Стив Мэдден

Одержимый обувью. От багажника автомобиля до международной империи с выручкой в миллиард $

Посвящается моему брату Люку,

который во многом повлиял на мою жизнь

и стал настоящим вдохновением.

Я люблю тебя.

Проходя сквозь ад, не отступайте.

Уинстон Черчилль

STEVE MADDEN

THE COBBLER

HOW I DISRUPTED AN INDUSTRY.

FELL FROM GRACE. AND CAME BACK STRONGER THAN EVER

This edition is published by arrangement with

WAXMAN LITERARY AGENCY and The Van Lear Agency LLC

© 2020 by Steve Madden Перевод на русский язык Павлов М., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Вступление

Я стоял в смокинге и, как обычно, нервничал, когда супермодель Винни Харлоу, находясь на сцене, рассказывала о моем карьерном пути, о бренде, который я создал, и о том, что я за человек. Подобные мероприятия всегда казались мне далекими от реальности. Так и не удалось к ним привыкнуть. Я с трудом мог сосредоточиться на ее словах, в голове крутилось множество мыслей: «Не помялся ли мой пиджак? Все ли заметки для выступления я взял? Здорово, что Винни надела туфли моего бренда».

«Как только не называют Стива Мэддена», – сказала Винни со сцены.

«Это уж точно», – подумал я.

«Обувной… – начала она и, сделав драматическую паузу, продолжила, – Магнат».

Мне было что добавить к сказанному. В детстве меня называли по-разному: глупым, ленивым, вечной занозой в заднице, которая без умолку что-то болтает. На тот момент никто не знал, что у меня синдром дефицита внимания, из-за которого я не мог сосредоточиться на чем-то одном, если такое вообще возможно. В подростковом и юношеском возрасте я получил еще пару прозвищ: тусовщик и бунтарь. Однако вечеринки – это последнее, о чем я думал, когда окончательно погряз в наркозависимости. В то время я либо выходил на улицу и разбивал очередную тачку, либо прятался в квартире, пытаясь изолировать себя от остального мира.

Только когда мне стукнуло тридцать, я заметил, что люди хорошо обо мне отзываются, называя творческим и харизматичным мужчиной, который всегда в курсе последних тенденций и точно знает, как создать крутой продукт по приемлемой цене. Оглядываясь назад, на период, когда я с боем штурмовал вершину обувной индустрии, которая не принимает чужаков вроде меня, мне кажется, это были лучшие годы моей жизни. Но было и время, когда я совершал очень серьезные ошибки из-за собственного нетерпения и другой зависимости, заменившей пристрастие к наркотикам, – денег. После моего громкого падения люди называли меня словами, которые хоть и соответствовали действительности, но были очень обидными: уголовник, зэк – всего лишь пара примеров того, как обращались ко мне работники тюрьмы, где я сидел.

А спустя годы я, одетый в смокинг, стою в шикарном банкетном зале и получаю награду за создание мирового бренда стоимостью в несколько миллиардов долларов США. Оглядываясь на прошедшие тридцать лет и вышеупомянутое событие, мне кажется это какой-то иллюзией, случайным поворотом судьбы, который привел меня к этому моменту. Разве жизнь может быть такой жестокой?

«И сегодня, – сказала Винни, поворачиваясь ко мне и широко улыбаясь, – к нам примкнул еще один визионер». Я поднялся на сцену, и она вручила мне небольшую статуэтку в форме клатча, покрытого кристаллами Сваровски. Награда за новаторство.

Остальная часть вечера состояла из общения с гостями и поздравлений. Несколько часов спустя я наконец-то оказался дома, в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене. В солнечные дни из окон квартиры я могу разглядеть на обратной стороне моста Куинсборо – Нью-Йорк, мой родной город. Моя семья вскоре переехала на южный берег Лонг-Айленда, место, которое стало частью меня: от акцента и до стиля (или его отсутствия), которые я приобрел вместе с постоянным ощущением оторванности от центра.

Именно на южном берегу Лонг-Айленда я серьезно увлекся двумя важными вещами – обувью и гольфом. Я не очень хороший спортсмен, но мне всегда нравился спорт. В старшей школе я не вошел в баскетбольную команду, поэтому просто ради удовольствия ходил в секцию, куда брали всех школьников независимо от их уровня подготовки. Скорее всего, я был наихудшим игроком среди ребят, но мне нравился сам процесс игры, который позволял мне избавиться от неуемной внутренней энергии.

Во времена моего детства эта часть Лонг-Айленда представляла собой еврейский квартал. Но в одном из районов Манхэттена, Инвуде, проживали в основном афроамериканские, итальянские и ирландские католические семьи. Районы по большей части были разделены по национальному признаку, как и бо€льшая часть страны в то время, но наша средняя школа была смешанной. Перед началом баскетбольного сезона я узнал, что нескольких чернокожих парней выгнали из основного состава команды по баскетболу из-за курения травки или по какой-то другой идиотской причине. Я дружил с этими ребятами с самого детства. Они были невероятно талантливыми и трудолюбивыми спортсменами. По зрелищности их игра напоминала выступления Михаила Барышникова [1]. Мне с легкостью удалось уговорить их присоединиться к нашей любительской команде.

Благодаря новым игрокам мы превратились в одну из наисильнейших команд в лиге, мы побеждали на протяжении всего сезона и прошли в финал чемпионата. Очевидно, для победы этим парням надо было как можно больше игрового времени. Я сидел на скамейке запасных и с замиранием сердца наблюдал за процессом. Когда они мастерски одержали победу, я искренне радовался за них.

Когда настал момент объявить самого ценного игрока, я гадал, кого же из наших звездных игроков назовут. Каждый из них отлично себя проявил; выбор был непростой. Вопреки всем ожиданиям я услышал свое имя и сначала подумал, что, должно быть, произошла какая-то ошибка. Как можно стать самым ценным игроком, если я даже не выходил на площадку?

Когда мне вручали этот трофей, я пребывал в состоянии шока. Я понял, что они награждают меня за способность видеть потенциал в других ребятах, которым я подарил возможность продемонстрировать свои таланты в игре. Я стал самым ценным игроком, потому что мне удалось собрать команду, а затем отойти в сторону, чтобы позволить своим товарищам блеснуть на площадке.

Перенесемся почти на сорок пять лет вперед, когда я понял, что мне вручают премию фактически за те же заслуги. На протяжении тридцати лет, в промежутках между разработкой дизайна, продажей обуви и преобразованием индустрии моды, я собирал в стенах компании Steve Madden команду профессионалов своего дела. Конечно, я должен был обучать и наставлять своих подопечных, но, с другой стороны, мне невероятно повезло окружить себя такими трудолюбивыми и талантливыми людьми. Я никогда не нанимал новых сотрудников исходя из того, какими навыками они владеют или какой у них за спиной опыт работы. Мой подход сравним с работой тренера – особенно с методом Джила Брандта из Dallas Cowboys [2], который известен своим нестандартным подходом к набору команды: он выбирал игроков, основываясь прежде всего на их потенциале.

Когда я нахожу человека, который внушает мне доверие, и понимаю, что он станет отличным сотрудником, то индивидуально подбираю подходящую вакансию, а не заставляю его занять строго определенную должность.

Главная хитрость заключается в умении отпускать ситуацию. Предприниматель – это человек, помешанный на контроле. Он перфекционист. Правда в том, что, скорее всего, я бы так и не ослабил хватку, если бы меня не заставили это сделать в самый разгар карьеры, когда я был осужден на три с половиной года тюрьмы. На тот момент у меня не было другого выбора, кроме как поддержать свою команду, довериться ей и отойти в сторону. Результаты говорят сами за себя. Ирония в том, что я до сих пор побеждаю в чемпионатах, даже не выходя на поле.

Много времени утекло с той финальной игры до момента, когда мне вручают эту награду за новаторство. Теперь люди говорят о моих достижениях в прошедшем времени: «Как тебе удалось этого добиться?» Я отлично понимаю, что именно их интересует. Как я создал свой бренд с нуля и прошел путь от полного неудачника до успешного бизнесмена, которого осыпают наградами? Ответ на удивление прост: я соединяю воедино то, что меня окружает – будь то обувь, команда или разрозненные эпизоды личной жизни.

Впервые меня назвал «сапожником» Джордан Белфорт, печально известный «волк с Уолл-стрит», на тот момент мы еще были друзьями. Он помог разместить акции моей компании на бирже и предложил сотрудничать по другим вопросам. Несмотря на то что эти отношения стали одной из самых больших ошибок в моей жизни, за которой последовало мучительное падение, надо признать, что данное им прозвище отлично подходит мне, Джордан даже не представляет насколько. Он прозвал меня так потому, что я был буквально одержим обувью. Однако я вкладываю в это более глубокий смысл. Для того чтобы сделать ботинки, сапожник скрепляет между собой различные части: верхнюю, нижнюю, подкладку и так далее. Но настоящий обувщик знает, что для создания туфель одних исходных материалов мало. За стильным дизайном кроется вдохновение, которое играет очень важную роль и включает в себя множество отсылок: к музыке, поп-культуре и всему, что соответствует духу времени. В результате получается обувь, которая не просто отлично сидит на ноге и сделана на совесть, но и что-то говорит о человеке, который ее носит.

Я получал огромное удовольствие, когда объединял разрозненные куски материала для создания своих самых культовых туфель, таких как Marilyn, Mary Lou, Slinky и моей новинки – Troopa. Я применял аналогичный подход для того, чтобы собрать команду из фактически незнакомых мне людей, нанимать которых по отдельности не имело смысла, но в сплоченном коллективе они работали удивительно эффективно. Компания – это неотделимая часть моей жизни, которую также пришлось собирать буквально по кусочкам, и благодаря моим детям, друзьям и людям, которых я люблю, теперь она представляет собой единое целое.

Итак, кто же я на самом деле: эгоист, законодатель моды, предприниматель, визионер, семьянин? Честно говоря, ко мне относится все вышеперечисленное. Я все тот же человек, у которого есть свои недостатки. На самом деле, чем успешнее я становился, тем больше неуверенности приобретал. Когда я был молод и только начинал свое дело, я думал, что все знаю. Только упорный труд и деньги имели значение. Достижение успеха любой ценой казалось оправданным. Теперь я в этом не уверен. Я заработал деньги. Я добился успеха. Но безвозвратно потерял многие годы своей жизни и любимых людей – это цена, которую я заплатил. Стоило ли оно того?

Однозначный ответ – да. Может показаться преувеличением, но если бы я мог вернуться в прошлое, то не изменил бы ни минуты, даже те, которые провел в тюрьме в мыслях о том, что моя жизнь закончена. Будь то обувь или жизнь, без тщательного скрепления каждой детали невозможно получить финальный результат.

Тем не менее я хочу, чтобы вы прочитали мою историю и высказали свое мнение. Что бы изменили вы? Мой успех не иллюзорен – это результат непрерывной работы, упорного труда и фактической цены, которую я заплатил, чтобы оказаться там, где сейчас нахожусь. Я преодолел невероятный путь. Возможно, эта книга вас чему-то научит, а если нет, то в любом случае вы получите удовольствие от ее прочтения. Я лишь могу пообещать, что честно расскажу вам свою историю, которую сшивал буквально по кусочкам.

Глава 1

Каблучное гнездо

Каблучное гнездо – это место, где подошва и пятка соединяются вместе. Оно соответствует размерам ступни, благодаря чему обеспечивает комфорт и устойчивость во время движения.

В детстве я всегда чувствовал себя чужаком. Почти все ребята, с которыми я ходил в школу, родились в типичных еврейских семьях среднего класса. Но в моем случае дело обстояло иначе. Мой папа был ирландским католиком и находился «по другую сторону баррикад», тогда как мама была еврейкой, которая родилась и всю жизнь провела в этом районе. Я был единственным ребенком из смешанной семьи.

Сегодня это в порядке вещей. Мои дети ходят в школу, где все ребята только наполовину евреи. Но в то время это была большая редкость. Парни из Инвуда – района с маленькими парковками, приземистыми зданиями и скромными домами, где жил мой отец, – работали таксистами и барменами. Они обслуживали более состоятельных жителей соседних городов, где строились настоящие хоромы, а улицы были усажены деревьями. Наш дом был довольно скромным, но с красивой лужайкой, где мы с братьями играли в футбол, а на заднем дворе мама выращивала томаты.

Между жителями Инвуда и другими районами Лонг-Айленда не было напряженных отношений, тем не менее они старались не пересекаться. Когда я здесь рос в 1960-е и 1970-е годы, был самый разгар борьбы за гражданские права, поэтому пересекать эту границу все еще было рискованно. Дети из еврейских семей не гуляли с ребятами из Инвуда. Встречаться или заключать брак с представителями другой расы было неслыханным событием. Мои родители стали исключением.

Это значит, что в моем районе только я рос в смешанной семье. Я был белой вороной, но меня это не беспокоило. На самом деле мне даже нравилось это. Мне не пришлось расплачиваться за то, что я был другим. Мои отличия были не настолько большими, чтобы подвергаться остракизму, разве что одна из подруг моей мамы время от времени искоса посматривала в мою сторону. Но по большей части я спокойно жил и получал удовольствие от своего статуса чужака. Благодаря этому я мог быть тем, кем захочу.

Я не вписывался ни в одну компанию, как бы ни старался. Я не стал бы походить на еврейских ребят, с которыми общался, или на детей из Инвуда. Таким образом, мне удалось отделиться от окружающих и, примирившись со своими особенностями, стать самостоятельной личностью.

В детстве я боготворил отца. После его смерти прошло много лет, но со временем я начал восхищаться им еще больше. Почти вся его семья работала в католической церкви. Он оставил все это в прошлом, чтобы стать частью еврейской семьи и перенять ее традиции. Он даже сотрудничал с еврейскими парнями в управлении небольшой текстильной компании Abbott Fabrics. При этом он выглядел как настоящий ирландский католик: мужчина высокого роста, голова которого усеяна седыми волосами. Он был похож на судью Верховного суда, а не на какого-нибудь шнорера [3], который промышляет у швейной фабрики. Таким был мой отец.

На момент моего рождения отцу уже исполнилось сорок четыре года, а маме – тридцать шесть. Я был самым младшим из трех братьев. Мои родители росли во время Великой депрессии, а когда им было чуть за двадцать – грянула Вторая мировая война. Они прекрасно понимали, что значит потерять абсолютно все, в том числе членов семьи, которые ушли на войну и не вернулись. Родители моих друзей в то время были всего лишь детьми. Они родились во времена неугасающей надежды на светлое будущее, их миновали самые мрачные годы жизни в стране. Я ощущал эту разницу, когда приходил в гости к своим друзьям. Казалось, воздух становился легче и свежее. Люди в их семьях гораздо охотнее и чаще обнимали друг друга, делали комплименты и давали деньги на карманные расходы.

