Он находился между двумя крыльями здания и был окружен металлическим забором с метрами колючей проволоки. Натянутая сверху проволочная сетка предотвращала возможность забросить с улицы наркотики и запрещенные предметы. В центре был газон, окруженный асфальтированной дорожкой. Никаких тренажеров не было, и заключенные просто ходили по кругу в течение всего отведенного времени. По какой-то необъяснимой причине все ходили по направлению против часовой стрелки с разной скоростью. Кто-то шел медленно, разговаривая со знакомыми, а кто-то шагал очень быстро. Периодически кто-то останавливался и делал вид, что завязывает шнурки, на самом деле незаметно подбирая что-то с земли. Я видел, как один заключенный передал другому маленький пакет во время невинного, на первый взгляд, рукопожатия. Нам запрещали стоять у зданий, и надзиратели велели продолжать ходить.

Я ходил один, но ко мне подошли несколько заключенных, чтобы поздороваться и представиться. Через 45 минут зазвонил звонок, и мы все направились ко входу. Нас опять обыскали, и в 08:45 я уже снова был в камере. Мои сокамерники сидели на кроватях и смотрели утреннее шоу. Я был рад прогуляться, несмотря на холод.

* * *

Цель программы индукции новых заключенных состояла в ознакомлении их с распорядком, правилами и ожиданиями. Нам дали заполнить как минимум десять анкет. Кто-нибудь из персонала подходил к каждому участнику программы и спрашивал, нужна ли помощь. Вскоре я понял, что многие заключенные не умели читать и писать. Хотя я сам был сыном неграмотных африканских родителей, это шокировало меня.

У надзирателя была коробка, где лежало более 50 синих ручек длиной около пяти сантиметров. Писать ими было очень неудобно — настолько они коротки.

— Возьмите ручку и обязательно верните ее, когда закончите заполнять анкеты, — сказал надзиратель.

Я взял ручку. Сидевший рядом заключенный взял ручку, поводил ею по бумаге, пожаловался, что она не пишет, и взял вторую. Когда человек, раздававший ручки, отвернулся, заключенный подмигнул мне и засунул одну из ручек в носок.

— Носки не проверяют, — сообщил он мне доверительно.

Я был новичком в этой системе и соблюдал осторожность. Не хотелось быть пойманным на воровстве ручки, хоть она и была очень нужна.

— Сначала поговорим о телефоне. Этот вопрос очень беспокоит заключенных, — сказал надзиратель, дойдя в лекции до раздела, посвященного общению.

Он объяснил, что такое телефонный кредит. Он измерялся единицами, равными одному фунту стерлингов, и каждый заключенный мог заказать столько единиц, сколько хотел (разумеется, в пределах суммы, которую мог потратить). От телефонных карточек давно пришлось отказаться, поскольку их использовали для покупки наркотиков и других незаконных сделок.

Сначала нам должны были присвоить личный идентификационный номер. Надзиратель с невеселой улыбкой сообщил, что система кредитов была ужесточена таким образом, чтобы вашими телефонными баллами не могли пользоваться другие заключенные.

— Вы предоставляете нам список номеров, по которым собираетесь звонить, даете информацию о владельце номера: имя, адрес и ваши отношения с ним. Мы должны удостовериться, что выбранные собеседники хотят получать от вас звонки, и проверить, нет ли у них судимостей, — сказал надзиратель и сделал паузу, чтобы мы успели усвоить информацию. — Разумеется, мы удостоверимся, что эти люди не стали жертвами совершенного вами преступления. Мы не хотим, чтобы вы звонили по этим номерам с целью купить наркотики или спланировать побег. Вам позволено внести в список до 20 номеров членов семьи и друзей и до пяти номеров юристов.

После того как номер телефона проходил проверку, его связывали с личным идентификационным номером заключенного, чтобы он мог звонить только по одобренным номерам.

Из-за ограниченного числа телефонных аппаратов каждый звонок мог длиться не более десяти минут. Повторно позвонить можно было не раньше чем через 20 минут. На это отводилось около двух часов в день — время, когда мы выходили из камер и могли общаться с другими заключенными. В камерах телефонов не было, и тюрьма не принимала входящие звонки.

Все телефонные звонки в тюрьме записывались и могли быть прослушаны.

Мобильные телефоны были запрещены. Поговорив с другими заключенными, я узнал, что в тюрьме было несколько способов обнаружения мобильных телефонов: обыск камер, использование заключенных в качестве информаторов и применение специальных электронных приспособлений.

— Вы можете писать и получать неограниченное количество писем, — сказал надзиратель. — Можете писать родственникам, друзьям и юристам, и, в отличие от телефонных номеров, адреса не будут проверяться на благонадежность сразу же. Однако все входящие и исходящие письма будут прочитаны. Об этом я подробнее расскажу позднее.

* * *

После обеда нам показали презентацию на тему поведения заключенных и способов установления дисциплины.

— Вы часто будете слышать аббревиатуру СЗП, — сказал надзиратель, указывая на слайд. — Подробнее можно прочитать об этом в буклете, но могу сказать, что это один из инструментов, используемых для наказания заключенных, не подчиняющихся правилам.

Все осмотрели комнату в поисках предмета, который может быть применен для наказания.

— Этот инструмент может использоваться и для поощрения тех, кто хорошо себя ведет, — продолжил надзиратель. — в прошлом каждый заключенный поднимался на одну ступень тюремной иерархии после того, как проводил за решеткой определенное количество времени, но по системе СЗП нужно это заслужить.

— А как расшифровывается СЗП, босс? — спросил один заключенный с галерки.

— Стимулы и заработанные привилегии[15], — продолжил надзиратель. — Должен сказать, что нам на вас совершенно наплевать, и если вы будете доставлять неприятности, у вас будут проблемы с СЗП. Это значит, что рядом с вашим именем будет поставлена пометка, и если их будет несколько, вы предстанете перед начальником тюрьмы и дорого заплатите.

Он осмотрелся, чтобы убедиться, что все слушают внимательно:

— Вы можете быть лишены некоторых из заработанных привилегий.

* * *

— Вы сможете пользоваться своими деньгами в тюрьме — как именно, расскажут в вашем крыле, — сказал надзиратель.

Деньги были последним, о чем я думал, но я понимал, что скоро мне понадобятся вещи вроде почтовых марок, за которые придется платить со своего счета. Заключенным не нужно было платить за еду и проживание. Электричество, газ и вода были бесплатными, и муниципальный налог с нас тоже не взимался. Предметы и средства личной гигиены тоже были бесплатными. К ним относились зубные щетки и паста, мыло, туалетная бумага, крем для тела, гель для бритья, расчески, гель для волос и мочалки. За постельное белье и одежду мы также не платили. Медицинские услуги, включая стоматологию и офтальмологию, транспортировку в больницу (при необходимости), были бесплатными. Плата не взималась за рецептурные лекарства, очки для зрения и зубные протезы.

Так что же заключенным приходилось покупать? Марки, бумагу, конверты, ручки и карандаши. Большинство заключенных воровали ручки с обучающих занятий и из приемной в своем крыле. В тюрьмах закрытого типа каждому заключенному позволялось бесплатно отправлять одно письмо в неделю, используя предоставленные бумагу и конверты. Письма отправляли вторым классом. Телефонные звонки были за счет заключенных. В некоторых корпусах заключенным позволяли готовить в микроволновой печи, но отдельные продукты, такие как свежие овощи, яйца, специи и растительное масло, они должны были покупать самостоятельно. В каждой камере был телевизор (за исключением случаев, когда его временно изымали из-за нарушения дисциплины), за пользование им платили один фунт в неделю. Музыкальные центры, DVD- и CD-плееры не предоставлялись. Курильщики должны были сами покупать табачную продукцию и зажигалки.

В тюрьме не было магазина, его роль отводилась столовой. Заключенным выдавали бланки формата А4 — прейскуранты с товарами, которые можно приобрести. Заключенные отмечали галочками то, что собирались купить. Это напоминало покупки по почте. Склад, где собирали заказы, принадлежал коммерческой организации и находился за пределами тюрьмы. Раз в неделю бланки просовывали под дверь каждой камеры. Сверху было указано имя заключенного, его статус в системе СЗП (у меня был начальный) и сумма, которую он мог потратить (у меня было 14,33 фунта стерлингов в дополнение к 120 фунтам, принесенным с собой). Ниже располагался список товаров, доступных для заказа.

Деньги, банкноты и монеты были запрещены. Поэтому соблазн украсть деньги был невысок, а использование их для покупки наркотиков сведено к минимуму.

Тюрьма научила меня тому, что человек может обойти абсолютно любые препятствия.

Заключенные находили другие способы продажи и покупки наркотиков. Например, обменивались товарами из столовой. (Первая стрижка обошлась мне в пачку печенья.) Одни наркотики могли быть обменены на другие эквивалентной стоимости (хотя я никогда не понимал, как заключенные рассчитывают, сколько марихуаны нужно дать за дозу крэк-кокаина). Друзья и родственники заключенного могли заплатить дилеру. Благодаря этой сомнительной системе вознаграждений надзиратели, вовлеченные в торговлю и обмен, тоже могли заработать. Как и наркотики, деньги незаконно проносили в тюрьму. Должен признать, что я не видел наличных денег, но рассказывали о заключенных, у которых были целые пачки пятидесятифунтовых банкнот.

Ограничение доступной суммы денег было одним из способов поддержания дисциплины. Те, у кого было много денег на личных счетах, не могли использовать их напрямую, чтобы обзавестись материальными благами или купить статус в тюрьме. По крайней мере, соблазн и возможности сделать это были минимизированы, но ходили слухи о заключенных, которые платили надзирателям десять тысяч фунтов за мобильный телефон.

Откуда у заключенных деньги? Новоприбывшие могли принести с собой сколько угодно денег, все их помещали на личный счет — такой же, как у меня, куда зачислили 120 фунтов. Он мог пополняться членами семьи, и, насколько было известно, предельной суммы, которую можно было положить, не существовало. В первый раз Кэтрин послала мне 100 фунтов почтовым переводом.

Сотрудники тюрьмы благосклоннее относились к денежным переводам от членов семьи, чем от кого-либо еще, поскольку стояла задача ограничить наркоторговлю. Родственникам советовали не отправлять деньги наличными, чтобы ими не завладел кто-то другой. Процесс чекового клиринга занимал до десяти дней. Почтовые переводы были предпочтительнее: так деньги зачислялись на счет без промедления. Почта, однако, взимала огромную комиссию.

Вторым источником дохода был физический труд или посещение обучающих занятий. Размер заработной платы зависел от статуса в системе СЗП. Как заключенный начального уровня в первые две недели в Белмарше я зарабатывал 50 пенсов в час, когда позволялось выйти из камеры, чтобы поработать или сходить на занятия. Еще я получал пять фунтов стерлингов в неделю в качестве пенсии, один из них уходил на оплату телевизора в камере.

К концу программы индукции я осознал суровую реальность тюремной жизни. Гарантировано было только одно: меня выпускали из камеры на два часа в день, в это время я забирал еду, принимал душ и делал телефонные звонки, когда было возможно. Образование (что бы оно ни подразумевало), библиотека, мастерские и тренажерный зал были доступны заключенным, но я не знал, когда можно будет ими воспользоваться и случится ли это. Я мог подать прошение о встрече с родственниками и адвокатами, но не знал, при каких условиях это возможно. Пришлось настроиться на то, что 22 часа в сутки я буду заперт в камере.

Глава 10

Типичный день в тюрьме.

07:15 Звонит будильник.

07:30 Надзиратель проводит перекличку.

08:15 Зарядка во дворе, если достаточно надзирателей и нет дождя. Зарядка длится 45 минут.

09:00 Возвращение в камеру. Время от времени проводятся занятия.

12:30 Нужно забрать обед и отнести его в камеру.

13:30 Пребывание в камере. Время от времени проводятся занятия.

17:00 Досуг: питание, телефонные звонки, душ, встречи с другими заключенными.

18:45 Пребывание в камере до утра.

* * *

Звуки переносной рации стали громче, когда надзиратель приблизился к нашей двери. Мы услышали, что дверь соседней камеры открыли.

— Чертов вертухай в коридоре, — сказал Клайв. — Надеюсь, он откроет дверь и выпустит нас.

Дверь нашей камеры распахнулась, и надзиратель ступил в нее одной ногой.

— Миллер, на работу! — скомандовал он и отступил на шаг, чтобы выпустить Клайва.

— А как же я, босс? Что я делаю сегодня утром? — спросил я.

— Прости, приятель, но ты не записан ни на какую деятельность.

— А я? — спросил Джон.

— Ты тоже. Слушайте, я просто зову всех по спискам, но сам их не составляю.

Надзиратель с грохотом закрыл дверь и запер ее. Мы с Джоном посмотрели друг на друга глазами, полными отчаяния.

— В этой тюряге все должны работать или учиться, — сказал Джон, — но места есть только для трети заключенных. Остальные целый день сидят взаперти.

Он сел на кровать, снял кроссовки и лег на покрывало.

— Тупая трата времени, — сказал он. — Неудивительно, что в тюрьмах бывают бунты.

Я не знал, чем занять время, находясь взаперти. Раньше даже представить себе не мог, что окажусь в тюремной камере.

Находиться в тюрьме — это как быть запертым в туалете с двумя незнакомцами и быть вынужденным есть и спать там же.

В этот раз я решил скоротать время в тишине, занимаясь написанием писем Кэтрин, Эми и Софи. Мне удалось купить в столовой ручку и бумагу. Я старался избавить близких от лишних деталей, но тогда мало что мог им рассказать. Джон читал книгу и слушал телевизор. Во время программы индукции я узнал, что некоторые заключенные не хотят обсуждать свое прошлое и совершенные ими преступления. Если задать им этот вопрос, они в красноречивых выражениях скажут не лезть не в свое дело. Эта скрытность была вполне объяснима, поскольку многие заключенные не имели профессии и никогда не работали на нормальной работе. Один мой знакомый был решительно настроен стать наркокурьером после освобождения. Он сказал, что быть порядочным слишком дорого. Я узнал, что семьи многих заключенных распались, пока те отбывали срок, и друзья их тоже покинули.

Вскоре Джон рассказал, что его приговорили к четырем годам лишения свободы за мошенничество, но судебный процесс был фарсом. Он сказал, что его посадили за соучастие, но не вдавался в подробности. Ему вручили ордер на конфискацию имущества, и он боялся, что жену и детей выбросят из дома. Он пробыл в Белмарше четыре недели и надеялся, что скоро его переведут в тюрьму категории «С».

Джон склонился над телевизором.

— У нас раньше был сраный пульт, но его стибрили на прошлой неделе, — сказал он, переключая каналы вручную. — Первый канал — «Дома с аукциона», второй — документальный фильм Аттенборо[16] об обезьянах и приматах, третий канал — «Сегодня утром», четвертый — тупая реклама, пятый канал — Джереми Кайл и его потрясающее дерьмо, которое все так любят, шестой — очередная чертова реклама, седьмой канал — «Свидание за ужином», пустая трата времени, восьмой — дебильный американский сериал, девятый канал — аэробика (ох, вот это тело и задница тоже классная!), десятый — фильмы (обычно одни повторы, но иногда попадаются стоящие), одиннадцатый канал — бесполезное тюремное радио. Каждый из нас платит по фунту в неделю за это дерьмо!

В то утро он проделал этот ритуал как минимум десять раз.

— А как здесь постирать одежду? — спросил я.

— В нашем крыле стирка по средам. Сложи все грязные вещи в мешок вроде этого, и прачечная все сделает за тебя, — сказал он и дал мне эластичный мешок, затягивающийся сверху. — Советую стирать трусы, носки и футболки вот здесь, — добавил он, указав на раковину.

— Ты имеешь в виду ту же раковину, где мы моем руки после туалета и посуду? Ту, где умываемся?

— Боюсь, что да. Так тебе не придется ждать неделю, когда вещи принесут обратно.

— Но почему футболки тоже лучше стирать в раковине?

— Если отдать в прачечную, их вернут уже другого цвета. Здесь белое и цветное стирают вместе.

Мы опять замолчали. Раньше я часто слышал, что можно быть одиноким среди людей, но правдивость этого выражения осознал только в новой для себя обстановке. Я скучал по прогулкам, семье, друзьям и больше всего по свободе. В обычный будний день я бы посетил консилиум, провел прием, сделал обход, прооперировал бы пациента или прочитал лекцию. Выходные я бы проводил дома с семьей и друзьями и чувствовал бы себя частью их жизни.

Я лишился простых вещей, которые раньше принимал как должное.

Если дома надоедало находиться в одной комнате, я мог легко перейти в другую ради смены обстановки или выйти на прогулку. В тюрьме приходилось часами находиться на одном и том же месте, и это было очень тяжело.

К полудню я находился в камере около 19 часов, если не считать 45-минутной зарядки, во время которой приходилось ходить бок о бок с незнакомыми людьми, осужденными за убийство, стрельбу, подрывы и тяжкие телесные повреждения. Я опасался за свою безопасность, но ничего не мог изменить.

Я читал о заключенных, на которых напали сокамерники. В 2000 году Захид Мубарек, 19-летний заключенный азиатского происхождения, был до смерти забит 20-летним белым заключенным по имени Роберт Стюарт. Это произошло в лондонской тюрьме для подростков Фелтем. Во время расследования выяснилось, что надзиратели, работавшие в тот день, знали о расистских наклонностях Стюарта и его преступном прошлом. В своих письмах он говорил о ненависти к чернокожим и пакистанцам. Оказалось, что персонал тюрьмы играл в игру «Гладиатор», или «Колизей»: надзиратели запирали двух ненавидевших друг друга заключенных в одной камере и делали ставки на то, сколько времени пройдет до начала драки. Руководство тюрьмы отказалось признавать, что персонал был поклонником «кровавого спорта», как сказал солиситор потерпевшего Имран Хан.

* * *

В 11:50 мы услышали шаги и знакомый звон ключей, дверь камеры распахнулась и надзиратель прокричал: «Обед!»

Мы с Джоном подготовились заранее, полностью одевшись. За пределами камеры было запрещено носить майки, шорты, футболки, тапки и шлепанцы. Не соблюдавших строгий дресс-код понижали в системе СЗП или заставляли вернуться в камеру. «Центральный коридор, дальний конец!» — заорал надзиратель.

Взяв пластиковые миски и тарелки, мы пошли по направлению к очереди. В это время был обед примерно у двухсот заключенных, и пятьдесят уже стояли в очереди перед нами. Многие организованно выстраивались в ряд, но некоторые пробивались в самое начало очереди, и им никто не пытался препятствовать. Мы практически не разговаривали друг с другом, медленно продвигаясь вперед. У двери стоял надзиратель, и, вероятно, именно поэтому большинство заключенных все же терпеливо ждали своей очереди.

— По шесть за раз, — сказал он, когда мы приблизились. Указывая на каждого заключенного, проходящего в дверь, он считал вслух: «Один, два, три, четыре, пять, шесть». Седьмой по счету заключенный пытался пройти мимо надзирателя, но тот остановил его и сказал: «Я сказал по шесть! Ты, мать твою, считать не умеешь? Возвращайся назад и жди своей очереди».

Когда я прошел в помещение, где стояли кастрюли с едой, пришлось снова стоять в очереди из тех, кого впустили до меня. Рядом с кастрюлями стояли три надзирателя, контролировавших размер порций и скорость продвижения заключенных. В это время никто не разговаривал, и, как только я получил еду, мне приказали возвращаться в камеру. Строгое правило этой тюрьмы предписывало принимать пищу исключительно в камере. Как только мы втроем снова оказались в своей камере, большую дверь заперли.

— Все утро коту под хвост, — вздохнул Клайв, когда мы сели есть. Он только что вернулся с утренней работы. Ему позволили зайти в камеру, чтобы взять тарелку и миску, затем он встал в общую очередь. — Я все утро составлял наборы для завтрака.

— Что ты делал? — переспросил я.

— Представь себе большой стол. На нем лежат мешки с пачками хлопьев, саше с сахаром и с сухим молоком. Одна пачка хлопьев заполняет одну миску, то есть составляет порцию на человека, — сказал Клайв и сделал паузу, чтобы наполнить рот едой. — Ты складываешь пачку хлопьев, по пять саше сахара и молока в большой полиэтиленовый пакет и запечатываешь его с помощью специального аппарата. Получается набор для завтрака. За утро успеваешь сделать сотни таких наборов. Мне это до смерти наскучило.

— Мы все работаем по очереди, — сказал Джон. — Возможно, следующим будешь ты, Дэвид. Хотя бы из камеры выйдешь. Пока будешь там, сможешь позвонить.

Позднее я узнал, что привилегией звонить в это время обладают только те заключенные, которые занимаются именно составлением наборов для завтрака.

Мы доели, сбросили остатки в ведро под раковиной, помыли тарелки и выпили кофе, после чего мои сокамерники сбросили обувь, легли на кровати и моментально заснули. Я сел на единственный стул и стал писать очередное письмо домой.

* * *

Около 13:30 Джон посоветовал мне одеться, на случай если вдруг сегодня позовут на учебные занятия, работу или в тренажерный зал. Казалось, что отбор проходит случайным образом, потому что на занятия могли позвать одного, двух или сразу всех из нашей камеры. Бывало, однако, что не звали никого из нас. Я сидел на кровати, одетый в спортивный костюм, и ждал.

Сразу после 13:45 в коридоре послышались шаги, звон ключей и приглушенные обращения к заключенным. Шаги и шум стали тише: вероятно, надзиратель отошел на несколько дверей. Он прошел мимо нашей камеры, и стало ясно, что сегодня днем заняться будет нечем.

— Очередной день в чертовой камере, — сказал Клайв.

Дискомфорт, испытываемый из-за необходимости провести остаток дня взаперти, был почти физическим. Места совсем не было, поэтому каждый из нас старался двигаться как можно меньше, не нарушая личного пространства друг друга. Мы практически не вели интересных разговоров, потому что мало что хотели обсуждать. Хотя, конечно, могли бы многое рассказать друг другу.

Все это повторялось практически каждый день, и тишина, неприятный запах, звуки телевизора и полное отсутствие личной свободы были болезненными и унизительными.

Честно признаться, иногда я надеялся заснуть и уже не проснуться.

* * *

К 17:00, когда надзиратель открыл дверь нашей камеры, чтобы объявить о начале досуга[17], я просидел в камере 23 часа, за исключением 45-минутной утренней прогулки и 15-минутного стояния в очереди за обедом. Некоторых заключенных не выпускали даже на зарядку. За время, которое можно было провести вне камеры, мне нужно было многое сделать. Я хотел спросить у надзирателей, чего мне ожидать в ближайшие дни и недели. Поскольку нам приходилось стоять в очереди на каждое из занятий, успеть сделать многое было невозможно. Бильярд и настольный теннис были единственными доступными играми.

Я впервые увидел одновременно всех заключенных из своего крыла в одном месте. Было очень тесно, и каждый пытался изо всех сил успеть выполнить задачу, которую поставил перед собой, в ограниченное время. Некоторые заключенные были готовы прибегнуть к словесному запугиванию или применить физическую силу, чтобы добиться желаемого. Мне сказали, что некоторые заключенные собирали свои банды, и враждующие дрались друг с другом. Я также заметил, как мало было рядом с нами надзирателей, и это беспокоило. Всего пять надзирателей следили за сотнями заключенных. В этой напряженной обстановке было очевидно, что тюрьма переполнена. Еще больше беспокоило то, что вечером должны были привезти еще заключенных, и я не представлял, куда их разместят.

Я чувствовал себя незащищенным, тревога усугублялась тем, что надзиратели не предоставляли практически никакой информации. Я понятия не имел, что для меня запланировано. Часто утром и днем я одевался и ждал, что меня позовут на работу или обучение, но этого не происходило. Я вспоминал слова своего барристера о том, что проведу в тюрьме категории «А» всего несколько дней и потом меня перевезут в тюрьму открытого типа. Когда я наконец завладел вниманием надзирателя, все обсуждаемое нами слышали другие заключенные. Ни о какой приватности речи не шло. На все мои вопросы о ежедневной активности и переводе в другую тюрьму следовала реакция: «Подайте заявление». Большинство поданных мной заявлений не были даже рассмотрены, а если и были, то никакой реакции не последовало. Меня предупредили, что, если писать слишком много заявлений, я буду считаться в лучшем случае надоедой, а в худшем — нарушителем порядка, что неизбежно повлияет на статус в системе СЗП. Множество раз надзиратели ложно обнадеживали, обещая рассмотреть мои заявления, но когда я возвращался за ответами, игнорировали меня.

Обычно во время досуга люди объединялись в группы. У меня не было времени играть в пул или настольный теннис, к тому же из-за тюремной иерархии только избранные допускались к игровым столам. Когда я закончил принимать душ, было уже 18:45, и заключенным нужно было снова расходиться по камерам. Из прошедших суток мы провели взаперти почти 22 часа. Впереди нас ждала тяжелая ночь.

Телевизор помогал отвлечься — ограничений в программах, доступных для просмотра, не было. Джон обожал смотреть «Улицу Коронации» и «Жителей Ист-Энда», а Клайву было все равно: ему было достаточно просто слушать телевизор и периодически бросать взгляд на экран. Я предпочитал программы о природе, особенно те, что вел Дэвид Аттенборо. Обычно они шли по утрам. Нам нравилось смотреть новости, потому что газеты было сложно достать. Периодически к телевизору тянулась чья-нибудь рука, нажимала на кнопку и переключала программу.

Вечерами я писал письма и делал заметки для этой книги.

Мне всегда было очень тяжело вспоминать о первых порах пребывания в тюрьме и трудных временах, которые пришлось пережить.

Поскольку в камере был всего один стол и стул, мы занимали их по очереди: моим сокамерникам тоже нужно было писать письма и заполнять анкеты. Но они хотя бы могли делать это, сидя на постели, я же был вынужден взбираться на второй ярус, и с такой высоты писать письма на столе было невозможно.

В туалет мы ходили по очереди. Я понял, что хороший способ уменьшить неприятный запах — смывать кал, как только он окажется в унитазе. К сожалению, сокамерники не понимали этого или просто не хотели утруждаться. Профессия колоректального хирурга, как оказалось, дала неожиданное преимущество: поскольку я работал с человеческими экскрементами, запах не очень меня напрягал. Хотя бы один из нас по вечерам стирал нижнее белье, но веревок для сушки одежды в камере не было, поэтому мы клали мокрые вещи на большой радиатор на дальней стене камеры. В настолько ограниченном пространстве двигательную активность приходилось сводить к минимуму, и я был удивлен, что тромбоз глубоких вен еще не распространился. Чаще всего он возникает у людей, оказавшихся в замкнутом пространстве и не имеющих возможности активно двигаться, поэтому его называют «синдром экономкласса».

Мы вместе смотрели десятичасовые новости, причем неважно, на каком канале. Однажды показали репортаж о заключенном, сбежавшем из тюрьмы категории «Д». Джон сказал: «Я знаю его. Мы вместе сидели в Вэйлендсе три года назад. Ему нельзя было выходить из тюрьмы, потому что его поджидала банда наркоторговцев. Если бы его выпустили, они убили бы его. Он регулярно сбегал, и полиция ловила его всегда в одном и том же месте: у него дома. Каждый раз, возвращая в тюрьму, ему продлевают срок».

Уже на второй вечер в тюрьме я понял, насколько здесь все однообразно.

Мы все сходили в туалет около 23:00, почистили зубы и легли спать. Меня ждала еще одна беспокойная и шумная ночь. Залезать на второй ярус кровати было утомительно: приходилось сначала вставать на стул, затем ставить ногу на лестницу, пытаясь при этом не упасть. Пока кровать скрипела и тряслась, мои сокамерники старались сидеть как можно спокойнее. Я же завершал все свои дела, прежде чем забраться наверх, чтобы не пришлось снова спускаться.

Я был рад, что не страдал артритом и заболеваниями легких, и сочувствовал многим больным заключенным в викторианских тюрьмах без лифтов, с узкими длинными коридорами, без возможности пробраться к камерам. Я нашел старую библиотечную книгу и взял ее с собой в кровать. Заснуть можно было только после того, как кто-то из сокамерников решал выключить свет. Приходилось мириться и с тем, что вся кровать ходила ходуном, когда сосед с нижнего яруса ворочался. Еще Клайв громко храпел, и для Джона это было настолько невыносимо, что иногда тот спал головой к телевизору, работавшему всю ночь.

Я проснулся в три часа ночи от того, что кровать затряслась. Свет был выключен, но телевизор все еще работал, хотя оба сокамерника крепко спали. Я слез, выключил телевизор и снова забрался на кровать. Соседи не проснулись. Как только я заснул, меня разбудил громкий лай собаки.

Глава 11

Чтобы выжить в тюрьме, мне нужно было положить денег на телефонный счет для звонков близким, купить бумагу, ручку и конверты. Однажды утром я сходил на обучающее занятие (мне заплатили полтора фунта), а днем меня позвали на работу (еще полтора фунта). Заработанные деньги добавлялись к деньгам, снятым с личного счета (поскольку я был на начальном уровне в системе СЗП, мне было доступно только пять фунтов из 120, лежавших на счете), и моей пенсии. Все вместе составляло так называемые свободные деньги, которые позволялось тратить на этой неделе. Телефонные звонки я должен был оплачивать ими же. Мне запрещалось звонить до следующей среды, пока не пройдет восемь дней после заключения в тюрьму (не считая одного бесплатного звонка в первый вечер).

Я решил потратить десять фунтов стерлингов на телефонные звонки, почтовые марки первого класса, блокнот, ручку и конверты.

Марки, блокнот и конверты доставили в запечатанном прозрачном пакете в пятницу, на десятый день моего пребывания в тюрьме. На одиннадцатый день принесли новые бланки заказов из столовой, чтобы мы могли совершить покупки. Товары и чек можно было рассмотреть, не вскрывая запечатанный пакет. Это позволяло покупателю удостовериться, что ему доставили нужные товары и списали за них нужную сумму. Так было на протяжении всего моего пребывания в Белмарше: бланки раздавали по субботам, а товары доставляли только в следующую пятницу — иначе приобрести их было невозможно. Система была одинаковой во всех тюрьмах, где я был вынужден побывать, но бланки везде раздавали в разные дни. Разумеется, заказ нужно было делать вдумчиво, чтобы в течение недели быть обеспеченным всем необходимым. Мне следовало быть бережливым, чтобы не остаться без необходимых вещей до следующей доставки.

Я так подробно рассказываю о финансовой стороне жизни в тюрьме, чтобы рассеять популярный миф о том, что заключенным доступны огромные суммы денег, и в тюрьме они живут в роскоши.

Предметы, включенные в бланк заказа, отбирал начальник тюрьмы, который опирался на национальный перечень. Все товары должны были соответствовать важным стандартам.

Здоровье и безопасность. Товары, доступные для заказа, не могли быть использованы в качестве оружия. Большинство жидкостей были в пластиковых, а не стеклянных бутылках. Интересно, однако, что сардины и овощи были в металлических консервных банках, но открывалки для них — пластиковыми. Кроме того, не существовало никаких правил относительно того, куда следует девать открытые банки и крышки от них.

Пристойность. Непристойные материалы были под запретом.

Уместность. Алкоголь был запрещен. Религиозные заключенные могли приобретать необходимые им предметы вроде четок и мусульманских шапок. Сикхам позволялось носить хиджаб, все остальные головные уборы были под запретом.

Табачная продукция и зажигалки были разрешены, но факт, что последние могут использоваться для поджога, не смущал руководство тюрьмы.

Все с нетерпением ждали дня доставки заказов, потому что эти мелочи делали жизнь немного проще. Я очень любил бананы, но когда я заказал связку в Хайпойнте, они начали портиться одновременно, и пришлось съесть все за один день.

День восьмой, среда, Белмарш

В прошлой жизни каждую среду я весь день был занят проведением операций на кишечнике в больнице Илинг. Теперь я сидел в тюрьме, ел на завтрак мюсли и пил кофе с ультрапастеризованным молоком средней жирности. Посмотрел утренние новости. В 08:40 Джона позвали на тренировку в тренажерном зале, и мы с Клайвом в очередной раз посетовали, что придется провести еще одно утро взаперти. Шел дождь, поэтому зарядки на улице не было.

Я был в библиотеке, и одной из шести взятых книг был роман Джеффри Арчера «Ни пенсом больше, ни пенсом меньше». Меня очень заинтересовала история хирурга, который под влиянием афериста купил акции нефтяной компании и потерял все деньги. Чтобы вернуть потерянную сумму, он придумал сложный план: последовал за преступником в другую страну и спровоцировал у него приступ боли в желчном пузыре, подсыпав кое-что ему в напиток. После этого хирург провел «операцию» своей жертве: сделал на животе поверхностный разрез и зашил его. Хирург завладел большим желчным камнем из лондонской учебной больницы и убедил афериста, что он был вырезан из него. Пациенту пришлось заплатить за операцию ровно столько, сколько изначально потерял хирург. Мне было интересно, как хирург стал бы оправдываться перед Генеральным медицинским советом, если бы его попросили объяснить эти манипуляции.

Примерно в 09:30 огромная дверь камеры распахнулась, и надзиратель, державший в руке карточку, прокричал:

— Са-лу?

— Да, босс! — ответил я, подняв руку.

— Собирай вещи, тебя переводят. У тебя десять минут.

— Куда меня?..

Дверь с грохотом закрылась. Ответа не последовало.

— Как думаешь, куда меня переводят? — спросил я Клайва.

— Ты пробыл здесь всего неделю, поэтому вряд ли тебя отправляют в другую тюрьму. Скорее всего, в другую камеру. Если бы тебя собирались отвезти в другую тюрьму, сказали бы не брать постельное белье и все такое, потому что в каждой тюрьме свое белье.

— Но зачем им переводить меня в другую камеру? — спросил я раздраженно и начал скидывать вещи в прозрачные пакеты.

— Многие заключенные считают, что это одна из форм наказания. А еще, если надзиратели подозревают, что в камере принимают наркотики, ее обитателей расселяют. Еще одна возможная причина — освободить место для новых заключенных. Людей привозят каждый день.

Я сложил в пакет бумагу и книги, пластиковую посуду, остатки базового набора (чай, кофе, пачка печенья и молоко) и, наконец, зубную щетку, пасту и мыло и периодически приподнимал его, желая проверить, не слишком ли он тяжелый. В другой пакет я сложил постельное белье, полотенце, обувь и куртку от выданного в тюрьме спортивного костюма. Штаны от него я положил в третий пакет. Все мои вещи поместились в три пакета, которые я поставил посреди камеры. Я понимал, что будет тяжело их нести, особенно если придется подниматься по лестнице.

— Ты пробыл здесь недостаточно долго, — сказал Клайв. — Будет удобнее, если связать эти два пакета. Вот так!

Он связал ручки одного пакета с ручками другого.

— Так ты сможешь нести их на плече. Если связывать так, как я показал, они не разъедутся, — добавил он.

Он показал морской узел, не догадываясь, что мне как хирургу доводилось завязывать их сотни тысяч раз.

Морской узел позволяет надежно стянуть ткани и перетянуть концы кровеносных сосудов, поэтому каждый хирург завязывает его множество раз за операцию.

Другой офицер открыл дверь, вошел в камеру, строго посмотрел на меня и сказал:

— Ты Се-лю?

Прежде чем я успел ответить, он добавил:

— Иди за мной.

— Куда меня ведут? — спросил я, забрасывая на плечо связанные пакеты и хватая оставшийся пакет левой рукой.

— На верхний этаж в последнюю камеру справа.

Я доковылял до верхнего этажа и встал у двери камеры. На табличке у входа было указано только одно имя, и я испытал облегчение. Надзиратель открыл дверь, чтобы я смог протиснуться, а затем с грохотом захлопнул ее и запер.

* * *

Я был удивлен, увидев единственного обитателя камеры на верхнем ярусе двухъярусной кровати. Я подошел к односпальной кровати, поставил пакеты на пол и посмотрел на своего нового сокамерника. Это был чернокожий короткостриженый мужчина, на вид не старше 22 лет, одетый в тюремный спортивный костюм и толстый свитер.

— Привет, я Дэвид, — представился я.

— Привет, — ответил он неохотно и уставился в очень громко работавший телевизор.

— Как тебя зовут? — спросил я, поскольку мне хотелось бы обращаться к нему по имени. На табличке снаружи были только инициалы.

— Натан, — ответил он так, будто разговаривал с телевизором.

Я решил достать только те вещи, которые будут мне нужны каждый день, а остальные оставить в пакетах, потому что понятия не имел, когда меня переведут в другую тюрьму. Я старался поговорить с Натаном, но он неохотно шел на контакт. Джон и Клайв хотя бы отвечали, когда я к ним обращался, и давали понять, какие темы не хотят обсуждать. В итоге Натан рассказал, что его арестовали во время короткой поездки на Ямайку к сестре. Было очень некомфортно находиться в одной камере с таким некоммуникабельным человеком. Он был моложе моего младшего сына, находился в иностранной тюрьме и, похоже, пребывал в депрессии.

Мне хотелось предложить ему помощь, а ему — чтобы его оставили в покое, и я уважал его желание.

Я хотел стать чьим-нибудь наставником в тюрьме, но каким опытом мог поделиться?

В тюрьме было множество форм наставничества. Наставником мог быть человек, который хорошо знал тюремную систему и мог рассказать другим о различных способах преодоления административных преград. Им также мог стать тот, кто был готов просто выслушивать жалобы других, помогая людям излить душу. Были и специально обученные наставники, дававшие формальные советы на многочисленные темы, например об избавлении от наркозависимости. Наставник, встреченный мной позднее, был приговорен к 25 годам лишения свободы и поддерживал заключенного, который не мог смириться с двухлетним сроком.

Какое я имел моральное право советовать Натану, как жить, не нарушая закон, когда сам был преступником? Одной из трудностей, с которыми я столкнулся, была адаптация к постоянно меняющемуся окружению. Я не знал, где в нем мое место.

Иногда я опасался за свою физическую безопасность. Мне казалось, что надо мной легко возьмет верх кто-то молодой и спортивный, о чьей истории я ничего не знал. Результаты пройденного теста на определение моей склонности вредить себе и другим не вселяли в меня уверенность. От тревожной кнопки вряд ли было бы много пользы в экстренной ситуации, к тому же она находилась далеко, и потенциальный обидчик вполне мог преградить путь к ней. Почему-то я чувствовал себя комфортнее с двумя людьми в камере, чем с одним. Я предполагал, что это может быть взаимное чувство, но внешне по Натану нельзя было сказать, что он опасался находиться со мной наедине.

С другой стороны, теперь нужно было делить ограниченное пространство только с одним человеком. У Натана был всего один пакет с вещами, практически не разобранный. Некоторые из его вещей были аккуратно расставлены на полке, которую он для себя выбрал. Сам Натан тоже был опрятным.

Когда надзиратель открыл дверь и позвал нас на обед, Натан остался лежать на кровати, и я предположил, что, возможно, он не хочет стоять в очереди рядом со мной. Когда я принес обед в камеру, Натана уже не было, но минут через пять он вернулся. Дверь камеры заперли, и мы ели, не обменявшись ни одним словом. Единственный шум исходил от телевизора. Натан позволил мне первому помыть пластиковую посуду, и, как только он тоже закончил мыть свою тарелку, сразу запрыгнул на второй ярус кровати.

* * *

Днем меня позвали на обучающее занятие, посвященное наркотикам, на нем присутствовали 12 заключенных. Похоже, все знали о наркотиках больше меня. Я не раз чувствовал запах марихуаны из других камер, но знал, что сообщать об этом надзирателю нельзя. Я понимал, что у меня возникнут серьезные проблемы, если буду «стучать» на кого-то. Довольно часто заключенные выкрикивали что-то из окон по ночам. В тюрьме их называли оконными воинами, и, вероятно, они мучились от наркотической или алкогольной ломки. В тюрьме были отдельные блоки, где содержались нарко- и алкозависимые, но я там никогда не бывал. Многие заключенные принимали синтетические опиоиды вроде метадона и бупренорфина — их ежедневно приносили медработники. На информационных стендах были плакаты с описанием различных вариантов лечения наркотической зависимости, но заключенные, с которыми я говорил, хотели пройти основательную программу реабилитации, а не просто принимать синтетические опиоиды.

В тюрьме регулярно проводились собрания организации «Анонимные Алкоголики» — они помогали тем, кто хочет избавиться от алкогольной зависимости. Позднее я воспользовался возможностью посетить одно из таких неформальных собраний и порекомендовал бы сделать то же самое всем, у кого есть проблемы с алкоголем. Теперь мы вместе с другими заключенными сидели полукругом и смотрели презентацию. Дверь была заперта, и надзиратель снаружи следил за порядком сразу в нескольких классах. Если бы один или несколько заключенных напали на надзирателя, никто не успел бы прийти к нему на помощь, и в том, что это никто не учитывал, была виновата администрация тюрьмы.

Все надзирательницы, которых я видел, носили брюки: мне сказали, что это было необходимо для снижения риска изнасилования.

Хотя надзиратели казались уверенными в себе и способными постоять за себя в случае нападения, я гадал, как они, особенно женщины, чувствовали себя в таком окружении.

На занятиях вели журнал, и несколько человек не могли выйти в туалет одновременно. Мне, взрослому человеку, приходилось просить разрешения выйти в туалет, и даже если позволялось это сделать, я был вынужден ждать возвращения другого заключенного, у которого был пропуск. Таблетки для нормализации артериального давления обладали сильным мочегонным действием, поэтому приходилось просить разрешения сходить в туалет задолго до того, как мне действительно было туда нужно. Молодая женщина-преподаватель была уверенной и компетентной и запрещала заключенным переговариваться. К сожалению, у нас почти не было возможности поговорить друг с другом, кроме как во время занятия. В длинных коридорах заключенные здоровались, шутили, соприкасались кулаками, давали друг другу пять и даже нежно обнимались.

Я был рад видеть Натана, с которым мы встретились всего несколькими часами ранее, и рассказал ему, чем занимался днем, но ему, похоже, не было до этого дела. Когда я спросил его, чем он занимался, Натан сухо ответил: «Особо ничем». Как я ни старался, мы практически не общались весь вечер, и он рано лег спать, предоставив мне возможность выключить свет и телевизор. Пока он спал, ничто, похоже, его не беспокоило.

* * *

Ни одного из нас никуда не позвали на следующий день, поэтому почти все раннее утро мы провели молча. Около 11:00 надзиратель открыл дверь и впустил в камеру высокого белого мужчину. Ему было за 30, одет в красивый спортивный костюм «Найки» и кроссовки «Адидас». У него были очень короткие светлые волосы и двухдневная щетина. Когда дверь заперли, он поставил на пол три пакета, протянул мне правую руку и сказал:

— Привет, я Ричард.

— Привет, я Дэвид, — ответил я, пожимая ему руку. Он посмотрел на второй ярус кровати, увидел Натана и протянул ему руку для рукопожатия. Натан неохотно оторвался от телевизора и медленно протянул руку.

— Натан, — сказал он и продолжил смотреть телевизор.

— Это гребаное место нисколько не изменилось с моего последнего пребывания здесь, — пожаловался Ричард. — Еда — дерьмо, надзиратели — подонки, народу полно, и к тебе относятся, как к куску дерьма.

— Ты в Белмарше уже второй раз? Обратно в ад? — спросил я.

— Третий, — поправил он. — Это не считая пяти других тюрем, в которых я побывал.

Он посмотрел на Натана и спросил:

— Ты точно хочешь спать на втором ярусе? Большинство людей предпочитают нижний, а поскольку ты оказался здесь раньше меня, можешь сделать выбор.

— Меня все устраивает.

Среди нас появился тот, кто хорошо ориентировался. Он развязал пакеты и за считаные секунды безупречно застелил постель.

— Если тебе удастся достать лишнюю простыню, постели ее под матрас, — посоветовал он.

— Какой от нее там толк? — спросил я удивленно.

— Ты наверняка заметил, что чертова простыня очень быстро съезжает с матраса — она слишком маленькая. Ты связываешь углы простыни под матрасом с соответствующими углами верхней простыни или, еще лучше, одеяла.

— Отличная идея! — сказал я. — Но где взять еще одну простыню? Нам выдают только две: одну нужно стелить на матрас, а второй укрываться.

— Все просто. Простыни часто валяются без присмотра, и нужно просто стащить одну, когда будет возможность.

— Ясно. Кстати, у нас нет пробки для раковины, — сказал я. — Вероятно, кто-то украл ее.

— Это тоже не проблема, — ответил он. — Положи два или три использованных чайных пакетика в полиэтиленовый пакет из-под хлопьев, завяжи его сверху и затыкай им раковину.

Продолжая доставать вещи из пакетов, Ричард сказал:

— Обычно эта полка и часть вон той принадлежат обитателю нижнего яруса. Надеюсь, ты не будешь против, если я разложу вещи иначе.

— Конечно, пожалуйста, — сказал я. Натан никак не отреагировал.

Через десять минут все вещи были аккуратно разложены. Ричард, не теряя времени, решил рассказать нам свою тюремную историю:

— Меня в третий раз посадили за наркотики. Первые два раза я попадал сюда из-за того, что толкал их на улице, но зарабатывал слишком мало. Поэтому я решил стать курьером и возить наркоту из-за границы.

Меня удивила его откровенность.

— Из каких стран? — спросил я.

— В основном из Западной Африки: Нигерии и Ганы. Когда меня поймали в последний раз, я летел из Ганы. Быть порядочным слишком дорого, но моя девушка родила ребенка несколько недель назад. Не думаю, что вернусь в этот бизнес, когда освобожусь.

К моему удивлению, он не спросил, за что сижу я.

* * *

Никого из нас не позвали на занятия или работу. Остаток дня мы с Ричардом болтали, в то время как Натан в основном молчал. Ричард давал мне множество советов на тему тюремной жизни, и это было очень полезно.

— Ты заметил, что вода в душе прохладная? Есть один секрет: не поднимать рычаг смесителя до самого верха, только до середины. Я заметил, что из смесителя сначала поступает горячая вода, а потом уже холодная. Если не поднимать рычаг на максимум, в кран поступает больше горячей воды, чем холодной, — сказал он и продемонстрировал на примере своего большого пальца, как нужно делать.

Я понял, что Ричард станет полезным источником информации по многим вопросам и подскажет, как можно перевестись в тюрьму открытого типа. Надзиратели, с которыми удалось поговорить, ничем не помогли. Ричард сказал, что меня, вероятнее всего, сначала переведут в тюрьму категории «С» и только потом — в тюрьму открытого типа. Как позднее оказалось, он был прав.

После подробных расспросов Ричарда я сказал ему, что я врач.

— Я так и подумал, за версту вас чую, — сказал он уверенно.

— Как ты это понял?

— Ты выглядишь и говоришь, как врач. У тебя акцент образованного человека. Ты моешь руки после того, как посрешь. Что-то пишешь каждый день, и у тебя кошмарный почерк.

— Спасибо большое, но почерк у меня не такой уж плохой.

— Советую не распространяться о том, что ты врач. Если другие узнают, они заклюют тебя так, что не спрячешься. Они думают, что каждый врач окончил Медицинскую школу Гарольда Шипмана[18]. Профессиональные убийцы, понимаешь?

Мне определенно не следовало распространяться в тюрьме о своем медицинском прошлом.

Я не сказал Ричарду, почему нахожусь в тюрьме. Он предполагал, что я вымогал деньги у пациентов. Отбывая предыдущий срок, он встретил больничного врача, который требовал огромные суммы за услуги, которые оказывал и не оказывал. Когда администрация узнала, чем он занимается, на него заявили в полицию. Ричард предполагал, что мошенничество было распространенной практикой среди врачей. Я был благодарен ему за совет.

Глава 12

Даты свиданий были самыми важными в моем пустом календаре, особенно в ранние дни заточения. Ничего я не ждал так сильно, как встречи с женой, детьми и иногда друзьями. Информации об организации свидания не хватало, детали пришлось узнавать из разговоров с заключенными и некоторыми надзирателями.

С начала пребывания в тюрьме мой статус в системе СЗП был начальным. К моменту подачи мной заявления с просьбой разрешить свидания он уже был стандартным. Мне одобрили три свидания в месяц. Если бы удалось продвинуться до повышенного статуса, их стало бы четыре. Ко мне могли приходить юристы. Посетителей, о которых не предупреждена охрана, не пропускали, поэтому я должен был заранее решить, кто ко мне приедет. Для этого было три причины. Во-первых, потенциальные посетители сначала проходили проверку, чтобы предотвратить попадание в тюрьму запрещенных веществ и предметов, в особенности наркотиков и оружия. Любого посетителя, пытавшегося пронести в тюрьму наркотики, привлекали к уголовной ответственности. Во-вторых, было необходимо помешать преступникам оказаться лицом к лицу с их жертвой. Я слышал рассказ о человеке, который пришел в тюрьму, чтобы отомстить заключенному, отбывавшему срок за то, что тот пырнул его ножом во время ссоры около года назад. В-третьих, из соображений безопасности посещать заключенного могли только те, кого он хотел видеть. Очевидно, таким образом руководство тюрьмы пыталось избежать нападений из мести, но некоторые заключенные пользовались этим, чтобы поддерживать связь с любовницами. Один раз я видел, как к заключенному пришла женщина с четырьмя детьми, а через две недели — уже другая, с тремя детьми, которые тоже называли его папой.

За одно посещение к заключенному могли прийти максимум трое взрослых и трое детей младше 18 лет. Для моей семьи, состоявшей из жены и четырех взрослых детей, это было проблемой. Если добавить к ним моего брата, братьев моей жены и их семьи, это означало, что навещать меня они могли лишь по очереди.

Каждый раз, когда ко мне кто-то собирался приехать, нужно было оформлять разрешение на свидание, сообщив для этого полное имя, дату рождения, адрес, контактный телефон и отношение ко мне каждого потенциального посетителя. Посетитель должен был предоставить два документа для подтверждения личности: с фотографией (паспорт или водительские права) и счет за коммунальные услуги (или выписку с банковского счета, если посетитель приехал из-за границы). Всех посетителей досматривали. Их обнюхивали собаки-ищейки. Все личные вещи, включая сумки, кошельки и часы нужно было убирать в шкафчики. Посетителям позволялось пронести маленькую сумму денег в прозрачном пакете, чтобы купить чай, кофе и закуски в тюремном кафетерии.

Строгого дресс-кода для посетителей не было, запрещена лишь слишком откровенная одежда.

Я слышал о заключенных, которые тратили большую часть времени, отведенного на свидание, на прикосновения к интимным частям тела под короткими юбками, и их не смущали пристальные взгляды надзирателей.

Через две недели после прибытия в Белмарш мое имя появилось на доске. На следующий день дверь камеры распахнулась, и надзиратель прокричал: «Селлу, на свидание!»

Все заключенные должны были ходить на свидания в стандартной одежде, выданной им в тюрьме. В Белмарше это был бордовый спортивный костюм и пара кроссовок. Семье не разрешалось прислать мне кроссовки, поэтому я получил старую пару с прохудившейся подошвой. (Денег, которые разрешалось тратить, на новые кроссовки не хватало.) В последний раз мы виделись с близкими, когда меня уводили из зала суда в деловом костюме. Здесь, в тюрьме, я был одним из многих непримечательных заключенных. Мне ничего не разрешили взять в зал свиданий, даже листок бумаги и ручку, благодаря которым я мог бы делать записи во время посещения.

Офицер указал на пункт досмотра, где меня тщательно обыскали, а после направили в зал ожидания, где находились десять заключенных, эмоционально обсуждавших состояние тюрем, условия содержания и отношение надзирателей. Примерно через 40 минут дверь открылась, и офицер выкрикнул мою фамилию. Я прошел через множество дверей (толщина некоторых достигала десяти сантиметров), прежде чем оказался в последней зоне ожидания. Прошло еще полчаса, пока дверь открылась и нас стали звать по одному.

— Я вижу у тебя гребаные часы на руке. Тебе разве не сказали, что их нельзя надевать на свидания?

— Нет, я не знал, иначе оставил бы их в камере, — сказал я надзирателю.

— Сними их. Мы присмотрим за ними, но на будущее знай, что они запрещены на свиданиях.

Я прошел через рамку металлодетектора, который запищал, среагировав на металлическую пряжку ремня. Мне приходилось носить его на выданных спортивных штанах. Они были на два размера больше и без ремня на мне не держались. Честно говоря, я чувствовал себя идиотом, когда носил ремень поверх спортивных штанов, но в тюрьме нужно было приспосабливаться ко всему. Теперь мне выдали ярко-желтый жилет, я должен был надеть его поверх куртки от спортивного костюма — так надзиратели сразу отличали заключенных от посетителей.

Зал свиданий был чуть больше баскетбольного корта. Войдя в дверь, справа от себя я увидел возвышение, на котором сидели надзиратели. У них был список фамилий и схема, согласно которой мы должны были занять свои места. В помещении справа налево тянулись ряды пронумерованных столов, расстояние между которыми составляло около двух шагов. У каждого прямоугольного стола стояло четыре стула, и заключенный должен был сесть на отличавшийся по цвету от остальных. Заключенный сидел лицом к надзирателям, следившим за порядком в зале.

На стенах висели большие плакаты с правилами поведения в зале свиданий: посетители должны были носить скромную одежду, и единственными разрешенными прикосновениями были объятия при встрече и на прощание.

Интимные контакты между заключенными и посетителями были строго запрещены.

На протяжении всего свидания заключенные должны были оставаться на месте, и если кому-то нужно было выйти в туалет, его тщательно обыскивали по возвращении. В кафетерий, расположенный слева, по той же стороне, где сидели надзиратели, разрешалось ходить только посетителям. Тюремный персонал патрулировал весь этаж, и камеры видеонаблюдения работали повсюду. Если кого-то из заключенных ловили за нарушением правил, он лишался права на свидания или наказывался еще жестче. Если кто-то из посетителей принес наркотики и был пойман надзирателями, его арестовывали и сажали в тюрьму, если суд выносил обвинительный приговор.

Кэтрин приехала с Джеймсом и нашей дочерью Софи. Джеймс специально приехал из Манчестера два дня назад. Они сказали, что я заметно похудел.

У меня был только старый одноразовый бритвенный станок, а нормального зеркала не было вовсе, поэтому чисто побрить лицо не удавалось.

Впервые после того, как две недели назад меня бесцеремонно вывели из зала суда Олд-Бейли, я увидел свою семью. Мы говорили по телефону и писали друг другу письма, но лицом к лицу встретились впервые. Мы обнялись, заплакали и несколько минут просто молчали.

— Как ты? — Кэтрин была первой, кто нашел в себе силы заговорить, но даже эти слова она произнесла в перерывах между всхлипываниями.

Наконец придя в себя, мы стали обсуждать события, произошедшие после моего заключения. Кэтрин, Джеймс, Софи, Дэнис (мой брат) и Том (брат жены) ходили на встречу с юристами на следующий день после того, как меня посадили в тюрьму. Они обсудили расследование, обвинение и приговор. Им сказали, что обжаловать приговор не получится, и мне нужно настроиться на отбывание наказания. Однако они были уверены, что я проведу за решеткой только половину срока, к которому был приговорен, потому что «администрации тюрьмы не хочется нести ответственность за человека с таким статусом». Они также сказали, что через две-три недели моего заточения меня переведут в тюрьму открытого типа, где я буду находиться до конца срока.

Близкие были в ужасе от описанных мной условий содержания заключенных в тюрьме, но понимали, что ничего изменить невозможно.

Я спросил каждого из близких о здоровье и работе. Джеймс окончил работу над магистерской диссертацией по исследованиям в сфере медицины и защитил ее с отличием. Теперь он усердно готовился к выпускным медицинским экзаменам. Его, как и всех остальных, сильно травмировали мои мучения, которые я испытывал на протяжении последних трех с половиной лет, судебный процесс и приговор. Мои близкие плохо ели и спали, переживая о том, что меня содержат в плохих условиях.

У нас были финансовые трудности. Я уже несколько месяцев не работал, и ипотеку приходилось выплачивать из сбережений. Кроме того, возникли проблемы с моей пенсией — Кэтрин обсудила их с финансовым директором больницы Илинг и моим финансовым консультантом. Работая в частной больнице, я хорошо зарабатывал, но меня резко лишили зарплаты.

Как поживал сын Дэниел? Как шли дела у старшей дочери Эми? Я задавал множество вопросов, но не мог по-настоящему вникнуть в ответы на них. Мы выпили кофе, и впервые с момента попадания в тюрьму я насладился диетической колой. Час и 45 минут, проведенные вместе, пролетели незаметно, и пришло время расставания.

Из двух часов, отведенных на свидание, какое-то время уходило на досмотр.

Свет несколько раз то включали, то выключали, и вскоре объявили, что время вышло, и всем посетителям необходимо организованно пройти на выход. Сначала никто не отреагировал, поэтому повторно эти слова прозвучали уже более суровым тоном. Мы снова обнялись, и наше расставание, как и встреча, было очень эмоциональным.

Я надел очки и наблюдал, как Кэтрин, Джеймс и Софи пошли к выходу и в последний раз помахали мне. Пока оставшиеся посетители выходили из зала, я сел и смотрел на пол — такова была инструкция. Надзиратель велел собрать весь мусор со столов и на выходе выбросить его в ведро.

В тот вечер я почти ничего не ел и рано лег спать. Своим сокамерникам сказал, что свидание прошло хорошо.

* * *

Пришли детективы, чтобы взять отпечатки пальцев и образцы ДНК, сказав, что это обязательно для всех заключенных.

— Эти образцы будут храниться в нашей базе данных, — агрессивно сказал детектив. — Если в будущем вы снова совершите преступление, мы идентифицируем вас по этим образцам. Если стащите шоколадный батончик и оставите отпечатки пальцев на месте преступления, мы снимем их и найдем вас.

— Могу вас заверить, что я не преступник и никогда не совершал преступлений, — сказал я, прекрасно зная, что наши представления о том, кто такой преступник, не совпадали.

Если я не преступник, то почему сижу в тюрьме?

* * *

Позвонить из тюрьмы было проблематично: можно было простоять в очереди к телефонам 40 минут и услышать, что пора расходиться по камерам, потому что время досуга истекло. Бывало, я успевал продвинуться к самому началу очереди, но в этот момент объявляли, что пора забирать еду. Часто заключенные, стоявшие в очереди, прибегали к хитростям — например, попросить позади стоящего посторожить его место, пока он сходит в туалет. Нередко в это время делалось что-то другое (перекур, например), но надзиратели пресекали эту практику.

Однажды я стал свидетелем случая, когда заключенный, назовем его Фред, из ниоткуда подскочил к телефону, как только тот освободился, не обращая никакого внимания на длинную очередь. Заключенный Джо, который должен был звонить в порядке очереди, запротестовал, поскольку ждал уже полчаса.

— Сейчас моя очередь звонить! — сказал Фред, хватая трубку. — Я перед тобой стоял! Я отошел, чтобы забрать белье.

— Нет, блин, моя очередь, тупой осел! — закричал Джо, которого поддержали другие заключенные, стоявшие в очереди. — Я бы запомнил тебя, если бы ты стоял в очереди. Это в любом случае запрещено!

— Кто ты такой, твою мать, чтобы говорить мне, что в тюрьме разрешено, а что нет?

Крики стали громче, назревала драка. Надзирателей в поле зрения не было.

— Ты никчемный мокрушник! Ублюдок!

— Вы только посмотрите, кто тут вякать вздумал! На кого рот раскрыл? Ты тоже за мокруху сидишь, говнюк!

— Да, но ситуация другая. Ты пырнул свою сраную жертву в спину, а у моей хотя бы был шанс начать драться и защитить себя. Я его прикончил одним ударом.

— Я тебя завалю, если ты не дашь мне пройти!

Это была серьезная угроза. Через несколько секунд пришел надзиратель и положил конец препирательствам, приказав спорщикам вернуться в камеры.

Похоже, даже среди убийц одни способы убийства считались ужаснее других.

* * *

Ифтихару было за 40. Он сидел в одном крыле со мной. Когда он учился на солиситора, у него возникла идея организовывать фиктивные браки, на которых можно было хорошо заработать. Он понял, что заниматься этим в одиночку не получится и присоединился к банде, состоявшей из солиситора, регистратора браков и священника. Его задача заключалась в том, чтобы искать в разных странах Европы будущих невест и привозить их в Великобританию. Они должны были хотя бы немного говорить по-английски и подходить по возрасту своим женихам. Большинство женихов были нелегальными мигрантами, которые, вступая в брак с гражданкой Европейского Союза, стремились получить гражданство.

Узнав все подробности о женихе, Ифтихар не только сообщал их невесте, но и задавал ей вопросы от лица ее жениха на тему различных аспектов его жизни: где он родился, кем работал, как они встретились, где планировали жить после свадьбы, как зовут его родственников и так далее. Такие же подробности жизни невесты он узнавал и сообщал жениху, и они проделывали то же упражнение.

После этого будущие супруги проводили день вместе в присутствии Ифтихара. Он учил их вести себя, как пара, и делал фото, на которых они выглядели как счастливые влюбленные. Свадьбы проводились в загсе, куда соучастники проникали, или в определенной церкви с подкупленным пастором. Все зарабатывали на этом хорошие деньги. Невесте платили после свадьбы и отправляли ее домой. Жених, за чей счет все было организовано, становился счастливым обладателем вида на жительство, что давало ему право вскоре получить британский паспорт.

Продолжалось это, пока не вмешались правоохранительные органы. Банда попала в их поле зрения довольно давно, и во время очередной свадебной церемонии ее членов окружили: всех посадили на срок от пяти до семи лет, имущество было конфисковано.