Какое влияние на меня оказал тот факт, что я вырос среди представителей разных поколений, мне удалось понять только в зрелом возрасте. В вопросах ведения бизнеса я всегда был на стороне методов старой школы: придерживался мышления простого рабочего. С самого первого дня моя команда и я работали без четко выстроенной системы. У нас был небольшой бюджет, и мы старались выжить, не прибегая к посторонней помощи.

Я научился этому у своего отца. Но мне удалось объединить эту старомодную рабочую практику с модным и дальновидным подходом к дизайну и продвижению моей обуви. На этот аспект ведения бизнеса повлияли как поколение моих старших братьев, так и мое собственное, а затем молодые парни и девушки, которых я нанял, чтобы примирить традиции прошлого с перспективами будущего.

Мой отец много работал, так как текстильный бизнес требовал больших энергозатрат. Он не зарабатывал баснословных денег, поэтому во времена, когда я был ребенком, нашу семью постоянно преследовало чувство, что в любой момент мы можем потерять абсолютно все. Каждые выходные мой отец усаживал меня к себе на колени и вычитывал из газеты объявления о банкротстве. «Только послушай, что происходит в стране!» – говорил он.

Оглядываясь назад, мне кажется, мы были не настолько близки к разорению. Конечно, мы не были богачами, но не считались и нищими. У меня был велосипед, хотя и не Schwinn, как у большинства моих городских друзей. Наш район был конкурентоспособным местом с точки зрения экономики, и мы изо всех сил старались не отставать от своих соседей. Мой отец упорно трудился и заработал достаточно денег, чтобы купить Cadillac и позволить себе играть в гольф по выходным. Последнее стало его способом восстановить силы после рабочей недели. Думаю, игра в гольф помогала ему восполнить энергию для того, чтобы упорно трудиться последующие дни.

Мои родители были настолько травмированы событиями Великой депрессии, что, даже имея все необходимое, они постоянно испытывали опасения стать нищими. Наш дом был переполнен страхом: страх того, что вдруг все пойдет не так, боязнь нрава моего отца. Он был центром нашего мира, и все происходящее в семье зависело только от его настроения.

Если он пребывал в хорошем расположении духа, все было отлично. Он мог сводить меня на футбольный матч и во весь голос петь там гимн. Это чертовски смущало меня, но какая-то часть меня втайне любила, когда он так делал. Если он был в плохом настроении, то приходилось смотреть в оба.

Мой папа был отчасти эгоистом, он слишком много пил, относился ко мне со строгостью, но он – хороший человек. Возможно, будучи молодым, я слишком резко отзывался о своем отце, но теперь я вижу его таким, каким он был на самом деле: бедный мальчик, который никогда не ходил в колледж, был отрезан от своей семьи и который пахал как ломовая лошадь, чтобы прокормить своих детей. Он преподал мне самый ценный бизнес-урок: сначала уделять внимание главным вещам. Прежде всего вы должны позаботиться о базовых потребностях: убедиться, что семья накормлена, а счета оплачены. Он жил согласно этому правилу, я после того как открыл свое дело, тоже начал его придерживаться.

Я мало рассказываю о своей матери, потому что в детстве чаще общался с отцом, чем с ней. Даже время, которое я провел с ней, будучи совсем ребенком, неразрывно связано с моим папой. Каждый вечер мы приезжали на вокзал, чтобы забрать его после работы. Помню, я сидел на заднем сиденье нашего Cadillac и с нетерпением ждал, когда увижу, как он выходит из поезда в своем длинном пальто и шляпе. Он не предупреждал маму о времени прибытия. Каждый вечер он садился на один и тот же поезд.

Вспоминая маму, я понимаю, что и она была по-своему творческой личностью. У нас в доме стояло пианино, и когда она слышала по радио какую-либо песню, то сразу садилась за инструмент и, произвольно нажимая на клавиши, играла на слух. Невероятно. Однако в промежутках между заботой об отце и воспитанием трех мальчишек у нее не оставалось времени на хобби. К сожалению, так жили многие женщины ее поколения. Но она не была типичной властной еврейской мамой, как у моих друзей. Она мало интересовалась моей жизнью.

Не знаю, в чем таилась причина: в том, что я был третьим ребенком, или потому что она не особенно за меня переживала. Но сейчас понимаю, что она любила меня, хотя в детстве мне казалось, будто я не очень-то ей нравлюсь. Я не вправе винить ее за это. Я был гиперактивным, тощим, крикливым ребенком, который постоянно попадал в какие-то передряги, ей просто не хватало терпения.

Моя бабушка по материнской линии, которая какое-то время жила в нашем доме, однажды сказала на идише [4], что у меня «шило в одном месте» – неуемная энергия или неусидчивость. Остальные называли меня просто занозой в заднице.

В школе у меня возникали проблемы из-за того, что я постоянно говорил, когда меня не спрашивают, стучал руками по парте и дурачился во время занятий. Я рос импульсивным ребенком, поэтому не мог удержаться от того, чтобы не прервать объяснение учителя или выдать какую-нибудь остроту, даже если бы попытался. Дома я был таким же громким и несносным зазнайкой.

Моя мама не переносила такого поведения, тогда как отец проявлял по отношению ко мне немного больше терпения. Возможно, потому что в его присутствии я сбавлял тон, чтобы не разозлить. Иногда мне это удавалось. Никто и представить себе не мог, что я страдаю от синдрома дефицита внимания и гиперактивности. В то время люди еще не знали о таком. Ты был либо хорошим, либо плохим малым. Я абсолютно точно относился ко второй категории.

Примирившись с тем, что стал разочарованием как для своей матери, так и для учителей, я сделал из себя посмешище. Это был несознательный выбор: мне приписали роль нарушителя спокойствия, и я вжился в нее. Я нарушал правила и действовал наперекор, чтобы доказать, что они не ошиблись, назвав меня именно так. Время, когда я стал вести себя иначе, настало гораздо позже, примерно в момент открытия своего дела. Тогда моя тяга к безрассудным поступкам переросла в напряженную работу и одержимое желание добиться успеха любой ценой, чтобы доказать обратное своему окружению. К сожалению, потребовались годы для того, чтобы собраться с духом и сделать этот сдвиг в своем сознании.

В детстве я мог сосредоточиться только на двух вещах: игре в гольф и чтении. В школе я учился плохо, но при этом был заядлым читателем и особенно любил биографии гигантов киноиндустрии, таких как Луис Б. Майер и Сэмюэль Голдвин. Они сочетали в своей работе творческую и коммерческую составляющие, что уже тогда казалось мне интересным. Этих парней интересовали все аспекты реализации проекта – от начала и до конца. Как и мой отец, они были бизнесменами, которые ежедневно надевали костюм и галстук, чтобы затем отправиться в офис, но в то же время они были художниками. Для меня это была совершенно новая концепция.

Я был потрясен, когда прочитал о парне, участвующем в работе над фильмом «Унесенные ветром». Он выступал не в качестве режиссера, сценариста или актера. Его звали Дэвид Селзник, и он был исполнительным продюсером. Именно таким человеком я хотел стать: человеком, который связывает воедино все части проекта. Но в моей семье творческие способности не находили одобрения. Если кто-то подходил к мольберту и рисовал, это считалось творчеством. Но кого это волнует? Только упорный труд имел значение.

Теперь я понимаю, что творчество охватывает не только искусство, но и множество других умений. Это способность вести за собой людей, решительно действовать, видеть возможности в окружающем мире, предсказывать тенденции будущего и возможные сложности и, конечно, создавать произведения искусства. В детстве мне даже не приходила в голову мысль о том, что я творческий человек. Бывают дни, когда я по-прежнему задаюсь вопросом, а так ли это на самом деле. В то же время я понимаю, что благодаря своему артистическому началу стал очень чувствительным к своему окружению и научился воспринимать сигналы, которые мне посылает мир вокруг.

Я многому научился не только у своего отца, но и у двух старших братьев. Джон был на одиннадцать лет старше меня, а Люк на три года младше его. К моменту, когда мне исполнилось семь лет, я остался фактически единственным ребенком в доме. Джон уехал в колледж, а Люка отстранили от учебы за прогулы, поэтому мои родители отправили его в школу-интернат.

К тому времени моему отцу было уже за пятьдесят. Казалось, что родители решили завершить свою непростую работу по воспитанию детей. Они занимались этим всю жизнь. Бо€льшую часть времени я был предоставлен самому себе. По выходным я катался на велосипеде со своими друзьями, а на лето родители отправляли меня в лагерь.

Именно там я нашел применение своей природной способности тонко чувствовать окружающий мир и людей. Я четко видел, кого нужно подбодрить, кто нуждался в поддержке и внимании. В одну из летних смен, на тот момент мне было десять лет, мы каждый вечер составляли рейтинг популярных ребят. Не спрашивайте зачем. Утром я выбирал того, кого, на мой взгляд, надо было подстегнуть. Я проводил с этим человеком целый день, пытаясь помочь ему стать самым популярным.

«Вы видели, как Бобби отбил ту подачу во время волейбола? – спрашивал я ребят, когда мы жарили хот-доги, сидя у костра. – Он реально помог нам победить в этой игре». Конечно, объединяя вокруг себя людей, я хотел удостовериться, что и сам нравлюсь окружающим. Я даже не мог представить, насколько это важно для меня.

Во время учебного года я ежедневно играл после школы с друзьями в бейсбол или баскетбол. Бо€льшую часть времени я занимался тем же, что делал в летнем лагере: помогал другим ребятам проявить свои таланты и обеспечивал комфортную обстановку внутри команды. По выходным я вместе с отцом играл в гольф. Это была наша фишка. Благодаря папе гольф стал значимой частью моей жизни. Единственный вид спорта, в котором я действительно преуспел.

Жаль, что мы не так много общались с ним во время игры. По крайней мере, я не помню, чтобы мы много разговаривали. Однако у меня сохранились воспоминания о том, как пристально он следил за тем, чтобы я разгребал песок в банкере [5] после попадания туда мяча. В общем и целом он не был строгим отцом. Он научил меня, как надо относиться к работе, а остальному я учился самостоятельно. Если я забывал разгрести песок, то он мог выйти из себя, и о дальнейшей игре речь уже не шла. Теперь каждый раз, когда я разгребаю песок в банкере, я чувствую рядом присутствие отца.

Иногда он брал меня с собой на работу в Манхэттене. Мы садились в поезд на Лонг-Айленде, а когда выходили на Пенсильванском вокзале, то неожиданно попадали в абсолютно другой мир. Мне нравилось это место. Одетые в костюмы, как и мой папа, бизнесмены торопились, чтобы не опоздать на свой поезд, а неподалеку нас зазывали к себе чистильщики обуви и слепой старик, который заведовал газетным киоском. Помню, как-то раз я протянул ему руку с мелочью, чтобы купить газету. И он сразу определил, сколько денег я ему протягиваю, просто прикоснувшись к монетам. Однажды я завороженно наблюдал за тем, как он ругал на чем свет стоит какого-то парня, который заплатил ему один цент вместо двадцати пяти, пытаясь его обмануть.

Затем мы выходили на 34-ю улицу и направлялись к ателье. Повсюду царила суматоха: вокруг ходили люди, раздавался шум и лежала разбросанная ткань всевозможных цветов – именно так я представляю себе настоящий хаос. Когда мне исполнилось десять лет, я поклялся, что однажды перееду жить в город.

Я с трудом вспоминаю времена, когда мы с братьями жили под одной крышей, но это не означает, что они оказали на меня меньшее влияние. С одной стороны, меня многому научили родители, а с другой – старшие братья. Джон и Люк были полной противоположностью друг друга. По крайней мере, на тот момент дела обстояли именно так. Джон был самым крутым парнем, и я боготворил его так же, если не больше чем, своего отца. Невероятно харизматичный, красивый и безупречно одетый, он обладал врожденной способностью очаровывать абсолютно всех. Парни с удовольствием с ним дружили, а девушки сходили по нему с ума. Кроме того, он был просто хорошим человеком. Я буквально поклонялся ему, и не я один. Все ребята из нашего района считали, что Джонни Мэдден – бог. Репутация брата пошла мне на пользу: стоило мне зайти в комнату, и все видели во мне его младшего брата.

В то время как Джон считался очаровательным и утонченным, Люк был полностью погружен в контркультуру хиппи. Я говорю не о том, что он просто расхаживал в пижаме и жутко вонял. Есть люди, которые поддались влиянию этого движения, а есть настоящие хиппи. Люк относился ко второй категории. Когда мне было около двенадцати лет, он бросил колледж и переехал жить в коммуну в Балтиморе. Когда мы впервые увидели его спустя какое-то время, его невозможно было узнать. Не только из-за его внешнего вида, манеры держаться или говорить, но его поведения в целом. Он перенял всю философию хиппи: мир, любовь, наркотики, длинные волосы. Я не фанат такого образа жизни, хотя считал, что это круто. Но в глазах родителей он выглядел как какой-то пришелец или фрик.

Я любил своих братьев вопреки или, возможно, благодаря их непохожести друг на друга. Джон показал мне, насколько важны личное обаяние и умение вызывать симпатию у окружающих, а от Люка я перенял стиль и мировоззрение. Я любил музыку, моду, свободный дух, а также философию любви и примирения. Я был младше и больше принадлежал к поколению Алекса П. Китона [6]. Однако все это так или иначе стало частью моего становления. Мои фирменные лоферы и длинные распущенные рыжеватые волосы демонстрируют то, какое влияние на меня оказали старшие братья.

С течением времени выяснилось, что у нас с Джоном и Люком гораздо больше общего, чем мы думали. Каждый из нас боролся в рамках одной и той же войны с зависимостями: алкоголизмом и наркоманией. Это тяжелая борьба, которую ты не можешь выиграть, оставив ее за спиной раз и навсегда. Горькая правда заключается в том, что оба моих брата в какой-то степени проиграли бой. А я все еще сражаюсь.

Если бы вы встретили Джона в возрасте двадцати или даже тридцати лет, то никогда бы не подумали, что он станет именно таким. Он выглядел как идеализированный образ настоящего мужчины, и я часто спрашивал себя, почему не похож на него. Но губительное пристрастие медленно съедало его, явно не выдавая себя, пока он не достиг среднего возраста. Меня убивает мысль о том, что его дети никогда не получат возможности увидеть то, каким он был в молодости. Он был самым лучшим отцом, и я знаю, как сильно его любили дети, но к тому времени, когда они подросли и могли запечатлеть его образ, он стал совершенно другим человеком.

По какой стезе пойдет Люк, можно было предвидеть из-за его увлеченности культурой хиппи, но, как и в случае с Джоном, его алкоголизм заявил о себе намного позже, когда коммуны детей цветов и фестиваль Woodstock уже ушли в прошлое. Несмотря на все усилия нашей семьи помочь ему, он пал жертвой своего заболевания.

Я не осуждаю братьев. Каждый божий день я сам борюсь с этим демоном. В каком-то смысле мне повезло, что я попал в цепкие лапы наркотиков, а не алкоголя, потому что их пагубное воздействие проявляется гораздо раньше. Я был на десять лет моложе Джона и Люка, когда достиг самого дна и осознал, что либо я завязываю с этим, либо окончательно проигрываю эту борьбу.