* * *

Олу был гражданином Великобритании нигерийского происхождения. Когда ему было за 35, он стал членом маленькой, но «высокоорганизованной», по его словам, банды — некоторые ее члены базировались в Нигерии. Они пользовались известной мошеннической схемой, имевшей множество форм: завладевая электронной почтой, телефонными номерами и адресами богатых, но уязвимых людей, заваливали их сказочными обещаниями больших денег.

Всего два года назад я получил электронное письмо, в котором говорилось, что 11 сентября в теракте погиб мой дед. Он владел золотым месторождением в Сенегале и имел более 50 миллионов фунтов стерлингов на счете в Дакаре. В письме говорилось, что я единственный из родственников, способный вести настолько крупный бизнес, но на каком основании был сделан этот вывод, я не знал. Деньги нужно было получить до определенного числа, потом банк якобы должен конфисковать все невостребованные средства со счета. В письме говорилось, что, если я собираюсь просто зря потратить время других людей или вложить деньги в незаконные махинации, мне не следует отвечать на него. Но если я серьезно заинтересован, то в ответном письме должен указать свои банковские данные, которые пройдут проверку, прежде чем на мой счет переведут настолько огромную сумму. Кроме того, сначала мне необходимо перевести небольшую сумму для покрытия административных расходов.

Олу сказал, что они использовали другие уловки. Кому-то из жертв писали, что те выиграли крупную сумму в лотерею, хотя ни в какой лотерее они не участвовали. Кто-то был случайно выбран богатым альтруистом и включен в его завещание. Кому-то мошенники писали о большой сумме денег, оставленной на складе, и просили помочь отмыть их за большое вознаграждение.

— Уверен, никто не попадался на такие примитивные уловки! — сказал я.

— Ты удивишься, когда узнаешь, сколько в мире доверчивых людей, — ответил Олу.

Как только жертва клевала на наживку, ее просили оплатить административный сбор, якобы необходимый для совершения транзакции. Если человек присылал эти деньги, мошенники выманивали у него все больше и больше денег, пока не завладевали несколькими тысячами фунтов стерлингов. Поразительно, но одна женщина перевела им 100 тысяч фунтов. В некоторых случаях жертвы даже прилетали в Нигерию, где их ждал вполне правдоподобный официальный прием. Их встречали в аэропорту «должностные лица» в деловых костюмах, на дорогих автомобилях с солидными номерными знаками.

Банду раскрыли, когда один бдительный человек сообщил в полицию. Мошенников приговорили к лишению свободы на длительный срок, все имущество конфисковали.

— Мы лишились дома, и теперь мои жена и дети живут у родственников, — сказал он угрюмо.

Глава 13

День 28-й, 08:00

Надзиратель открыл дверь камеры и сказал:

— Селлу?

— Да, офицер.

— Десять минут на сборы — тебя переводят.

— Куда?

Он не обратил внимания на мой вопрос.

— Не бери постельное. Скоро за тобой вернутся.

Как только дверь заперли, я посмотрел на Ричарда — он всегда мог что-нибудь подсказать.

— Заключенным никогда не говорят, что переводят в другую тюрьму. Они думают, что ты предупредишь своих корешей на воле и те устроят засаду для автозака, — со знанием дела сказал Ричард.

В голове проносились самые разные мысли.

Я уже привык складывать вещи в большие полиэтиленовые пакеты и связывать их, чтобы было не так тяжело нести от старой камеры до новой.

Если меня переводят в другую тюрьму, будет ли она открытого типа? Ричард так не думал, потому что из тюрем категории «А» вроде Белмарша редко переводили в тюрьмы открытого типа. Сначала заключенных направляли в тюрьмы категории «С» (закрытого типа). В это время пользоваться телефоном было нельзя, и я никак не мог предупредить семью о своем переводе. Я не знал, куда направляюсь, но надеялся, что это не очередная камера в Белмарше.

* * *

Я сидел в комнате ожидания в Белмарше и ждал, когда меня перевезут в тюрьму Хайпойнт-Саут. Я понятия не имел, где располагалась эта тюрьма, но был уверен, что она лучше Белмарша. Прошедшие 28 дней были худшими в моей жизни.

Комната ожидания была размером пять на пять шагов, вдоль одной из стен стояла скамья. Дверь была заперта, и, как и в других тюремных помещениях, окна были зарешечены. Со мной в комнате находилось еще семь человек. Из их оживленных разговоров я понял, что всех переводят в другие тюрьмы.

Азиат в очках, сидевший рядом, повернулся ко мне, и я поздоровался с ним. Вероятно, ему было уже за 60, и я до сих пор помню его теплую улыбку и чисто выбритое моложавое лицо.

— Я Дэвид, — сказал я. Мне было приятно увидеть доброжелательное лицо.

— Я Самир, — ответил он.

— Тебя переводят в Хайпойнт?

— Да, — ответил он. — Надеюсь, меня скоро выпустят. Ты направляешься туда же?

— Да. Было бы здорово выбраться из этого ада.

— Согласен.

Мы продолжили разговаривать, обмениваясь впечатлениями, но не называли причину, по которой каждый из нас оказался в тюрьме. Его посадили в сентябре 2013 года и, как и меня, множество раз переводили из камеры в камеру в Белмарше. Какое-то время ему пришлось жить с настоящими тюремными авторитетами. Самир тоже был в тюрьме впервые и поклялся, что больше никогда сюда не попадет.

— Ты из Лондона? — спросил он.

— Из Хиллингдона, Западный Лондон.

— Какое совпадение! Я из Саутолла, нужно лишь свернуть с А40.

Его глаза просияли.

Как оказалось, мы жили в 20 минутах езды друг от друга. Он был владельцем бизнеса в Западном Лондоне и, когда спросил меня, где я работал, я сказал ему правду: в больнице Илинг.

— Это наша местная больница, и я видел тебя там. Твое лицо сразу показалось мне знакомым.

Двое заключенных ходили из стороны в сторону, один из них пнул дверь, показывая тем самым, что ему нужно в туалет. Прошло 15 минут, прежде чем надзиратель его выпустил.

— Мне говорили, что большинство камер в Хайпойнте рассчитаны на нескольких человек. Может, попросим, чтобы нас поселили вместе? — спросил он.

— Прекрасная идея! — сказал я, радуясь возможности поселиться с человеком, с которым мы хорошо поладили. — Я не курю.

— Я тоже! — ответил он.

* * *

Энтузиазм, связанный с отъездом из Белмарша, утих в автозаке. Чем быстрее ехал автомобиль, тем больше ощущался дискомфорт. Меня укачивало. Сначала я ехал с закрытыми глазами, потом попытался смотреть в окно, чтобы отвлечься. Я думал, что, переезжая из тюрьмы в тюрьму, медленно приближаюсь к освобождению. На этом этапе я уже имел некоторое представление о том, чего следует ожидать.

Я почувствовал облегчение, когда почти через два часа нас выпустили из автозака.

* * *

— Пинать дверь запрещено. Тот, кто это сделает, предстанет перед начальством, — сурово сказал надзиратель.

Вместе с десятью другими заключенными нас поместили в комнату ожидания, постепенно атмосфера становилась все более напряженной. Каждые несколько минут один заключенный с силой пинал дверь, чтобы показать, что ему нужно в туалет. Самир, сидевший рядом со мной, покачал головой. Большие знаки «Курение запрещено» на стенах не помешали нескольким заключенным зажечь самокрутки. Никто из входивших надзирателей ничего не сказал о клубах густого дыма.

Я не знал порядка отбора, но прибывших после нас заключенных вызвали первыми. Почти в 17:00 назвали фамилию Самира. Мы договорились, что первый, кого вызовут, попросит поселить нас в одну камеру.

Меня позвали только в 19:00, через пять часов после нашего приезда.

Нас встречал и интервьюировал заключенный Дилип — крупный мужчина в возрасте за 40, с маленькими усиками. Он был обязан встречать каждого нового заключенного и собирать информацию, касающуюся его религии, расы, курения, пищевых предпочтений и особых потребностей. Дилип рассказывал о тюремных процедурах, правилах и способах оставаться на хорошем счету у надзирателей.

— Старайся не привлекать внимания, — посоветовал он. — Ты заметишь, что обстановка тут более расслабленная, чем в Белмарше.

Когда я назвал Дилипу свое имя, он сказал, что заключенный Самир спросил его, можно ли поселить нас в одну камеру. Дилип поинтересовался, не против ли я. Получив мой утвердительный ответ, он обещал сделать все от него зависящее.

После того как все прошли интервью, пятеро из нас положили сумки на большую телегу, которую я помогал толкать, и направились в крыло для новоприбывших с блоками двух видов: базовым и повышенной комфортности. Мне сказали поставить сумки на пол возле зоны рецепции и забрать еду из столовой. Еда к этому времени полностью остыла. Держа в одной руке тарелку, я забросил на плечи два связанных пакета. Дилип помог донести третий пакет и подтвердил, что мы с Самиром будем жить вместе.

Новая камера длиной в пять шагов явно предназначалась для одного заключенного. Из обстановки были двухъярусная кровать, стоявшая по левой стене, туалет и раковина у самой двери, стол и стул у окна на дальней стене и полка над окном. Свободного места почти не было.

В моей новой камере стоял жуткий холод, проникавший через огромные щели в окне. Самир попытался заткнуть их туалетной бумагой. Занавесок не было.

Самир оказался в камере тремя часами ранее и приложил максимум усилий, чтобы прибрать и аккуратно разложить вещи. Он занял нижнюю кровать, надеясь, что я не буду возражать: из-за проблем с коленом ему было тяжело взбираться наверх. Я не возражал. Он предусмотрительно оставил место на полке и в ящике стола для моих вещей.

Несколько связанных между собой простыней, которыми бывшие обитатели прикрыли унитаз и бак над ним, создавали видимость личного пространства, но не помогали уменьшить запах. На улице было очень холодно, и открывать окно не хотелось, но другого способа проветрить камеру не нашлось.

— Ешь, а я разберу твои вещи, если ты не против, — предложил Самир.

Я смог съесть три ложки макарон, остатки выбросил в ведро под раковиной.

— Условия здесь нечеловеческие, Самир, но мы должны оставаться сильными. Не дадим системе сломить нас.

Впервые у меня оказался сокамерник со схожим темпераментом. Нам было о чем поговорить, и я мог предложить ему поддержку. Самир должен был выйти на свободу в марте 2014 года — всего через три с небольшим месяца.

Я достал только самое необходимое: Дилип сказал, что мы пробудем в крыле для новоприбывших одну-две недели, а потом нас переведут в другое крыло. Мы поговорили о своих семьях и об унижении, которому подверглись.

Надеясь немного поспать, я забрался на второй ярус кровати с книгами, присланными мне Джонатаном Айткеном, пока я был в Белмарше: «Молитвы для людей под давлением» и «Псалмы для людей под давлением». Айткен, бывший член парламента от консервативной партии и член кабинета министров, был осужден за лжесвидетельство в 1999 году и приговорен к 18 месяцам лишения свободы, семь из которых провел в тюрьме. После освобождения он поступил в Оксфордский университет, чтобы изучать христианскую теологию. Я восхищался ясностью и стилем его письма. Тогда я понятия не имел, как он нашел меня, но позже узнал, что у нас был общий друг — Стив Моррис, англиканский священник, ранее посещавший больницу Илинг.

Как и в Белмарше, выключить свет с верхнего яруса кровати было невозможно, поэтому я слезал по лестнице на пол, чтобы сделать это. Самир сказал, что хочет раньше лечь спать, но я могу разбудить его и попросить выключить свет, когда закончу читать.

Было уже около полуночи, когда я наконец решил лечь спать. Как можно тише спустившись с лестницы, я помочился, смыл за собой и выключил свет. Шум набирающейся воды был оглушительным, и в темноте раздался голос Самира:

— Я же говорил, что ты можешь меня разбудить, чтобы я выключил свет.

— Мне было нужно в туалет, поэтому все равно пришлось спуститься. Спокойной ночи!

Самир проснулся около шести утра и старался не разбудить меня, но кровать была настолько скрипучей, что, как только он встал с нее, я проснулся.

— Доброе утро! — сказал он. — Могу я угостить тебя чаем? У меня есть свои чайные пакеты, и с ними чай вкуснее, чем с теми, которые выдают здесь.

— Это очень мило с твоей стороны, но не сейчас. Я обязательно выпью чашку, но позже.

— Ты не возражаешь, если я воспользуюсь туалетом? Не могу больше ждать, еще два с половиной часа до того, как дверь нашей камеры откроют. Боюсь, запах будет сильным.

— С этим ничего не поделать, Самир, — ответил я.

Приятно было делить камеру с тем, кто, как и я, относился к соседу внимательно и уважительно.

Дверь камеры открыли в 08:20, мы были рады выйти в коридор, немного размяться и сменить обстановку. Мы имели право перемещаться только в пределах здания — по лестничным клеткам и маленькому коридору перед камерами — и решили, что один из нас должен оставаться в камере: пробка для раковины, пульт от телевизора, молоко, сахар, кофе, марки и бумага для письма были мишенями для воров.

* * *

У нас было новое расписание.

В 08:30 дверь камеры открывалась, и тот, кому удалось записаться на работу или обучающие занятия, уходил до обеда. Те, кто не учился и не работал, оставались в камерах или гуляли по зданию. В 12:15 мы шли за обедом, есть его нужно было в камерах. Работа и обучающие занятия начинались в 13:40, ужин — в 17:00, а свободное время продолжалось до 18:45, после чего двери камер запирались. В отличие от Белмарша, где заключенных каждый день отбирали для работы или учебы, в Хайпойнте они сами записывались на работу или обучение. Поскольку количество мест на этих программах было ограниченным, шансы попасть туда были малы. Все хотели записаться, потому что те, кто работал или учился, могли продвинуться в системе СЗП до повышенного уровня и тратить больше денег в неделю.

Нам выдали заявки для заполнения. Через восемь недель меня назначили преподавателем компьютерных курсов для других заключенных. К тому же появилась возможность пойти в тренажерный зал — физические упражнения были мне очень нужны.

Нам выдали буклет «Тюремное руководство» 2012 года, в котором говорилось о политике тюрьмы в отношении поддержания контакта с родственниками. В руководстве говорилось следующее: «Согласно политике учреждения, заключенные имеют право на общение с лицами, находящимися за пределами тюрьмы, для сохранения семейных связей. Учреждение накладывает определенные ограничения ради поддержания порядка и дисциплины, предотвращения преступлений, а также защиты интересов жертв и широкой общественности».

Книги, пазлы и заказную корреспонденцию запрещалось присылать в тюрьму почтой.

Дочь Эми купила мне на «Амазоне» учебник арабского и в качестве адреса доставки указала тюремный. Книгу доставили в Хайпойнт, но получить не позволили, поэтому положили ее к моим личным вещам, которые должны были вернуть в день освобождения. Поскольку эта книга нужна была мне для занятий, Эми купила еще один экземпляр, чтобы за раз делать копии пяти страниц и отправлять их почтой. Как ни странно, это было разрешено. Понадобилось больше десяти недель, чтобы собрать всю книгу, а стоимость почтовых отправлений в несколько раз превысила цену самого учебника.

Этот непонятный и глупый запрет на отправку книг почтой был снят в 2015 году.

* * *

Встречаясь за пределами камеры с другими заключенными из Белмарша, мы обменивались историями о том, что произошло с нами в тюрьме, и о дальнейших перспективах.

«Надзиратели здесь более вежливые, но помощи от них не дождешься, — часто говорили мне. — Если будешь донимать их, все будут считать тебя источником проблем, и это скажется на шансах попасть в хороший блок. Некоторые блоки здесь — полное дерьмо». Это дало мне пищу для размышлений.

Девятый и десятый тюремные блоки были отличными, шестой и седьмой — нормальными, а остальных желательно избегать. Они были грязными, шумными, заселенными наркоманами и опасными заключенными. Выбора, однако, не было.

Однажды по окончании свободного времени Самир вернулся в камеру и сказал, что познакомился с несколькими заключенными, работающими в тюрьме, которые могут поговорить с надзирателями и помочь нам переехать в хороший блок, найти нормальную работу или попасть на занятия, которые выберем сами. Еще он сказал, что только что виделся с заключенным-парикмахером, оказавшимся другом его сокамерника в тюрьме Белмарш. Самир спросил парикмахера, может ли тот подстричь меня. Я говорил, что не стригся уже несколько месяцев, хотя это было и так понятно, учитывая природу моих курчавых волос и время, уходившее на расчесывание. Парикмахер сказал, что подстрижет меня, но нужно прийти прямо сейчас и взять с собой что-нибудь в качестве платы. Самир посоветовал взять пачку печенья. Я положил упаковку в карман и пошел в коридор, где вокруг парикмахера стояла небольшая группа заключенных.

Я подошел и представился: «Здравствуй, я Дэвид! Самир сказал, что ты согласился подстричь меня». Он поздоровался и сказал, что подстрижет меня следующим.

Я был удивлен, увидев у него приличный набор парикмахерских инструментов, включая машинку, ножницы и зеркало. Бритвы, однако, не заметил. Взяв зеркало, я ужаснулся от вида своих впалых щек на фоне копны волос. Лицо было очень худым. Я плохо побрился, и на подбородке торчали пучки щетины, а подстричься не было возможности несколько недель.

Парикмахер предложил очень короткую стрижку, поскольку не было гарантии, что в следующие несколько месяцев мне удастся найти того, кто меня подстрижет. Когда мы закончили, он польстил мне, сказав, что я отлично выгляжу. Я дал ему пачку печенья и помог подмести волосы.

* * *

Мы с Самиром вместе стояли в очереди за едой — нашу камеру было видно из коридора. Затем шли в тренажерный зал. Приспособились принимать душ так, чтобы всегда кто-то оставался в камере. Мы договорились, какие телепередачи будем смотреть — обоим нравились передачи о природе, снукер[19]и новости. Самир любил смотреть сериалы, особенно «Жители Ист-Энда», а я в это время читал письма, отвечал на них и делал записи в дневнике. Мне нравились интеллектуальные викторины, например «Выдающийся ум» и «Университетская задачка». Мне редко удавалось назвать правильный ответ, но доставляло удовольствие и просто смотреть, как кто-то другой потеет, отвечая на вопросы (и в случае неудачи просто проигрывает, а не попадает в тюрьму). Я любил документальные фильмы и пока смотрел их, Самир читал. Он был индуистом и с жадностью поглощал религиозные тексты. Часто я продолжал читать и писать после того, как Самир ложился спать, но делал это при свете телевизора, который был не слишком ярким.

Мы изо всех сил поддерживали друг друга психологически, решив оставаться сильными и делать все, чтобы продержаться до освобождения.

В соседнем крыле располагались камеры повышенной комфортности, куда новоприбывшим заключенным попасть было нельзя. За исключением четырех двухместных камер, все остальные были одиночными. Двухместные были в два раза больше нашей, к тому же с отдельными туалетами. Мы с Самиром решили изо всех сил постараться занять двухместную камеру в том крыле. По каким критериям происходит расселение, мы точно не знали, но ходили слухи о фаворитизме. Заключенные жаловались, что надзиратели, желая наказать за незначительные нарушения дисциплины, направляли их в «дерьмовые камеры». Вероятно, эта санкция применялась для поддержания дисциплины.

Глава 14

Однажды вечером Самир сообщил, что поговорил с одним из заключенных, работавших в тюрьме, и тот пообещал попросить старшего надзирателя поселить нас в хорошую двухместную камеру. Через два дня наши молитвы были услышаны. Камера Н14 была в два раза больше той, где мы жили. Туалет в отдельной комнате, но вместо двери — ткань, похожая на брезент. В камере стояли две кровати по противоположным стенам и было гораздо теплее, чем в других помещениях тюрьмы.

Мы поставили пакеты на пол и пожали друг другу руки.

Окно выходило на тот же унылый двор, но на нем были занавески из двух довольно грубых полотенец, которые хорошо сдерживали утренний свет.

Мы продолжили привычные занятия. Вместе делали зарядку во дворе, ходили на учебу и делили большинство запасов: мыло, новые бритвенные станки, шампунь, печенье, молоко, чай, кофе и фрукты.

Очень запомнился один вечер. У одного из нас всегда хватало сил, чтобы подбодрить другого, но в тот вечер обоим было эмоционально тяжело. Никакой особенной причины, просто мы скучали по близким и прошлой жизни.

Из-за недостатка надзирателей приходилось находиться в камере дольше обычного, и на пользу это не шло.

Надзиратели всегда не просто закрывали дверь, а хлопали ею со всей силы. При этом раздавался звук, схожий по громкости со взрывом. Это вызывало сильнейший стресс, и наши сердца начинали биться с огромной скоростью. За весь вечер мы не сказали друг другу ни слова, лишь пожелали спокойной ночи.

Позже мы часто обсуждали тот вечер, пытаясь понять его значение. Мы не игнорировали друг друга, просто ни у одного из нас не было моральных сил, чтобы утешить другого. Будучи зрелыми людьми, мы понимали, что обид между нами не было, а в такие моменты лучше просто помолчать.

На следующий день нам стало гораздо легче, и мы вместе пошли в тренажерный зал.

* * *

В то время в Хайпойнте находилось более 1300 заключенных. Тренажерный зал был открыт всю неделю с 08:15 до 19:15, и в нем могли одновременно заниматься до 60 человек. Большинство тренировок длились около часа, их приходилось распределять так, чтобы все заключенные имели возможность позаниматься. По прибытии в тюрьму я подал заявление с просьбой разрешить ходить в зал, но намеренно скрыл, что принимаю препараты для снижения артериального давления. Заключенные часто возмущались, когда зал был закрыт из-за нехватки персонала или непредвиденных обстоятельств. Я тренировался как минимум три раза в неделю.

На стенах зала были плакаты следующего содержания: «Ты не принимал таблетки, когда толстел, так зачем принимать их, чтобы похудеть?», «Ты не можешь тренироваться, только если мертв, поэтому хватит придумывать отговорки». Еще был плакат, показывающий, как самостоятельно осмотреть яички на предмет рака. Группы заключенных собирались вокруг этих плакатов и читали подписи.

Персонал и оборудование тренажерного зала тюрьмы Хайпойнт всегда хвалили.

Для меня, человека, который раньше мало тренировался из-за загруженности на работе, занятия в тюремном спортзале были хорошим способом провести время.

Тренировки помогали снять сильнейший стресс и выплеснуть злость, к тому же были поводом выйти из камеры. Многие ходили туда именно по этой причине. Они практически не тренировались, разве что совершали небольшую прогулку вокруг теннисного корта.

Заключенные, посещавшие зал, были открыты новой информации, поэтому там вывешивали плакаты о вреде наркотиков, методах профилактики рака, важности здорового питания и так далее. Один раз в месяц показывали фильмы или проводили дискуссии. Чтобы не потерять право посещать тренажерный зал, нужно было приходить как минимум на одну тренировку каждые три месяца.

* * *

Дверь камеры распахнулась.

— Кто из вас Патак?

— Я, — ответил Самир.

— Будь готов через пять минут. Тебя выбрали для ОТН.

Прежде чем Самир успел задать вопрос, надзиратель ушел.

— Что такое ОТН? — спросил он меня.

— Думаю, это обязательное тестирование на наркотики.

Я читал об этом в буклете, когда я только оказался в тюрьме.

— Тебе не о чем беспокоиться, — сказал я. Я был уверен, что он не принимает наркотики.

Через два часа Самир вернулся с бумажкой, где говорилось, что тест отрицательный. Ему разрешили уйти, как только результат стал известен, но трем заключенным, которые сдавали тест вместе с ним, велели остаться. Вероятно, у них был положительный результат.

Отрицательный результат теста имел большое значение, показывая, что на момент тестирования заключенный не принимал наркотики, а это учитывалось во время слушания по условно-досрочному освобождению. Если результат был положительным, заключенный имел право за свой счет провести независимое тестирование. Руководство тюрьмы было обязано позволить это сделать, прежде чем подвергнуть заключенного наказанию.

Отказ от ОТН — обязательного тестирования на наркотики — считался дисциплинарным нарушением.

Заключенные, желающие избавиться от наркотической зависимости, могли добровольно пройти тестирование, и в их случае положительный результат не был поводом для наказания.

Наркоторговля была большим бизнесом. Если дилер оставался непойманным, он мог заработать множество материальных благ и привилегий. Я слышал о дилере, которому заключенные убирали камеру, заправляли кровать, стирали и гладили белье, стригли волосы за то, что он снабжал их наркотиками. Он получал дополнительные товары из столовой и, по слухам, незаконно пользовался мобильным телефоном, который ему заряжали трижды в неделю. Мобильные телефоны попадали в тюрьму такими же путями, как наркотики.

Впервые я столкнулся с марихуаной в 1974 году, когда проходил практику в больнице Анкоутс в Манчестере. Пациент или посетитель покурил травку в отделении, после чего более опытный врач привел меня в палату и сказал обратить внимание на запах. Это был ни на что не похожий запах, я никогда его не забуду. Время от времени я улавливал этот запах от одежды пациентов, и многие, кого я спрашивал, признавались в курении марихуаны.

Я не понимал, как наркотики попадают в Белмарш, тюрьму строгого режима, но заключенные известны своей находчивостью, придумывая новые техники для обхода любых ограничений. Персонал тюрьмы — учителя, библиотекари и повара — проходил очень поверхностный досмотр, им позволялось приносить с собой еду, в которой легко можно было спрятать наркотики. Согласно правилам «надзиратель должен позволить себя обыскать, если на этом настаивает начальник тюрьмы». Любой обыск должен был «проводиться таким образом, чтобы обнаружить все, что могло быть намеренно скрыто». Надзирателей досматривали не постоянно, а только по распоряжению начальника тюрьмы. Считалось, что внимательный досмотр занимает слишком много времени, нарушает спокойное течение тюремной рутины и раздражает персонал.

Мой статус в системе СЗП оставался стандартным, а значит, я имел право только на три свидания в месяц. Кэтрин сказала, что многие мои коллеги, включая Йена Фрэнклина, сосудистого хирурга, спрашивали, можно ли меня навестить, но из-за очень маленького числа свиданий мы решили, что это будут делать только члены семьи.

На свидания заключенные были обязаны надевать футболку в бело-синюю полоску, синие джинсы и кроссовки. Даже в холодные дни мы не могли одеться иначе. Чтобы попасть в зал свиданий, приходилось ждать на улице (в холод и дождь) около 20 минут, прежде чем надзиратель впускал нас в коридор. Там мы стояли в очереди к пункту досмотра, где каждого из нас тщательно проверяли. После прохождения через рентгеновские рамки нас пропускали в зал свиданий.

Группы посетителей не могли разделяться. Возможности поговорить один на один не было. В нашей семье не было секретов друг от друга, но мне очень хотелось поговорить с женой наедине.

Разговоры шли по установленному плану: я спрашивал о детях, которые не приехали на встречу, о своем брате Дэнисе и его семье, братьях Кэтрин Томе и Тони, о племянниках и племянницах. Затем мы говорили о коллегах, которые очень поддерживали меня, в особенности о Йене Фрэнклине и Саймоне Пейне. После говорили о событиях дома, упоминаниях о моем деле в СМИ (их было довольно много, и меня выставляли не в лучшем свете), финансовых вопросах, включая ипотеку, страховку, мою пенсию и работу Кэтрин (я не забывал о стрессе, в котором она находится), нашем огороде (зимой им почти не занимались) и других практических вопросах.

Мы старались оставлять обсуждение тюремной жизни напоследок. Я часто пытался скрыть, через что приходится проходить, но долгие паузы между словами, попытки сдержать слезы и взгляд, устремленный вниз, выдавали мои чувства. Для человека, который всю жизнь принимал решения, касающиеся жизни и смерти, пребывание в тюрьме было мучительным. Затем моя жена произносила слова поддержки: «Оставайся сильным, держи голову высоко, тебе нечего стыдиться, ты помог множеству людей и спас множество жизней».

Кэтрин сообщила, что Йен Фрэнклин, мой друг и сторонник, создал веб-сайт, куда постоянно поступали сообщения со словами поддержки — было приятно читать теплые пожелания от пациентов, коллег и друзей. Их распечатывали и присылали мне почтой, но мне было приятно видеть их все вместе. Кэтрин и несколько ее друзей обратились к членам парламента с просьбой обратить внимание на мое положение и перевести меня в тюрьму открытого типа.

При расставании наши сердца разрывались на куски. Каждое «пока» причиняло настолько сильную боль, будто мы произносим его в последний раз. Я смотрел, как близкие уходят без меня — на плечи давил груз наказания, которое мы все были вынуждены отбывать.

* * *

В последующие недели мы с Самиром обсуждали, как будем встречаться после освобождения из тюрьмы, планировали дружить семьями и вместе ужинать. Его должны были выпустить в начале марта, и он пообещал навестить мою семью. После освобождения Самира мне предстояло провести в тюрьме 11 месяцев, и я решил попросить о переводе в одиночную камеру.

Родственники, друзья и коллеги прикладывали все усилия, чтобы добиться моего перевода в тюрьму открытого типа. В начале года двое моих коллег посетили членов парламента и попросили их обратить внимание на судебную ошибку, которая, по их мнению, произошла. Большая группа врачей из больницы Илинг написала письмо министру юстиции с просьбой пересмотреть дело и незамедлительно перевести меня в тюрьму открытого типа.

Меня неожиданно вызвали к заместителю начальника тюрьмы. Это был мужчина лет 50 в очках и красивом костюме. Он представился и сообщил, что получил письмо от министра юстиции по поводу моего дела. Министр обещал изучить его с учетом новой информации и сообщить, если придет к какому-либо новому выводу. Мне сказали, что он не давал гарантий, не углублялся в детали и не задавал никаких вопросов. Встреча продлилась около пяти минут.

На следующее утро, когда я возвращался из тренажерного зала, ко мне обратилась надзирательница:

— Мистер Селлу, заместитель начальника тюрьмы распорядился о вашем переводе в десятый блок. Соберите вещи, вас переведут, как только надзиратель освободится.

До этого в тюрьме ко мне ни разу не обращались «мистер».

Мы с Самиром переглянулись.

— Меня переводят в одиночную камеру? — спросил я.

— Вероятно, но я не уверена.

Если бы у меня был выбор, я предпочел бы остаться в камере с другом, но поскольку Самир должен был освободиться через шесть недель, а меня после этого либо перевели бы в другую камеру, либо заставили бы жить с очередным незнакомцем, перевод в одиночную камеру был оптимальным вариантом.

Самир помог мне собраться. Мы поровну разделили вещи, которые покупали на двоих, и он вынес два моих пакета в коридор.

Несколько заключенных, проходивших мимо, пробормотали: «Близнецы переезжают?»

Пришел надзиратель.

— Дежурный с телегой на месте. Пора идти.