Откуда растут корни любой зависимости: это склонность или какое-то генетическое заболевание? Называйте как угодно. Я часто прокручиваю свои воспоминания в поисках ответа на этот вопрос. Когда мы росли, алкоголь всегда присутствовал в нашем доме. Это не перерастало в проблему, но нельзя назвать совпадением, что все трое сыновей в итоге стали зависимыми. Отец, конечно, любил выпить, и, наверное, слишком много. Как и многие мужчины его поколения, он был не прочь пропустить стаканчик мартини за обедом. Однако это не отражалось на его жизни: он упорно трудился и никогда не устраивал сцен на глазах окружающих. Несмотря ни на что, каждый вечер он садился на один и тот же поезд.

За все время, которое мы провели с отцом на поле для гольфа, я никогда не видел его с бутылкой в руках. Но когда мне исполнилось тринадцать лет и я смог получить в гольф-клубе членство для юниоров, это автоматически означало, что я стану больше времени играть с друзьями, а не с отцом. Усугубилась ли после этого ситуация? Скрывал ли отец свою зависимость, которая ужесточала его и без того сложный нрав и оказывала влияние на его перепады настроения и непростой взгляд на жизнь? Я никогда не узнаю.

В следующем году, когда мне было четырнадцать лет, я начал работать в качестве кэдди [7]. В течение пяти часов я ходил с двумя огромными сумками, каждая из которых превышала мой собственный вес, и за это мне платили четырнадцать долларов в день. Это было ужасно. Иногда я носил клюшки отца, но мне всегда хотелось играть с ним, а не помогать с инвентарем. Единственное, что мне нравилось в этой работе, – возможность побыть в окружении ровесников папы. Мне всегда нравилось слушать их разговоры о бизнесе, политике и последних новостях.

Я получил уникальную возможность перенять опыт старшего поколения и старался по жизни следовать их главному принципу упорной работы и в то же время знал точку зрения молодежи, так как сам был представителем молодого поколения. Я последовал примеру и тех и других. Такая двойственность серьезно повлияла как на мою жизнь, так и на ведение бизнеса.

В старших классах я хотел иметь как можно больше свободного времени. Я начал пропускать уроки и почти каждый день курил травку со своими приятелями. Мы были как Крысиная Стая[8] : Алан, Джейсон, Брайан, Барри, Дэнни и я. Мы прогуливали школу, чтобы поиграть в гольф и покурить, зачастую не отрываясь от игры.

В старших классах Брайан прозвал меня «хмарь», потому что в моей голове постоянно крутилась тысяча мыслей. Кроме того, я почти все время был под кайфом. Помню, как-то раз я шел по коридору школы. Там было очень громко: со всех сторон шумели дети. Брайан пытался мне что-то сказать, но я был настолько погружен в бесконечный поток собственных мыслей, что едва слышал его. Мне казалось, что его голос раздается из ниоткуда, когда он прокричал: «Эй, хмарь!» Ему удалось привлечь мое внимание, но ненадолго.

Я был неловким и рассеянным, а показная самоуверенность, к которой я прибегал, чтобы скрыть свои комплексы и страхи, часто выглядела как откровенная дерзость. Это отталкивало людей. По крайней мере, я нашел силы, чтобы воспользоваться возможностью, которую увидел. Когда мне было шестнадцать, я услышал, как мой друг Джефф рассказывал о том, что собирается устроиться на работу в обувной магазин Toulouse в центре Сидархерста, недалеко от главных магазинов и ресторанов города. Мне показалось, что это гораздо лучше, чем надрывать свою задницу, таская сумки для клюшек за четырнадцать долларов в день. Кроме того, я знал этот магазин. Его владелец, Лэнс Рубин, ходил в школу с моим братом Джоном. Это был тот случай, когда наше родство сыграло мне на руку. Я понимал, что если приду к нему и расскажу о себе, то, скорее всего, работа будет моя, а не Джеффа. Так и произошло.

Лэнс был крутым парнем. Ему исполнилось всего двадцать семь лет, он владел магазином и занимался дизайном обуви. Он имел много общего с воротилами Голливуда, о которых я всегда так любил читать. Подобно им, он сочетал в себе тягу к искусству и коммерческую жилку. Этот парень не стеснялся творческого самовыражения. Лэнс также занимался рисованием и в душе был настоящим творцом, но это не помешало ему стать бизнесменом. В данном случае его подход к ведению дел сильно отличался от того, чем занимались продюсеры киностудий или наш отец.

Наступил 1975 год, и индустрия моды только начала обращать внимание на молодежь. Представители поколения хиппи, которым на тот момент было уже за двадцать, обладали собственным уникальным чувством стиля. Магазины вроде Toulouse, где играл рок-н-ролл, а стены украшали различные плакаты, стали появляться по всей стране, чтобы перевести эту субкультуру на коммерческую основу и удовлетворить потребности молодежи. Это был революционный подход. До этого момента мода ориентировалась в основном на старшее поколение. У молодых людей не оставалось другого выбора, кроме как носить одежду, изначально шитую для их родителей. Toulouse и другие подобные магазины предоставили им альтернативу.

Когда я впервые зашел к Рубену, то буквально лишился дара речи. Одно дело видеть Люка в атрибутике хиппи, когда он представляется одним человеком. Другое – лицезреть целый магазин, наполненный самой крутой и эффектной обувью, которую я когда-либо видел.

На одной полке стояли оригинальные Goody Two Shoes из разноцветной кожи и с высокими деревянными каблуками. Некоторые модели имели более дерзкое исполнение, с платформой вместо каблуков. Другие дизайнеры пошли еще дальше. Вдохновленные британским движением Glam Rock, они соединяли блестящий металлик в стиле 1960-х с огромными пряжками и платформами. Казалось, что это были взаимоисключающие стили: лакированные кожаные оксфорды на шнуровке с нелепо высокими каблуками и платформы с контрастной прострочкой, чтобы выделиться необычным дизайном обуви.

И сейчас мы говорим только про женские туфли! Мужские ботинки имели не менее безумный вид: восьмисантиметровые платформы, блестки и сверкающая лакированная кожа. Я всегда носил лоферы и никогда не задумывался об этом. Теперь понял, что благодаря обуви смогу выразить разные стороны своей личности. Toulouse предлагал покупателям огромные возможности для самовыражения.

Когда я только начинал работать в магазине Лэнса, то не особо вписывался в общую картину. Я выглядел как Ричи Каннингем из сериала «Счастливые дни»: аккуратно и по-пуритански строго одетый. Единственное, что меня отличало – это длинные волосы. Первое время я работал мальчиком на побегушках на складе. Я должен был подметать и наводить порядок, но бо€льшую часть времени я примерял туфли на высокой платформе, каждый раз падая в них, не успев сделать и двух шагов.

Постепенно я привык к новому окружению. Принимая во внимание замечания коллег по работе, я стал ходить в брюках клеш вместо зауженных джинсов, носить рубашки с металлическими вставками и надевать ботинки на высокой платформе. Даже научился ходить в них. Вскоре я перешел работать в торговый зал. И сделал это по собственной инициативе.

Одно из моих главных убеждений, особенно если дело касается бизнеса, заключается в том, что лучше просить прощения, но не разрешения. Когда я приступил к работе с покупателями, проявил себя как отличный продавец, поэтому не было причин для извинений или моего возвращения на склад.

В Toulouse я начал постигать тонкости розничных продаж: как женщина примеряет обувь, что она хочет вам сказать, поворачиваясь тем или иным образом перед зеркалом, приняла ли она решение о покупке, когда она просит вторую туфельку, или ей нужно, чтобы вы принесли ей модель другого цвета. Это похоже на умение танцевать или целоваться – интуитивно понятные действия. В отличие от перечисленных выше занятий (по крайней мере, на тот момент) в продажах я преуспевал.

Когда в магазин заходила женщина, я помогал подобрать ей такую пару туфель, которую она смогла бы носить ежедневно. Такой выбор мог менять ее походку, стиль в одежде и даже способы, с помощью которых она пытается пробиться в этом мире. Я спешил помочь ей создать определенный образ жизни.

Однажды в сопровождении своей матери в магазин пришла молодая девушка по имени Слоан Берман. Ей было тринадцать лет, и она очень хотела туфли на платформе, но ее мать отказывалась их покупать. «Тебе еще рано носить такие туфли», – сказала она, когда оплачивала пару обуви, которую выбрала на свой вкус. Слоан медленно опустилась на пол возле кассы и разрыдалась. Я запомнил то, с какой любовью она относилась к туфлям, и спустя тридцать лет я предложил ей работать в своей компании. Теперь она возглавляет отдел по производству женских сумок.

Покупатели вроде Слоан оказали на меня большое влияние. Благодаря им я все глубже увлекался обувью. И начинал понимать, почему одни ботинки пользуются большим спросом и становятся хитами продаж, а другие нет. Тогда я осознал, что способность предвидеть главные тенденции – это своеобразный акт творчества.

Это стало для меня переломным моментом. Тогда я впервые подумал о том, что было бы круто создать нечто совершенно новое, и надо сказать, я действительно был способен на это. Прежде я смотрел на себя глазами окружающих и считал, что со мной что-то не так. Потом понял, что это мой шанс на спасение – надежда на то, что я все-таки небесполезен.

Проработав в Тулузе всего пару лет, я вынужден был уйти ради поступления в колледж. Я каким-то чудом окончил старшие классы и должен был продолжить свое обучение. В нашем районе посещение колледжа было обязательным. Туда ходил даже Люк, прежде чем бросил учебу и начал жить в коммуне. Я выбрал университет Майами без особой причины. Мой брат Джон женился и переехал в этот город годом ранее. После окончания школы некоторые из моих друзей тоже решили осесть именно там, поэтому это место показалось мне ничем не хуже любого другого.

Давайте начистоту. Я не горжусь тем, как вел себя последующие несколько лет. И испытываю сильные угрызения совести по этому поводу. Жаль, что мне не хватило сил взять себя в руки и максимально использовать возможность обучения в колледже, чтобы действительно чему-то научиться; взяться за ум и постараться реализовать свой потенциал. Я всегда считал, что правда никогда не повредит, к сожалению, последующие события доказали обратное.

Глава 2

Подошва

Подошва – нижняя часть обуви, которая непосредственно соприкасается с землей. Она подвержена интенсивным механическим воздействиям и сильной степени износа, поэтому данная деталь изготавливается, как правило, из очень прочного материала. Подошва должна обеспечивать достаточное сцепление с поверхностью, чтобы избежать скольжения во время движения.

Мне никогда официально не ставили диагноз СДВГ [9], но в случае со мной его наличие очевидно. В детстве и даже в подростковом возрасте я мог справиться с отвлекающими факторами. Круг моих обязанностей был достаточно ограничен, и, хотя моя неугомонность вкупе с импульсивностью доставляли мне массу неприятностей в школе, я знал, как это преодолеть.

В колледже учеба протекала совершенно иначе. Сама идея – за один день обойти несколько корпусов, чтобы попасть на занятия, и на следующее утро следовать уже другому расписанию, а затем выполнять разные домашние задания по каждому из пройденных предметов казалась нереальной. Можно было сразу забыть об этом. Мои шансы добиться успеха в такой обстановке были равны нулю. Без вариантов.

Представьте, что у вас в голове четыре телевизора, которые показывают разные фильмы.

Невозможно одновременно сосредоточиться только на одном из них, но в общих чертах я понимал все четыре.

На интуитивном уровне я понимал, что мой мозг работает иначе. Это не позволяло сконцентрироваться на одном предмете, делая все по порядку и организованно, но были и преимущества. Благодаря способности усваивать и обрабатывать большое количество информации я улавливал множество нюансов в происходящем вокруг.

В одних вопросах я проявлял большую сообразительность, в других – абсолютную глупость. К такому сложно привыкнуть. Я недоумевал, почему я таким родился, и постоянно расстраивался из-за того, что не могу навести порядок в своей голове. Каждый из четырех фильмов ежесекундно боролся за мое внимание. Я изо всех сил старался разобраться в их сюжете. Неудивительно, что часто отвлекался и постоянно обо всем забывал! Тем не менее мог многое извлечь из увиденного на этих экранах.

Я часто задаюсь вопросом, насколько изменилась бы моя жизнь, если бы в детстве мне диагностировали СДВГ, а родители занялись моим лечением и начали давать мне какие-то препараты. Преуспел бы я тогда в учебе? Уверен, что да. Хуже бы точно не стало. Но достиг бы я таких же высот в будущем? Этого я не могу сказать. СДВГ – забавная штука. В дальнейшем это помогло мне целенаправленно и упорно идти по пути развития своего бизнеса. Что касается моей семьи и личной жизни, то здесь ситуация была сложнее.

Так как на момент учебы в университете Майами я не получил соответствующего диагноза, лечения и плана дальнейших действий попросту не было. Честно говоря, мне больно даже думать об этом. Я был просто жалок.

Я не помню ни одного занятия, хотя уверен, что ходил, по крайней мере, на несколько. Зато я не забыл полный бардак, который царил в моей комнате в общаге, убийственную смесь запахов – крема для загара и травки. Днем я спал, а ночью тусовался с друзьями.

Мой сосед по комнате был парнем со Среднего Запада. Нас мало что объединяло, и он не проявлял особой симпатии. Он не понимал, почему у меня так мало вещей, которых едва хватает, чтобы как-то выжить. Я не имел ни малейшего представления о том, как о себе позаботиться на бытовом уровне. «Все твои вещи поместились бы в обувную коробку, – говорил он в недоумении. – Что с тобой не так?»

В Майами мне составили компанию школьные приятели. Все мы были не без греха, но я особенно выделялся на общем фоне. В Майами наркотики были на каждом углу, и именно здесь я пристрастился к препарату, который изначально использовался для лечения тревоги и бессонницы. Тогда он пользовался большим спросом. Какое-то время его даже законно продавали по рецепту. Из-за частого злоупотребления препаратом его вскоре сняли с продажи.

Практически сразу после переезда в Майами нам с друзьями удалось отыскать доктора, который без проблем мог выписать любой рецепт. Мы без раздумий записывались на прием и говорили, что нам нужны таблетки, чтобы избавиться от бессонницы или справиться с тревогой, которую вызывает учеба. Потом мы напивались, принимали их и ощущали что-то похожее на эйфорию. Как-то раз я увидел почтальона, который принес мне корреспонденцию, и, обняв его, на полном серьезе невнятно пробормотал: «Я хочу побыть рядом».

Препарат временно смягчал симптомы СДВГ, так как воздействовал на нервную систему: замедлял пульс, снижал кровяное давление и частоту сердечных сокращений. Во время действия препарата – от тридцати минут до часа – экраны с фильмами в моей голове отключались, но у меня начались проблемы.

Я научился основным уловкам, к которым прибегают наркоманы: рассчитать правильно количество таблеток и принимать их на пустой желудок, чтобы ничто не мешало почувствовать эйфорию и продлить одурманивающее действие препарата. Самое главное было накачаться таблетками, а все остальное – пустая трата времени. Несмотря на то что это помогало мне сфокусироваться, я просто вел жалкое существование.

Единственное, что меня радовало, пока я жил в Майами, – возможность проводить больше времени со старшим братом Джоном. Мы очень редко встречались последние десять лет, бог свидетель, мы виделись пару раз в год, и в основном только по праздникам. Несмотря на то что мне хотелось быть на него похожим, я знал о нем очень мало. Однако не так давно он женился, переехал в Майами, и теперь у нас появилась возможность наладить братские отношения.

К тому времени Джону было уже под тридцать, и я восхищался им еще больше. Он всегда надевал строгий костюм от Пьера Кардена, а его потрясающая жена Тони была похожа на настоящую принцессу Лонг-Айленда. Она родилась в самой зажиточной семье города и провела детство в огромном поместье. Конечно, мой брат женился на ней.

Джон и Тони выглядели как парочка голливудских кинозвезд. В Майами они жили в шикарной современной квартире. Яркий декор украшал отполированную мебель и современные детали интерьера геометрической формы, которые были популярны в середине 1970-х годов. Стоимость одной только литографии Ричарда Линднера превышала месячную выручку текстильного предприятия нашего отца. Все выглядело очень изысканно и по-взрослому. Я не мог представить, что, повзрослев, буду вести такую же гламурную жизнь.

Впервые в жизни мы с Джоном почувствовали себя настоящими братьями, ровней друг другу. В компании моих приятелей мы обошли все клубы и бары Майами, но, в отличие от нас, брат не употреблял наркотики. Он был прожигателем жизни, который умел очаровывать людей, и перед тем, как уйти из бара, всегда покупал парням выпивку за свой счет. Мне нравилось проводить с ним время, но я не уверен, что это было взаимно. Я употреблял наркоту, как сумасшедший, и зачастую выглядел полным идиотом. Смысл метаквалона в том и заключается, чтобы превратить вас в нелепое нечто, которое пускает слюни и в итоге валится с ног. При этом вы не испытываете никаких угрызений совести, потому что находитесь под таким кайфом, что на все остальное просто плевать.

Как-то раз мы пошли в The Cockpit Lounge, небольшой, переполненный народом клуб, который располагался недалеко от аэропорта Майами. Я продолжал глотать таблетки даже после того, как другие парни давно перестали. Я свалился на пол, а на следующий день проснулся в одежде брата на кожаном диване De Sede в безупречной гостиной Джона. Все воспоминания о той ночи стерлись, но мне было ужасно стыдно за то, что мой брат был вынужден нянчиться со мной. Тем не менее на этом мои приключения не закончились.

Я продержался в колледже один год. Когда отец увидел мои оценки, то сразу позвонил мне. Ему было за шестьдесят, он собирался уходить на пенсию и ему осточертела моя глупость. «Попрощайся с деньжатами, – грубо сказал он. – Колледж для тебя всего лишь развлечение, и я не стану впустую тратить свои деньги. Устраивайся на работу». На этом разговор закончился. Я не произнес ни слова. А что тут скажешь?

Я повесил трубку и обвел взглядом свою комнату. Она была в ужасном состоянии. По крайней мере, моя половина. Чистая одежда валялась вперемешку с грязной, потому что если я изредка и стирал, то не разбирал свое белье. Еда сгнила в мусорном ведре. Когда и куда этот мусор вообще надо выбрасывать? Я провел в колледже целый год, а в итоге так ничему и не научился. Я думал, что начну злиться на отца или расстраиваться из-за того, что придется бросить колледж, но вместо этого я ощутил сильное и неповторимое чувство облегчения. Слава богу, этот период моей жизни подошел к концу.

Теперь я могу с уверенностью сказать, что отец оказал мне огромную услугу, выдернув меня из стен колледжа. Мне нужно было самостоятельно заботиться о себе и упорно работать, а не наслаждаться оплачиваемым четырехлетним отпуском. Если бы я не бросил учебу, то абсолютно точно еще глубже увяз бы в своей зависимости. Не то чтобы на этом все и закончилось. Некоторые вещи просто неизбежны. Но, по крайней мере, мой отец не причастен к моему падению. Сейчас я удивляюсь, когда вижу ребят, которые ходят в колледж и получают отличные оценки. Я хотел бы стать таким же, но в моем случае это исключено.

Я распрощался с колледжем, но не спешил возвращаться домой на Лонг-Айленд. Джон основал компанию Madden Securities, которая занималась продажей систем охранной сигнализации, и нанял меня в качестве торгового агента. Я обходил дома и магазины по всему Майами, раздавал листовки, расклеивал объявления и, как правило, старался охватить весь район. Мне было проще день напролет заниматься работой, чем пытаться разобраться в режиме учебных занятий в колледже. Меня не пугал тяжелый труд, однако одни задачи давались мне легко, а другие требовали усилий.

Мы занялись бизнесом, но не добились устойчивого развития. Джон фактически работал в минус, а мы каждую ночь уходил в отрыв. Но вечеринки не могут продолжаться вечно. Спустя шесть месяцев у Джона забеременела жена, и он решил закрыть компанию, чтобы получить лицензию брокера. Могу поспорить, он был рад наконец отделаться от меня. Мысль о том, что придется искать новую работу и жилье, казалась невыносимой, поэтому я вернулся к родителям на Лонг-Айленд, имея при себе лишь завалявшийся в кармане рожок для обуви.

Благодаря опыту работы в Toulouse меня сразу наняли на должность продавца в популярном обувном магазине Jildor, который находился почти в центре Сидархерста. Когда мы с братьями начали самостоятельно зарабатывать на жизнь, по крайней мере временно, наши родители продали дом и переехали в небольшую квартиру в городе. Какое-то время я спал на раскладном диване в гостиной, пока управляющая компания дома, где они жили, не попросила отца, чтобы я съехал.

Каждую ночь я допоздна тусовался и под кайфом возвращался домой, постоянно спотыкаясь и врезаясь в мебель, которая стояла в холле. Я часто терял ключи, поэтому посреди ночи приходилось нередко стучать в дверь, чтобы попасть в квартиру. Родители не испытывали восторга от совместного проживания, ведь я стал позором для нашей семьи. Сейчас мне кажется, что ситуация с управляющей компанией была лишь предлогом, чтобы выставить меня из дома. Они не пытались наставить меня на правильный путь и помочь привести жизнь в порядок, хотя я уверен, что это все равно ни к чему бы не привело. Они просто вышвырнули меня из квартиры и оставили на произвол судьбы.

Я уговорил школьных приятелей, Брайана Фрэнка и Джеффа Мелсера, совместно снять небольшой дом в Атлантик-Бич. Летом это было популярное место для отдыха, в межсезонье можно было получить дешевую краткосрочную аренду жилья. Мы постоянно снимали новые дома. Спустя какое-то время Джефф съехал, и с нами поселился наш старый друг Джейсон. Арендованное жилье, как и я сам, постоянно находилось в ужасном состоянии. Я помог Брайану устроиться на работу в Jildor. Днем мы торчали в магазине, а по вечерам накуривались и пытались цеплять девчонок, что удавалось редко.

Без контроля со стороны мое пристрастие к наркотикам переросло в серьезную зависимость. Тогда я еще не осознавал это в полной мере. К тому времени, по сравнению со мной и Брайаном, состояние Джейсона сильно ухудшилось, и ситуация накалилась настолько, что в конце концов мы попросили его съехать. Он постоянно был под кайфом, крушил мебель в съемной квартире, и мы беспокоились, что однажды, вернувшись после работы, увидим его мертвым. Мы были очень молоды и не знали, как ему помочь, поэтому отправили его жить в родительский дом, надеясь, что это поможет ему завязать с наркотиками.

Честно говоря, я не сильно отличался от Джейсона. Несмотря на это, я полностью отдавался своей работе в Jildor. В отличие от Toulouse, где царило веселье, повсюду были разбросаны крутые ботинки, а вокруг под громкую музыку тусовалась молодежь, Jildor представлял собой безупречно убранный магазин обуви высокой моды для более зрелых покупателей. Все аккуратно стояло на своих местах, пол всегда блестел, а по залу витал запах кожи. Среди клиентов Jildor были в основном обеспеченные еврейки, и это была настоящая работа. Это было похоже на каторгу: восемь часов я не разгибал спину, забирая одно за другим, как официант. Но я получал удовольствие от своей работы.

Наверное, прозвучит прозаично, но, несмотря на то что в Jildor продавали модную обувь, в основном это был семейный магазин. Не самое подходящее место для творческого парня. Но мне нравилось, что сама по себе продажа обуви может стать творческим занятием.

Однажды к нам пришла женщина, чтобы купить обувь для своей дочери. Она упомянула, что работает в городском банке, поэтому я показал ей новые туфли-лодочки, которые только поступили в продажу. «Жду не дождусь прийти к вам в банк, чтобы посмотреть, как вам идут эти туфли, – сказал я, пододвинув коробку с этой моделью. – Они прекрасно вам подойдут». Она вышла из магазина явно довольная своей покупкой. Эти незабываемые моменты доказывали: мне есть что предложить покупателю.

Я был прирожденным продавцом, но благодаря хозяину Jildor, Джеку Биненфельду, я усовершенствовал свои навыки продаж. В будущем я не добился бы такого успеха, если бы не проработал два года в этом магазине, перенимая опыт ведения бизнеса у его владельца. Джек был элегантным мужчиной лет пятидесяти, с отличной осанкой и седыми волосами. Он одинаково щепетильно относился как к своей внешности, так и к управлению магазином. В качестве владельца он вел себя немного отстраненно. Примерно раз в неделю он выходил в торговый зал из своего кабинета, который располагался на втором этаже. Несмотря на его частое отсутствие, установленные Джеком правила неукоснительно соблюдались. Все знали, что магазин необходимо содержать в безупречной чистоте, буквально стирать со всего пылинки, чтобы обувь выглядела идеально.

Как-то раз Джек спустился в торговый зал и увидел разводы на стеклах. Он строго и в недоумении посмотрел в нашу сторону. «Что это, черт побери, значит? – спросил он, указывая на окно. – Где ваше чувство достоинства?» Мы натирали стекло каждый час, и вскоре запах очистителя распространился по всему помещению.

Самое главное было то, чтобы всегда сияла подсветка на вывеске с названием магазина. Если вы не успевали заменить перегоревшую лампочку в течение нескольких секунд, это было равносильно апокалипсису или смерти близкого родственника. Джек не должен был это увидеть. От этого практически зависела ваша жизнь.

Внешний вид магазина говорил о том, что Джек гордится своим детищем, и я руководствовался этим во время открытия собственных магазинов. По сей день, стоит мне увидеть вывеску с перегоревшей лампочкой, в голове появляется мысль о том, что владельцам плевать на свой бизнес. Если в магазине Steve Madden я замечаю, что на полу валяется обувная коробка или беспорядок на витрине, то сразу впадаю в ярость.

Джон показал мне самое главное – насколько важно, чтобы каждый сотрудник носил что-то из ассортимента заведения. О чем подумает покупатель, если зайдет в обувной магазин и увидит продавцов в ботинках стороннего бренда?

Я занимаюсь в спортзале и недавно побывал в небольшом магазине неподалеку, где продают одежду для тренировок и спортивное снаряжение. Девушка, одна из сотрудниц, носила симпатичные легинсы. Я спросил ее, где она их купила. Она улыбнулась и без задней мысли ответила: «В Forever 21». Невероятно! В магазине, где она работает, продают десятки легинсов. Почему владелец закрывает на это глаза? Для ясности, я не виню в этом продавцов. Очевидно, что руководство скупится на предоставление скидок своему персоналу. Я же считаю правильным, когда сотрудники получают обувь и аксессуары бесплатно либо по минимальной стоимости. Таким образом, они тоже будут представлять бренд.

В Steve Madden продавцы допускаются в торговый зал только при условии, что они надели обувь нашего бренда, и точка. Я провожу много времени в наших магазинах, и стоит мне увидеть кого-то в туфлях другой марки, сразу подхожу к этому сотруднику и говорю: «Убирайся из зала». Наверное, звучит грубо, но это вопрос чести. То, чему я научился у Джека.

Почти весь персонал в Jildore боялся Джека, но ко мне, Брайану и другим молодым парням, которые работали в зале, он проникся симпатией. Он научил нас подталкивать клиентов к покупке и продавать товар – навыки, которыми я владел от рождения. Если женщина просила принести ей одну туфлю своего размера, Джек говорил, что надо также показать похожую модель. Она пришла за покупкой, а значит, ваша задача – помочь ей выбрать ту самую обувь. Я стал изучать новые приемы в «танце по ухаживанию за клиентом», которым начал обучаться еще в Toulouse, и продолжаю эти занятия «хореографией» по сей день.

За два года работы в торговом зале Jildor я узнал главные принципы ведения бизнеса, которыми до сих пор руководствуюсь. Никто из моего окружения не верил в то, что я продвинусь за пределы магазина Джона. За исключением Брайана, все мои друзья ежедневно садились на поезд и отправлялись в город на работу в швейном районе или на Уолл-стрит, следуя отеческому примеру, в то время как я садился на велосипед и ехал в Jildor. Они смеялись над тем, что я, как какой-то школьник, работал продавцом в обувном магазине. Но мне нравилось то, чем я занимаюсь, и в глубине души я надеялся, что это послужит исходной точкой для начала настоящей карьеры.

Уже тогда я серьезно увлекся дизайном обуви и вопросом успешных продаж. В то время продавались женские туфли на очень высоком каблуке. Особую популярность приобрел бренд Charles Jourdan, который продавал своего рода лабутены. Эти туфли поставлялись для эксклюзивной продажи в Jildor. Они были упакованы в потрясающую красную коробку, и я испытывал огромное удовольствие, когда открывал ящики и вытаскивал долгожданный товар. Дважды в год Джек выставлял на продажу туфли Charles Jourdan за полцены. Сейчас в магазинах постоянно проводятся какие-то акции. Но на тот момент обувь продавали по полной цене на протяжении всего сезона, и, только когда поступала новая коллекция, мы устраивали большую распродажу. Так было задолго до эпохи интернет-магазинов. Люди со всех районов съезжались к нам, чтобы купить обувь со скидкой.

Джек натягивал декоративные бархатные канаты, как на премьере какого-нибудь фильма, а женщины выстраивались в ряд вдоль улицы, чтобы попасть в магазин сразу после открытия. Как только распахивались двери… все бросались в атаку! Покупательницы, словно безумные, вваливались внутрь и бежали к витрине с туфлями Charles Jourdan. Спустя годы, во время торжественного открытия своего первого магазина, в знак признательности Джеку я развесил такие же бархатные канаты. Без Jildor не было бы компании Steve Madden.