— Могу ли я пойти вместе с Дэвидом, чтобы помочь ему разобрать вещи? — спросил Самир.

— Нет, это запрещено.

— Будем на связи, — сказал Самир.

— Береги себя и будь сильным.

Мы обнялись, и я ушел, не оглядываясь.

Прежде чем Самир вышел на свободу в марте, я написал ему письмо.

Тюремные правила запрещали заключенным пользоваться внутренней почтой, поэтому отправлять письма в соседний блок приходилось внешней.

Я поблагодарил Самира за поддержку и сказал, как много значило для меня время, проведенное вместе. Наша дружба сделала крайне неприятные обстоятельства чуть более выносимыми.

* * *

В современном десятом блоке содержались заключенные старшего возраста и отбывающие длительное наказание. Мои пакеты поставили рядом с комнатой, где находились надзиратели, а мне пришлось ждать, пока освободится один из них. Камера, в которую меня определили, размером пять шагов в длину и три в ширину, находилась в дальнем конце коридора первого этажа. К моему удивлению, надзиратель дал ключ и сказал, что теперь я сам буду открывать и запирать камеру. Мне разрешалось выходить во двор в любое время, но не пересекать территорию, огороженную забором. При любой возможности я пользовался своей неожиданной свободой. (На ночь нас запирали в камере до утра. Свобода перемещений зависела от числа надзирателей, следивших за заключенными, вышедшими за пределы камер. Бывали случаи, когда из-за нехватки персонала мы сидели взаперти 22 часа в сутки.)

На окнах были занавески. А в отдельной комнате, смежной с камерой, — даже собственные душ и туалет. Теперь, когда у меня появилось личное пространство, я мог продолжить описывать свое пребывание в тюрьме.

Глава 15

Через три с небольшим месяца после прибытия в тюрьму Хайпойнт я заметил, что у меня отекли стопы, причем левая сильнее, чем правая. Когда я нажал на отекшую область пальцем, от него осталась ямка. На той неделе я ходил в тренажерный зал четыре раза и подумал, что, возможно, перенапрягся. В воскресенье с утра отек был совсем небольшим, но к обеду усилился настолько, что распространился до середины левой икры и верхней части правой лодыжки. Я чувствовал дискомфорт в левой ноге, возможно, потому, что нога стала тяжелее обычного, но боли не было. Я прошел полтора километра на беговой дорожке и проехал десять километров на велотренажере, не испытав при этом никакой боли и не мучаясь одышкой. Не было боли в груди, и я не кашлял кровью.

В тюрьме я тренировался значительно больше, чем дома.

Есть несколько причин отека ног. Одна из них — побочный эффект от амлодипина, препарата для снижения артериального давления, который я принимал. Возможно, во время интенсивных тренировок я повредил икроножные мышцы или пробыл на ногах дольше обычного. Из-за необходимости проводить несколько часов в день взаперти приходилось долго сидеть на одном месте. Тренировки занимали мало времени, и остаток дня проходил весьма пассивно.

Одна из серьезных причин отека ног — тромбоз глубоких вен (ТГВ). Он особенно опасен тем, что тромб, сформировавшийся в вене, может оторваться и направиться в сердце, а оттуда — в легкие, где может закупорить легочную артерию. Это называется тромбоэмболией легочной артерии, и она может привести к смерти. Еще одно осложнение ТГВ — повреждение венозных клапанов, направляющих кровь от ног к сердцу. Если клапаны нормально не функционируют, ноги постоянно остаются отекшими, а ткани над лодыжкой начинают разрушаться, в результате чего возникают сложно поддающиеся лечению венозные язвы.

Перед полдником я пошел в комнату надзирателей и попытался объяснить свою проблему надзирателю, сидевшему за письменным столом.

— Меня особенно беспокоит, что одна нога отекла сильнее другой, важно исключить ТГВ, — сказал я.

Надзиратель поднял взгляд от компьютера, посмотрел сначала на мои голые ноги, а затем на меня и сказал:

— Подайте заявку.

— Но пройдет вечность, прежде чем ее рассмотрят, — запротестовал я.

— Укажите, что вы сообщили о проблеме мне, и поставьте пометку «срочно».

Был воскресный вечер. На обратном пути в камеру я взял бланк из стопки рядом с ящиком «Медицинская помощь», заполнил его и подчеркнул слова: «Есть подозрения на ТГВ».

Я снял копию с заявки и опустил один экземпляр в ящик.

В пятницу прошло пять дней с подачи заявки, я снова пошел в комнату надзирателей и рассказал о своей проблеме уже другому человеку. Я подчеркнул, что на носу выходные и, вероятно, мне опять не помогут до понедельника.

Надзиратель снял телефонную трубку и набрал номер медицинского кабинета. Передав все, что я ему объяснил, он уверенно сказал: «Он знает, о чем говорит, потому что раньше был врачом. Он не из тех, кто постоянно жалуется по пустякам».

Положив трубку, он объяснил, что в пятницу и выходные врача в медицинском кабинете нет. В любом случае заключенные должны были сначала рассказывать о своих проблемах медсестре, которая оценивала их состояние и решала, нужно ли пациенту показаться врачу. Если, по ее мнению, консультация врача была необходима, она решала, как скоро должна состояться. Мне позволили пойти к медсестре в 14:00 и велели спуститься заранее, чтобы меня и других заключенных отвел надзиратель.

До этого я был в медицинском кабинете дважды. В коридоре, где все ждали, пахло табаком, несмотря на таблички «Курение запрещено». Двое заключенных достали самокрутки, подожгли их и стали курить. Один из них, подсчитав число человек в коридоре, сказал товарищу: «Сегодня здесь 12 человек. Пройдет гребаных два с половиной часа, прежде чем всех осмотрят, и мы сможем вернуться».

В коридоре можно было узнать новости из других блоков. «Два урода из шестого блока подрались сегодня утром. Один начал наезжать на другого из-за мобильника», — сказал один курильщик другому так громко, что все это слышали.

* * *

Женщина в форме медсестры открыла дверь в коридор. Форма была ей не по размеру, а с ремня на талии свисала большая связка ключей на цепочке. Она назвала имя (в этот раз без слова «мистер»), и один из заключенных поднялся и пошел за ней. Она ничего не сказала курильщикам, вероятно, надеясь, что их приструнит кто-то другой.

Пока мы ждали, жалобы на качество медицинских услуг звучали все громче. Врачей называли бесчувственными, медсестер — высокомерными, а качество медицинской помощи — очень низким.

К заключенным не относились человечнее даже тогда, когда они испытывали настоящие проблемы со здоровьем.

Через полтора часа, c тех пор как нас привели, дверь открылась и мужчина (вероятно, заключенный-дежурный) с порога прокричал: «Селлу!» Я откликнулся, поднялся и пошел за ним по узкому коридору. Он остановился, чтобы запереть за нами дверь, и долгое время не мог подобрать подходящий ключ из большой связки. После этого он указал мне на дверь дальше по коридору, на которой была табличка «Врач».

Опрятный джентльмен среднего роста и крепкого телосложения пригласил меня сесть на стул перед его столом. Заняв свое место, он сказал:

— Я доктор Г.

— Дэвид Селлу, — ответил я и положил очки на стол.

Доктор Г. посмотрел на экран компьютера.

— Вас нет в моем списке, — сказал он.

Он встал, открыл дверь и сказал мужчине, который привел меня сюда:

— Это к медсестре, а не ко мне.

Я поднялся, закатал обе штанины спортивных штанов и показал ему свои икры.

— Как вы можете заметить, у меня отекли обе ноги, но левая сильнее. Боюсь, у меня ТГВ. Я врач.

Доктор Г. указал на дверь, давая понять, что не примет меня.

— При всем моем уважении… Мне нужен врач, — запротестовал я.

— Вас осмотрит медсестра, — сказал он твердо.

Я раскатал штанины, взял очки и вернулся в коридор, где все ждали.

— Быстро ты, — заметил один из заключенных.

— Врач не захотел меня осмотреть и направил к медсестре, — объяснил я.

— Нужно было вмазать ему по носу.

Повсюду раздавались неодобрительные возгласы, которые, к счастью, не имели ко мне отношения. Еще через 20 минут меня вызвали снова.

Передо мной открыли три двери. Медсестра не представилась. Я рассказал о своей проблеме и снова закатал штанины спортивных штанов.

— Я врач, — сказал я. — Боюсь, что у меня ТГВ.

— Вас уже исключили из реестра врачей? — спросила она холодно.

Меня поразил ее непрофессионализм. Я полагал, что медики, работающие в тюрьмах, должны относиться к заключенным так же сочувственно, как и к другим пациентам.

— Вы собираетесь осмотреть мои ноги или пригласите для этого кого-то другого? — спросил я.

Она осмотрела мои ноги, пощупала левую икру и, придя к выводу, что, вероятно, я прав, попросила дежурного запереть меня в смежном с медицинским кабинетом помещении.

— Что вы собираетесь делать? — спросил я на выходе.

— Сообщу врачу.

Остановившись на пороге, я спросил:

— Как вас зовут?

— Сара.

Я прождал еще 30 минут, прежде чем надзиратель, приведший нас к медкабинету, открыл дверь. За ним стояла Сара.

— Можете вернуться в камеру, — сказала она.

— Что вы собираетесь делать с моими ногами? — спросил я, когда она уже собиралась уйти. — Врач меня посмотрит?

Медсестра посмотрела на надзирателя, потом повернулась ко мне и ответила:

— Я направлю вас в Отделение неотложной помощи.

Как я еще раньше упоминал, заключенным заранее не говорят, что направляют их за пределы тюрьмы. Вероятно, это было необходимо, чтобы заключенный не мог подговорить кого-то, кто находится на свободе, атаковать автозак и освободить его.

Мне сказали вернуться в камеру и надеть то же, что и на свидание: футболку в узкую бело-синюю полоску и джинсы.

* * *

Сопровождавший надзиратель сказал, что меня повезут в Отделение неотложной помощи Западного Саффолка.

Когда в больнице Илинг мне доводилось лечить заключенных, практически всегда они были пристегнуты наручниками к надзирателям, и я считал это унизительным.

Обычно надзиратели утверждали, что пристегивание к ним наручниками необходимо для моей же безопасности.

— Я буду в наручниках? — спросил я встревоженно.

— Ага! — сказал он радостно. — На протяжении всего пути в обе стороны.

Через 15 минут надзиратель вернулся с сумкой. За ним следовал старший коллега со светлыми коротко стриженными волосами. Первый держал папку, на обложке которой была моя зернистая фотография, сделанная три месяца назад сразу после прибытия в Хайпойнт-Саут. Надзиратель поставил сумку на пол, она не была застегнута, и я заметил внутри что-то металлическое. Вскоре я узнал, что все содержимое сумки предназначалось для того, чтобы ограничить меня физически.

Второй офицер посмотрел сначала на меня, потом на фотографию и сказал:

— Вы подстриглись и, похоже, похудели. Должен сказать, так вы выглядите гораздо моложе.

Я не ответил, и он продолжил:

— Мы проведем досмотр с раздеванием, и очень скоро вы с моими подчиненными будете в пути.

— Встаньте, снимите куртку и положите ее на стул. Затем снимите футболку, — сказал первый надзиратель.

— Очки, черный ремень, часы… Вы должны были оставить часы в камере, таковы тюремные правила, — заревел второй надзиратель.

— Если мне позволено носить их в тюрьме, почему нельзя оставить? — спросил я.

Оба объяснили мне, что заключенным запрещено носить часы во время поездок за пределы тюрьмы, поскольку, если им удастся сбежать, они не должны знать время побега.

— Я считаю это полным бредом, — сказал первый надзиратель, и я понял, что даже люди, обязанные следить за соблюдением тюремных правил, иногда находят их бессмысленными. — Думаю, мистеру Селлу нужно позволить остаться в часах, — продолжил он.

Второй надзиратель согласился. Тщательно обыскав мои куртку и футболку, они нашли лишь ключ от камеры, тюремную карточку и несколько салфеток.

— Я заберу у вас ключ и карточку и положу их в это отделение сумки. Напомните мне вернуть их, когда вернемся. Салфетки можете оставить.

Первый офицер застегнул сумку и скомандовал:

— Наденьте футболку и снимите обувь, носки и штаны.

Я сделал, как они сказали. Каждый из них взял по кроссовке, потряс ее и перевернул. Меня попросили вывернуть носки наизнанку, а джинсы тщательно обыскали.

— Теперь вытяните руки, разведите пальцы и сделайте пируэт, — скомандовал первый офицер, рисуя в воздухе горизонтальный круг правым указательным пальцем.

Я медленно повернулся, и, когда достиг 180 градусов и уперся лицом в стену, надзиратель сказал:

— Остановитесь и поднимите левую ногу так, чтобы я видел вашу ступню.

Мне казалось, что я на уроке балета, только недостаточно ловок, чтобы оставаться в вертикальном положении, не опираясь на стул.

— В этом месте можно легко что-нибудь спрятать, — объяснил он. — А теперь покажите правую ступню.

«Надеюсь, можно сначала опустить левую ногу», — подумал я.

— А теперь продолжайте поворачиваться, пока не окажетесь лицом к лицу с нами, — скомандовал второй надзиратель. — Снимите трусы и потрясите ими.

К счастью, футболка прикрывала пах.

— Ладно, не снимайте их целиком, — сжалился он. — Мы просто должны убедиться, что вы ничего в них не прячете.

Я был благодарен за это, потому что и без того чувствовал себя униженным, стоя на холодном полу без штанов, кроссовок и носков, да еще и с трусами на уровне колен.

— Можете надеть трусы, — сказал первый надзиратель.

Затем мне позволили надеть штаны, носки и кроссовки.

— Теперь опять снимите футболку и дайте нам.

Я сделал, как он сказал, и футболку тщательно обыскали. Надзирателя особенно интересовал воротничок, но оттуда ничего не выпало. Он подал мне футболку, и я надел ее. Второй офицер заполнил несколько страниц бланков. В основном он либо ставил галочки, либо обводил что-то в кружок. Он поставил подпись на третьей странице, второй офицер расписался чуть ниже. Я думал, что меня везут в отделение неотложной помощи, потому что случай срочный, но тюремные процедуры были явно важнее моего здоровья.

Первый офицер поднял сумку, и металлические предметы внутри зазвенели.

— Оставайтесь здесь, я скоро вернусь, — сказал он мне.

Я сел, офицеры вышли. Левая нога болела сильнее, чем раньше. Я отметил, насколько это холодная и грязная комната. Дверь захлопнули и заперли на ключ.

* * *

Помещение, где я находился, было очень маленьким. В нем стоял диван, а на стене висел тонометр. Увидев весы, я обрадовался: в последний раз взвешивался примерно четыре месяца назад в Белмарше.

Благодаря тюремной еде я похудел и теперь затягивал ремень на одно отверстие туже.

Я встал на весы и увидел, что вешу 78 килограммов. Тюремные весы показывали вес только в килограммах.

Поскольку я был в кроссовках и куртке, то вычел три килограмма и подсчитал, что всего сбросил около пяти.

Ко мне пришла надзирательница лет 40 с небольшим, одетая в стандартную униформу: белую рубашку и черные брюки. От нее исходил приятный запах парфюма с нотами лаванды. Ее лицо было суровым. Она не стала заводить разговор, и я не посчитал уместным его начать. Мне предстояло провести в компании этих надзирателей несколько часов, и такая мелочь была приятна, хоть я и был всего лишь заключенным.

— Вас пристегнут наручниками к моей коллеге, и мы вместе сопроводим вас в больницу, — сказал первый надзиратель.

Он поставил сумку на пол, достал пару наручников и велел вытянуть правую руку.

— Мне придется застегнуть их достаточно туго, чтобы вы не сбежали, — сказал он весело. — Если защипну вам кожу, то не специально.

Меня порадовало это маленькое проявление человечности.

Я вытянул руку, как мне сказали, и на мое запястье надели наручник. Надзиратель затянул его так, чтобы я точно не смог освободиться, и застегнул ключом. Другой наручник, связанный с моим короткой цепью, таким же образом надели на левое запястье надзирательницы. Второй надзиратель, наблюдавший за всем этим, поставил подпись в журнале, и мы пошли на улицу, пройдя через несколько дверей и ворот. Снаружи нас ждал «Фольксваген». Надзирательница сказала подойти вместе с ней к автомобилю и сесть на заднее сиденье. Она забралась в машину после меня, и первый надзиратель захлопнул дверцу. Обойдя автомобиль спереди, он поставил сумки на пол перед передним пассажирским сиденьем и сел слева от меня.

Водитель завершил заполнение бумаг и подал бланки первому надзирателю. Он подъехал к большим воротам, которые снаружи открыла надзирательница, и, как только мы проехали, их снова заперли. Впереди были еще одни ворота в заборе по периметру тюрьмы, и мы оказались в зоне ожидания размером с баскетбольный корт. Надзиратель вышел из автомобиля, зашел в сторожку у ворот и вернулся через десять минут. Надзирательница, которую я раньше не видел, подошла к машине, заглянула внутрь и спросила, сдали ли коллеги ключи от тюрьмы. Позже я узнал, что вынос ключей за территорию тюрьмы — серьезное дисциплинарное нарушение: можно было сделать дубликаты.

В тюрьме многие ключи были универсальными, и если бы заключенные сделали дубликат, пришлось бы сменить все замки, что стоило бы огромных денег.

— Нелегко сидеть в наручниках, — сказал первый офицер. — Я уже говорил, что вам придется быть в наручниках в течение всего пути[20].

Я не понимал, для чего нужно сопровождение сразу двух надзирателей. В 2011–2012 годах из тюрем для взрослых не сбежал ни один заключенный, а в 2014-м из-под конвоя — всего двое. Но из тюрем открытого типа за это время совершили побег 110 заключенных.

Эти цифры служили причиной ограничения свободы заключенных подобным образом. Некоторые обитатели тюрьмы считали это сдерживающим фактором для обращения за медицинской помощью. Трехчасовая поездка в больницу всего в ста метрах от тюрьмы, во время которой вы подвергаетесь унижениям со стороны надзирателей и медперсонала, не может не отталкивать. Многие выступали за классификацию заключенных вскоре после их попадания в тюрьму, чтобы тех, кто точно не стал бы пытаться сбежать (вроде меня), сразу направляли бы в тюрьму открытого типа.

Хотя поездка в машине уже показалась мне унизительной, худшее было впереди.

Глава 16

Молодой человек в регистратуре оторвал взгляд от монитора компьютера.

— Мы из тюрьмы Хайпойнт-Саут, — сказал надзиратель, протягивая молодому человеку письмо в коричневом конверте. — Вы ждете этого заключенного.

— Присядьте вон там, — сказал он, указав на два стула в маленьком коридоре прямо напротив окна регистратуры поблизости от главного входа — нас видели все заходившие в отделение неотложной помощи и выходящие из него.

— К вам скоро подойдет медсестра, — добавил он.

Пока мы ждали, я чувствовал каждую обращенную на меня пару глаз.

— Я выйду позвонить, — сказал надзиратель и прошел через раздвижные двери.

Я впервые остался один с надзирательницей. Она хорошо выглядела в своей униформе. После долгого молчания я спросил:

— Вам нравится ваша работа?

Она посмотрела сначала на меня, затем на окно регистратуры и спросила:

— А кому она может нравиться?

Я ожидал не этого, но хотелось разузнать больше.

— Почему вы так говорите?

— Это отвратительная работа. Вам бы понравилось практически ежедневно терпеть словесные, а иногда и физические оскорбления?

Задумавшись на секунду, она продолжила:

— В тюрьме много заключенных и мало персонала — удивляюсь, как никого до сих пор не убили.

— Но почему вы работаете в тюрьме? Это же ваш выбор.

— Мне нужны деньги, — ответила она. — Работа позволяет оплачивать счета.

Через 20 минут надзиратель вернулся и встал рядом с нами. Он объявил:

— Мы пробудем здесь до позднего вечера. Ждать придется три часа.

Он посмотрел в направлении зала ожидания и сказал:

— Как бы то ни было, здесь лучше, чем в тюрьме. У меня сегодня что-то вроде выходного.

Он поставил сумку на пол.

— Надеюсь, мы вернемся до девяти, в это время заканчивается моя смена.

— Мистер Селлу! — позвала высокая медсестра через 40 минут, ища меня глазами.

Я попытался поднять правый указательный палец, но из-за наручников пришлось просто кивнуть и сказать «да».

Мы последовали за ней в кабинет, полный медицинского оборудования и коробок с лекарствами. Я предположил, что это был склад. Я сел на стул, указанный медсестрой, а надзирательница, к которой я был прикован, осталась стоять. Мебель пришлось переставить так, чтобы могли сесть и медсестра, и надзирательница.

— Нельзя ли мне остаться на консультации в одиночестве? — спросил я, посмотрев сначала на медсестру, а затем на каждого из надзирателей. Медсестра взглянула на надзирателей, и мужчина лишь пожал плечами. Никто не двинулся. После короткой паузы медсестра попросила меня рассказать о проблеме.

— Мне нужно взглянуть на ваши ноги, чтобы оценить, насколько они отличаются в размере.

Джинсы были слишком узкими, поэтому пришлось их снять, вместо того чтобы просто закатать. Наручники усложнили задачу. Я встал, с трудом расстегнул ремень и молнию, спустил джинсы, проделав все это левой рукой.

— Да, вижу, что обе ноги отекли. Левая больше, чем правая, — сказала медсестра.

— При надавливании остается ямка. ТГВ в истории нет, боли тоже нет, только легкий дискомфорт ниже подколенной ямки, — сказал я. — Я принимаю десять миллиграммов амлодипина и пять бисопролола ежедневно от гипертонии и 20 миллиграммов симвастатина перед сном для снижения уровня холестерина в крови.

Я специально перепроверил дозировки перед отъездом из тюрьмы, зная, что об этом спросят. Медсестра взглянула на письмо тюремного терапевта, с которым мы почти не виделись. Вероятно, хотела узнать, был ли я в прошлом как-то связан с медициной.

После она измерила мне давление, которое оказалось высоким — 170/98.

Я не принимал амлодипин несколько дней, потому что отеки ног — один из его побочных эффектов, но это ничего не изменило.

Более того, из-за риска ТГВ и всего происходящего я испытывал стресс. Пульс — 62 удара в минуту. Учитывая мое состояние, он должен быть больше, но бисопролол снижает частоту сердечных сокращений. Сатурация[21] кислородом нормальная, 98 %.

Медсестра ничего не прокомментировала.

— Я дам направление на анализы крови, и, когда результаты будут известны, врач вас примет.

* * *

— Дэвид Селлу! — вызвала меня медсестра.

Мы последовали за ней в кабинет, и мне велели лечь на кушетку.

— Я возьму у вас кровь.

— Какие анализы будут проведены? — спросил я.

— Врач обсудит это с вами позднее. Я возьму три колбы.

Я не собирался отказываться от анализов, просто хотел знать, для чего именно сдаю кровь.

Взять кровь у меня — непростая задача из-за темной кожи и не слишком выраженных вен.

Медсестра несколько раз безуспешно попыталась попасть в вену, и когда я поднял пальцы, она увидела ярко выраженные кровеносные сосуды на внешней стороне запястья. Обрадовавшись, она несколько раз похлопала по этой области, но тут вмешался я:

— Это лучевая артерия. У некоторых людей, у меня в том числе, она проходит с внешней стороны. Пощупайте.

— Да, вы правы. Она расположена довольно опасно, можно легко повредить.

— Пока мне удавалось этого избежать, — заверил я.

— Я попрошу врача взять у вас кровь. Для меня это слишком сложно.

Она ушла, и через 20 минут пришла врач — высокая стройная женщина с короткой стрижкой. Ей удалось найти глубокую вену на внутренней стороне локтя, и она готовилась взять кровь.

— Какие анализы будут сделаны? — спросил я.

— Общий анализ крови, мочевина и электролиты, тесты на функцию печени, D-димер.

Она говорила медленно, не отводя глаз от письма тюремного терапевта. Я гадал, было ли связано ее нежелание объяснять значение тестов с моим медицинским прошлым. Интересно, что ждало другого заключенного в подобных обстоятельствах? Врач умело делала забор крови, с первого укола наполнив три вакуумные пробирки, и уже через две минуты процедура была завершена.

Она извлекла иглу, приложила ватку к месту прокола и наклеила сверху пластырь. Мы снова оказались в большом зале ожидания, где несколько маленьких детей, смотревших телевизор, переключили внимание на меня. Я чувствовал себя очень некомфортно.

— Вы раньше были санитаром? — спросил меня надзиратель, пока я сидел, опустив голову. Я устал от взглядов, устремленных на меня.

— Я был хирургом-консультантом, — ответил я.

Его вопрос многое прояснил в отношении надзирателей ко мне. Для них все заключенные были преступниками.

— В Интернете идет кампания за пересмотр моего дела. Есть сайт davidsellu.org.uk. (Впоследствии его изменили на davidsellu.com.)

— А, ясно.

Наступила тишина.

Казалось, никто не говорил целую вечность. Я чувствовал себя одиноким и уязвимым и был не в своей тарелке. Жена и дети не знали, что я в больнице и у меня могут диагностировать серьезное заболевание. Если бы рядом были близкие, мне было бы легче, но вместо этого я был прикован наручниками к надзирателю, сидя в тишине далеко от дома.

* * *

Принявшая меня врач была приятной молодой женщиной. Она представилась и попросила описать проблему. Надзиратели не видели причин выходить из кабинета, поэтому я просто не обращал на них внимания. Врач не предприняла никаких попыток защитить мое право на конфиденциальность (на чем я всегда настаивал, когда лечил заключенных из Уормвуд-Скрабс).

Для осмотра нужно было снять тюремную куртку, кроссовки, носки и штаны. Врачу могло понадобиться осмотреть не только мои ноги, но и пах и живот. Я посмотрел на врача, надеясь, что она выведет надзирателей, затем на своих конвоиров. Слов было сказано немного, и я все еще сидел в одежде, в том числе в куртке. Наручник на моем правом запястье был соединен короткой цепью с наручником на левом запястье надзирательницы. Офицер открыл сумку и достал оттуда другие наручники, с цепью около шести метров в длину. Надзиратель велел достать левую руку из рукава куртки и застегнул новый наручник на моем запястье. Второй наручник он надел на правое запястье надзирательницы.

— Я не хочу сделать вам больно, но если защипну кожу…

— …То вы не специально, — закончил я предложение за него.

Оба надзирателя вышли за занавеску, а цепь со звоном волочилась по полу.

Свободной правой рукой и слегка ограниченной левой мне удалось снять обувь, раздеться и лечь на кушетку. Осмотр прошел быстро и эффективно. Одна нога отекла сильнее другой, боли не было, но прикасаться к отекшей икре было неприятно. Концентрация D-димеров в крови слегка повышена, но результаты теста были неоднозначными. Надзиратели настояли на возвращении из-за шторы по завершении осмотра, поскольку боялись, что врач сообщит мне запрещенную информацию. Я был рад, что мне позволили одеться.

Поскольку радиологическое отделение было закрыто для рутинных сканирований, а ТГВ без него не исключить, единственным решением был ввод тинзапарина — препарата для разжижения крови. А на сканирование привезти меня в больницу повторно, когда отделение будет открыто.

— Когда это будет? — спросил я.

Врач посмотрела на надзирателя, отрицательно качающего головой.

— Если это будет не завтра, инъекции тинзапарина придется делать ежедневно, — сказал я.

Меня предупреждали ни в коем случае не критиковать тюремную систему при посторонних, поэтому во время выезда в больницу я тщательно подбирал слова.

— Зная, как нелегко попасть в медицинский кабинет, боюсь, что не смогу получать уколы ежедневно, — продолжил я.

— Оставьте это нам, посмотрим, что можно сделать, — сказал надзиратель.

Тон его голоса был скорее командным, чем обнадеживающим. Меня взвесили (весы показали 80 килограммов с наручником и цепью) и вкололи тинзапарин (доза зависит от веса). Мы вернулись в зал ожидания, где находились до прибытия такси.

* * *

Через три с половиной часа после прибытия в отделение неотложной помощи я опять сидел на заднем сиденье того же такси, на котором мы ехали в больницу Западного Саффолка. К счастью, я не встретил никого из своей профессиональной жизни.

Надзиратель вышел из автомобиля, взял кипу бумаг и сумку и пошел к сторожке у ворот. Вскоре из нее вышла надзирательница с двухметровым шестом в руке, дав водителю сигнал выйти из машины. Она села на водительское кресло, открыла бардачок, порылась в содержимом, подняла коврик и осмотрела все отделения внутри салона, затем велела водителю открыть багажник и провела быстрый досмотр. После она взяла шест и провела им по дну машины. Закончив, положила шест на землю и подписала бумагу, поданную ей водителем.

Очень удивившись, я спросил надзирательницу, к которой был прикован:

— Зачем все это?

— Автомобиль проверяют на наркотики и запрещенные предметы.

Досмотр показался мне очень уж поверхностным. Несомненно, он должен быть гораздо тщательнее. Любопытно, что надзирательницу, к которой я был прикован, не досматривали, и я не знал, прошел ли досмотр ее коллега. Как только все снова оказались в машине, ворота открылись, и мы проехали, но тут же остановились перед еще одним пунктом досмотра.

— Это последний досмотр перед тем, как я сниму с вас наручники и отведу в камеру.

Когда все процедуры были завершены, надзирательница пошла своей дорогой, а я последовал за надзирателем в десятый блок. Уходя, она не сказала мне ни слова.

Двор был пуст. Проходя мимо предпоследнего блока, мы вдруг услышали голос из окна: «Выпустите меня из этой преисподней! Выпусти меня, вертухай!»

Когда мы прошли еще несколько метров, я спросил:

— Что теперь со мной будет?

— Я передам в медкабинет письмо из отделения неотложной помощи, и все проблемы будут улажены.

Я не стал задавать лишних вопросов.

— Это была хорошая поездка. Лучше, чем просидеть здесь весь день. Надеюсь, скоро я смогу уволиться, — сказал надзиратель, потирая внутреннюю сторону руки, в которой он нес сумку.

Для меня день был полон волнений и унижений, и я испытал облегчение, снова оказавшись в десятом блоке. Впервые после неприятных событий того дня это невеселое место показалось мне домом. Полдник в пластиковом контейнере был очень холодным. Я спросил, можно ли мне позвонить — хотел рассказать семье о произошедшем и о том, что вернулся в тюрьму без диагноза.

— Все давным-давно должны были разойтись по камерам, и звонки в это время запрещены. Идите в камеру, — сказали мне.

Дом, милый дом…

Ночью я неоднократно просыпался, каждый раз во время мочеиспускания проверяя, нет ли в моче крови. Опасным побочным эффектом введенного мне препарата было кровотечение. Как я и ожидал, ноги стали менее опухшими: какое-то время я лежал и дал им отдохнуть.

Я ущипнул себя, желая убедиться, что все еще жив. Самое опасное в ТГВ — внезапная смерть. Я все еще был жив.