Спустя два годы работы в торговом зале я был готов попробовать что-то новое. Начало моей работы в Jildor примерно совпало с моментом, когда Лэнс, владелец магазина Toulouse, открыл небольшое дело по оптовой продаже обуви под названием L. J. Simone. Это один из первых брендов, который создавал обувь специально для молодых девушек. Джек хотел продать их в Jildor, но Лэнс отверг его предложение, так как для этой цели у него был собственный магазин. Как-то раз я зашел в Touloyse, чтобы посмотреть на эту обувь. Там продавали много деревянных сабо, выполненных в европейском стиле, с разными прикольными деталями вроде заклепок и наборных каблуков, на мой взгляд, очень крутыми.

Вскоре мне позвонил Лэнс и предложил работу. L. J. Simone была очень маленькой компанией, в которую входили владелец и парочка шумных ребят, но им требовался человек, который смог бы продавать их обувь другим магазинам. Я без раздумий ухватился за этот шанс, хотя понятия не имел, как я буду это делать. Никто не учил меня этому. Я сразу отобрал несколько образцов из новой коллекции и целыми днями обивал пороги всех обувных магазинов в радиусе трех штатов, чтобы продать наш товар.

Возникла только одна проблема: в двадцать два года у меня все еще не было водительских прав. Конечно, я учился водить машину. В шестнадцать лет я получил разрешение садиться за руль, но незадолго до того, как я начал работать в L. J. Simone, меня лишили этого права за многократное вождение в нетрезвом виде. На острове мы назвали их deewee's. Начнем с того, что я не только был никудышным водителем, стыдно признаться, но я почти все время был под кайфом, даже когда садился за руль.

За те годы, что я проработал в Jildor, я разбил множество машин, кроме того, меня постоянно останавливали. В итоге я заработал так много правонарушений, что лишился водительских прав. Но мне нужно было как-то передвигаться, чтобы продавать обувь L. J. Simone, и отсутствие разрешения садиться за руль меня не остановило.

Конечно, у меня не было собственной машины, но я мог одолжить ее у друзей или арендовать, когда компания давала согласие. Я делал все возможное, чтобы продать эту обувь. Для передвижений по Лонг-Айленду я мог воспользоваться железной дорогой или метро. Но для поездок в Коннектикут и Вестчестер мне приходилось брать машину напрокат. Я разбил не один арендованный автомобиль.

Как-то раз я взял машину у своего старого друга Дэнни, с которым я общался еще в старших классах. Тогда он учился в бостонском колледже. Я убедил его одолжить мне на пару дней свою тачку и ежедневно платил ему арендную плату. Однажды я остановился напротив универмага Macy’s на Геральд-сквер и на минуту оставил боковую дверцу открытой, когда пошел к багажнику, чтобы взять сумку с образцами обуви. Прямо перед тем, как я собирался закрыть ее… Бум! Грузовик въезжает в дверь и разносит ее.

Единственный случай, когда авария произошла не по моей вине, но, разумеется, Дэнни не поверил этому. Он пришел в ярость, а его отец разозлился настолько сильно, что пытался подать на меня в суд даже после того, как я предложил оплатить ремонт автомобиля. В итоге его отец отступил, но после этого случая мы с Дэнни не общались еще несколько лет.

Я был ходячей катастрофой, а широкое распространение наркотиков только усугубляло ситуацию. В начале 1980-х дозы порошка смерти продавали на каждой улице Нью-Йорка. Парни из L. J. Simone предпочитали употреблять его вместо седативных таблеток, и я иногда составлял им компанию. После него я чувствовал себя паршиво, скрипел зубами, но продолжал увеличивать дозу. Я превратился в параноика: мне казалось, что меня повсюду преследуют. Под влиянием наркотика я часто закрывался в квартире и баррикадировал входную дверь диваном. Я думал, что в любую минуту ворвется полиция и арестует меня.

Но после работы я снова принимался за старое, так как всецело находился под влиянием наркотика.

Я с одинаковым энтузиазмом старался как выполнить свою работу, так и поймать кайф. Я не был любителем отрываться в конце рабочей недели, а уходил в отрыв каждый вечер. Благодаря L. J. Simone у меня появилась возможность изучить все аспекты оптового бизнеса, от дизайна до продаж и поставки обуви. Мы создали множество популярных моделей: туфли на танкетке, на плоской подошве и платформе. Лэнс отвечал за разработку дизайна, а я ходил на нашу небольшую фабрику, которая находилась Манхэттене на 25-й улице, и возился с образцами. «Подошва этих туфель, – сказал я, роясь в нескольких образцах. – А что, если верхнюю часть этой модели поместить на подошву тех туфель?»

Я придумывал очень удачные образцы и быстро понял, что обладаю особым чутьем, которое помогает понять потребности женщин. В отличие от профессиональных дизайнеров я никогда не рассматривал обувь как какой-то коммерческий продукт. Я сразу представлял себе конечный результат. Я мысленно мог разместить весь процесс на четырех воображаемых экранах: затраты на производство, стоимость туфель, вывод на рынок для охвата максимальной женской аудитории, окупаемость. Мне не интересен творческий процесс, будь то музыка, искусство или дизайн обуви, если он не подразумевает конкретный результат.

За время работы в L. J. Simone я усвоил один из ценнейших уроков о том, как производить фурор на обувных выставках. Я учел этот опыт во время открытия собственной компании. Каждый сезон бренды размещали новую коллекцию туфель для демонстрации в гостиничных номерах, куда съезжались представители обувных магазинов со всей страны, чтобы оформить заказы. Таким образом, мы сбывали свою продукцию тем клиентам, до которых я физически не мог доехать.

До появления L. J. Simone такие выставки протекали очень вяло и считались невероятно старомодными. Торговые представители обувных компаний отсиживались в гостиничных номерах, читая газету и ожидая, когда кто-нибудь зайдет и оформит заказ.

Мы выбрали другой подход. Для проведения демонстрации Лэнс снимал номер люкс, выставлял закуски, шампанское, врубал музыку и устраивал подобие большой вечеринки. Мы даже приводили своих сотрудников и друзей, чтобы люди видели востребованность нашего бренда. Мы вызвали большой ажиотаж. Конечно, это была вечеринка. А накануне мы всю ночь не смыкали глаз, употребляли наркотики и таблетки.

Спустя пару лет работы в L. J. Simone я наконец-то переехал в город и поселился в квартире на Мерсер-стрит в Гринвич-Виллидж. В 1980-е этот район стал воплощением моих детских мечтаний, когда мы с отцом садились на поезд и отправлялись в Нью-Йорк. Этот город – невероятное сочетание буйства красок, уличного шума, музыки, наркотиков и самых разных людей, которые кажутся слегка безумными. Я отлично вписался в эту атмосферу.

Следующие несколько лет я работал не покладая рук целыми днями, а по ночам пускался во все тяжкие. L. J. Simone стала небольшой успешной компанией, но я с болью вспоминаю об авариях, в которые попадал, диких условиях проживания и многочисленных пристанищах, где я вырубался: голым в коридоре моего дома, в бесконечной череде клубов, ресторанов и дешевых забегаловок и даже на девушке, которую привел домой из одного такого злачного места. Наркотики уничтожали мою личность. Я потерял присущее мне глубокое восприятие мира, обаяние, интеллект – все поглотил этот неумолимый монстр, который всецело мною овладел. Вспоминая об этом сейчас, я не представляю, как тогда выжил.

К тому времени я начал понемногу зарабатывать деньги, что только подливало масло в огонь, учитывая мою зависимость. Я постоянно вырубался и просыпался с синяками по всему телу, поэтому в качестве защиты я надевал дополнительный слой одежды. Однажды я купил ультрафиолетовую лампу и установил ее на полу. Не спрашивайте, зачем я это сделал. Это лишь одна из моих случайных покупок. Наутро я просыпался абсолютно разбитым: ребра болели настолько сильно, что во время ходьбы приходилось опираться о стену.

Дополнительный слой одежды явно не помогал. В известном шоу Saturday Night Live я видел рекламу пивной каски Уильяма Холдена, известного актера и алкоголика, который умер, поскользнувшись на ковре и ударившись головой о стол. В один из кризисных моментов я пошел и купил себе такой шлем, опасаясь, что меня постигнет похожая участь.

Моя зависимость ухудшалась, а вместе с этим усугублялись и отношения с парнями из L. J. Simone. Я уверен, что это не случайное стечение обстоятельств. Несмотря на то что я полностью отдавался работе, бо€льшую часть времени я находился под кайфом. Я не сомневаюсь, что не раз ставил компанию в неудобное положение. Мы с Лэнсом были в хороших отношениях, но совсем иначе дело обстояло с его партнером Джеем, который занимал должность операционного директора.

Джей научил меня, как правильно вести бизнес, а Лэнс – разработке дизайна. С момента открытия собственной компании я всегда приводил в ее стены новых людей и записывал долю компании на их имя. Благодаря этому они чувствовали свою причастность, а талантливые ребята, которые бы в противном случае не задержались на этой должности и в итоге нашли работу в другом месте, сохраняли верность своему делу. Таким образом, я многим помог стать миллионерами и горжусь этим. Также считаю большой заслугой тот факт, что большинство сотрудников, которые работают в нашей компании с момента открытия, так и остались с нами.

Джей в этом плане отличался. Несмотря на достойную оплату, он всегда давал понять, что босс здесь он, а я лишь рядовой сотрудник. Я не видел возможностей для роста, чтобы стать равноценным партнером. Он имел на это полное право, но в то время меня очень раздражало его поведение. Сейчас понимаю, что не заслуживал каких-либо поблажек, учитывая то, как я себя вел.

К моменту заключения очередного контракта с универмагом Macy's я работал в компании L. J. Simone уже восемь лет. Как обычно, я был пьян и что-то невнятно бормотал себе под нос, пока шел по магазину. Наверное, на какое-то время просто отключился, потому что помню только то, как я, заваленный платьями, лежал на полу.

Продавец в Macy's был славным парнем, с которым я не так давно познакомился, он вывел меня на улицу и посадил в такси. Я сидел на заднем сиденье, а впереди таксист спрашивал меня, срываясь на крик: «Где тебя высадить?» И я при всем желании не мог вспомнить свой домашний адрес.

На следующий день я приехал в офис компании, который находился рядом с фабрикой на 25-й улице. Джей попросил меня зайти к нему в офис. «Стив, нам надо поговорить, – строго сказал он. – Я продолжаю получать жалобы на твое поведение. И хочу, чтобы ты взял себя в руки, иначе ты больше не сможешь представлять нашу компанию».

Я смотрел на его самодовольную физиономию и едва сдерживался, чтобы не врезать ему. Дело в том, что он был абсолютно прав. Я был сам не свой. Сейчас понимаю это, да и тогда догадывался, просто тяжело признаться в подобном самому себе. Однако меня больше беспокоила надменность Джея. Мы вместе нюхали кокс на его же обувных выставках. Кто он такой, чтобы читать мне нотации?

Несмотря на напряженные отношения с руководством, я знал, что уже перерос L. J. Simone. И научился всему, чему только мог, а также начинал понимать бесцельность дальнейшей работы в этой компании. Я и сам был в состоянии справиться с такой работой, поэтому уволился. Лэнс не находил себе места от злости, зато для Джея мой уход стал настоящим облегчением. Я посвятил им восемь лет своей жизни, настала пора двигаться дальше.

Но из-за своей зависимости я не мог действовать в одиночку, поэтому нашел двух компаньонов: Алфи, дизайнера, который владел обувной фабрикой, и Стивена, наемного работника, который продавал обувь, не пользующуюся спросом в магазинах. Каждый из нас внес небольшие инвестиции, и мы открыли компанию Soulier, что в переводе с французского значит «обувь». Сейчас это звучит чертовски претенциозно, но тогда людям нравилось это название.

Все начиналось очень хорошо. У меня было четкое представление о том, какую обувь хотят носить молодые девушки, и я сфокусировался на создании модной обуви, аналогичной той, которую годами продавал в L. J. Simone. В рамках первой коллекции мы представили сапоги с разными цветными блоками, которые стали настоящим хитом и буквально опережали свое время. Мы также продавали эти крутые туфли-лодочки, покрытые драгоценными камнями. В июне 1988 года на нашей первой обувной выставке компания Nordstrom сделала очень крупный заказ. Мы были в полном восторге. В летний сезон наша обувь пользовалась большим спросом, но к ноябрю продажи коллекции упали, и владельцы магазинов начали спрашивать о дальнейших планах Soulier.

Я затрудняюсь назвать точную причину, но нам так и не удалось придумать достойную замену этой коллекции. Наша компания просто прогорела. В тот момент я усвоил один ценный урок: независимо от того, насколько хорошо идут дела, в бизнесе вы никогда не должны бездействовать. Необходимо постоянно подталкивать себя и двигаться вперед, всегда смотреть в будущее и оглядываться по сторонам, чтобы найти новые возможности и разглядеть потенциальные проблемы.

Алфи и Стив начали спорить из-за денег, я все сильнее погружался в зависимость, поэтому катастрофа была неизбежна. Любой наркоман скажет вам, что прежде, чем начать менять свою жизнь, он должен достичь дна, а затем следующего дна, а после еще одного. Я опустился ниже некуда, когда наркотики стали серьезно влиять на мою работу.

Компанию Soulier закрыли, я был разорен, мои партнеры спорили из-за денег, а мое пагубное пристрастие к наркотикам стало столь ужасным, что я перестал выходить куда-либо ночью, поскольку знал наверняка, это закончится очень плохо. Я мог оказаться в больнице, тюрьме или умереть. Я оставался дома и накуривался, сидя на диване в гордом одиночестве.

Однажды ночью я сидел в квартире совсем один и, как всегда, под кайфом. В гостиной было несколько бетонных блоков, на которых стояли книги. Несмотря ни на что, я оставался заядлым читателем. Книги и наркотики стали любимым способом сбежать от реальности. Я слонялся по комнате, занимаясь бог знает чем, когда блоки внезапно рухнули и все книги начали падать на пол.

Наверное, это звучит странно и не так драматично, как некоторые наркоманы описывают «падение на самое дно», но для меня это стало последней каплей. Я обвел взглядом свою грязную, паршивую квартиру с разбросанными повсюду книгами и подумал про себя: что может быть хуже? Так долго я переживал тяжелые времена, что тогда просто наступил подходящий момент, или я достиг своего предела, чтобы начать менять свою жизнь в лучшую сторону.

Глава 3

Задинка

Задинка – деталь обуви, которая закрывает пяточную часть ноги и обеспечивает износостойкость материала для поддержки свода стопы.

10 января 1989 года я заставил себя пойти на собрание группы анонимных наркоманов, которое проводилось на Перри-стрит в Гринвич-Виллидж. Я проходил мимо этого здания десятки раз и часто подумывал о том, чтобы зайти внутрь, но в этот раз у меня не было другого выбора. Если я не изменю свою жизнь, мне конец.

Если бы вы присутствовали на том собрании, то заметили бы, что я выгляжу очень даже порядочно и скромно по сравнению с другими людьми в комнате. Одетый в мокасины, бежевые брюки и рубашку от Lacoste, застегнутую на все пуговицы, я был похож на одного из членов Клуба молодых республиканцев. К тому времени мои волосы уже начали выпадать, и из-за смущения я собирал их в хвостик. Но глубоко внутри я ощущал себя таким же изгоем и мятежником, как и все собравшиеся. Зачастую в этом районе дела обстояли именно так. Сегодня здесь полно роскошных сетевых магазинов и курсов йоги для мамочек, но так повелось исторически, что Гринвич-Виллидж считался пристанищем для художников-авангардистов, богемы и большей части гей-сообществ Нью-Йорка.

На этой встрече была такая же мешанина из людей: артисты, писатели, актеры и парочка работяг для разнообразия. Конечно, там собралось много интересных и абсолютно разных людей, но я не видел среди них единомышленников. По крайней мере, мне так казалось. Поначалу думал, что между нами нет ничего общего. Но вся магия программы в этом и заключается: она помогает понять, что на самом деле вы ничем не отличаетесь от окружающих, а это значит, что вы не одиноки в этом мире.

Я сидел в этом маленьком зале, потягивал кофе, слегка наклонив голову, и слушал, как собравшиеся делятся своими историями. Тогда я был очень консервативен не только в одежде, но и в своих убеждениях и не испытывал неприязни к сторонникам других партий, но придерживался четкой политической линии. Мой отец был на стороне правых до того, как их движение стало популярным, и в то время я не ставил под сомнение его взгляды. Но с тех пор жизнь меня многому научила. Тюрьма, в частности, во многом меня перевоспитала, и в итоге я кардинально поменял свои политические убеждения. Несмотря на постепенную трансформацию своих воззрений, первые изменения произошли именно во время той встречи. Я понял, что другие люди вокруг не только похожи на меня гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, но во многих отношениях они были точной копией меня самого. Их истории жизни повторяли мою, и я был ничуть не лучше или хуже остальных.

Справа от меня сидела женщина по имени Интернешнл Крайсиз. Она считалась местной знаменитостью и одной из величайших артисток среди первых трансгендерных девушек, которая олицетворяла красоту и гламурную жизнь на клубной сцене 1980-х годов. Она гастролировала, исполняя свои ревю: Jesus Chrysis Superstar и The Last Temptation of Chrysis [10], а также была протеже Сальвадора Дали.

Мы называли ее Хриса. Она приходила на собрания в длинных блестящих платьях с подолом, достигающим пола, поэтому ее всегда сопровождали несколько парней, которые, как греческие сикофанты, несли этот шлейф. Позже я узнал, что она уже давно проходит терапию и за это время помогла очень многим людям. Внешне она выглядела чересчур ярко, но внутри она была скромной и великодушной. Я представлял полную противоположность. Снаружи я казался нормальным, возможно даже скучным. Но в остальном я не знал меры. Узнав, что я новичок, Хриса проявляла ко мне неподдельный интерес. «Решай проблемы по мере их поступления, не переживай о завтрашнем дне, дорогуша», – говорила она.

По другую сторону от меня сидел пожилой итальянец по имени Гвидо, который управлял небольшим магазином мороженого неподалеку. Он повернулся в нашу сторону и, качнув головой, произнес: «Главное – принять себя таким, какой ты есть, – сказал он, кивая. – Живи настоящим».

Они продолжали высказывать мудрые изречения, которые составляли часть программы, чтобы я постепенно проникся ее терапевтическим эффектом. К моему удивлению, это сработало. Впервые за долгое время я увидел проблески надежды. Сейчас это звучит немыслимо, но тогда мне казалось, что всю жизнь ждал момента, когда мне кто-то скажет подобные слова.

Зависимость – бесконечная борьба; я по-прежнему борюсь с ней каждый божий день. За это время я не раз оступался. Но в тот день и в течение последующих нескольких лет я не испытывал неутолимого желания принять наркотики. Оно просто исчезло, как по волшебству. Я не воспринимал это как должное. Я прошел все шаги, ходил на собрания каждый день, а поначалу делал это дважды в день.

Ребята, с которыми я познакомился на реабилитации, вскоре стали для меня лучшими друзьями. По пути мы потеряли несколько бойцов, но с теми, кто остался в строю, я до сих поддерживаю очень теплые отношения. Мы выглядели как большая семья отщепенцев всех возрастов, рас и убеждений. Среди нас был Эдди Лама, суровый уличный парень из Бруклина, в груди которого билось сердце настоящего поэта, после тюрьмы он решил заняться строительным бизнесом; Питер Торрес, красивый и харизматичный пуэрториканский художник, который отличался не только выдающимися творческими способностями, но и крутизной; и Гарри Кутукас, легендарный драматург Офф-Бродвея [11].

Каждое утро наша группа встречалась, чтобы выпить чашечку кофе в небольшом кафе Lanciani, а потом сразу пойти на собрание. После этого мы прогуливались по Перри-стрит, покуривали Marlboro и поддерживали друг друга в нашей непростой жизненной ситуации. Снаружи кафе стоял почтовый ящик, его мы использовали в качестве импровизированного кофейного столика-алтаря, у которого после официальных собраний проводили собственные встречи, не менее важные для поддержания трезвости и психического здоровья, как и сама программа реабилитация. Как только я покончил с наркотиками, туман в голове рассеялся, и я хотел заняться своей профессиональной жизнью.

Компания Soulier буквально расползлась по швам. Это досадно. Но к моменту, когда со мной связались двое парней, которых я знал еще со времен работы в L. J. Simone, я был готов двигаться дальше.

Ник и Сэл были пожилыми итальянцами, каждый из которых удерживал свои позиции в обувном бизнесе уже не один десяток лет. Сэл владел заброшенной обувной фабрикой, которая находилась в восточной части Нью-Йорка, в Бруклине. Он был тот еще оригинал: все, что ему нравилось, так это приезжать на завод, где стоял оглушающий шум, и сидеть за своим обветшалым столом. Ник был сапожником, который стал знаменит благодаря тому, что использовал ленточную пилу и делал потрясающие туфли на платформе. Когда он завершал работу, его лицо было покрыто опилками.

Эти ребята были воспитанниками старой школы и понимали, что для открытия нового дела им потребуется свежая кровь. В этот момент появился я. Мне понравилась идея с объединением традиционных представлений об обуви и моего творческого, передового подхода к разработке дизайна. Ник и Сэл стали партнерами и пришли ко мне с предложением начать совместный бизнес: они выступают как владельцы, а я буду разрабатывать дизайн и продавать обувь под своим именем, в обмен получая выплату в размере 10 % от дохода.

Другими словами, я владел брендом, они владели бизнесом. Это означало, что я должен покрывать все расходы, которые уходят на разработку дизайна и продажу обуви из собственных средств – 10 %, а они берут на себя все остальные заботы. Может показаться, что я получал не так уж и много. Если мы продаем туфли на общую стоимость в тридцать тысяч долларов, я получаю три тысячи. Однако это отличный способ начать свой бизнес, когда в кармане пусто. Из личных сбережений я наскреб 1100 долларов и инвестировал их в свою часть бизнеса, пока не пойдет прибыль.

Перед началом работы я сомневался, какое название дать новому бренду. Сэл и Ник сказали, что можно использовать мое имя или любой другой псевдоним, который мне по душе. Я раздумывал, стоит ли выбрать что-то вроде Soulier, – название, которое звучит как настоящая марка обуви.

Однажды после утреннего собрания, пока мы курили сигареты и пили кофе, я спросил Эдди о том, что он думает по этому поводу.

«Стив, тут и думать не о чем, – выпалил он с сильным бруклинским акцентом. – Бьюсь об заклад, эти туфли станут такими же неповторимыми и безумно крутыми, как и их создатель. Бренд просто обязан носить твое имя, разве могут быть другие варианты?»

Я рассмеялся. «Наверное, ты прав», – сказал я, и в этот момент на свет появился бренд Steve Madden, который пока не стал самостоятельной компанией.

В то время как такового понятия «брендинг» не существовало. Вы делаете обувь, добавляете бирку и продаете в магазинах. Готово. Мне пришлось поломать голову над тем, какую этикетку я хочу видеть на туфлях. Как заметил Эдди, я уже знал, что хочу создавать классную и уникальную обувь, поэтому мой лейбл должен был стать беспроигрышным вариантом.

Меня всегда поражал тот факт, что комики того времени часто надевали красивый костюм, даже если тот сшит из непонятного и грубого материала. Он нужен был для того, чтобы немного раскрепостить зрителей и подготовить их к своим самым невероятным шуткам. Я хотел проделать тот же трюк с обувью. Я придумал очень понятный и простой логотип, добавив к нему свое имя, чтобы придать ботинкам серьезности. Мы по-прежнему добавляем этот лейбл ко всей линейке обуви Steve Madden. Благодаря свободе от наркотиков я был готов к новому старту. Я наконец-то обрел ясный ум, бурлящий от неиссякаемой энергии, чтобы полностью сфокусироваться на разработке дизайна и продажи обуви.

Меня больше не связывали ограничения и приказы со стороны руководства, я почувствовал, что могу полностью реализовать свой потенциал. Первым творением бренда Steve Madden стали ботфорты, очень популярные в то время, а после мы выпустили сабо. По опыту работы в L. J. Simone и Soulier я уже понимал, что обладаю особым чутьем, помогающим мне создавать недорогие, стильные и удобные туфли, которые женщины захотят купить.

Я занимался любимым делом, но ни зарплаты, ни страховки у меня не было. Денег от продажи обуви хватало только на еду. Это стало сильной мотивацией. Я не мог обратиться за помощью к родителям в случае, если нечем было платить за аренду квартиры. К тому времени они уже вышли на пенсию и переехали во Флориду, а отцу диагностировали сердечную недостаточность, ему регулярно требовались лекарства. Я встречался с семьей только пару раз в год, обычно по праздникам и был рад тому, что нас разделяет друг от друга приличное расстояние. Как бы там ни было, они никогда не были теми родителями, которые финансово выручают своих детей.

Я не мог позволить себе нанимать сотрудников, но для того, чтобы передвигаться по городу и продавать обувь, мне снова понадобился водитель. Несмотря на то что я уже не употреблял наркотики, я все еще не вернул права, но теперь мне хватало ума не связываться с незаконным прокатом машин или одалживать авто у друзей. Однажды утром я выходил из квартиры и уже собирался отправиться на свое ежедневное собрание, когда вдруг увидел, как Дэвид, консьерж, который работал в ночную смену, садится в Red Nissan Sentra 1985 года выпуска. Машина оставляла желать лучшего, но, по крайней мере, она была на ходу.

Дэвид видел меня в самые худшие времена, когда я постоянно вырубался и падал. Он был тем самым человеком, который открывал мне дверь, если я каким-то образом абсолютно голый оказывался в коридоре перед запертой квартирой. Он был тем, кто поднимался наверх, чтобы помочь, когда я отрубался, а девушка, которая была рядом со мной, думала, что я умер. Он был порядочным и надежным парнем, который, несмотря ни на что, относился ко мне с добротой, и не стоит забывать, у него была машина. Дэвид согласился возить меня по городу в течение дня и официально стал моим первым наемным сотрудником.

Я ежесуточно платил ему наличными, чтобы не залезать в долги и не выписывать счета. Я думаю, что эта мелочь имела непосредственное отношение к первому этапу моего успеха. Даже после того, как я расширил штат рабочего персонала, пока не нанял финансиста, я платил деньги каждому сотруднику в конце дня, отстегивая несколько купюр из пачки наличных, которую хранил в кармане.

Всю жизнь испытывал проблемы с выпиской счетов. Я приходил в ужас от необходимости отслеживать счета и в итоге оставаться в долгу перед людьми. Когда вы только открываете свое дело, то в любой момент все может пойти не по плану, что способно остановить любое дальнейшее развитие. Анализ движения денежных средств – это постоянная головная боль для каждого предпринимателя. Если вы заработаете на пять центов меньше необходимого, то все может пойти прахом. Благодаря ежедневной оплате труда мне удалось избежать такой участи. Это приободряло сотрудников, а их приверженность своему делу имела решающее значение на момент открытия бизнеса.

Вскоре я установил небольшой распорядок дня: завтрак в Lanciani, затем собрание. Потом прыгал в маленькую Nissan Sentra и говорил: «Ну что, Дэвид, впереди новый день». Мы объезжали один магазин за другим. Дэвид останавливался на обочине, я вытаскивал из багажника две сумки с образцами обуви и отправлялся на встречу с покупателями. Тем временем Дэвид несколько раз менял место парковки или колесил по кварталу, чтобы не оплачивать штрафной талон, которых у него накопилось, кстати говоря, немало.

Как-то раз мы задержались в центре города, и я крикнул Дэвиду, чтобы тот притормозил. По тротуару шла девушка, которая привлекла мое внимание. Точнее, меня заинтересовала ее обувь: пара ботинок на плоской подошве с бахромой по бокам. Я вышел из машины и сказал: «Привет! Мне нравятся твои ботинки. Где ты их купила?»

Она улыбнулась мне, и я понял, что она думает, будто я пытаюсь за ней приударить, но это был не тот случай. «В магазинчике на Эйт-стрит», – ответила она. Ничего удивительного. В то время этот квартал Манхэттена был буквально наводнен обувными магазинами. Я не хотел туда ехать, рискуя вернуться ни с чем, ведь я хотел найти именно такие ботинки. Мне нужно было отвезти их на фабрику, чтобы разобрать по частям и понять, как подправить стиль, чтобы он соответствовал моим представлениям.

«Вот что я предлагаю, – сказал я. – В обмен на твои ботинки я поеду с тобой на Эйт-стрит и куплю тебе любую пару обуви, какую ты только пожелаешь». Она посмотрела на меня как на сумасшедшего. «Я занимаюсь дизайном обуви, – сказал я, сделав оборонительный жест руками. – Поверь, я не псих. Смотри, у меня и водитель есть. Мы поедем прямиком на Эйт-стрит. Это займет считаные минуты».

Я постоянно общался с людьми. Не только во время поездок с Дэвидом, но и когда приходил в обувной отдел универмагов Macy’s или Nordstrom, я наблюдал за тем, как женщины выбирают себе обувь. Хотел понять их реакцию на тот или иной дизайн, какую пару туфель они в итоге покупают и почему. Если я видел на девушке красивую модель обуви, то предлагал ей продать мне эту пару или купить взамен любые туфли в магазине.

Мое сознание было открыто миру, и я черпал вдохновение из всего, что меня окружало: туфли, музыка, мода и даже картинные галереи, в которые я иногда заходил, когда приезжал в Сохо. Я сфокусировал всю свою энергию на разработке продукта и последующих продажах. Две нераздельно связанные вещи. Я не хотел создавать отличную, но невостребованную обувь или, наоборот, паршивый товар, который пользуется большим спросом. Необходимо было придумать не только подходящий продукт, но и прибыльный, чтобы я мог понять, насколько он успешен. Спустя тридцать лет я не поменял свой подход.