Как обычно, в начале девятого утра надзиратель отпер дверь камеры и даже не заглянул проверить, ведь еще вечером я был в отделении неотложной помощи. «Какую подготовку проходят надзиратели, чтобы не испытывать никакого сострадания? — подумал я. — Я в порядке, большое спасибо, что спросили».

* * *

В субботу в десять утра дверь моей камеры резко распахнулась.

— У вас десять минут на сборы. Вы едете со мной. Я буду ждать в комнате надзирателей.

К тому моменту я был уже достаточно опытным и знал, чего ожидать. ТГВ — это экстренная ситуация, и если подозревается такой диагноз, как в моем случае, его необходимо как можно раньше подтвердить или исключить путем дуплексного сканирования сосудов. Я знал, что сканирования проводятся по субботам, и меня наверняка повезут в радиологическое отделение больницы Западного Саффолка. Помня о требованиях безопасности, я понимал, что мне не скажут, куда везут, и тем более не разрешат позвонить.

Я слышал о случаях, когда заключенные или члены их семьи долгое время не могли сообщить друг другу срочную новость. Один из них рассказал, что узнал о смерти одного из своих родственников лишь через три дня.

Путь в больницу был почти таким же, как накануне вечером. На этот раз меня приковали наручниками к надзирателю, которого я видел во время пребывания в ненавистном 14-м блоке.

Субботним утром воздух был свежее, а движение на дорогах плотнее. Надзиратели обсуждали свои условия труда, низкую зарплату, маленькие пенсии и отсутствие моральных ценностей среди тюремного персонала.

Прошлым вечером надзирательница призналась, что, хотя и не любила свою работу, держалась за нее из-за денег.

Приехав в больницу, надзиратель спросил дорогу в радиологическое отделение. Я снова оказался на всеобщем обозрении: персонал, пациенты и посетители останавливались, чтобы рассмотреть заключенного в наручниках. Из разговора я понял, что обследование было назначено на 11:00, а мы приехали чуть позже.

Сразу после полудня меня пригласили в кабинет, где были врач и медсестра. Мне велели спустить джинсы и сдвинуть трусы вправо, чтобы обнажить пах с левой стороны. Надзиратели не собирались выходить из кабинета.

Завершив сканирование моей левой ноги, врач сказал, что тромба нет и под кожей просто скопилась жидкость. Поскольку левая нога отекла сильнее, я спросил, будет ли проведено сканирование правой. Врач ответил, что его просили проверить только левую ногу.

Я обрадовался, что ТГВ не было в левой ноге, но отек все равно сохранялся. Расспрашивать надзирателей было бессмысленно, поэтому я просто оделся и последовал за ними в регистратуру. Работник регистратуры, не зная, что мне запрещено что-либо сообщать напрямую, громко сказал надзирателям, что нам следует пройти в отделение на первом этаже. Я прекрасно это слышал.

— Сегодня у нас большая загруженность, — сказала медсестра, когда мы пришли в отделение.

Это место больше напоминало поликлинику с койками, чем больничное отделение, — были зал ожидания, несколько смотровых кабинетов, стойка администратора и два туалета.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала она. — Врач вызовет вас.

Мы прошли в заднюю часть зала ожидания, и тем, кто уже сидел, пришлось сдвинуть колени, чтобы пропустить нас. Все прекращали свои дела, чтобы посмотреть на меня, но я уже не удивлялся. Разговоры стали тише, и время от времени я ловил на себе чей-нибудь взгляд.

Врач со стетоскопом на шее вошел в зал ожидания, назвал чью-то фамилию, и мужчина повез женщину в кресле-коляске в смотровой кабинет, а за ними последовала женщина с двумя маленькими пакетами. Я надеялся, что передо мной меньше пациентов, чем всего человек в зале ожидания. Примерно через час после нашего прихода женщина прикатила тележку с напитками и предложила их всем присутствующим. Обслужив надзирателей, она нерешительно посмотрела сначала на них, потом на меня и спросила, не хочу ли я пить. Не будучи уверенным, позволено ли мне при таких обстоятельствах, я спросил надзирателей:

— Мне можно взять напиток?

— Да, можно.

Женщина налила мне чашку кофе, и я был рад попить что-то теплое.

— Если начнут предлагать какао, это наверняка будет значить, что нам предстоит провести здесь весь вечер, — сказала женщина из очереди к врачу, которую вскоре пригласили в смотровой кабинет.

Примерно через час подошла моя очередь, вернее сказать, наша.

Врач задал все те же вопросы, осмотрел мои ноги, взглянул на шею, чтобы проверить, повышено ли давление в венах (это свидетельствовало бы о сердечной недостаточности), и послушал меня стетоскопом. Он посмотрел на монитор компьютера, заглянул в мою карту и сказал то, что уже и так было известно:

— У вас нет ТГВ.

— Как вы считаете, почему у меня отекли ноги?

— Нас просили выяснить, нет ли у вас ТГВ, и я говорю, что его нет. Я напишу письмо тюремному врачу, и если он посчитает необходимым, направит вас на дальнейшее обследование, например на эхокардиографию.

Консультация подходила к концу, и по нетерпеливому шарканью надзирателей я понял, что они тоже хотели поскорее освободиться. Я с ужасом подумал о том, что придется пройти через все это снова.

Когда мы вышли из смотрового кабинета, я попросил разрешения сходить в туалет — терпеть было невмоготу. Надзиратели переглянулись и пошли вместе со мной, надев на меня наручники с длинной цепью. Теперь моя левая рука была закована, и то, что произошло потом, было бы забавным, если бы не было настолько унизительным.

Закрыть дверь туалета я не мог, и любой мог увидеть мои действия. Неприятно пользоваться туалетом перед потенциальной аудиторией. Любой мужчина, который когда-либо пытался помочиться стоя, расстегивая молнию на брюках одной рукой и стараясь не обрызгать себя, поймет проблемы, с которыми я был вынужден столкнуться. Я решил не опорожнять кишечник, поскольку это явно привело бы к проблемам. Я даже не попытался помыть руки, поскольку это было бы настоящее представление.

Глава 17

На следующий день, в воскресенье, около 11:00 меня вызвали в медицинский кабинет. Больница не направила тюремному врачу письмо, но я хотя бы мог самостоятельно обо всем рассказать.

Не представляю, как справился бы на моем месте человек без медицинского образования.

Меня встретила приятная медсестра, пообещав организовать консультацию врача через одну-две недели. Она надеялась, что к тому времени в тюрьму поступит письмо из больницы. Я вернулся в камеру через полтора часа, хотя разговор с медсестрой занял всего пять минут. И это еще было воскресное утро.

Я был неприятно удивлен качеством медицинских услуг в закрытых тюрьмах[22]. Несомненно, это плохое место для старых и немощных. Викторианские тюрьмы с их коридорами-лабиринтами, многочисленными дверьми и воротами, узкими лестницами и маленькими лестничными площадками были неподходящими для людей с особыми социальными, когнитивными, психологическими и физическими потребностями. Я понимал, с какими трудностями сталкивается тюремная система здравоохранения. Заключенные, многие из которых принадлежали к низкому социально-экономическому классу, оказывали ненужное давление на медицинский персонал. Я знал заключенных, которые требовали болеутоляющие препараты, но вряд ли принимали их для облегчения боли. Все заключенные знали, что сильные анальгетики кодеин и трамадол — это опиоиды, как морфин и героин. Те, кому удавалось завладеть этими препаратами, меняли их на табак, марихуану или что-то другое. Тюремные врачи должны были определить, действительно ли заключенный испытывает боль или же просто пытается раздобыть опиоидные анальгетики.

Роль надзирателей заключалась только в том, чтобы сдерживать заключенных, запирать их в камере и не допускать нарушений дисциплины. Мне казалось, что для них хороший день — когда никто не сбежал и не поднял бунт. Остальное второстепенно.

Офицеры имели очень слабое представление о медицине, из-за чего не распознавали заключенных с настоящими физическими и психическими заболеваниями. Надзирателям из моего крыла понадобилось много времени, чтобы отнестись к моим отекшим ногам всерьез. На том этапе исключить ТВГ было невозможно. Надзиратели никогда не интересовались моим самочувствием, когда возили в отделение неотложной помощи.

Пройти скрининг могло ограниченное число заключенных, к тому же, по моим наблюдениям, этот процесс был плохо организован. Скрининг состоял из измерения артериального давления и пульса, взвешивания, измерения роста и сдачи анализа на содержание холестерина в крови. На процедуру следовало направлять больше заключенных (в том числе и молодых), а к анализам нужно было добавить общий анализ крови (анемия может быть ранним признаком рака кишечника), анализы на функцию печени и почек. Для заключенных старше 60 лет анализ кала на скрытую кровь должен быть частью скрининга рака кишечника.

Дисциплина и безопасность необходимы, но это не должно мешать относиться к людям гуманно.

Из-за требований безопасности поход в медкабинет для измерения давления растягивался более чем на два часа, поэтому у многих заключенных пропадало желание обращаться за медицинской помощью. В пропахших табаком коридорах повсюду висели запрещающие курение знаки, но на них никто не обращал внимания.

В тюрьме многие медработники были недружелюбными и бесчувственными, и заключенным часто казалось, что на них смотрят сверху вниз. У меня сложилось такое же впечатление.

Заключенные не посещали медкабинет еще и потому, что боялись быть отправленными в больницу в наручниках. Сложно сказать, что можно с этим сделать, но у заключенных должно быть право на приватность во время осмотра и обследования. Находиться на публике в наручниках было крайне унизительно, я чувствовал себя чернокожим пленником в сельской Восточной Англии.

Меня удивило, что в Хайпойнте всегда дежурила только медсестра. Насколько я понял, это были обычные медсестры общего профиля без специальной подготовки. Заключенные, с которыми я общался, утверждали, что за срочной помощью могли обратиться только к медсестре, в то время как врач был доступен исключительно по телефону. Мне не понравилось обращение медсестры, когда я обратился к ней с подозрением на ТГВ.

Высокая концентрация заключенных в замкнутом пространстве не только способствует легкой продаже наркотиков и распространению инфекций вроде туберкулеза, но и создает возможности для пропаганды внимательного отношения к своему здоровью. Необходимо упростить доступ заключенных к медицинской помощи, не жертвуя при этом безопасностью персонала. Можно организовать обучающие занятия и убеждать заключенных посещать их хотя бы раз в полгода, чтобы больше узнать о гипертонии, ВИЧ, диабете, раке предстательной железы, наркомании и алкоголизме. Нужно предоставить заключенным возможность различных скринингов, а тех, кто их проходит, поощрять сертификатами и повышением в системе СЗП. Подходящие заключенные могли бы пройти необходимую подготовку и стать преподавателями на таких занятиях. Наглядные материалы можно раздавать после занятий, а заключенных поощрять за их создание.

Тренажерный зал — еще одно место для продвижения здорового образа жизни. Предоставлять возможность посещать зал можно только тем, кто каждые три месяца ходит на лекции.

Стоит отметить, что встречались врачи и медсестры, которые усердно работали и относились к заключенным сострадательно. Спасибо им за заботу.

* * *

В начале своего пребывания в Хайпойнте большую часть времени я проводил в камере, изучая арабский и совершенствуя французский. Материалы для этого присылали мне близкие. Я выучил арабский алфавит и мог правильно назвать все буквы, встречая их в предложениях, однако не был уверен в правильности интонации и корректности ударений в словах. В современной стандартной версии арабского языка, используемой в публикациях, отсутствуют краткие гласные, есть лишь согласные и долгие гласные. Это значит, что правильно читать получится, только если вы хорошо знаете язык.

Несмотря на пятерку, полученную на школьном экзамене по французскому, у меня почти не было возможности поговорить на нем. Я быстро освежил знания и хотел начать переписку с франкоязычными друзьями, которые поддерживали со мной связь.

Делая заметки для этой книги, я надеялся, что, когда наконец выйду из тюрьмы, рукопись не конфискуют. Несколько раз в неделю я занимался в тренажерном зале и часто выходил во двор перед нашим крылом.

Примерно через шесть недель после перевода в десятый блок я разговорился с Мартином, белым мужчиной за 50. Он отбывал большой срок за убийство и работал в тюремной библиотеке, что ему очень нравилось. Радуясь возможности выходить из камеры в образовательный центр дважды в день пять дней в неделю, он возвращался в камеру только пообедать. В его планах было получить юридическое образование, поэтому библиотека идеально подходила для занятий. Кроме того, он получал полноценную зарплату.

Мартин сказал, что одна из сотрудниц образовательного центра сообщила ему о вакансии наставника для других заключенных, и он подумал обо мне. (Меня всегда удивляли близкие отношения между заключенными и некоторыми сотрудницами тюрьмы. Я слышал личные разговоры и видел, как такие пары держатся за руки, хотя это явно не предназначалось для чужих ушей и глаз.) По словам Мартина, нужно было помогать преподавателю обучать заключенных базовым навыкам работы с компьютером, обработке текстов, составлению электронных таблиц и управлению базами данных. Я сказал, что в середине 1980-х 11 лет вел компьютерные курсы в Бирмингеме для врачей и других работников системы здравоохранения и, конечно, был заинтересован в этой работе.

Я подал заявку, указав свои данные: имя, тюремный номер, номер блока и камеры, а также прошлый опыт. Через две недели руководитель компьютерных курсов пригласила меня на собеседование. В назначенный день я присоединился к группе других заключенных, которые собирались на обучающие занятия, и нас организованно отвели в образовательный центр.

Я прошел через несколько дверей, и перед каждой должен был говорить, кто я и зачем туда иду. Мое имя находили в списке, ставили рядом галочку, и меня пропускали. Рядом с кабинетом с табличкой «Компьютерный класс» сидел надзиратель. Внутри я увидел около десяти компьютеров, на шести из которых работали заключенные. Преподаватель сидела за компьютером в передней части класса. Я подошел к ней, и она сказала мне сесть за ее стол.

Она расспросила меня о владении компьютером и знании программ Microsoft Office, сказав, что Мартин говорил обо мне и рекомендовал как хорошего наставника. Во время разговора один из заключенных громко сказал:

— Мисс, не могли бы вы показать, где на клавиатуре находится «собака»?

Параллельно он выводил пальцем в воздухе нужный ему символ. Преподаватель подошла к нему, а затем вернулась ко мне и сказала:

— Понимаете, с какими проблемами придется мне помогать? Работа ваша, если не передумали.

Я сказал, что с удовольствием приступлю к работе, и мне выделили отдельный компьютер. В папке на рабочем столе были сведения о компьютерном классе и правила. Обычно преподаватель тратила на их разъяснение все утро, но она поняла, что я пойму их без ее помощи.

В руководстве говорилось, что на компьютерах установлено программное обеспечение, необходимое заключенным для достижения поставленных задач. Компьютеры не были подключены к Интернету. Пакет Microsoft объясняли с нуля, и на каждом уровне освоения программ заключенные получали сертификат. Осваивая начальный уровень, они продвигались дальше.

Правила предписывали заключенным сесть за компьютер, как только их впустят в класс, соблюдать тишину, вопросы задавать преподавателю или его помощнику. Выходить в туалет позволялось с предварительного разрешения, но одновременно несколько человек сделать этого не могли. Разрешалось выйти в библиотеку не более чем на 20 минут — для этого нужно было в начале занятия внести свое имя в список. Опять же, несколько заключенных не могли выходить в библиотеку одновременно.

Материалы, распечатанные во время занятия, нужно было складывать в индивидуальную папку, выносить их из класса запрещалось, как и все буклеты с инструкциями.

Конкурс на компьютерные курсы в тюрьме был огромен, поэтому заключенные старались заниматься усердно.

Текучесть учеников компьютерных курсов объяснялась быстрой сменой заключенных: некоторые оставались на курсах несколько недель, а кто-то очень скоро прекращал ходить. Все ученики были с разным уровнем знаний, поэтому преподавателю было сложно организовать занятие так, чтобы все делали одно и то же.

Я воспользовался возможностью улучшить скорость печати с помощью специальной программы-тренажера, позволяющей запомнить расположение клавиш. Она выдавала случайные буквы, цифры и нотации и запоминала, насколько быстро и точно пользователь нажимал нужные клавиши. После этого программа переходила на предложения и целые абзацы текста. К концу пребывания в Хайпойнт-Саут я печатал со скоростью 38 слов в минуту и получил сертификат. Я старался углубить знания о Microsoft Access — программе управления базами данных, установленной на компьютере.

* * *

Однажды днем в середине занятия мне понадобилось выйти в туалет — своей очереди пришлось ждать 45 минут. Наконец я вернулся в класс. Печатая что-то на клавиатуре, я заметил, что один из заключенных пришел из библиотеки, гордо держа в руках книгу под названием «Пятьдесят оттенков серого». Я удивился наличию столь пикантной книги в тюремной библиотеке. Во время перерыва, когда в классе оставались практически все, включая учителя, он открыл книгу и решил почитать вслух: «Вдруг он садится, стягивает с меня трусики и бросает их на пол. Когда он снимает свои боксеры, его эрегированный пенис высвобождается…»

Преподаватель оборвала его, сказав, что сейчас не время и не место, а читать следует у себя в камере. До конца занятия этот заключенный был занят чтением книги. Неудивительно, что больше в компьютерном классе мы его не видели.

Одной из распространенных проблем были наркотики. Однажды заключенный спросил меня, знаю ли я, как выращивать каннабис, и, когда я ответил «нет», предложил помощь. Я вежливо отказался. Приходилось часто слышать, что обмениваться наркотиками с другими обитателями тюрьмы очень легко.

Многие заключенные принимали опиоидные анальгетики, вызывающие зависимость.

Как-то раз Джимми и Шейн опоздали на занятие, явившись около трех часов дня с унылыми лицами.

— Днем нашу камеру обыскали на наркотики, — сказал Джимми, присаживаясь на край стола. — Они перевернули все вверх дном в поисках марихуаны, героина, крэк-кокаина — чего угодно.

— И обезболивающих, — добавил Шейн.

— Да, точно! — воскликнул Джимми. — В пятницу на прошлой неделе мне дали 56 таблеток трамадола. Пятница, суббота, воскресенье, — посчитал он, поднимая поочередно пальцы левой руки. — Прошло три дня, и они спросили, сколько у меня осталось.

— И сколько у тебя осталось? — спросил я. Весь класс затих, чтобы услышать ответ.

— Две.

— Как так вышло? — не унимался я.

— Я их жрал, чтобы спина прошла, ясно?

Джимми положил руки на поясницу, чтобы показать, где болело.

— Но от боли в спине нужно принимать по одной таблетке три раза в день, Джимми, — сказал я. — У тебя осталось бы как минимум 45 таблеток.

— Наверное, я проглотил их все по ошибке…

— Ладно, давайте продолжим занятие, — вмешалась преподаватель и стала выдавать материалы.

На следующий день Джимми какое-то время сидел перед своим компьютером, не включая его. Его точно что-то беспокоило.

— Я получил за вчерашние таблетки, — сказал он.

— Что значит «получил»? — спросил я наивно.

— Меня на 14 дней перевели на базовый уровень, гребаный телик забрали. Когда я не на учебе, просто сижу взаперти и теперь могу тратить не 25, а только пять фунтов.

— Могло быть и хуже! Это всего на 14 дней, — сказал сидевший рядом с Джимми заключенный, хлопая его по плечу. Я знал по собственному опыту, что в тюрьме тяжело и без дополнительных ограничений. От подбадривания в такие моменты мало толку.

— Да, но здесь и без этого ад, — ответил Джимми. — Я откладывал по десять фунтов в неделю, чтобы после освобождения у меня были деньги, но и этого могу лишиться.

* * *

Трехмесячная работа на компьютерных курсах в Хайпойнт-Саут дала мне возможность выходить из камеры и зарабатывать. Узнав о реалиях жизни в тюрьме, я надеялся, что это позволит мне поднять тюремный статус до повышенного. Я улучшил скорость печати и навыки работы с компьютером, что пригодилось при работе над книгой. Правда, я скучал по возможности выходить в Интернет.

Глава 18

— Если считаешь британские тюрьмы плохими, тебе нужно посидеть в германских, — однажды утром за завтраком сказал мне Эндрю.

Ему было за 50, мы жили в одном крыле. Он побывал в одних из худших тюрем Англии, включая Белмарш и Уондсуэрт, за распространение наркотиков и отмывание денег. После освобождения он решил начать новую жизнь и уехал в Германию к дяде, обещавшему позаботиться о нем. К сожалению, старые привычки бросить нелегко, поэтому через некоторое время Эндрю оказался за решеткой за те же преступления, но на этот раз попал в тюрьму в Берлине. На середине срока ему позволили перевестись в британскую тюрьму, и мы с ним встретились в Хайпойнт-Саут.

— Если выразить недовольство германской тюремной системой, тебе скажут, что нужно было думать о последствиях, прежде чем совершать преступление, — сказал он.

Эндрю рассказал, что в Германии за такое же преступление его приговорили к более длительному сроку и приходилось проводить взаперти 23 часа в сутки. В отличие от британских тюрем, где заключенные вставали в очередь за едой, в берлинской пищу приносили прямо в камеру. Он сказал, что в Германии заключенные могли выбирать вегетарианские и халяльные блюда, но помимо этого выбора блюд не было. В установленное время к камере подвозили тележку с заранее упакованной едой, а через полчаса работник тюрьмы возвращался забрать остатки.

По мнению одного заключенного, Эндрю, качество пищи в германских тюрьмах было ниже, чем в британских, а порции меньше.

В тюрьмах Великобритании у заключенных было свободное время, когда они могли общаться друг с другом, в Германии же досуг был организован иначе. Если никто ни с кем не хотел пообщаться, все оставались в своих камерах. В течение получаса заключенный мог позвонить в звонок и попросить надзирателя отвести его в камеру к человеку, с которым тот хотел поговорить. Их обоих запирали в камере. Как только время подходило к концу, первого заключенного уводили обратно.

В тюрьме, где сидел Эндрю, заключенным, не немцам по национальности, разрешалось сделать один десятиминутный звонок в месяц. Номер, по которому заключенный хотел позвонить, нужно было сообщать заранее, потому что его проверяли. Эндрю жаловался, что ему не давали возможности общения с близкими даже посредством писем (в британских тюрьмах это поощрялось).

Эндрю плохо говорил по-немецки, и, чтобы общаться с администрацией тюрьмы, ему нужен был переводчик, но из-за финансовых сложностей доступ к его услугам был ограничен. Британское посольство помогало ему, но гораздо реже, чем было нужно. Другие заключенные из германской тюрьмы не верили ему, что в британских тюрьмах условия лучше, чем в Германии. Заключенных-иностранцев вроде Эндрю не переводили в тюрьмы открытого типа. Эта возможность появилась, только когда было удовлетворено его прошение о переводе в британскую тюрьму.

* * *

Марк родился в Лондоне в семье выходцев с Карибских островов. Ему было за 50. Поехав на Карибы в гости к родственникам, он попал в банду наркоторговцев, и те направили его в Колумбию. Его арестовали при попытке вывезти наркотики из Колумбии и приговорили к долгому тюремному заключению.

Марк говорил, что колумбийские тюрьмы напоминали фронт. Надзиратели ходили с пистолетами, чтобы защищаться от заключенных, но у последних, к сожалению, тоже было оружие. Его часто проносили в тюрьму, и смерти в результате перестрелок были частым явлением. Заключенные совершали многомиллионные сделки по продаже наркотиков со сложно организованными картелями, работавшими снаружи.

Марк опасался за свою жизнь и изо всех сил старался избегать неприятностей. Однажды сестра прислала ему доллары США. Сумма небольшая, но в окружении, где иностранная валюта была объектом вожделения, деньги служили своеобразной мишенью. Вскоре по тюрьме распространился слух, что у него есть доллары. На Марка напал заключенный и потребовал отдать деньги. Получив отказ, нападавший выстрелил ему в живот. Пуля прошла рядом с брюшной аортой, важнейшими кровеносными сосудами, снабжающими кровью органы брюшной полости и направляющими кровь к ногам.

Если бы Марка незамедлительно не доставили в больницу, он бы умер. После срочной операции у него на животе остался длинный шрам от грудины до самого лобка. Никто из его родственников в Великобритании не знал о произошедшем, пока сестра, волнуясь, что от Марка несколько недель нет ни писем, ни звонков, не попыталась связаться с ним.

Отбывать остаток срока его перевели в Великобританию. Он был рад, что в британских тюрьмах надзиратели с базовыми навыками самозащиты были вооружены лишь дубинками и свистками.

* * *

Джек, которому было уже под 80, провел в тюрьме несколько лет. По слухам, он убил человека. Мы впервые встретились, когда он спросил, как пройти к прачечной. Я обратил внимание на его редкие седые волосы и запекшуюся кровь на подбородке — вероятно, порезался во время бритья. Когда я ответил, что прачечная этажом выше, он поблагодарил и спустился на первый этаж, где была столовая. Через несколько минут он прошел мимо меня, пробормотав несколько слов, которые я не разобрал, и пошел обратно в камеру.

Один из заключенных помогал Джеку справляться с повседневными делами: выбирать блюда из меню, забирать еду из столовой и делать уборку в камере. Однажды Джек споткнулся, когда нес тарелку с едой в камеру, и все оказалось на полу. Помощник раздобыл для него еще одну порцию. Часто наблюдая, как Джек бесцельно бродит по коридору, я предположил, что он не помнит, где его камера.

По моему мнению, у Джека были признаки деменции, и я не понимал, зачем держать его в тюрьме, хотя не знал деталей его преступления. Как это шло на пользу обществу? У меня не было уверенности, что Джек понимал, почему находится в тюрьме. Вероятно, после освобождения его сразу направили бы в государственный дом престарелых. Кроме Джека я видел еще нескольких пожилых заключенных, прикованных к коляскам. Они жили на первом этаже, и за исправностью их моторизированных колясок следила тюрьма.

* * *

Стиву было под 60. Он был членом мужской байкерской группировки, которая организовывала мероприятия в разных частях страны. Один из ее членов поссорился с другими, и полиция нашла его труп рядом с трассой М25.

Началось масштабное расследование, нескольких байкеров арестовали и обвинили в убийстве. Одним из них был Стив. Он утверждал, что невиновен, но проиграл все битвы в борьбе за пересмотр решения суда.

Нам со Стивом позволялось иметь свои ключи от камер, и мы должны были сами открывать и закрывать дверь каждый раз, когда куда-то выходили. Лишившись нескольких вещей в прошлых камерах, уходя, я обязательно запирал дверь.

Иногда надзиратели забывали запирать камеры, когда заключенных в них не было, и это создавало прекрасные условия для воровства. Принадлежность вещей, которые чаще всего воровали, было сложно установить.

Обычно из незапертых камер пропадали зубная паста, шампунь и мыло, банки кофе, пачки печенья, письменные принадлежности, пульты от телевизора и пробки для раковины.

Однажды, прежде чем встать в очередь за едой, я собирался запереть дверь, Стив похлопал меня по плечу и сказал: «Дэвид, ты, наверное, не заметил, что большинство заключенных в этом крыле оставляют двери камер открытыми, когда куда-то уходят».

Он повернулся, указав на другие двери в коридоре, и добавил: «В этом крыле в основном сидят убийцы, а не воры. Необязательно запирать дверь каждый раз, когда ты куда-то уходишь. Твои вещи в полной безопасности».

Я испытал облегчение, поняв, что моим вещам ничего не угрожает. К сожалению, я не мог сказать того же о своей жизни.

Глава 19

Апрель 2014 года

Я узнал, что заключенных из Хайпойнта принимали несколько тюрем открытого типа. Если найти благосклонного надзирателя и выбрать подходящий момент, можно договориться о переводе в тюрьму, расположенную максимально близко к месту постоянного проживания.

— Я живу в Аксбридже, прямо на выезде из Западного Лондона, и если меня переведут в Спрингхилл в Бэкингемшире, семья сможет приезжать ко мне всего за 50 минут на машине, — сказал я.

— Ясно, но автобусы в Спрингхилл отправляются нечасто. Возможно, придется прождать целый месяц, и не факт, что в следующем автобусе для вас найдется место, — сказал надзиратель самым дружелюбным тоном из всех, что я слышал из уст персонала с момента попадания в тюрьму.

— Что бы вы порекомендовали?

— Я предлагаю вам поехать на ближайшем автобусе. Чем скорее выберетесь отсюда, тем лучше. Сразу после этого вы сможете планировать возвращение домой.

Было приятно слышать, что кто-то из персонала тюрьмы готов признать, что в другой тюрьме условия для заключенных могут быть лучше.

— Я бы посоветовал Холлсли-Бэй, — продолжил надзиратель. — Автобус туда отправляется через десять дней, — сказал он, смотря на календарь на письменном столе.

— Хорошо. Запишите меня, пожалуйста.

Позже я узнал, что тюрьма Холлсли-Бэй находилась на побережье Восточного Саффолка в 200 километрах от моего дома. Это означало, что моей семье потребуется три часа на дорогу в каждую сторону, но выбора не было. Я старался выяснить, что меня там ждет, особенно интересовали свидания с родственниками, и попросил заключенного, который раньше уже сидел в такой тюрьме, рассказать об этом.

— Тебе придется пробыть в тюрьме открытого типа 28 дней, прежде чем позволят увидеться с семьей, — сказал он. — Потом разрешат выходить в город по субботам, но ты должен будешь находиться не дальше чем в 50 километрах от тюрьмы и возвращаться к 16:00.

— А потом? — спросил я, обрадованный возможностью выходить за пределы тюрьмы.

— Поездки в город возможны только в выходные, для этого нужно будет выбрать субботу или воскресенье. После трех успешных поездок тебе позволят поехать домой на четыре ночи и пять дней.

— Как организована поездка в город?

— Ты выходишь примерно в девять утра и не берешь из тюрьмы ничего, даже ручку и бумагу. Остаешься в пределах разрешенной территории и возвращаешься до четырех. Разумеется, нужно держаться подальше от неприятностей.

Мои близкие ждали этой информации, и я старался проверить ее, разговаривая с другими заключенными. Ценность полученной в тюрьме информации зависела от того, кто ее предоставил, и реальность очень часто отличалась. Кроме того, тюремные правила периодически менялись, поэтому никто ничего не гарантировал. Все подтвердили, что заключенным из тюрем открытого типа разрешены поездки в город и домой. Время, проводимое в тюрьме до получения разрешения выезжать в город, варьировалось. То же самое касалось дней, когда можно было покидать тюрьму, и расстояния, на которое позволялось отдаляться. Я передал все это близким, но предупредил, что сначала нужно дождаться моего прибытия в Холлсли-Бэй, где смогу узнать точную информацию.