Когда мы ехали в машине, я держал в руках ботинок, ощущал его текстуру, слышал запах кожи и восхищался проделанной работой. Переднее сиденье автомобиля было завалено обувью. Однако по-настоящему в такие моменты меня радовал человек, который сидел на почетном месте водителя.

Эта Sentra превратилась в офис. Помимо обуви, там также валялось много блокнотов, потому что я привык от руки записывать заказы и отмечать места доставки той или иной обуви. В машине отсутствовал кондиционер, а пробки в городе и его окрестностях возникали постоянно. На воображаемых экранах моего сознания отображался бесконечный поток новых мыслей и идей, которые люди просто не успевали уловить. Я часто выходил из себя, и больше всего доставалось Дэвиду. Если в машине становилось жарко, я срывался на него из-за отсутствия кондиционера. Когда мы попадали в пробку, я приказывал ему сделать полицейский разворот на 180 градусов, несмотря на то, что по встречной полосе на нас летели другие машины. Что касается Дэвида, то он всегда оставался спокоен и уравновешен. Он просто продолжал смотреть на дорогу независимо от того, что летело в его сторону в прямом или переносном смысле слова. Как-то раз мы проторчали больше часа в серьезной пробке на шоссе Бруклин-Квинс, я думал, что сойду с ума от ожидания. Я пропустил одну встречу с клиентом и уже опаздывал на следующую. В итоге выпрыгнул из машины и начал руками показывать другим автомобилям двигаться так, чтобы открыть нам путь для проезда. Несколько раз меня чуть не сбили, но я удивился тому, сколько водителей действительно прислушались ко мне и переехали на другое место, чтобы освободить нам дорогу. Наверное, в тот момент Дэвид понял, какой я на самом деле псих. Он кричал мне из машины: «Стив, садись обратно!»

Я не обращал на него внимания. Мы должны были выбраться оттуда. Движение наконец-то возобновилось, и я побежал обратно в Sentra, уворачиваясь от набирающих скорость машин. «Погнали!» – прокричал я, как только вернулся на пассажирское сиденье.

Да, я отказался от наркотиков, но остался все тем же засранцем, лишенным терпения и страдающим СДВГ. Я не горжусь этим, но это едва ли не самая неприятная вещь из тех, которыми я делюсь на протяжении всей книги. Я был одержим маниакальной идеей добиться успеха. Из-за этого у меня были постоянные перепады настроения и чувство тревоги. Я усвоил урок, который принесла мне работа в Soulier, и знал, что нельзя останавливаться ни на секунду ни перед чем: будь то чертовы пробки, доводы разума или чувства окружающих.

К счастью, на реабилитации я встретил человека, который меня успокаивал, по крайней мере когда находился рядом. Паула была решительной и умной брюнеткой. Она работала в шоу-бизнесе и тоже не так давно избавилась от своей зависимости. Прежде я никогда не встречался с девушкой гораздо веселее меня. Что ж, Паула была не только смешнее, но и гораздо умнее и круче, чем я, и мне это нравилось. Как только у меня выпадала свободная минута, мы отправлялись гулять, и она знакомила меня с городом. Я жил там уже несколько лет, но все еще чувствовал себя деревенщиной. Паула родилась в Нью-Йорке и всю жизнь провела в Гринвич-Виллидж. Она знала все модные магазинчики, а также их владельцев, она была воплощением городского стиля, что оказало на меня огромное влияние и, конечно, сказалось на раннем дизайне обуви, которую я создавал.

В 1989 году не так много компаний ориентировались на продажу товаров для подростков, но подрастающие покупатели смотрели на мир иначе. Поколение X прозвали «поколением бездельников», они выражали недовольство по любому поводу. Это те неокрепшие умы, которые росли в период огромного количества разводов: число родителей-одиночек возрастало, появлялось все больше семей, где работали оба супруга, а их дети зачастую были предоставлены самим себе. В итоге цинизм последних отразился во всех сферах: в живописи, музыке и моде. Конец 1980-х стал золотым веком хип-хопа, который совпал с зарождением гранжа. Это привело к появлению уникального стиля, и многие дизайнеры обуви не хотели или не могли отразить его в своих дизайнерских решениях.

Я перерос это поколение. На тот момент мне было уже за тридцать и на мое представление о стиле влияли как модные тенденции, популярные в бытность моей юности, так и тренды современности. Когда я только начал заниматься дизайном, то считал, что моя обувь привлечет женщин моего возраста. Когда я создал бренд Steve Madden, то получил невероятную реакцию со стороны покупательниц – я не ожидал, что среди них будут настолько юные девушки. Бо€льшая часть индустрии моды создавала одежду для состоявшихся взрослых и полностью игнорировала потребности молодежи. Популярные бренды обуви нисколько не изменились с тех пор, как мы продавали их в Jildor, но девочки-подростки хотели подчеркнуть свою индивидуальность, а не одеваться по образу и подобию своих родителей.

Как только я увидел возможность для привлечения покупателей абсолютно нового формата, то с радостью ухватился за нее. Сейчас предприниматели называют это «выявлением новых рынков». Неплохое название. Но лично я воспринимаю это как авантюризм. Больше всего я преуспел именно в том, что, видя окно открывающейся возможности, я успевал запрыгнуть в него прежде, чем оно закроется. Как только я увидел, что большинство обувных брендов не способны удовлетворить потребности молодежи и то как она реагирует на мою обувь, то я всецело посвятил себя созданию стильной обуви специально для девочек-подростков.

Для максимально продуктивной работы мне требовался дизайнер. Паула работала с парнем по имени Джон, чья жена Миранда была талантливым начинающим дизайнером обуви. Я нанял ее, каждый день оплачивал наличными ее работу, и в сотрудничестве мы создавали новые модели обуви. Миранда была элегантной и высокообразованной девушкой родом из Британии. У нее были короткие вьющиеся волосы, она умела красиво говорить и предпочитала в одежде блузки на пуговицах и юбки. Она недавно родила ребенка, которого каждый день брала с собой на работу.

Мы встречались на бруклинской фабрике у Сэла, которая находилась в ужасном районе гетто. Мы часами сидели и набрасывали эскизы будущих моделей. Меня всегда поражало, как ветхое место нашей работы контрастировало с образом Миранды, ее невинным младенцем и ее опрятной внешностью. Он была просто молодчиной, и мы отлично поладили. Сидя за чертежным столом, я мог сказать ей: «Мне хочется поработать над новыми босоножками» или «Что думаешь по поводу сабо на платформе?» Она начинала рисовать, и вместе мы создавали новую стильную модель, которая нравилась нам и наверняка нашлы бы отклик у наших покупателей.

Мы работали в начинающей компании, старались ухватиться за любую возможность и с трудом сводили концы с концами. Без внешних источников финансирования денежный поток становится самой серьезной проблемой для любого предпринимателя. Наши первые туфли пользовались большим спросом, но я все еще жил впроголодь.

В течение первых месяцев c момента заключения соглашения Сэл и Ник запаздывали с выплатой моей части денег, а мне нужны были комиссионные, чтобы оплачивать работу Дэвида и Миранды, не говоря уже о моей арендной плате. Я жил с мыслью о том, что еще одна задержка с выплатой платежа – и я все потеряю. Я испытывал этот страх даже после того, как дела пошли в гору.

Вскоре Миранда ушла, чтобы совместно с подругой Кари основать собственную компанию под названием Sigerson Morrison. Благодаря созданию красивых и высококачественных дизайнерских туфель они добились невероятного успеха. Через год после появления первого магазина Steve Madden в Сохо они открыли неподалеку свой. Мы никогда не конкурировали напрямую, поскольку их фирма ориентировалась на совершенно другой рынок, и я был рад ее успеху. После того как в 2012 году они продали свою компанию, я нанял Миранду и Кари для разработки дизайна обуви Steve Madden.

В то время я разрывался между работой, свиданиями с Паулой и посещением собраний. Меня устраивал такой ритм жизни. В свободное время я помогал другим наркозависимым – один из шагов программы реабилитации. Я общался с Джейсоном, моим старым соседом по комнате в общежитии в Атлантик-Бич. Он до сих пор принимал наркотики и ужасно себя чувствовал. Через год после того, как я поборол собственную зависимость, мне удалось убедить Джейсона сходить со мной на собрание для наркозависимых. Я очень гордился его успехом, когда он наконец покончил со своим пагубным пристрастием.

Теперь он работал на нашего школьного друга Дэнни, с которым я почти не общался после инцидента с машиной его отца. Джейсон рассказал мне о брокерской фирме Stratton Oakmont на Лонг-Айленд, которую сейчас возглавляет Дэнни. «Уму непостижимо, – как-то раз после утреннего собрания сказал Джейсон. – Сколько бабла гребут эти парни. Ты бы поладил с Джорданом Белфортом, напарником Дэнни. Он типа настоящий гений. Они такое проворачивают».

Ореол, который воздвигли вокруг Джордана Белфорта, был настолько ярким, что я увидел его задолго до нашей встречи. По словам Джейсона, он был биржевым вундеркиндом, или богом, а возможно, тем и другим. Тогда ему было немного за двадцать, но я только и слышал, что разговоры о том, насколько умным и вдохновляющим парнем был Белфорт. Не нужно далеко идти за доказательствами. Компания Stratton славилась тем, что нанимала парней, бросивших учебу в старших классах, и прочих идиотов, а затем превращала их в миллионеров. И все это благодаря жесткой тактике ведения продаж Белфорта: впихивать дерьмовые акции доверчивым клиентам. Разумеется, Джейсон начал появляться на собраниях в дорогих костюмах и приезжать на роскошных автомобилях.

Джейсон, я и некоторые из наших друзей по программе реабилитации начали вместе играть в баскетбольной лиге трезвости. Впервые со школьных времен я занялся спортом. Я окончательно забросил его в колледже, когда прочно подсел на наркотики. Несмотря на то что я не очень хороший баскетболист, мне нравилось проводить время за игрой в компании друзей. Кроме того, это отличный способ избавиться от накопившейся тревоги и раздражительности.

Однажды вечером Дэнни пришел на одну из наших игр, чтобы поддержать Джейсона. Он всегда был обычным парнем, который запросто мог выпить шесть упаковок пива, гуляя в Норт-Вудмирском парке. Теперь он заявился на баскетбольный матч в строгом, сшитом на заказ костюме, и с часами Rolex, которые выглядывали из левой манжеты. Стало очевидно, что все услышанное про Джордана Белфорта было правдой.

С того дня мы с Дэнни возобновили наше общение, оставив инцидент с машиной в прошлом. Он сразу начал расхваливать Stratton и не переставал твердить о гениальности Джордана Белфорта. Вскоре мы встретились за ужином в стейк-хаусе на Второй авеню, и в то время, как я ел стейк тартар с картофелем фри, он на полном серьезе стал рекламировать мне Stratton.

«Я знаю тебя всю жизнь, – сказал Дэнни, – и думаю, что ты по-настоящему талантливый парень. Мы можем заработать прямо сейчас. Примерно шестьсот штук. В конце концов мы выведем твою компанию на рынок. Тогда ты будешь грести миллионы».

Сейчас шестьсот тысяч долларов – это внушительная сумма. Тогда это было еще больше. А для человека вроде меня, который гол как сокол, такое предложение кардинально изменило бы всю жизнь. Но тем вечером я просто посмеялся над сказанным. Я сомневался, что он способен принести мне столько денег, но все равно подыгрывал ему, пытаясь понять открывающуюся перспективу. Я не знал, какими путями они добились такого успеха, но я отчетливо понимал, что в Stratton Oakmont явно происходит что-то интересное. Повторюсь, я авантюрист. Возможно, не самый лучший стратег, но, если у меня появляются какие-то догадки… я не ошибаюсь. К лучшему или к худшему, но в случае с этой компанией я оказался прав.

Вскоре после нашего разговора я отправился в офис Stratton Oakmont, который находился в Лейк Саксесс, Лонг-Айленд, где я впервые встретился с Джорданом Белфортом. К слову сказать, он действительно оказался потрясающим парнем. Ни до, ни после нашего знакомства я не встречал никого хотя бы близко похожего на Джордана. Невзирая на то, что между нами произошло после той первой встречи, я без колебаний могу сказать, что он стал одним из самых влиятельных людей в моей жизни.

Во время работы над этой книгой я слушал интервью Майкла Коэна – адвоката Трампа, который рассказывал о том, как был втянут в грязные дела этого бесчестного парня, что запугивает людей и, как было ему известно, преступает закон и нормы морали. В тот момент я сразу вспомнил о Джордане и каково это находиться рядом с таким человеком. Он притягивал к себе словно магнитом. Природа наградила его не только невероятно привлекательной внешностью, но также острым умом и потрясающей харизмой. Когда он с тобой разговаривал, возникало чувство, что в этом мире нет ничего невозможного.

В то же время в наружности Джордана проскальзывало нечто, заставляющее тебя смирно сидеть на стуле. Все хотели угодить ему, и я сразу понял, как он собрал таких последователей. Физически он был некрупным парнем, из-за чего немного комплексовал, но его энергия и аура полностью компенсировали это. Во время встречи он сразу начал втюхивать мне идею нашего сотрудничества, и он был отличным продавцом. В своем кабинете он пристально сверлил меня пронзительными голубыми глазами. «Дэнни говорит, ты настоящий гений, – сказал он, показывая на меня пальцем. – И я это вижу. Ты новатор, художник, не какой-то тупоголовый обувщик, а, ей-богу, Великий Американский Сапожник».

Джордан остановился, чтобы посмотреть в окно, как будто он вглядывался в то невероятно успешное будущее, которое нас ожидает. Затем он снова посмотрел на меня. «Наша фирма хочет инвестировать в твое дело, – сказал он. – Мы верим в тебя и готовы дать пятьсот тысяч долларов для того, чтобы вывести твое детище на новый уровень. Когда ты примешь решение, мы начнем продавать акции твоей компании, и ты станешь чертовым мультимиллионером. Потом последовала очередная пауза. – Поверь мне, Сапожник, с твоим талантом и моими первоклассными, неотступными продавцами мы станем непобедимы». Джордан указал жестом на свою команду из пятисот или около того брокеров, каждый из которых, не стесняясь в выражениях, орал в телефон. Он явно гордился этим.

После этой встречи я начал наводить справки. Я хотел выяснить, что именно происходит в стенах его компании и как им удается зарабатывать столько бабла. Разобраться в этом было несложно. Stratton Oakmont была типичной брокерской конторой, которая работала по схеме pump-and-dump («накачка и сброс»). Они покупали акции дерьмовых компаний, искусственно завышали их стоимость, а затем втридорога продавали свою долю. Отсюда и название: pump (накачивать) и dump (сбрасывать). Каждый день Джордан науськивал свою команду брокеров, словно те бешеные псы, прежде чем они начнут обзванивать инвесторов, используя скрипты, которые разработал Джордан, чтобы путем запугивания заставить людей купить эти паршивые акции по завышенной стоимости.