* * *

Меня привезли на автобусе в тюрьму, по периметру которой не было забора. Более того, по территории тюрьмы проходило оживленное шоссе, а по обеим сторонам от него стояли тюремные здания. Больше всего меня удивило количество камер видеонаблюдения, расположенных практически на каждом столбе и здании. Повсюду висели большие знаки с надписью: «Не забудь сдать ключи», служащие напоминанием персоналу перед уходом домой.

Я отнес пакеты с вещами к стойке ресепшн в здании, стоявшем в центре тюремной территории. Каждую вещь в моих пакетах тщательно осмотрели, чтобы удостовериться, что там не было ничего запрещенного для перевоза из тюрьмы в тюрьму.

При переезде в другую тюрьму я намеренно ничего не брал с собой: любые вещи, не соответствующие правилам, будут конфискованы, даже если совершенно безобидны по своей природе, например книги, одежда, письменные принадлежности, CD- и DVD-диски.

Завершив досмотр и заполнив документы, надзиратель сразу же направил меня в маленький медицинский кабинет в дальнем конце коридора. Медсестра представилась и расспросила меня о здоровье, уделяя особое внимание серьезным заболеваниям и лекарствам, которые я принимал на тот момент. Я рассказал о поездке в отделение неотложной помощи больницы Западного Саффолка и о том, что ноги у меня отекли не из-за ТГВ.

— Почему вы оказались в тюрьме? — поинтересовалась медсестра.

Я кратко рассказал о случившемся и сообщил, что работал хирургом-консультантом.

— Теперь понятно, почему вы так хорошо рассказываете о своей медицинской истории и лекарствах, которые принимаете.

Она порекомендовала как можно скорее обратиться в тюремный медицинский центр, чтобы измерить давление, и дала мне лист А4, на котором были написаны часы приема: с 07:00 до 08:00, с 11:00 до 12:00 и с 13:30 до 14:00. В другое время принимали только пациентов с неотложными проблемами и тех, кто записался заранее.

Меня определили в одноместную комнату на первом этаже корпуса для новоприбывших, самом отдаленном из всех тюремных корпусов. В комнате был туалет. Из окна было видно Северное море, и его близость объясняла, почему в здании было так холодно даже в теплое время года. Персонал настойчиво повторял, что камеры видеонаблюдения располагались по всей тюрьме и вдоль всех близлежащих дорог. Заключенным было запрещено входить в любые тюремные корпуса, кроме того, где они содержались. Хотя по территории проходило шоссе, вход в тюремные здания широкой публике был строго запрещен. Комнаты, где мы жили, были не просторнее, чем в Хайпойнте, но никто не называл их камерами. Вероятно, это отражало большую степень свободы, предоставленную заключенным. Предыдущий обитатель моей комнаты явно не потрудился убрать за собой, и стены, пол, туалет и раковина были грязными. Я знал, что через одну-две недели меня переведут из этого корпуса, но все равно прибрал. Получив стандартный комплект постельного белья, я заметил, что покрывало было очень тонким — нужно было настроиться на холодные ночи.

В общественной зоне находилась столовая, смежная с кухней. В первый вечер я взял еду и сел за стол с другими заключенными, обсуждая разные аспекты тюремной жизни. Это был первый раз, когда не пришлось есть в камере.

* * *

Перекличка была в 07:30. Мне напомнили, что это трудовая тюрьма, поэтому нужно записаться на работу. Вариантов было мало: мыть коридоры, подметать территорию вокруг здания и запускать стиральные машины. Тюрьма была переполнена, а рабочие места — в дефиците. Мне показали кабинет, в котором позднее должна была пройти лекция для новоприбывших, а пока я должен был незамедлительно найти себе занятие и приступить к работе.

Я подошел к бригадиру, мускулистому белому заключенному в татуировках. В тюрьмах закрытого типа было много представителей этнических меньшинств, но в этой их было гораздо меньше. Позже я узнал, что к просьбам белых заключенных о переводе в другую тюрьму относились более благосклонно.

Представителей этнических меньшинств обычно приговаривали к более долгим срокам, поэтому они дольше находились в тюрьмах закрытого типа и реже встречались в открытых.

Бригадир спросил у меня только имя, тюремный номер и номер комнаты.

— Я хочу, чтобы следующие семь дней ты подметал дорогу, идущую от шоссе к зданию, — сказал он. — Я не потерплю тунеядства и все проверю, когда закончишь. Метлу и совок можно взять в подсобке вон там.

Территория, о которой он говорил, была довольно большой: на ней можно было припарковать до десяти автомобилей. Она была усыпана листьями, бумажками и сигаретными окурками. После полутора часов моей работы дорога выглядела безупречно.

— Неплохо, черт возьми, — оценил мою работу бригадир, сказав прийти на следующий день.

Я вернулся в комнату, позавтракал едой из пакета, выданного на ресепшн, и приготовился к вводной лекции, запланированной на позднее утро.

* * *

На лекции рассказывали о поездках домой. В предыдущих двух тюрьмах возможности съездить домой не было, поэтому было интересно послушать, что скажут надзиратели. Мне позволили взять с собой блокнот и ручку, и я сделал много записей. Двадцать заключенных, пробывших в тюрьме какое-то время, теперь работали консультантами по вопросам вводной программы.

— Вам придется запомнить несколько аббревиатур, которых раньше не встречали, — сказал надзиратель. — Наиболее важны имеющие отношение к освобождению: ДО, НО, ОВР и ДППР.

Я делал записи, стараясь ничего не упустить, — меня предупредили, что все это пригодится при подаче заявления на поездку домой.

— Начнем с ДППР — даты получения полного разрешения. Она наступает после четверти срока, к которому вы были приговорены. Например, если вас приговорили к четырем годам лишения свободы, ДППР наступит ровно через год.

— Почему это важно? — спросил заключенный, сидевший в задней части класса.

— Потому что вам разрешат выходить в город и ездить домой только после наступления этой даты. Другие условия, однако, тоже существуют.

Все замолчали, и он продолжил.

— Вы должны пробыть в Холлсли-Бэй полных три месяца, прежде чем получите разрешение на поездки в город и домой.

Все присутствующие замерли, осматривая класс и ожидая реакции остальных.

— Босс, в предыдущей тюрьме мне сказали, что придется пробыть здесь только 28 дней, а не три месяца, прежде чем нас начнут отпускать, — сказал я, предварительно подняв руку.

— Раньше было так, но правила постоянно меняются. Не нужно слушать всякую ерунду. Люди в правительстве думают, что лучше всех знают, как правильно управлять тюрьмами, поэтому нам приходится лишь подстраиваться под постоянно меняющиеся правила.

На этом разговор о ДППР закончился.

— Переходим к следующей аббревиатуре, ОВР — освобождение по временному разрешению. Его необходимо получить, прежде чем вы сможете выходить за территорию тюрьмы. Каждому из вас придется предстать перед комиссией из двух или трех человек, среди которых будет начальник тюрьмы или его заместитель.

— Я слышал, что обычно комиссия поливает заключенных дерьмом, — сказал кто-то позади меня. Я сомневался, что эти слова были обращены к надзирателю.

— Вы не получаете ОВР автоматически, — продолжал надзиратель, и я понял, что предстоит привыкать ко всем этим аббревиатурам. — Вы должны убедить комиссию, что направите отпуск на достижение полезной цели в виде укрепления семейных уз.

— Но что говорить комиссии? — спросил кто-то.

— Об этом следует начать думать уже сейчас. Переходим к ДО — дневному освобождению. Так официально называется ваш выход в город. Еще есть НО — ночное освобождение, это ваша поездка домой.

Надзирателю явно хотелось поскорее завершить разговор.

— Заключенным базового уровня доступны два выхода в город за месяц, а стандартного или повышенного уровня — четыре. Вы не должны отдаляться от тюрьмы более чем на 65 километров. После четырех успешных поездок в город вам, возможно, разрешат ездить домой раз в месяц. Первая поездка продлится две ночи и три дня, а последующие — три ночи и четыре дня.

Правила все усложнялись.

Во время вводной лекции в новой тюрьме я все подробно записывал, чтобы запомнить важные моменты, хотя нам заранее и выдали буклеты с правилами.

— Поездки в город возможны по субботам или воскресеньям с 09:00 до 16:30. Вас должен забрать человек, указанный в заявлении, и нам понадобятся данные о его автомобиле. Вы обязаны подать заявление как минимум за шесть недель до предполагаемой поездки. В пакетах, которые вам выдали, есть буклеты с более подробной информацией. Если останутся вопросы, задайте их личному надзирателю. Кроме того, некоторые заключенные, прибывшие сюда до вас, прошли подготовку как наставники по различным аспектам тюремной жизни. Они тоже могут помочь. Вопросы?

Приближалось время обеда, и разговор продолжать не стали, несмотря на то, что многие важные моменты не были освещены. Я был уверен, однако, что узнаю обо всем позже.

К концу собрания я узнал, что могу либо найти постоянную работу, либо объявить себя пенсионером. Во втором случае я получал бы минимальное вознаграждение, зато мог бы весь день заниматься в тюрьме тем, чем хотелось, лишь бы это не противоречило правилам.

* * *

Мне хотелось поскорее пойти в тренажерный зал, который располагался за библиотекой, корпусом Уилфорд и административными зданиями. В Холлсли-Бэй дверь в тренажерный зал всегда была открыта в течение дня. В Хайпойнте приходилось стоять (вернее, толпиться) в очереди у входа и ждать, когда группу, которая тренировалась, пересчитают, выборочно досмотрят и выпустят через заднюю дверь. Выйдя из зала, мы должны были сразу разойтись по камерам. В Холлсли нас сначала привели в класс, где могло разместиться до 30 человек, и показали презентацию о правилах поведения в зале, доступном оборудовании и его использовании. В зале были беговые дорожки, велотренажеры, гребные и эллиптические тренажеры. Можно было поиграть в бадминтон, теннис, волейбол, баскетбол, мини-футбол и крикет. В зале были силовые тренажеры, но свободных весов не было, вероятно, потому что они могли быть использованы в качестве оружия. На улице можно было играть в большой футбол, теннис (там стояло два корта) и крикет. Меня особенно заинтересовали тренировки «Инсэнити», проводившиеся трижды в неделю: они состояли из отжиманий, прыжков, растяжки и т. д.

Затем с нами заговорили о первой помощи. Надзиратели, работавшие в тренажерном зале, прошли особую подготовку по физкультуре.

— Кто знает, что делать, если найдете человека без сознания?

Несколько присутствующих подняли руки, и один заключенный, не желая терять времени, сказал:

— Нужно проверить дыхательные пути, дыхание и пульс.

— Не совсем. Давайте разберем все пошагово, — сказал надзиратель. — Во-первых, нужно убедиться, что вы в безопасном окружении. Вы ведь не хотите сами стать гребаной жертвой?

Верно подмечено.

— Вы же не стали бы возвращать кого-то к жизни посреди трассы М1, по которой мчатся машины?

Он оглядел присутствующих, желая убедиться, что все слушают.

— Что дальше? — спросил он.

— Дыхание рот в рот, — сказал другой заключенный.

— Никто уже не делает эту фигню взрослым, только младенцам, вернемся к этому чуть позже. Далее нужно убедиться, что человека действительно необходимо реанимировать. Ведь под машиной может быть человек, просто ремонтирующий ее, поэтому обратитесь к нему, потрясите, ущипните и посмотрите на его реакцию.

Он обошел вокруг стола и сел.

— Если реакции не последует, проверьте, вздымается ли его грудная клетка, и одновременно приложите ухо к его рту.

Он сделал паузу и продолжил:

— Это займет всего полминуты, и вы убедитесь, что у вас на руках не мертвый человек. Что теперь?

— Непрямой массаж сердца, — сказал кто-то из заключенных.

— Ни фига! Нужно немедленно вызвать «Скорую помощь». Шанс вернуть кого-то к жизни только путем непрямого массажа сердца не превышает 6 %. Нужен дефибриллятор. Дефибрилляция оживляет человека в 70 % случаев. Кто-нибудь знает, как делать массаж сердца?

— Под Staying Alive группы Bee Gees, — сказал кто-то из класса.

— Правильно. Сто нажатий в минуту, — сказал надзиратель, указав на центр своей грудной клетки и положив обе ладони на крышку стола. Левая ладонь была поверх правой. — С младенцами все немного иначе. Сделайте ребенку пару вдуваний в рот, а затем надавите на грудь указательным и средним пальцами, — сказал он, поставив два пальца на крышку стола.

— Вы что-то говорили про дефибриллятор. Как пользоваться этой штукой? — поинтересовался заключенный.

— Очень просто. Откройте коробку и прочитайте инструкцию. Там все четко написано: куда поместить электроды, какое напряжение выбрать. Все проще простого, — сказал надзиратель, забыв, что некоторые заключенные не умеют читать и писать.

Он продолжил:

— Как только вы оживите человека, сразу помогите ему принять безопасное положение. Положите его на бок так, чтобы нога, на которой он лежит, была выпрямлена, а вторая — согнута в колене. Это легко сделать даже с крупным человеком: просто встаньте сбоку, схватитесь за него обеими руками и потяните на себя.

Надзиратель снова встал, осмотрел присутствующих и спросил:

— Есть вопросы?

Вопросов не было, и нас повели на экскурсию по тренажерному залу.

* * *

У входа в тренажерный зал были весы с измерителем роста и функцией расчета индекса массы тела. В Хайпойнте кто-то украл батарейки из электронных весов, и у меня не было возможности взвеситься. Приходя на прием к терапевту или медсестре, я взвешивался в медицинском кабинете.

Все весы в тюрьмах показывали вес в килограммах, поэтому родственники прислали мне таблицу перевода килограммов в стоуны и фунты.

Мне нравилось заниматься на кардиотренажерах. Половину тренировки я посвящал беговой дорожке и половину — велотренажеру, делая пятиминутный перерыв. В компьютер беговой дорожки я вводил свой вес, возраст, скорость, с которой хотел бежать, и желаемый максимальный пульс. Тренажер поднимал платформу до такого угла, чтобы мой пульс достиг желаемого показателя, и, если этот показатель превышал заданную частоту, скорость ходьбы или бега замедлялась. В конце тренировки на дисплее отображались продолжительность занятия, число сожженных калорий, пройденное расстояние и средняя частота пульса. Мне удавалось сжечь 300 килокалорий за 25 минут, и я завидовал более молодым и спортивным заключенным, сжигающим за это же время в два-три раза больше.

Теперь я ходил в зал шесть раз в неделю и всегда с нетерпением ждал тренировки. К тому же зал был недалеко от моей комнаты.

Глава 20

Во время программы индукции каждый заключенный встречался со старшим надзирателем, который анализировал его прогресс и давал советы на будущее. На доске объявлений повесили график встреч с личными надзирателями.

— Входите и садитесь, мистер Селлу, — сказал надзиратель, когда я постучал в дверь.

Ему было под шестьдесят, и он заранее ознакомился с моим делом и характеристиками из предыдущих двух тюрем. Он поинтересовался, как у меня дела и понял ли я, как все устроено в Холлсли-Бэй. Я ответил, что до сих пор не знаю, в какой корпус меня переселят и как смогу распоряжаться временем. Он отметил, что мой статус в системе СЗП все еще был стандартным. Когда я сказал, что следовал всем тюремным правилам и был помощником преподавателя компьютерных курсов в Хайпойнт-Саут, он предложил его повысить.

— В характеристиках говорится, что с вами не было проблем ни в Белмарше, ни в Хайпойнте. Теперь ваш статус будет повышенным, — улыбнулся он.

Он объяснил, что я могу выбирать из разных корпусов, но порекомендовал Сэмфорд — корпус для пожилых. Там находилось всего 15 заключенных. В него многие стремились попасть, потому что он был чистым и спокойным, с собственными местами отдыха и развлечений. На тот момент свободных мест не было, но надзиратель сказал, что направит меня сначала в Уилфорд, а затем переселит в Сэмфорд.

* * *

Я пробыл в корпусе для новоприбывших десять дней. В последний день появилось объявление, что некоторых заключенных, в том числе и меня, переводят в Уилфорд. Нас попросили прибрать и освободить комнаты, а к десяти часам утра принести пакеты с вещами к главному входу. Там нас должен был ждать микроавтобус.

К тому моменту я успел обойти обширную территорию тюрьмы и представлял, где находится Уилфорд. Он располагался в центре территории тюрьмы рядом с административными зданиями и библиотекой. При входе мы увидели просторную столовую слева и кабинеты справа. Коридор и лестница вели к комнатам и холлу. Примерно через полчаса нас позвали в один из кабинетов. На большой доске объявлений висел лист с именами заключенных, их тюремным номером и номером комнаты. Рядом с некоторыми фамилиями была указана дата освобождения. Совершенные преступления указаны не были.

Сидевший за столом надзиратель не представился, но спросил мою фамилию и тюремный номер. Когда я ответил, он снял с крючка один из ключей и подал его мне, велев каждый раз, выходя из корпуса, вешать его на свое место. Так он понимал, кто в корпусе, а кто нет. Он сообщил, что фамилии заключенных, которым пришли письма, будут вывешены на доске объявлений у кабинета. Рядом с фамилиями будет указано количество писем. Чтобы получить почту, нужно подождать за дверью. Он сказал, что моя одноместная комната находится на втором этаже. Я поднялся, застелил постель и написал несколько писем.

Телефон в коридоре располагался недалеко от моей комнаты, и я удивился, что он был свободен. У меня было немного денег на телефонном счете, и я позвонил домой, чтобы сообщить Кэтрин о переводе в другой корпус. Она с детьми хотела навестить меня в выходные, и нужно было получить разрешение на свидание. Спустившись на первый этаж, я отправил письма, взял бланк разрешения на свидание, заполнил его и сдал. В кабинете выдачи писем я забрал три письма — они были полны слов ободрения и поддержки от родных и друзей.

Я воспользовался возможностью исследовать корпус. На двери каждой комнаты висела карточка с фамилией и тюремным номером заключенного. Комната отдыха в центре второго этажа была оборудована столами для снукера и настольного тенниса и телевизором. В расположенной неподалеку душевой было десять душевых кабинок.

Я был удивлен, увидев, что в Холлсли-Бэй некоторые заключенные принимали душ днем. В других тюрьмах это было возможно исключительно в специально отведенное время.

На первом этаже были прачечная и подсобка со всем необходимым для уборки в комнатах и коридорах. Еще в одной комнате заряжалось около 60 моторизированных кресел-колясок, стало быть, здесь довольно много инвалидов и пожилых людей.

На стенах висело несколько досок с разными объявлениями. На одном листе, например, была информация о заключенных: национальность, вероисповедание, возраст и адрес места жительства в Великобритании. Я удивился, увидев, что в тюрьме содержались заключенные из Африки, России, Австралии, Южной Америки, Юго-Восточной Азии и с Карибских островов. Большинство заключенных исповедовали христианство, вторыми по численности были мусульмане, но были и индуисты, буддисты и иудеи.

Комитет по питанию три-четыре раза в год проводил опросы, и результаты последнего из них были на доске. Заключенные считали питание хорошим, но многие были не удовлетворены качеством предлагаемой пищи. Несколько человек пожаловались на перья, найденные на кусках курицы.

Пройдя по коридору, я увидел, сколько заключенных стоит в очереди за едой, и понял, что тюрьма переполнена. Как можно было расселить столько человек на такой маленькой площади? Я насчитал всего троих надзирателей, дежуривших в тот день.

Отбывая наказание за решеткой, я постоянно слышал разговоры о нехватке персонала в перенаселенных тюрьмах.

Я пожал руки нескольким заключенным и напомнил себе, что нужно за короткий срок запомнить много новых имен. Многие заключенные шли на раздачу еды с закрывающимися пластиковыми контейнерами — они были разрешены, поскольку пища дольше оставалась теплой, ее было легче переносить. Некоторые заключенные ели в столовой, но многие уносили пищу в комнату. Я побежал с едой к себе, потому что хотел досмотреть программу «Погоня».

* * *

Четыре недели назад я покинул корпус для новоприбывших, и меня перевели в Сэмфорд. Заключенный, в чью комнату я въезжал, работал уборщиком корпуса, и мне поставили условие, что после переезда я возьмусь за его работу. Это был лучший корпус во всей тюрьме, и я согласился без колебаний. Сэмфорд располагался напротив Уилфорда, рядом проходили две автодороги. Это было здание с 15 одноместными комнатами, душевыми, кухней с микроволновой печью и стиральной машиной, телефонной кабинкой и подсобкой с инструментами для уборки. На территории корпуса был большой огород, где выращивали разные овощи. Представители компании «Гринер Гроус», владевшей садоводческим рынком в Норидже, приехали в тюрьму, чтобы обучить заключенных всем аспектам садоводства и даже подарили необходимые инструменты, семена и саженцы. Заключенным разрешалось выращивать овощи и готовить их.

Один из пожилых заключенных обрадовался моему появлению в корпусе и решил передать мне свои грядки, за которыми ему стало слишком тяжело ухаживать. Я стал каждый день ходить на огород и вырывать сорняки. У меня было много работы.

Уборка в корпусе включала мытье душевой и туалетов. Я сделал шаг назад, ведь раньше я был колоректальным хирургом-консультантом. Тем не менее благодаря этой работе я оставался физически активным, и мне не приходилось никуда ездить. У некоторых заключенных была оплачиваемая работа за пределами тюрьмы, кто-то ездил в Ипсуич, довольно далеко. Кто-то ездил на работу на своих автомобилях и мотоциклах, остальных возили на тюремном транспорте. Перед отъездом из тюрьмы и по возвращении заключенные проходили досмотр; кроме того, они были обязаны пройти тестирование на наркотики.

Днем в свободное время я писал и занимался изучением иностранных языков. Когда было необходимо, шел в медицинский центр измерить давление, путь занимал десять минут.

Способствовала ли свобода посещения медцентра более охотному обращению заключенных за помощью, чем в закрытой тюрьме Хайпойнт? Я хотел расспросить об этом медицинский персонал, а заключенных — об их отношении к такой свободе.

Вход в медцентр был со стороны большого поля, перед ним находилась комната ожидания с четырьмя стульями. В маленьком кабинете справа выдавали лекарства на вынос, а слева расположили стоматологический кабинет и комнату медсестер. Аквариум с десятью золотыми рыбками в комнате ожидания способствовал созданию спокойной атмосферы. Я провел перед кабинетом много времени в ожидании приема, поэтому знал точное число рыбок в аквариуме.

На табличке туалета было написано, что им ни при каких обстоятельствах не могут пользоваться заключенные. Это служило напоминанием не принимать диуретики перед посещением медицинского центра. Думаю, во многих других учреждениях уборной можно пользоваться только персоналу.

Было 10:30. Несмотря на то, что большинство заключенных работали, из-за перенаселенности тюрьмы комната ожидания была заполнена. Заключенные один за другим заходили в кабинет дальше по коридору, и я не сразу понял, что им давали препараты вроде трамадола и метадона. Медсестры выдавали только одну дозу за раз, следя, чтобы пациенты запивали таблетки водой. Несколько заключенных вышли из кабинета, достали таблетки изо рта и завернули в салфетку — их можно было обменять на другие наркотики или табак, несмотря на то, что она уже побывала у кого-то во рту.

Первичный осмотр пациентов проводили медсестры. Система записи на прием не была отлажена, из-за чего возникал хаос. Заключенные входили в кабинет без очереди, даже если там кто-то находился.

Однажды в медцентре Холлсли-Бэй мне пришлось прождать целый час, чтобы измерить давление.

Я понял, что нужно быть более решительным, но и не хотел ссориться с людьми, которые к тому же были сильнее.

В медцентре было чисто. Никто не курил, персонал был вежливым и ответственным. Заключенные выбирали одного или двух медицинских работников, которых потом поощряли премией. Медсестры определяли, был ли заключенный готов к поездке домой или окончательному освобождению. Сюда же заключенных направляли по их возвращении из дома, чтобы убедиться в отсутствии проблем со здоровьем, хотя большинство считали это пустой тратой времени. В большинстве случаев осмотр заключался в том, что медсестра бросала беглый взгляд на заключенного и спрашивала, нет ли у него жалоб. Медсестры информировали о заболеваниях, передающихся половым путем, включая гепатит, и проводили вакцинацию.

Врач, с которым я встретился там впервые, был молодым мужчиной и относился к больным почти так же, как его коллега из Хайпойнта, к которому я обратился с жалобой на отек ног. В смотровом кабинете помимо врача были два медбрата — вероятно, их роль заключалась в том, чтобы защитить врача от возможного нападения. Они не вышли из кабинета, когда я вошел, и врач не спросил у меня, не возражаю ли я против их присутствия.

— Несмотря на все принимаемые препараты, артериальное давление у меня не нормализуется. И мои ноги до сих пор отекшие — подозреваю, что это связано с лекарствами, — сказал я врачу, смотревшему в монитор компьютера.

— Надеюсь, вы не прекратили принимать назначенные препараты, — сказал он тоном, близким к обвинительному.

— Я прекращал прием амлодипина примерно на три дня, когда обследовался по поводу отеков, но потом вернулся к полной дозе.

— Что ж, у подобных препаратов есть побочные эффекты, придется смириться с ними, если хотите, чтобы артериальное давление было в норме.

— Я бы смирился, если бы препараты работали, но они не оказывают никакого действия.

— Принимайте их еще некоторое время, регулярно измеряйте давление и приходите ко мне снова через месяц, — сказал он на прощание.

Когда я пришел измерить давление, один из медбратьев заметил мое недовольство и сказал:

— Вижу, вы остались неудовлетворены последней консультацией. Я могу организовать для вас встречу с доктором Крокетт, если хотите.

— Хочу, спасибо, — обрадовался я.

* * *

Доктор Линдси Крокетт, молодая, хорошо одетая и красноречивая женщина, приняла меня на следующей неделе. Она сказала мне сесть, развернула свое кресло лицом ко мне и представилась.

— Боюсь, моим коллегам-медбратьям придется присутствовать на консультации — тюремные правила. Надеюсь, вы не возражаете? — сказала она извиняющимся тоном.

— Не возражаю.

Доктор Крокетт с сочувствием слушала меня, когда я объяснял ей, почему попал в тюрьму, и описывал проблемы со здоровьем.

— Я слышала о вашем деле, и, должна признать, весь медицинский мир был шокирован вашим тюремным заключением, — сказала она, немало меня удивив. — Мы сделаем все возможное, чтобы поддержать вас в это нелегкое время.

Я и мечтать не мог о лучшем отношении. Врач обсудила со мной выбор препаратов, ссылаясь на руководящие принципы Национального института здравоохранения и совершенствования медицинской помощи Великобритании. Это орган Национальной службы здравоохранения, призванный повысить доступность и качество лечения. Одна из его задач — давать советы о наиболее подходящем и финансово выгодном лечении различных заболеваний, опираясь на результаты научных исследований.

Прошло два месяца, пока мое артериальное давление пришло в норму. Все это время один или два раза в неделю я ходил в медицинский центр измерять его. Однажды я пришел, чтобы забрать лекарства, заказанные в аптеке Уотфорда. Я взял с собой удостоверение личности: без него персонал не имел права выдавать пациенту препараты. Сотрудница медцентра занималась бумажной работой, когда я постучал и сказал, что пришел за лекарствами, показав удостоверение.

— Мы выдаем лекарства с понедельника по пятницу с 07:00 до 08:00 и с 14:45 до 16:15, а по выходным — с 19:00 до 20:00.

Я пришел в 11:00.

— Извините, я не знал, — ответил я, и прежде чем успел сказать что-то еще, она сунула мне листок с информацией.

— Возвращайтесь днем, мне некогда, — добавила она.

— Но ведь нужна всего пара минут, чтобы дать мне таблетки. Они в том шкафу, — сказал я.

— Возможно, они действительно там, но сейчас у меня нет времени.

Правила выдачи лекарств были мне непонятны. Чуть больше свободы в действиях медсестры создало бы более благоприятное впечатление о сервисе и избавило бы меня еще от одного визита. Она выдала таблетки, когда я вернулся в 16:00.

Однажды я совершил большую ошибку, приняв сильный диуретик перед посещением медицинского центра. Мне очень нужно было помочиться, но мне сказали, что я ни при каких обстоятельствах не могу воспользоваться туалетом для персонала в медицинском центре. Меня просто разрывало, и я еле-еле добежал до туалета в тренажерном зале.

* * *

Благодаря доктору Линдси Крокетт и ее команде к моменту освобождения мое артериальное давление пришло в норму, несмотря на прием четырех разных препаратов и их побочные эффекты. Отек ног почти прошел, но его первоначальная причина так и не была выявлена.

Несмотря на политику открытых дверей, я не заметил, чтобы заключенные Холлсли-Бэй злоупотребляли медицинскими услугами.

Чаще всего в медцентр обращались наркозависимые: стремящимся получить лечение оказывали помощь в пределах возможностей тюремного лечебного учреждения. Среди заключенных было много желающих скрыть наркозависимость, и медицинским работникам нужно было выявлять их и относиться к ним с состраданием, а не осуждением.

В целом медицинские услуги, предоставляемые коммерческой организацией Care UK, были хорошего качества, а медицинский персонал — преданным делу и увлеченным. Все понимали, что заключенные в тюрьмах открытого типа вряд ли опасны для общества и находятся на последнем этапе перед освобождением. Скорее всего, серьезность и типы заболеваний, особенно психических, отличались от тех, что наблюдались среди заключенных в тюрьмах закрытого типа. Тем не менее было сложно определить, в какой степени разница в спросе на медицинские услуги в двух разных типах тюрем зависела от состояния заключенных.

Глава 21

Мой статус в системе СЗП подняли до повышенного, и теперь количество разрешенных свиданий возросло до одного в каждые выходные. Если заявления на свидания собирали в среду днем, свидание в выходные было практически гарантировано. В отличие от Белмарша и Хайпойнта, посетителям не нужно было заранее звонить в тюрьму, чтобы подтвердить посещение. Территория Холлсли-Бэй была очень обширной, поэтому заключенных, живших в отдаленных от зала свиданий корпусах, довозили туда на автобусах, остальным разрешалось приходить пешком. На входе заключенным повязывали на запястье желтую ленту, отличавшую их от посетителей с лентами другого цвета.

Все рассаживались примерно так же, как в Белмарше и Хайпойнте, но атмосфера была гораздо более расслабленной и неформальной. Напитки и закуски продавались в кафетерии, которым владела компания, обучавшая заключенных кейтерингу. Особой популярностью пользовался викторианский бисквит — фирменное блюдо. В хорошую погоду нам разрешали сидеть на большом холме, с которого открывался вид на сельскую местность Саффолка. Я с гордостью рассказывал посетителям о своем огороде, хоть его и не было видно оттуда, где мы сидели.

На территории вокруг здания, где проходили свидания, можно было находиться только тем заключенным, к которым приходили посетители.

На каждом свидании посетителей просили покинуть территорию раньше заключенных. Я думаю, это должно было помешать передаче запрещенных предметов заключенным.

В первые недели пребывания в тюрьме открытого типа меня еженедельно посещали Кэтрин и кто-то из детей. Они приезжали по очереди, потому что на свидание могли прийти только трое посетителей. Периодически меня навещали брат Дэнис и братья жены Тони и Том.

После свиданий я всегда шел поливать грядки, стараясь отвлечься от отчаяния, связанного с пребыванием в тюрьме. Я думал о многих заключенных, к которым никто не пришел.

* * *

Заключенным в тюрьмах открытого типа дается значительная свобода, но распоряжаться ею они обязаны разумно. Мне рассказывали историю о заключенном из Босмира, одного из корпусов поблизости от оживленного шоссе. Несколько раз в неделю ему доставляли китайскую еду: курьер подъезжал к зданию на мотоцикле, в заранее оговоренное время просовывал еду в окно на первом этаже и уезжал. Оплата осуществлялась через посредника на воле. Разумеется, это было строго запрещено и считалось нарушением безопасности, поскольку так же в тюрьму можно было передать любые запрещенные предметы.

Однажды постоянный курьер был в отпуске, и еду должен был доставить другой, не подготовленный надлежащим образом. Он приехал в Холлсли-Бэй, не имея понятия, где находится Босмир. А поскольку он был полон решимости доставить заказ, то ходил по территории тюрьмы до тех пор, пока не увидел свет в кабинете на первом этаже одного из корпусов. Он подошел, постучал в окно и спросил у надзирателя, высунувшего голову: «А где находится Босмир?» Заключенный не только не получил еду, но и был переведен в тюрьму закрытого типа уже ранним утром за серьезное нарушение тюремных правил.

* * *

Юсуфу было лет 55, его родители переехали из Турции в Лондон перед началом Второй мировой войны. Он признался, что состоял в большой банде наркоторговцев, поставлявшей высококлассные наркотики в лондонский Ист-Энд. Они совершали многомиллионные сделки, и полиция узнала об их деятельности. После долгой слежки все члены банды были арестованы. Юсуф получил большой срок и за последние семь лет побывал в четырех тюрьмах. За это время жена развелась с ним и, оставив двух детей с матерью Юсуфа, уехала в Канаду. Все имущество конфисковали, и после освобождения ему было некуда вернуться. До его освобождения оставалось три недели, и все знали, что, если он в последний момент не попадет в неприятности, вскоре окажется на свободе.

Комната Юсуфа располагалась напротив моей. Как всегда, он оставил дверь открытой, и музыка в его комнате играла на максимальной для CD-проигрывателя громкости. CD-проигрыватели, которые нам продавали в тюрьме, должны были подключаться к динамику телевизора.

«Теперь конец близок,

И я стою перед занавесом…»

Синатра исполнял свою знаменитую песню. Юсуф старался петь в унисон, стоя на пороге комнаты. Когда я проходил мимо, он стал петь громче. Слова «я поступил по-своему» он скорее прокричал, чем пропел. Я остановился у своей двери и оглянулся.

«Сожалею ли я о чем-то? Да, но не о многом!»

Два голоса не утихали, и один из них почти не попадал в ноты. Когда музыка затихла, я подошел к Юсуфу.

— Старый добрый Синатра, — сказал я, стараясь не упоминать об ироничности слов этой песни. Я знал Юсуфа недостаточно хорошо, и подобный комментарий мог быть воспринят как оскорбление. Я не имел никакого права судить его за поступки, из-за которых он оказался в тюрьме.

— Ты живешь и выносишь уроки из прожитого, — ответил он. — Не знаю, что буду делать на свободе. Не знаю даже, где буду жить, но служба пробации должна об этом позаботиться.

— А что с наркотиками?

— Ох, не знаю. Я еще не решил, но это хороший способ быстро заработать. Как считаешь?

— Ты ведь не хочешь снова сесть? — спросил я.

— Понимаешь, я потерял все, пока был в тюрьме. Больше терять нечего. Жены нет, детей нет, домов нет. Я ничего не заработал, пока сидел здесь. Ничего не изменится, если я снова сюда вернусь.

Я вернулся в свою камеру, и через несколько секунд снова заиграла та же песня.

«Теперь, когда слезы высохли, все кажется таким забавным», — его голос стал немного тише, темп замедлился, но он все еще не попадал в ноты.

Он пел до конца припева и, завершая его словами «я поступил по-своему», ткнул себя пальцем в грудь.

* * *

Освободиться из предыдущих двух тюрем было невозможно. Согласно действующим правилам я должен был пробыть в тюрьме не менее половины тридцатимесячного срока, прежде чем меня смогут условно-досрочно освободить. Конечно, я мечтал съездить домой — хотя бы ненадолго.

После переезда в новый корпус я подал заявление на проживание дома при условии соблюдения комендантского часа. По правилам программы заключенный, отбывающий пятнадцатимесячное наказание, может быть отпущен на четыре месяца раньше и пробыть это время дома, соблюдая оговоренные условия. Он должен носить на лодыжке специальный электронный браслет, отслеживающий местоположение, и до конца срока проводить каждую ночь по заранее определенному адресу. Я обсудил этот вариант с близкими, и они были рады, что меня могут освободить раньше. Но мое заявление оказалось отклонено: осужденные за убийство не подходили для этой программы.

Я подал заявление на поездки в город и домой и ждал встречи с комиссией.

По новым правилам, чтобы уехать из тюрьмы в город, я должен был предстать перед комиссией и убедить ее членов, что временная отлучка из тюрьмы пойдет мне на пользу.

Встреча с комиссией была очень важным событием. И поскольку на нее могли позвать без предупреждения, я собрал все бумаги, подтверждающие мою работу помощником преподавателя и уборщиком и то, что я всегда следовал тюремным правилам, и положил их в папку.

Однажды утром, когда я закончил уборку корпуса и собирался пойти на тренировку, надзиратель постучал в дверь моей комнаты. Он сообщил, что комиссия меня ждет. Я взял папку и пошел.

В комиссии сидели три офицера, и среди них женщина, бывшая представителем начальника тюрьмы. Меня предупреждали, что она неприятный человек, унижающий заключенных. С первого взгляда мне показалось, что прошлой ночью она спала в своей униформе.

— В своем заявлении вы указали, что хотели бы отправиться в город 26 июля, — рявкнула она. — Сообщите комиссии о своих намерениях на этот день и почему ваше заявление должно быть одобрено.

— Мы с семьей пока не решили, чем заняться в этот день, никто из нас не знает эту часть страны. Полагаю, мы поедем в Ипсуич — если не ошибаюсь, он находится в пределах разрешенного радиуса, — сказал я как можно увереннее.

— Это ничего не говорит о том, как вы собираетесь укрепить семейные отношения, и пока вы не упомянули никакие полезные занятия, — сказала она.

— Что ж, я поддерживал отношения с семьей на протяжении всего тюремного заключения, и связь между нами очень крепка. Мои близкие были рядом на протяжении всего судебного процесса и в тюрьме навещали меня каждую неделю. Эта поездка поможет еще сильнее укрепить наши отношения.

— Вы не сказали, что будете делать. Я вижу, что вы прежде работали хирургом. Наша тюрьма должна поддерживать свою репутацию, — сказала она.

Она была агрессивно настроена и размахивала указательным пальцем в моем направлении.

— Мы не хотим, чтобы СМИ сообщили, что вас отпустили, и теперь вы шатаетесь по улицам. Представляю заголовки вроде «Доктора Смерть видели в городе».

Ее слова больно ранили: впервые в жизни меня пристыдили за то, что я хирург. Если совершите ошибку в этой профессии, вас назовут убийцей.

— Это несправедливый комментарий. Я никому не хотел причинить вред и пытался помочь больному человеку.

— Что ж, вам это не очень удалось. Вижу, что вы подали заявление на проживание дома при условии соблюдения комендантского часа. С чего вы решили, что можете это сделать?

— Повторяю, я не хотел причинить никакого вреда своему скончавшемуся пациенту. Люди умирают, даже когда им оказывают лучшую медицинскую помощь.

Я сделал паузу, прежде чем рассказать об успешной хирургической практике в Западном Лондоне и карьере, на которой 40 лет не было никаких пятен. Я сказал им, что спас множество жизней, но был наказан всего за один неудачный случай. Разумеется, я признавал, что смерть пациента — серьезное событие.

— Об этом следует говорить в суде. Мы находимся здесь, чтобы держать вас в заключении, и если вы не согласны с тем, что должны сидеть в тюрьме, то должны поднять этот вопрос за ее пределами.

Эта линия разговора вела в никуда, поэтому я решил вернуться к вопросу о воссоединении с семьей.

— Один из моих сыновей работает в Омане на Среднем Востоке и прилетит, как только мне одобрят выезд в город. Остальные родственники живут в Великобритании. Если мне позволят выехать в город, он и другие дети присоединятся к нам с женой.

Я сказал комиссии, что сын скоро окончит медицинскую школу, но судебный процесс, свидетелем которого он стал, травмировал его настолько, что он не был уверен, что хочет быть врачом. Он нуждался в моей помощи и поддержке, чтобы строить карьеру в области медицины.

Последовала долгая пауза, члены комиссии делали записи, и меня попросили подождать снаружи. Через долгих 15 минут меня позвали обратно.

— Комиссия предоставляет вам освобождение по временному разрешению, но с определенными условиями, — сказала женщина. — Любое нарушение правил лишит этой привилегии.

Я снова чувствовал себя униженным, но, мечтая выйти из тюрьмы хотя бы на несколько часов и встретиться с семьей, ничего не сказал.

26 июля 2014 года

Я начал готовиться к поездке в город. Мне рассказывали истории о заключенных, которых лишали права на поездку в город из-за пустяков. Один рассказал, что в день, когда за ним должны были заехать жена и сын, их машина не завелась, поэтому жена попросила своего брата отвезти их в тюрьму. Когда они приехали, свидание отменили, потому что регистрационный номер автомобиля не соответствовал заявленному. В результате жене и сыну пришлось проделать трехчасовой путь домой, так и не повидавшись с мужем и отцом.

Заходить в пабы, магазины и рестораны, где продавали алкоголь, было запрещено. Посещение общественных мест вроде футбольных стадионов и бассейнов тоже запрещалось.

Играть в гольф во время поездки в город заключенным не разрешалось: это занятие считалось элитарным.

Заключенные должны были заранее сообщать, где будут находиться во время поездки в город, их могли тайно контролировать надзиратели в обычной одежде. Выносить что-либо из тюрьмы, равно как и вносить, было запрещено — за это следовало суровое наказание. Еда, одежда, газеты и книги — все было под запретом.

Накануне встречи я радостно поговорил с Кэтрин по телефону. Она собиралась приехать с Эми и Софи, нашими дочками. Они планировали выехать в 05:30, чтобы точно успеть к 09:00, когда должны были забрать меня. Надзиратель порекомендовал съездить в Олдборо — красивый городок на побережье Саффолка. Кроме того, он славился одним из десяти лучших кафе во всей Великобритании, где подавали рыбу с картошкой.

Я проснулся в 06:00, погладил рубашку и брюки, решил выпить кофе и полноценно не завтракать. После принял душ и стал читать и писать в своей комнате. Я должен был заполнить форму, в которой нужно было указать, во что одет и какие предметы у меня при себе. Ремень и очки были разрешены, но ничего больше. Описание одежды было необходимо по двум причинам. Во-первых, если бы заключенный сбежал, администрация тюрьмы могла предоставить полиции максимально точное описание беглеца. Во-вторых, руководство тюрьмы не хотело, чтобы заключенный вернулся в другой одежде с надежно спрятанными наркотиками.

В 08:00 я встал у окна и стал смотреть на дорогу в ожидании семьи. Вскоре я увидел, как они едут, и радость предвкушения встречи переполнила меня. Сдав ключ от комнаты, я ждал, когда меня позовут. Прошло почти 45 минут, прежде чем меня вызвали к главному входу на досмотр.

Надзиратель взял заполненную мной форму, зачитал правила и разрешил мне пойти к семье, ожидавшей в автомобиле на парковке. Мои близкие выскочили из машины, мы обнялись, и я сел на переднее сиденье рядом с Кэтрин. Мы выехали с территории Холлсли-Бэй. Впервые за восемь месяцев я оказался в личном транспорте и покинул тюрьму без конвоя. Хоть мы и уехали всего на несколько часов, я был счастлив провести время с женой и дочками.

Мы с Кэтрин переглянулись, но она старалась не отвлекаться от дороги.

— Это мой корпус, — сказал я, указывая на Сэмфорд, который располагался на периферии обширной тюремной территории. — Мои грядки прямо за этим ограждением.

— Мы рады видеть тебя, пап, — сказала Эми, положив руку на мое правое плечо. — Ты завтракал?

— Спасибо, Эми, я только выпил кофе.

— Я вчера вечером зарядила твой мобильный, — сказала Кэтрин и подала мне телефон.

Я включил его, но понял, что не помню пароль. Подбирал его, вспоминая расположение цифр, но сигнала все равно не было.

— Как поживаешь, Кэтрин?

— Хорошо, насколько может быть при таких обстоятельствах.

Кэтрин всегда старалась не говорить о плохом при детях.

— Как работа? — не унимался я.

Из наших разговоров я знал, что ей было нелегко работать, помогать детям и самостоятельно решать финансовые и другие проблемы. Она собирала информацию для обжалования обвинительного приговора, и ей было очень тяжело снова в подробностях изучать мое дело.

— Я стараюсь изо всех сил, но ты ведь знаешь, что в отделении много проблем, — сказала Кэтрин и на несколько минут замолчала. — Число поступающих пациентов резко возросло в последнее время, — продолжила она.

— Растения на нашем огороде прекрасно себя чувствуют, пап, — сказала Софи, чтобы предотвратить неловкую паузу. — Вчера вечером я приготовила ужин только из наших овощей.

— Не могу дождаться, когда вернусь домой и снова займусь огородом, — сказал я. — Будем готовить вместе.

— Как у тебя дела, Эми? Как работа? — спросил я, посмотрев через плечо.

— Я была очень занята на этой неделе, но скоро возьму несколько выходных, чтобы решить проблемы с машиной и привести в порядок дом.

Далее разговор зашел о членах семьи, которым приехать не удалось: Дэниеле в Омане, Джеймсе в Манчестере, моем брате Дэнисе и его семье, о братьях жены и их семьях. Мы поговорили о невероятной поддержке со стороны близких друзей и о работе по обжалованию приговора. После переключились на всякие мелочи, которые видели по дороге, и составили план на день.

Я был счастлив покинуть территорию тюрьмы и хотя бы короткое время наслаждаться свободой.

Я снова включил телефон и смотрел на экран, пока загружались иконки и уведомления. Меня ждало 2000 писем, пришедших за восемь месяцев пребывания в тюрьме.

Стоял прекрасный июльский день. В какой-то момент перед нашим автомобилем перешел дорогу олень.

Мы приехали в Ипсуич, расположенный в 30 километрах от Холлсли-Бэй. Мы проехали поворот на Саттон-Ху, древний некрополь в Саффолке, нашли парковочное место и все утро ходили по разным магазинам, в том числе и книжным. Мне понравились самоучители по арабскому и французскому, и мы их купили. У меня не было с собой денег, но Кэтрин привезла мою кредитную карту, пин-код от которой я не смог вспомнить. Как бы то ни было, я все равно не мог пользоваться банковскими картами, отбывая наказание. Мы зашли в маленький продуктовый магазин и увидели, что там продают алкоголь, поэтому мне пришлось подождать на улице, пока семья покупала мне диетическую колу.

Мы пообедали в ресторане в одном из крупных торговых комплексов. Суп, хлеб и капучино показались мне невероятно вкусными по сравнению с тюремной едой. Впервые за много месяцев я смог выбрать то, что хотелось поесть.

В тюрьме большая часть моей порции оказывалась в помойном ведре, но в ресторане я съел абсолютно все, в очередной раз убедившись, что свободные люди слишком многое принимают как должное.

Вскоре после обеда мы решили возвращаться в тюрьму, хотя знали, что обратная дорога займет не больше получаса. Мне нужно было вернуться к 16:00. Прежде я слышал много историй о заключенных, застрявших в сельской местности из-за поломки автомобиля. Отсутствие заключенного в тюрьме в назначенное время считалось серьезным нарушением, и поездки в город и домой могли оказаться под запретом. Мы поехали на пляж в полутора километрах от тюрьмы и в оставшееся время читали газеты.

Мы решили не рисковать и поехали в тюрьму сразу после трех. Дорога заняла не больше десяти минут, и уже очень скоро мы стояли на парковке и прощались. Этот день был наполнен смешанными эмоциями, и, когда я шел от машины к главному входу, меня переполнял ужас. Я попросил семью подождать в автомобиле, чтобы надзиратели увидели, что меня привезла та же машина, что забрала с утра.

В зоне досмотра дружелюбный надзиратель спросил меня, хорошо ли я провел время. Он был обязан удостовериться, не принес ли я с собой ничего, что не выносил утром, и был рад, когда он поверил мне на слово и не стал обыскивать. Мне разрешили вернуться в комнату, а семья уехала. Это был очень грустный момент.

Глава 22

Поскольку во время первой поездки в город я не нарушил никаких правил, мне разрешили выезжать и дальше. Тем не менее перед каждой поездкой я должен был отчитываться, что собираюсь делать для укрепления семейных уз. Я писал, что мы с женой будем сидеть в определенном месте и планировать будущее детей. Мы посетили Олдборо и гавань в Ипсуиче.

Мы знали, что за нами могли наблюдать во время разговоров за кофе и чтения газет. Кэтрин всегда приезжала с теми членами семьи, кто был свободен. Мы договорились, что дети продолжат свою обычную жизнь, пока я нахожусь в тюрьме, но это было невозможно. Софи вернулась домой к Кэтрин, а Эми навещала их каждый день. Джеймс учился на последнем курсе медицинской школы, но приезжал домой чаще, чем за шесть лет самостоятельной жизни.

Я мог выезжать и встречаться с неограниченным числом людей, но мы договорились с друзьями, что лучше оставить это время для близких членов семьи. Иногда приезжал мой брат, а иногда — кто-то из братьев жены.

* * *

Проведя девять месяцев за решеткой, я получил разрешение съездить домой на несколько дней. Для этого офицер пробации пришел к нам в дом удостовериться, что нет причины, по которой мне не стоило туда возвращаться. (Некоторым заключенным отказывали в поездке, потому что в доме жили дети или их возвращение угрожало безопасности других жильцов.) Вскоре я поговорил с офицером, он был уверен, что я могу вернуться домой. До этого я уже подавал заявление, и комиссия его одобрила.

Разумеется, я должен был следовать определенным правилам. В назначенный день меня могли забрать в 08:30 и привезти обратно в 15:30. В первый раз я мог провести дома только две ночи, но если не нарушу никакие правила, их число должно было увеличиться до трех. Мне позволили взять с собой зубную щетку, набор для бритья и несколько предметов одежды. Все это я был обязан задекларировать перед уходом и вернуться с теми же вещами, а надзиратели должны были проверить, совпадают ли они с описью, сданной мной перед уходом. Нужно было получить в медцентре подтверждение, что я достаточно здоров для поездки, а по возвращении прийти туда снова для проверки, что ничем не заболел. Добравшись до дома, я был обязан сообщить офицеру пробации, что прибыл в оговоренное место, и подтвердить, что проводил там каждую ночь до возвращения. Мне было запрещено пить алкоголь, выходить в Интернет и пользоваться социальными сетями.

Офицер пробации мог позвонить в любое время дня и ночи во время моей отлучки домой, чтобы проверить мое состояние, и если бы он заподозрил нарушение правил, то вернул бы меня за решетку и подверг наказанию.

За 21 день до окончательного освобождения поездки домой были запрещены.

Конечно, близкие очень ждали моего возвращения, и все дети, кроме Дэниела, работавшего в Мускате, приехали домой на эти дни. Около девяти утра мы выехали из тюрьмы и по дороге остановились позавтракать. Четырехчасовая поездка показалась мне вечностью. На нескольких участках дороги велись работы. Мы ненадолго заехали в службу пробации, где мне напомнили правила, которым я должен был следовать во время пребывания дома.

Я испытал странное чувство, когда увидел дом. Последний раз я был там в день суда. Соседние дома почему-то показались не такими, как раньше. Дорога была пустой, что было типичным для середины дня. Когда мы подъехали, я увидел свою машину рядом с домом. На ней никто не ездил, и аккумулятор сел. Она была исключена из базы данных Агентства по лицензированию водителей и транспортных средств, и страховка на нее временно не действовала. (Удивительно, но страховую компанию не смутило, что я отбываю наказание в тюрьме, и я мог восстановить страховку, когда выйду на свободу и снова сяду за руль.) Лужайка была недавно подстрижена, и на стенах дома висели горшочки с живыми цветами.

Я не знал, что сказать соседям. Из газет, освещавших мое дело, им было известно о наших проблемах. После того как я попал в тюрьму, один из соседей принес пирог и открытку нашей семье, еще двое прислали рождественские открытки, но я пока не был готов встретиться с ними лицом к лицу.

— Я выйду из машины, когда поблизости никого не будет, и сразу пойду в дом, — сказал я Кэтрин.

— Я не вижу никого вокруг, — ответила она.

Выйдя из автомобиля, я ринулся к дому. Внутри висели украшения, воздушные шарики и плакаты с приветственными надписями. Это был очень эмоциональный момент, хоть все и знали, что я вернулся ненадолго. Впервые за четыре года (с начала разбирательства по моему делу) я увидел улыбки на лицах родных. Мы обнялись и смахнули слезы. Выпив чашку кофе, я пошел посмотреть на огород. Софи и Кэтрин прекрасно справлялись: все растения были в отличном состоянии, особенно впечатлили баклажаны, кукуруза, томаты и шпинат.

Я позвонил Йену Фрэнклину и Полу Шапира — друзьям, которые поддерживали со мной связь и всегда оказывали поддержку. Йен был сосудистым хирургом-консультантом, с которым мы впервые встретились во время операции — мне понадобилась помощь специалиста. У пациента был рак, и в ходе операции неожиданно выяснилось, что опухоль приросла к важному кровеносному сосуду. В то время Йен находился в больнице Чаринг-Кросс, расположенной в другой части Западного Лондона, и я попросил его приехать. Пока он добирался, мой пациент лежал на операционном столе. Благодаря безупречным техническим навыкам Йена пациент прекрасно восстановился после операции. Позднее Йен на собственные средства создал сайт в мою поддержку. Пол, которого, к сожалению, уже нет в живых, в прошлом был моим пациентом, а потом стал близким другом. Раньше мы вместе сидели в пабе, расположенном недалеко от его дома в Илинге, и я рассказывал, как тяжело жилось за решеткой.

Женщины моей семьи похудели — чувствовалось, что они, как и я, были сильно травмированы произошедшим. Им было грустно, они плохо спали и утратили аппетит. В тюрьме я ходил на курсы помощи жертвам, где нам рассказывали о влиянии последствий преступления на семью заключенного.

Впервые с тех пор, как я оказался в тюрьме, мы с Кэтрин могли побыть наедине. Наконец появилась возможность поговорить без детей. Она подтвердила мои догадки: члены семьи были травмированы, и она тоже чувствовала упадок сил. Я знал, что она сильный человек, и мы оба надеялись, что меня скоро выпустят из тюрьмы. Пытаясь подбодрить ее, я говорил, что осталось всего шесть месяцев, хотя знал, что каждый день в тюрьме — это ад.

Было чудесно снова оказаться дома и спать в своей постели. Время летело незаметно.

* * *

В тюрьме я не мог выходить в Интернет, а пользоваться телефоном было сложно. Тем не менее мне хотелось связаться с Британской медицинской ассоциацией, своим профсоюзом, и спросить, как получить информацию от «Би-Эм-Ай» — головной организации, владеющей больницей имени Клементины Черчилль. Она могла понадобиться для обжалования обвинительного приговора. Я знал, что в Британской медицинской ассоциации был юридический отдел, в который обращались некоторые знакомые врачи.

Я позвонил туда из дома, и кто-то из офиса Британской медицинской ассоциации снял трубку.

— Чем могу помочь?

— Меня зовут Дэвид Селлу, я член профсоюза.

Рассказав, что был хирургом-консультантом, я кратко описал свое дело, сказал сотруднику, что меня на несколько дней отпустили из тюрьмы, и объяснил ему причины, по которым звонил.

— Получается, вас посадили в тюрьму за преступление? — сказал он резко.

— Если хотите — да. Я объяснил вам ситуацию.

— Подождите минуту. Я свяжу вас с сотрудником, который исключит ваше имя из нашего списка. Согласно политике нашей организации мы прекращаем работу со всеми, кто был осужден за преступление.

Я повесил трубку.

Почти 40 лет я платил Британской медицинской ассоциации, а теперь, когда больше всего нуждался в их помощи, они собирались меня бросить.

Если бы мой коллега позднее не пожаловался одному из руководителей Британской медицинской ассоциации, она бы действительно отвернулась от меня.

* * *

Следующая поездка домой в сентябре была не настолько скомканной. Теперь мы были лучше подготовлены. Не нужно было заезжать к офицеру пробации, и я мог провести дома на день больше. Дженни Вон и ее муж Мэтт, наши друзья и защитники, пришли к нам на ужин. Дженни была неврологом-консультантом, мы вместе работали в больнице Илинг, а Мэтт — колоректальным хирургом-ординатором.

Мы чудесно поужинали, и друзья заверили меня, что возглавят работу по обжалованию обвинительного приговора. Дженни изучила дело и была лучше знакома со всеми его подробностями, чем кто-либо, включая моих юристов. Она была страстным борцом за справедливость, возглавив несколько лет назад кампанию против закрытия отделения хирургии груди, и добилась успеха. Ее привела в ярость несправедливость, обнаруженная в больничном расследовании, обвинениях, судебном процессе и приговоре. Я предупредил ее, что дело, за которое она берется бесплатно, будет времязатратным и сложным.

— Сколько знаю Дженни, она всегда была крестоносцем и всегда найдет повод для новой кампании, — сказал Мэтт. — Твое дело будет самым сложным, Дэвид. Не беспокойся обо мне и нашей семье. Мы всегда поддержим Кэтрин и тебя.

— Дэвид, читая комментарии судьи к твоему приговору, я не узнаю в них коллегу, о котором идет речь, — добавила Дженни. — Одно только это побуждает меня взяться за твое дело. Кроме того, если мы не добьемся отмены обвинительного приговора, то создадим плохой прецедент для всех медицинских работников, а никто не хочет работать в атмосфере страха. Мы не считаем себя выше закона, но это несправедливый закон, а выдвинутое тебе обвинение нелепо.

Мы решили не возвращаться к тюремным новостям в течение вечера, разве что мне захочется выговориться. На следующий день я пошел по магазинам, чтобы купить нашему сыну Джеймсу открытку и подарок на день рождения. Мне пришлось одолжить денег: дебетовые и кредитные карты были заблокированы на время пребывания в тюрьме.

Шурин Том Кэмпбелл и его жена Джози приехали к нам в гости в последний день моего пребывания дома. Джози, которую я в последний раз видел задолго до попадания в тюрьму, была слишком вежлива, чтобы сказать, как сильно я похудел, лишь отметила, что я «в хорошей форме». Том предложил отвезти меня в тюрьму, чтобы Кэтрин могла отдохнуть от долгих поездок на машине. Оказалось, согласно правилам, меня могла привезти обратно не та машина, что забрала.

Ноябрьская поездка домой выпала на мой день рождения, потом меня отпустили на Рождество. В прошлом году оба этих праздника я провел в тюрьме.

Когда я поехал домой на Рождество, собралась вся семья, и это была последняя поездка домой перед окончательным освобождением, которое должно было состояться примерно через пять недель.

3 февраля 2015 года

Нужно было уладить несколько формальностей, и я хотел убедиться, что не уношу из тюрьмы ничего не принадлежавшего мне. Важно было подготовить все бумаги, необходимые для освобождения, чтобы не задерживаться в тюрьме по какой-нибудь бюрократической причине. Мне сообщили, что согласно статье в тюремном законе я мог получить деньги за каждый проведенный в тюрьме день после назначенной даты освобождения, но меня это не интересовало.

Я просто хотел снова оказаться на свободе.

Я несколько раз ходил в кабинет надзирателей в своем корпусе и всегда слышал, что все в порядке. Офицер пробации представил отчет, поддерживая мое возвращение домой. Я не нарушал никаких правил и вернул все библиотечные книги. Получая в медцентре разрешение на освобождение, я запросил свою медицинскую карту. Обычно специалисты тюремного медцентра не передавали терапевтам на свободе информацию о болезнях, перенесенных заключенным в тюрьме, и лекарствах, прием которых ему следовало продолжить после освобождения.

Администратор усомнилась, что я способен сохранить собственную медицинскую карту. Она спросила, понимаю ли я ее важность и можно ли мне доверить передачу карты терапевту, подчеркнув, что, если карта будет утеряна, в тюремном медцентре не останется копии, и тюрьма снимет с себя всю ответственность. Администратор ничего не знала о моем медицинском прошлом, и я решил, что сейчас не лучшее время, чтобы рассказывать ей о нем. Я заверил, что смогу сохранить карту и написал расписку об ответственности за ее передачу своему терапевту. Мне выдали двухнедельный запас таблеток от гипертонии, велев как можно скорее посетить терапевта и обсудить с ним дальнейший ход лечения.

Я собрал много материала по изучению арабского и французского и гордился, что самостоятельно научился читать и писать по-арабски. За месяцы лишения свободы я сделал много записей о тюремной жизни, которые позднее легли в основу этой книги, и опасался, что их конфискуют.

В корпусе стоял огромный бак для одежды, обуви и постельного белья. После стирки их должны были передать новоприбывшим заключенным. Комнату нужно было сдать безупречно чистой, и последние сутки я посвятил уборке. Я купил множество специй, масло и овощи, но не хотел забирать их с собой, поэтому отдал друзьям из корпуса.

В день освобождения я проснулся в 05:30 и сложил оставшиеся вещи, последний раз тщательно прибрал в комнате. В 06:00 большинство людей из моего коридора специально проснулись, чтобы попрощаться со мной. Это было очень трогательно. Я был уверен, что не буду скучать по тюрьме, но хорошо узнал многих заключенных, и как минимум с тремя из них мы стали близкими друзьями. Слово «друзья» странно применять к заключенным, но с некоторыми из них у нас установились доверительные отношения, и мне было не так одиноко.

Я старался не судить других обитателей тюрьмы и сожалел, что они остаются.

Разговаривая с другими заключенными, я сделал вывод, что после освобождения дружба, зародившаяся в тюрьме, не выживала. Тем не менее по возвращении домой я собирался написать нескольким из них, прекрасно понимая значение писем для людей за решеткой, хоть и не был уверен, что мы захотим встретиться на воле. Самир, однако, навестил моих жену и дочь, после того как освободился, и принес им подарки. Я планировал встретиться с ним.

— Мы не хотим, чтобы ты вернулся сюда, но, если вдруг придется, знай, что в этом корпусе тебе будут рады, — сказал мне один из заключенных.

Я трижды возвращался в комнату, чтобы вынести из нее вещи. Когда настало время уходить, нужно было перенести две тяжелых коробки с бумагами и два пакета с личными вещами в зону ресепшн. Последний раз я прошел по коридору в 08:30, когда большинство заключенных уже ушли на работу, и попрощался со всеми, кто еще был.

А потом я ушел.

Кэтрин, наш сын Дэниел и мой шурин Том ждали меня на парковке в машине. Я помахал им и пошел на досмотр.

— Что у вас в пакетах и коробках? — спросил надзиратель.

— Бумаги и личные вещи вроде штанов, футболок, нижнего белья и туалетных принадлежностей, — ответил я.

— Не вижу причин для досмотра, поэтому бумажную работу закончим быстро. Сегодня в 14:00 вы должны прийти на встречу с офицером пробации. Вы обязаны следовать правилам условно-досрочного освобождения и в течение следующих 15 месяцев регулярно приезжать к офицеру пробации. Вам запрещено выезжать за пределы Великобритании. Другие условия указаны в этой бумаге, которую нужно подписать. Можете оставить себе копию.

Я подписал бумагу, не ознакомившись с условиями внимательно.

— Вы должны получить деньги — тюремное пособие и средства на личном счете.

Надзиратель сделал короткую паузу, подсчитывая сумму на калькуляторе.

— Тюремное пособие составляет 46 фунтов, — продолжил он. — Деньги на личном счете — это ваша тюремная зарплата и средства, присланные родственниками, всего 232,94 фунта, — сказал надзиратель и повернул ко мне калькулятор. — Всего вам положено 278,94 фунта, получите их наличными прямо сейчас.

Я знал, что кому-то дают больше денег, кому-то меньше, но сумма, которую должны были выдать мне, была совсем маленькой. Некоторым освобожденным некуда было идти, и эти деньги должны были помочь им продержаться до пособия, которое выплачивали только через шесть недель. Неудивительно, что некоторые из них намеренно совершали повторное преступление.

Какой смысл быть на свободе, если у тебя нет дома и приходится спать на скамейках в парке? Тюрьма подыскивала жилье для освобожденных, но часто это были самые плохие хостелы.

Я удивился, когда один из надзирателей предложил помочь донести коробки и пакеты до машины, припаркованной довольно далеко. Мы обнялись с близкими и загрузили мои вещи в просторный багажник. Меня посадили на переднее пассажирское сиденье, Том сел за руль, а Кэтрин и Дэниел расположились сзади. Мы проехали мимо бильярдной в корпусе Сэмфорд, где я провел много часов за чтением и письмом. Я в последний раз посмотрел на корпус и покачал головой, испытывая смесь злости и отчаяния. Это наказание никому не пошло на пользу.

Мы остановились позавтракать, и мне дали время почитать газеты.

Хоть встреча с соседями и пугала меня, все страхи улетучились на следующий же день. Я вышел на улицу завести свою машину, и двое соседей подошли поздороваться. Они крепко меня обняли и сказали, что я сильно похудел. Ни о чем не расспрашивая, сказали, что, если мне или моей семье что-то понадобится, я всегда могу обратиться к ним. Для меня это много значило.

Мечтая о моем освобождении, мы с семьей постоянно говорили о нем. Казалось, что до него еще очень далеко, и вот этот момент настал. Я выжил в тюрьме. Иногда казалось, что не получится. Многие врачи, предстающие перед Генеральным медицинским советом, совершают суицид. Теперь у Кэтрин снова был муж, а у наших детей — отец. Я пережил долгие и тяжелые дни и ночи в одиночестве. Теперь мы вместе могли разделить боль. Я мог есть все, что хочу, и не есть, когда не хотелось, и не быть при этом заподозренным в голодовке. Я мог звонить кому угодно, хоть и понимал, что записи телефонных разговоров могут быть использованы в будущем.

Я мог выходить из дома, бродить по магазинам, водить машину и долго гулять. Мне больше никто не говорил, когда ложиться спать, есть, заниматься спортом и просыпаться. Банкноты, монеты и кредитные карты казались мне странными, ведь я долгое время ими не пользовался. Разумеется, теперь я не получал зарплату, поэтому считал каждый пенс, потраченный на еду, различные принадлежности и одежду.

Свободу омрачала боль потери. До тюрьмы я работал более 40 лет и любил свою профессию. Мне нравилось встречать множество разных людей каждый день.

Были и другие проблемы. Мы были обязаны уведомлять страховую компанию, застраховавшую дом, о любых изменениях нашего положения, в том числе об осуждении в уголовном порядке. Когда Кэтрин сообщила им о том, что я в тюрьме, ей дали две недели на поиск другой страховой компании. Остальные компании были готовы пойти навстречу только при условии, что мы будем платить на 200 % больше.

Несмотря на все эти трудности, я был рад снова оказаться рядом с семьей. Мое погружение в нормальную жизнь началось.

Я знал, что будет нелегко, но был готов приложить все усилия.

Эпилог

В феврале 2015 года я вышел из тюрьмы без права выезжать за границу до мая 2016 года, то есть до окончания срока. Из 30 месяцев, к которым был приговорен, я провел за решеткой 15, а затем был освобожден условно-досрочно. По стране я мог путешествовать с разрешения офицера пробации. Я с нетерпением ждал поездки за границу, особенно в Оман к сыну Дэниелу, поскольку работал там много лет и уехал в 1993 году.

Раз в месяц я был обязан приезжать к своему офицеру пробации и всякий раз, когда собирался провести ночь вне дома, извещать его. Это служило постоянным напоминанием о том, что я до сих пор заключенный. При нарушении этих правил меня снова вернули бы в тюрьму. Летом 2015 года мы с Кэтрин решили на одну ночь поехать на остров Хейлинг, и она забронировала гостиницу онлайн. Мой офицер пробации в то время был в отпуске, но предупредил, что передаст мое дело своему заместителю, и мне не нужно спрашивать разрешения на поездку, достаточно просто сказать, куда направляюсь. Я позвонил его заместителю в день отъезда и подвергся дотошным расспросам. Каково мое полное имя? За какое преступление был осужден? Куда я ехал? Как собирался туда добираться? Какие адрес и номер телефона отеля, где мы остановимся? Есть ли у нас там знакомые? В какой день и в какое время мы вернемся домой? И это еще не все вопросы.

Пока я был в тюрьме, некоторые друзья объединились с моей семьей и начали долгий процесс за отмену моего обвинительного приговора.

У всех создалось впечатление, что меня выбрали жертвой в таком сложном деле, и судили присяжные, которые даже не понимали, о чем они совещаются.

Так называемые эксперты, давшие показания против меня, не осознавали, что их задача — быть объективными и судить меня согласно стандартам, превалировавшим в медицине на момент «преступления». Как позднее сказал мой барристер Йен Стерн, не имело значения, что сделал бы эксперт на моем месте и какое разрешение ситуации было бы идеальным в теории. Важно было лишь то, как в подобных обстоятельствах поступила бы группа опытных хирургов, учитывая актуальные на тот момент стандарты и имевшиеся ресурсы.

В отчете Эмпи, фигурировавшем в этом деле неоднократно, не были освещены недостатки больничной системы. Во время подготовки к обжалованию обвинительного приговора мы получили доступ к бумагам и электронным письмам, которыми обменивались проводившие расследование. Один из них, мистер Эккерсли, прислал красноречивое электронное письмо своему коллеге:

«Дорогой Майк,

<…> Возможно, проблема в самой системе. В своих показаниях ДС (Дэвид Селлу) подтверждает, что у него возникли проблемы с поиском анестезиологов <…>

<…> Самое сложное — выяснить, действительно ли проблемы были связаны с больницей имени Клементины Черчилль или же ДС сам во всем виноват. Я подозреваю второе, поскольку о первом нам практически ничего не известно [выделено мной]».

Мои друзья боролись не в одиночку. Хоть раньше СМИ и были настроены ко мне враждебно, все же в некоторых газетах начали высказываться сомнения в моей виновности, когда журналистам стали известны некоторые факты о проблемах внутри больницы.

Мы продолжали борьбу, и в декабре 2015 года три судьи во главе с Хезер Халлетт позволили мне обжаловать обвинительный приговор. Слушание по делу проходило в Королевском суде Лондона перед президентом Судебной коллегии королевской скамьи сэром Брайаном Левесоном, лордом-судьей Ирвином и судьей Глоубом.

Мой обвинительный приговор был отменен 15 ноября 2016 года. Судьи подвергли критике барристера, экспертов со стороны обвинения и работу судьи. Как я уже упоминал, присяжные заседатели говорили судье, что не понимают, о чем именно им нужно совещаться, но судья не предоставил им адекватных инструкций, необходимых для вынесения решения. Вот что сказали судьи апелляционного суда:

«В данных обстоятельствах мы не считаем, что коллегия присяжных заседателей получила достаточно подробное разъяснение понятия грубой небрежности, содержащегося в рамках концепции непреднамеренного убийства»[23].

Все это произошло в Олд-Бейли — главном уголовном суде Великобритании.

Королевской прокурорской службе предоставили возможность решить, будет ли она проводить повторное судебное разбирательство. На следующий день пришел ответ, что она не будет этим заниматься. В газетах указали несколько причин: дело уже не было в интересах общественности, семья хотела скорее подвести финальную черту, и «мистер Селлу уже отбыл свое наказание».

Один из священных принципов английского права состоит в том, что человек считается невиновным, пока его вина не доказана в суде.

С меня сняли обвинение в непреднамеренном убийстве мистера Хьюза, и, разумеется, я испытал облегчение, что больше не считался убийцей. Насколько я знал, есть только две причины, по которым Королевская прокурорская служба вмешивается: если это отвечает интересам общественности и есть реалистичная перспектива осуждения. Я не понимал, откуда взялись доводы, приведенные в газетах, особенно последний, касающийся понесенного мной наказания. Поразительно, но эти же доводы повторил старший юрист Королевской прокурорской службы на конференции в Королевском медицинском обществе, где я выступал в 2017 году. Говорить, что я уже понес наказание, — значит подразумевать, что был наказан за совершенное преступление. Я действительно отбыл наказание, но не свое.

Королевская прокурорская служба не желала возобновлять судебное разбирательство, потому что теперь ни за что не одержала бы победу, но не была готова признать это. Я не получил ни извинений, ни компенсации за необоснованное лишение свободы. Более того, Королевская прокурорская служба не отозвала никакие едкие комментарии, так охотно отпускаемые ею после моего осуждения и тюремного заключения. Она также не удостоверилась, осознаю ли я в полной мере, что считаюсь невиновным. Когда что-то идет не так, врачи обязаны быстро приносить свои извинения, однако себя Королевская служба освободила от этой обязанности.

* * *

На этом, однако, все не закончилось. В начале февраля 2017 года Трибунальная служба практикующих врачей вызвала меня на трибунал, где решался вопрос о моей регистрации в Генеральном медицинском совете ввиду отмены обвинительного приговора. После предъявленного в 2012 году обвинения в непреднамеренном убийстве и лжесвидетельстве я был исключен из реестра практикующих врачей, а следовательно, больше не мог работать по профессии.

Я получил письмо от своего солиситора: он предупреждал, что меня ожидает трудное время, поскольку экспертный отчет по моей работе с мистером Хьюзом был для меня гибельным. Заседание продлилось день, и после аргументов барристера со стороны Генерального медицинского совета и моих контраргументов трибунал восстановил меня в реестре, но с жесткими условиями. Я мог возобновить работу хирургом, но под пристальным наблюдением. Мне предъявили список того, что запрещено делать, если рядом не было наблюдателя.

Я вернулся к работе, оперируя сначала в больнице Святого Георгия в Лондоне, а затем в больнице Святого Марка. Было странно вернуться к работе после практически пятилетнего перерыва. Многое совсем не изменилось: амбулаторный прием был таким же оживленным и хаотичным, и большинство людей так же оставались приятными, а врачи, медсестры и другие работники больницы трудились, не покладая рук, чтобы направить на операцию всех нуждающихся.

Технологии, однако, шагнули далеко вперед, проникая практически во все сферы. Все настолько полагались на компьютеры, что больницы оказались полностью парализованы, когда вскоре после моего возвращения в нескольких больницах страны в результате вирусной атаки вышли из строя информационные системы. Заявки на лабораторные и радиологические исследования стали электронными, и во многих случаях результаты тоже передавались в цифровом виде. В колоректальной хирургии увеличилось число пациентов, которым проводили лапароскопические операции. Важные решения теперь принимались не индивидуально, а на консилиумах. Если в 2012 году они занимали два часа, теперь на них уходило все утро.

У меня создалось впечатление, что после моего дела врачи стали бояться принимать решения, предварительно не обсудив их на консилиуме. Вероятно, им казалось, что в таком случае вина за возможные осложнения ляжет не только на их плечи.

После моего дела врачи боялись совершить ошибку и проводили различные тесты и процедуры скорее для прикрытия собственных спин, чем для благополучия пациентов. Мне сказали, что это связано с постоянной угрозой жалоб, судебных разбирательств и обращений в Генеральный медицинский совет. Такое поведение врачей часто вредило пациентам и приводило к пустой трате ресурсов.

Я был благодарен всем врачам и менеджерам, которые благосклонно отнеслись к моему возвращению в хирургию — сферу, которая мне всегда нравилась.

* * *

Как и ожидалось, Генеральный медицинский совет поручил Трибунальной службе практикующих врачей провести слушание на тему моей профессиональной пригодности. Наконец я мог сидеть в том же помещении, что и эксперт из Генерального медицинского совета, и, несмотря на всю его критику в мой адрес, он был признан комиссией ненадежным экспертом.

Против меня было выдвинуто 11 обвинений, отклоненных одно за другим. На слушание пригласили ряд свидетелей, многих из которых допросили по видеосвязи и телефону. Два свидетеля, имевших отношение к лечению мистера Хьюза, уехали за границу: один в Сингапур, другой в Португалию. Они дали показания по видеосвязи.

В конце концов, с меня сняли все обвинения в ненадлежащем уходе за мистером Хьюзом, и мое имя восстановили в реестре практикующих врачей без каких-либо условий.

* * *

За решеткой я пропустил множество дней рождения и годовщин. Обиднее всего было пропустить выпускной сына, который шесть лет усердно учился в Манчестерском университете. Во время судебного процесса Джеймс готовился к выпускным экзаменам. Бывали дни, когда он утром приезжал в суд, вечером возвращался в Манчестер и на следующий день шел на занятия. Я беспокоился, что это отрицательно скажется на его успеваемости, но испытал облегчение и гордость, когда в 2014 году он окончил университет. Джеймс приехал домой в августе 2014-го, когда меня на несколько дней отпустили из тюрьмы, и сказал, что должен поговорить со мной и Кэтрин.

Наша семья была сплоченной, и дети всегда могли рассказать о своих проблемах, но мы с женой позволяли им самим решать, куда пойти учиться и какую профессию выбрать. Джеймс решил стать врачом, и мне было очень приятно, что он выбрал Манчестерский университет, где учился я.

Когда я приехал домой, Джеймс решил что-то нам сообщить. Сначала его голос дрожал, но он был хорошим оратором и перешел сразу к делу:

— Мама и папа, я не хочу строить карьеру в медицине.

Он посмотрел на Кэтрин, затем нервно задержал взгляд на мне. Не дожидаясь моей реакции, объяснил, что его впечатлило унижение, которому я подвергся во время расследования и суда. Джеймс сказал, что я посвятил медицине всю свою профессиональную жизнь и многим пожертвовал ради нее, включая семейные праздники и школьные мероприятия.

Всего из-за одного инцидента мои репутация и вклад в медицину были сведены к нулю. Мой сын решил, что не готов работать врачом, если следовало ожидать от профессии именно этого.

Кэтрин посмотрела на меня в надежде, что я что-нибудь скажу, и я сказал. Я напомнил Джеймсу, что он отучился шесть лет — четверть его 24-летней жизни, вложив в учебу колоссальное количество времени и сил, и должен был выплатить 80 000 фунтов стерлингов, которые брал в банке на обучение.

Но никакие доводы не могли повлиять на принятое им решение. Он ушел в сферу бизнеса и больше никогда не возвращался к медицине. Нам оставалось лишь уважать его выбор. Медицина потеряла еще одного врача, и мы были уверены, что Джеймс стал бы прекрасным специалистом.

* * *

Разумеется, я испытал облегчение, когда вся эта история подошла к концу, но почему это заняло восемь лет, поставивших на паузу наши жизни? Мы столкнулись с необратимыми психологическими, финансовыми и профессиональными последствиями. Одна из дочерей мистера Хьюза присутствовала на последнем слушании — невозможно представить мучения, которые испытывала семья умершего каждый раз, когда обсуждалось дело. Я не знаю, как они отреагировали на то, что все обвинения с меня в итоге были сняты.

Согласно английским законам ответчик не обязан доказывать свою невиновность. Доказывать его вину обязан прокурор или, как это было в моем случае, Генеральный медицинский совет. Требования к качеству предоставленных доказательств гораздо выше в уголовном суде, например Олд-Бейли, чем в гражданской юрисдикции вроде Трибунальной службы практикующих врачей. Поразительно: я отправился в тюрьму в связи с обвинением в непреднамеренном убийстве пациента, но именно на гражданском слушании с меня сняли все обвинения.

Уголовный суд — не лучшее место для слушания сложных медицинских дел.

Следует упомянуть и мою расовую принадлежность. Было бы решение суда другим, если бы я был белым?

В тюрьме говорили: «Это потому, что я черный?»

Это вопрос к Королевской прокурорской службе и Генеральному медицинскому совету. Проблема существует уже не одно десятилетие, и то, что факт расового неравенства не признается в расследованиях, преследованиях и наказаниях, меня беспокоит. Пройдя через все испытания, я могу сказать, что ответ на этот вопрос — да. Национальная служба здравоохранения предвзято относится к врачам — представителям этнических меньшинств, хотя это учреждение развалится и без нашего вклада.

Люди, следившие за этой грустной и неприятной историей, часто поздравляли меня с победой, одержанной нами в апелляционном суде и Трибунальной службе практикующих врачей над Генеральным медицинским советом. Я молча принимаю эти добрые поздравления, но для меня это не победа. Как сказал лорд Левесон в апелляционном суде, в этом деле победителей не оказалось. Дело против меня вообще не должно было быть возбуждено.

В моем возрасте непросто снова начинать карьеру хирурга, но я настроен решительно, отчасти потому, что теперь работаю в Сьерра-Леоне, где началась моя история.

Спасибо

Моей жене Кэтрин, нашим детям Эми, Дэниелу, Софи и Джеймсу, жене Дэниела Хейли и жениху Эми Лео Майлзу.

Моему брату Дэнису и его семье; шуринам Тони и Тому Кэмпбелл и их семьям.

Доктору Дженни Вон и ее мужу Мэтту Данкли.

Юристам: Марку Эллисону, Дэвиду Эммануэлю, Мэтту Футу, Кассандре Дайтон, Хью Дэвису, Йену Стерну, Джону Митчеллу, Саймону Тернеру, Эндрю Труби и Джейн Ланг.

Обществу защиты медицинских работников: докторам Робу Хендри, Тому Ллойду, Заиду Аль-Наджару.

Друзьям: Йену Фрэнклину, профессору Питеру Тейлору, Питеру Макдоналду, профессору Роджеру Керби, доктору Фрэнку Гейгану, доктору Миранде Харви, доктору Джону Вогелю, Дэвиду Мелвиллу и всем, кто меня поддерживал.

~ ~ ~

Примечания

1

Пилот, который избежал авиакатастрофы, совершив вынужденную посадку самолета на реку Гудзон в Нью-Йорке в 2009 году.

2

Колоректальная хирургия — раздел хирургии, связанный с нарушениями прямой кишки, ануса и ободочной кишки. Другое название — «проктология» — в настоящее время применяется редко, чаще всего служит для обозначения терапевтических вмешательств в зону ануса и прямой кишки. — Прим. ред.

3

Олд-Бейли (Old Bailey) — традиционное название центрального уголовного суда, расположенного в величественном здании в стиле неоампир (1902–1907) в Лондонском Сити. Не входит в систему британских королевских судебных инстанций и не подчиняется королевским властям. — Прим. ред.

4

Барристер (англ. barrister, от bar — барьер в зале суда, за которым находятся судьи) — адвокат в Великобритании. Имеет право выступать во всех судебных процессах, дает заключения по наиболее сложным юридическим вопросам. — Прим. ред.

5

Североирландский футболист, крайний полузащитник, один из величайших игроков в истории футбола. — Прим. ред.

6

Торакальная хирургия связана с органами грудной клетки — молочной железы, легких, сердца, пищевода, средостения. Дала начало таким современным направлениям, как кардиохирургия, маммология, сосудистая хирургия. — Прим. ред.

7

Селлу Д. Личный взгляд, BMJ 1985:290: 1741. — Прим. авт.

8

Больница Илинг — одна из ближайших к аэропорту Хитроу, и мне как минимум три раза доводилось оказывать помощь людям, задержанным службой безопасности аэропорта по подозрению в перевозке наркотиков в организме. Всем этим пациентам был сделан рентген, но я запомнил двоих, чьи снимки были весьма красноречивы. У первого пациента не было признаков обструкции или перфорации кишечника, и в таких случаях человека обычно кладут в больницу, чтобы он был под наблюдением. Представители службы безопасности находились рядом с ним круглосуточно, собирая все его экскременты в специальные контейнеры. Когда из пациента наконец вышли пакеты с наркотиками, его сразу арестовали. У второго пациента была обструкция кишечника, и мне пришлось делать операцию, в ходе которой я извлек наркотики. Для этого я разрезал кишечник поблизости от места нахождения наркотиков, извлек связку из нескольких пакетов и снова его зашил. Хирургическая бригада сможет избежать многих трудностей, бюрократии и проблем с законом, если на операции будет присутствовать полицейский — он сразу заберет извлеченные доказательства и отправит их на экспертизу, результаты которой будут использованы в ходе судебного разбирательства. — Прим. авт.

9

Солиситор — категория правозащитников в Великобритании, объединенных в самостоятельную добровольную корпорацию. В отличие от барристеров, адвокатов высшего ранга, считаются служащими Верховного суда, поэтому их деятельность регулируется законодательными актами. — Прим. ред.

10

Бушленд (англ. bushland) — один из наиболее характерных типов растительности Восточной и Южной Африки. Напоминает кустарниковую саванну или саванну с отдельно стоящими низкими деревцами. — Прим. ред.

11

Суд Короны — третье и самое молодое звено Верховного суда. — Прим. ред.

12

Белмарш — большая тюрьма в Вулидже на юго-востоке Лондона. Она состоит из четырех трехэтажных корпусов, разделенных на крылья. Каждое крыло выходит из центральной зоны и имеет слепой конец. В крыло можно попасть только через центральную область, за исключением чрезвычайных ситуаций. У здания может быть два крыла или больше. Тюрьму Белмарш окружают несколько кирпичных стен, забор из колючей проволоки, железные ворота и камеры видеонаблюдения. Там множество дверей с замками, и две двери не могут быть открыты одновременно. В тюрьме есть многочисленные пересекающиеся коридоры. Доступ к камерам осуществляется по крутым и узким лестницам. — Прим. авт.

13

Джулиус Генри «Граучо» Маркс — американский актер, комик. — Прим. ред.

14

«Надзиратель» на тюремном жаргоне. — Прим. ред.

15

«Стимулы и заработанные привилегии» — это система, введенная в тюрьмах в 1995 году и подвергшаяся серьезным изменениям в 2013-м. Эти изменения были озвучены Крисом Грейлингом, бывшим министром юстиции. Система была разработана для поощрения хорошего поведения и уменьшения числа повторных преступлений, чтобы «побуждать заключенных стремиться к реабилитации». Существовало три уровня СЗП: базовый, стандартный и повышенный. С 1 ноября 2013 года всех заключенных, впервые оказавшихся в тюрьме, размещали на уровне между базовым и стандартным, который называли начальным. Их повышали до стандартного уровня через 14 дней при условии хорошего поведения. По новым правилам, повышение до следующего уровня было усложнено: для этого требовались хорошее поведение и старания со стороны заключенного, а не просто отсутствие проступков. В любой момент о заключенном могли доложить за плохое поведение или нарушение, а если после освобождения он опять оказывался в розыске, его статус в системе понижали.

От статуса в системе СЗП зависели многие привилегии: от разрешения носить собственную одежду до права иметь телевизоры в камерах и покупать дополнительные предметы вроде DVD-плееров. После пересмотра правил был введен запрет на отправку книг заключенным. В Белмарше (категория «А») и Хайпойнте (категория «С»), например, у находящихся на базовом статусе изъяли телевизоры из камер. Им также сократили число посещений. Заработная плата за полный рабочий день составляла пять фунтов стерлингов в неделю на базовом уровне, 15 — на стандартном и 25 — на повышенном. Работа при этом была одинаковой для всех. Заключенный на базовом уровне имел доступ лишь к пяти фунтам стерлингов личных денег в неделю, на стандартном — к 12,5, а на повышенном — к 25. Это был важный момент, потому что, несмотря на количество денег на личном счете, заключенный мог тратить только сумму, установленную его статусом в системе.

Многие беспокоились, что тюремный персонал злоупотребляет системой СЗП. Она была введена не только для наказания, но и для поощрения хорошего поведения, но, казалось, ее использовали только для первой цели. За время своего пребывания в тюрьме я заметил множество минусов СЗП и ни одного плюса.

Я работал уборщиком и учителем информатики в тюрьме Хайпойнт-Саут, помогая другим заключенным осваивать компьютер. По прибытии в Холлсли-Бэй я тоже сразу начал убираться, но более высокий статус получил только после окончания программы индукции в этой тюрьме. — Прим. авт.

16

Сэр Дэвид Фредерик Аттенборо — знаменитый телеведущий и натуралист, один из пионеров документальных фильмов о природе. — Прим. ред.

17

Досугом называлось время, когда заключенные собирались вместе для разного рода занятий. Можно было есть, играть в игры вроде снукера, пула, карт и шахмат, звонить по телефону, принимать душ, заниматься заполнением документов и выполнять другие важные задачи. Это была возможность отвлечься от монотонного пребывания в камере. Время, отведенное на досуг, зависело от нескольких факторов, включая категорию тюрьмы, индивидуальный статус заключенного в системе СЗП и численности персонала. Заключенным, находившимся на базовом уровне, было запрещено выходить из камер. Когда надзирателей было недостаточно, время досуга сокращалось. В Белмарше на досуг отводился 1 час 45 минут, в Хайпойнте — три часа, а в Холлсли-Бэй — практически целый день после выполнения обязательной работы. Обычно заключенные из разных крыльев здания встречались только на зарядке, работе и обучающих занятиях, поскольку каждое крыло было закрыто для тех, кто там не содержался. Досуг давал заключенным возможность познакомиться с другими людьми, завести друзей и получить советы опытных обитателей тюрьмы. Некоторые пользовались этим временем, чтобы продавать и покупать товары, но это практически всегда было вне закона.

Было много разговоров о «выдающихся» заключенных. Асил Надир, бывший исполнительный директор компании «Полли Пек», какое-то время пробыл в том же зале собраний в тюрьме Белмарш, что и я, и, когда его увезли, практически у всех 15 заключенных остались о нем истории.

В тюрьме находились совершенно разные заключенные, и стереотип о черном молодом заключенном мужского пола здесь не работал. Конечно, процент чернокожих в тюрьме был гораздо выше, чем среди свободного населения, но среди этих людей были врачи, юристы, работники городской администрации, бухгалтеры, журналисты, предприниматели и даже члены парламента. Внешность бывает обманчива, и я научился никогда не судить о совершенном заключенным преступлении по его внешности или поведению. — Прим. авт.

18

Гарольд Шипман — британский врач, серийный убийца, орудовавший в Хайде, пригороде Манчестера. На протяжении 13 лет убивал своих пациенток, вводя внутривенно 30 мг диаморфина (медицинское название героина). Был осужден пожизненно. По некоторым данным, Шипман убил 508 пациентов. Повесился 13 января 2004 года в Уэйкфилдской тюрьме за день до своего 58-летия. — Прим. ред.

19

Снукер — разновидность бильярдной лузной игры. — Прим. ред.

20

Тюрьма объясняла такой уровень контроля стремлением защитить общественность. Заключенный, сбежавший из тюрьмы, представляет потенциальную опасность для общества и особенно для жертв его преступлений. Побег определяется как получение незаконной свободы путем выхода за периметр закрытой тюрьмы, а именно за ее внешнее ограждение. Если заключенного вывозят за пределы тюрьмы, он может сбежать, если преодолеет физические ограничения или окажется вне зоны видимости сопровождающих его надзирателей. Большинство побегов совершаются из тюрем категории D и открытого типа. Разумеется, побеги из тюрем категории А попадают во все национальные новости. — Прим. авт.

21

Сатурация — насыщение жидкости газами, здесь — крови кислородом. — Прим. ред.

22

Медицинская помощь в тюрьмах имеет дурную репутацию (Джинн С., Здравоохранение в тюрьмах, BMJ 2012;345:e5921). На момент создания Национальной службы здравоохранения в 1948 году здравоохранение в тюрьмах было отдельной системой, и тюремные врачи были плохо обучены и относительно немногочисленны. Качество предоставляемых ими услуг было значительно ниже, чем в лечебных учреждениях для широкой публики. Национальная служба здравоохранения взяла на себя формальную ответственность за медицинские услуги в тюрьмах Англии и Уэльса в 2006 году, в Шотландии — в 2011 году, а в Северной Ирландии — только в 2012-м. В основном первичные медицинские услуги общего профиля предоставляли частные компании, которые выигрывали контракты в открытых конкурсах и отчитывались перед Национальной службой здравоохранения. Вторичные и третичные медицинские услуги предоставляла уже Национальная служба здравоохранения. Было заявлено, что качество медицинских услуг, предоставляемых заключенным, должно быть сопоставимо с качеством медицинской помощи, оказываемой широкой публике.

Однако еще в октябре 2010 года инспектор тюрем сказал о здравоохранении в Хайпойнте следующее: «Медицинские услуги общего профиля были крайне низкого качества и нуждались в серьезных и незамедлительных переменах… Наблюдалась острая нехватка медицинского персонала, а прием пациентов был дезорганизованным и небезопасным… Выдача лекарств была хаотичной. У меня есть серьезные опасения по поводу поддержки, которую получают тюремные медицинские кабинеты от траста первичного здравоохранения. Я сообщил о своих опасениях соответствующему регулирующему органу». — Прим. авт.

23

Нейтральный номер решения суда: [2016] EWCA Crim 1716. — Прим. авт.

Content

Дэвид Селлу
Спасал ли он жизни?
Откровенная история хирурга, карьеру которого перечеркнул один несправедливый приговор

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Спасибо

~ ~ ~

Примечания