Конец 1980-х и начало 1990-х годов – период настоящего расцвета для подобных компаний. Stratton просто были самыми крупными игроками на этом рынке, поэтому и стали такими печально известными. Они прозвали этот период «горячая пора» для брокерских контор, потому что процентные ставки, которые оставались безумно высокими на протяжении 1980-х годов, наконец начали падать. Пока ставки оставались на прежнем уровне, финансирование венчурного капитала практически прекратилось, поэтому после их снижения рынки разрешили размещать первичное публичное предложение (IPO) компаний, в том числе непроверенных. В последующие десять лет на рынке появились тысячи IPO, которые по своей сути не представляли никакой ценности.

Удивительным казалось то, что, как только клиенты неизбежно теряли свои деньги, покупая эти дерьмовые акции, стратониты, как называл своих брокеров Джордан, каким-то чудом убеждали их инвестировать в очередную «новую и перспективную компанию». Вместо того чтобы отговаривать людей, они зарабатывали еще больше денег. Не важно, что эта начинающая компания была также обречена на провал, как и предыдущая.

Steve Madden отлично подходил под этот профиль. В то время это была даже не компания, но парни из Stratton не видели в этом проблему. Наверное, поэтому они так хотели сотрудничать со мной. Джордан и Дэнни приехали в своем лимузине на нашу обветшалую бруклинскую фабрику, чтобы посмотреть на мои изделия. Когда они увидели дизайн моей обуви, то засыпали меня комплиментами. Они уверяли, что все хорошо обдумали, но я знал, что они и ларек с хот-догами готовы вывести на биржу, если это сулит прибыль. Лимузин и осмотр производства, как и многое из того, что они делали, требовались просто для вида.

Тем не менее я понимал, что эти парни могут помочь мне зарабатывать деньги и другим путем: предлагать мне заключение сделок в качестве так называемого флиппера. Таким образом, я смогу покупать акции компании, которую они выводили на рынок до IPO, а затем продавать эти акции на начальном этапе по выгодным, завышенным ставкам. Другими словами, я занимался pump-and-dump, как и они, при этом участвовал в их манипуляциях ценами на акции.

У вас наверняка уже созрел соответствующий вопрос, поэтому я отвечу на него. Когда я только начал работать со Stratton, я не был безвинным и, не ища оправданий, пользовался этим. Я хотел попасть в эту компанию – и мне это удалось благодаря тому, что я включил все свое очарование. Если Джордан был акулой или волком, то я был своего рода мини-барракудой.

Во время первого разговора Джордан упомянул, что любит гольф, поэтому мы начали регулярно играть в него, подключив Дэнни, Джейсона и Джордана, друга Белфорта, который управлял похожей брокерской фирмой Monroe Parker в Вестчестере. Я был рад вернуться на поле впервые за более чем десять лет.

Возвращение в гольф также позволило мне возобновить общение с моим братом Джоном, который теперь воспитывал двоих маленьких пацанов, и они тоже увлекались этим спортом. Мы часто договаривались о встрече на игре, когда я приезжал туда по делам. Но гораздо важнее было то, что я намеренно занимался гольфом, чтобы ближе познакомиться с Джорданом и другими парнями из Stratton. Я знал, что они хотят использовать меня в своих целях, но и я преследовал те же цели. Они дебоширили и принимали наркотики как сумасшедшие, тогда как я ежедневно посещал собрания для наркозависимых и изо всех сил старался не сорваться. Я был способен ясно мыслить, насколько это вообще возможно, в то время как в их головах зачастую творилась полная неразбериха. Я знал, что во многих важных вопросах это давало мне преимущество.

В то же время я был очень неопытен, когда речь шла непосредственно о сделках. Когда я впервые связался со Stratton, я не знал, что они занимаются нелегальной деятельностью. Сделки проходили через Bear Stearns, поэтому во всем, что они делали, была видимость приличия. Я был уверен, что такой крупный инвестиционный банк не станет связываться с незаконными операциями, поэтому посчитал, что Джордан занимается легальной деятельностью или, по крайней мере, чем-то на стыке. Первая сделка, в которой я участвовал в качестве флиппера, была связана с Ropak Laboratories. Эта компания продавала наборы для тестирования на безопасность определенных лекарств и химических веществ; по крайней мере, я понял именно так. На самом деле никого не волновало, чем они занимаются. Я купил акции, которые до вывода на биржу стоили четыре доллара за штуку, а затем парни из Stratton делали свое дело. После того как ребята Джордана обзванивали и впихивали сделки клиентам с помощью искусных сценариев своего босса, курс повышался до двенадцати долларов за акцию. Как только цена достигала своего пика, я распродавал их.

В первый раз я заработал двадцать пять тысяч долларов всего за день. Я никогда в жизни не зарабатывал столько денег за один раз, и инвестировал их в свой бизнес. Благодаря этому какое-то время мог не беспокоиться о денежной наличности и получил капитал, в котором так отчаянно нуждался для развития бренда. Не проходило и дня, а я уже с нетерпением ждал следующей сделки.

И не притронулся ни к одной таблетке даже в разгар моих отношений со Stratton Oakmont; но не заблуждайтесь, я был не меньшим наркоманом, чем когда по полной закидывался колесами. Деньги стали для меня новой зависимостью, и в руках наркомана они не менее токсичны. Когда понял, что мы занимаемся незаконной деятельностью, уже попал в круговерть событий и при всем желании не мог покончить с этим.

Я мог бы сказать, что сожалею о содеянном, но это лишь пустые слова. Я сожалею о том, что был вынужден этим заниматься. И сожалею о том, что на тот момент деньги стали для меня главным в жизни. Теперь могу сказать, что деньги – это далеко не все, – лишь малая часть. Но тогда я твердо верил в это и как только подсел на этот наркотик, пытался достать его любыми путями.

Глава 4

Манжет

Манжет – деталь верха обуви, которая обхватывает лодыжку. Часто пришивается для дополнительного комфорта.

Несколько месяцев Ник и Сэл задерживали выплату моих комиссионных, что стало перерастать в большую проблему. Я давно потратил те одиннадцать сотен, которые использовал в качестве стартового капитала, и теперь вкладывал в расширение производства деньги, заработанные на продаже акций в Stratton. Без своевременных выплат у меня не было шансов остаться на плаву.

Я не собирался из-за этого терять свой бренд. Работал в обувном бизнесе уже не первый год и знал владельцев многих других фабрик, где мог бы заниматься своим делом. Я понимал, что это разозлит Ника и Сэла, но если они продолжат задерживать платежи, меня не особенно будут волновать их чувства.

Слухи о том, что я начал сотрудничество с другими фабриками, быстро дошли до моего прежнего руководства, которое просто отказалось продолжать совместную работу. Не помню, чтобы мы обсуждали мой уход, но уверен, такой разговор был. Самое главное, мы аннулировали наше деловое соглашение, и я мог свободно заниматься своим делом.

Весной 1990 года я перенес бо€льшую часть производства на небольшую фабрику в Квинсе, которая является штаб-квартирой компании Steve Madden уже на протяжении тридцати лет. На сегодняшний день это огромное офисное помещение, в котором работают сотни наших сотрудников, а также служба доставки. Напротив него расположено другое здание, где размещается наш отдел по маркетингу и финансам. В то время это было просто тесное производственное помещение с письменным столом, которое служило временным офисом. Здание, где он находился, было выполнено в стиле Тюдоров: будто его вырвали из какой-то сказки и бросили в центр производственной зоны Квинса. Это место выглядело не намного лучше старой и ветхой фабрики в Бруклине.

Я занялся коммерческой составляющей бизнеса, за которую прежде отвечали Ник и Сэл. Стал работать над производством своей обуви с владельцем фабрики Long Island City, Бенни. Наконец-то мне принадлежал весь бизнес, а не только права на разработку дизайна и бренд.

К тому моменту Миранда уже ушла, чтобы основать собственную компанию, и для создания новых моделей обуви мне требовался новый дизайнер. На эту должность я нанял Линду, а также предоставил работу еще нескольким сотрудникам сразу после того, как мы перенесли производство в Квинс. Сначала я взял в компанию девушку по имени Хоуп, с которой познакомился на Лонг-Айленде. Она работала в качестве моей ассистентки. Была очень мила и всегда стремилась мне помочь, но я не привык, чтобы персонал отчитывался передо мной, и не умел делегировать задачи другим людям. Бо€льшую часть времени она была предоставлена сама себе, так как я не давал четких указаний. Она часто сидела без дела, в чем виноват только я.

Я редко появлялся в офисе: то ходил на собрания наркозависимых, то разъезжал с Дэвидом по городу, продавая обувь из багажника Nissan Sentra. Это не меняло ситуации. В то лето я как-то раз приехал в офис после долгого дня, проведенного в душном салоне машины, и увидел, как Хоуп беззаботно загорает, лежа на отражателе, прямо на въезде в фабрику.

Я вышел из «Сентры», покачал головой и достал из левого кармана несколько купюр. Протянул ей деньги со словами: «Эта ситуация не идет на пользу ни тебе, ни мне». Я не винил Хоуп, но мне было ясно, что никогда не стану боссом, который способен дать своим сотрудникам четкие указания, что и как нужно делать. Я нуждался в самомотивированных людях вроде меня, которые прикладывали бы все усилия, чтобы выяснить, что необходимо сделать, а затем просто брались за это.

А значит, мне требовался новый помощник. Однажды за игрой в гольф с парнями из Stratton я обмолвился об этом. Пока мы ждали, когда Джейсон сделает свой удар, Грег, человек, отвечающий в компании за корпоративные финансы, сказал: «Венди, моя девушка, идеальная кандидатура на эту должность. Она когда-то работала в небольшой обувной компании под названием L. J. Simone». Мир тесен, и это касается не только обувного бизнеса, но и большинства отраслей. Я не был против того, чтобы нанять бывшего сотрудника компании, в которой когда-то сам работал.

Не прошло и недели, как мы встретились. Венди было всего девятнадцать лет, и она недавно переехала из Орегона. Во многом она все еще выглядела как девушка из пригорода, но была решительно настроена найти свое призвание и обосноваться на новом месте. Венди стильно одевалась, у нее были красивые зеленые глаза и крупные черты лица, которые придавали ее внешности немного экзотичности. Но меня больше впечатляло ее спокойствие и самообладание, что отлично сочеталось с моей безудержной энергией. Она понравилась мне сразу, как только я ее увидел, хотя мне даже в голову не приходило, что нас может связывать что-то, кроме профессиональных отношений.

Я нашел Венди только благодаря счастливой случайности. На протяжении многих лет мы сидели напротив друг друга за одним столом. За это время она стала не только помощником руководителя, но и представителем службы по работе с клиентами, офис-менеджером, секретарем и администратором – все в одном лице. В итоге она заняла должность исполнительного директора. Я с восхищением наблюдал за ее работой. Я был всего лишь предприимчивый делец, который создавал хорошую обувь, но зачастую грубовато вел себя с покупателями и постоянно попадал из-за этого в неприятности. Венди сглаживала все углы, держала меня в курсе происходящего, организовывала сложные процессы отправки и доставки и очаровывала каждого клиента своим постоянным участием. В то же время она сама проявляла инициативу, а также интуитивно понимала, что надо делать. Венди постоянно искала новые способы, как улучшить работу компании.

Брокеры из Stratton все еще ждали подходящего момента для того, чтобы вывести Steve Madden на рынок. Тем временем они порекомендовали мне нанять человека для управления финансами и познакомили с парнем по имени Арвинд Дхария. У нас было мало общего, что и требовалось. Он был математический гений, который систематизировал и узаконил все наши деловые сделки, придав неорганизованному стартапу менее разрозненный и гораздо более профессиональный вид. К моему большому сожалению, мы перестали выплачивать ежедневную зарплату наличными, так как Арвинд мастерски разбирался со счетами и накладными.

Мои самые первые сотрудники сыграли решающую роль в успешном развитии моей компании. Долгое время в штате работали только Венди, Линда, Арвинд, Дэвид и я. У каждого из нас были свои причуды, но каким-то образом мы стали отличной командой. Без их участия бренд Steve Madden не существовал бы в своем нынешнем виде или вообще не превратился в компанию.

Дэвид прошел путь от консьержа в доме, где я снимал квартиру, до моего личного водителя, а затем стал отвечать за транспортировку товаров и управление нашими складами. Тем временем Арвинд сделал из компании, которая расплачивалась с сотрудниками свертками купюр, крупную корпорацию, хотя мне кажется, по сути, мы так и остались напористым и неотесанным стартапом. Он работает финансовым директором в Steve Madden с 1992 года, когда эта должность мало что значила, и по сей день, когда такая работа очень высоко ценится. Что касается Венди… поговорим о ней чуть позже.

Линда, напротив, не задержалась в компании надолго, но благодаря ей мы разработали некоторые из самых культовых моделей того времени. После ухода от Ника и Сэла мы разработали дизайн, сшили и продавали под именем Steve Madden наши первые туфли, которые назывались Marilyn. Сначала я хотел сделать клоги. Когда-то я продавал их в Toulouse и Jildor, а затем придумывал разные вариации сабо во времена работы в L. J. Simone. Я носил клоги еще в колледже и всегда был к ним неравнодушен. По-прежнему люблю разрабатывать дизайн для сабо. Женщины носят их с платьями, юбками или брюками. Вы можете сделать их на высоком каблуке, на плоской подошве или платформе и при этом использовать всевозможные цвета и материалы. Но на этот раз я хотел создать нечто иное.

Сидя за небольшим столом, Линда делала наброски, а я дорабатывал дизайн, чтобы сделать его современным и женственным. Со временем мы создавали все меньше моделей с узким каблуком, постепенно переходя от классических моделей на блочном каблуке к более удлиненным конусообразным каблукам. Носок становился острее, придавая обуви обтекаемый, минималистичный вид. В итоге сабо стали больше похожи на босоножки. Зачастую люди не замечают разницы и употребляют эти слова как синонимы, но босоножки, как правило, имеют более высокий каблук, а клоги – платформу, которая более типична для сабо.

Спустя какое-то время я повернулся к Линде: «Готово. Взгляни-ка на это, – сказал я, вырывая прямо из ее рук бумагу с набросками. – Спереди, кажется, что это сапоги, но пятка останется открытой, – объяснял я, указывая пальцем на эскиз. – Это потрясающие туфли, – восторженно заявил. – Они станут настоящим хитом».

Что тут сказать? Я оказался прав. Назвал эту модель Marilyn в честь Мэрилин Монро, хотя это не совсем тот стиль, который она предпочитала. Просто подумал, что эти туфли выглядят очень привлекательно и должны быть заслуженно названы в честь настоящей женщины-мечты. Мы сделали первую пару Marylin в стенах этой небольшой фабрики в Квинсе. Сначала мы с Дэвидом поехали в швейный центр, чтобы купить кожу и другие материалы. Затем вернулись на производство и передали все, включая эскиз Линды, человеку, который занимался пошивом образцов. Они всегда делали прототипы шестого размера, которые я затем убирал в сумку и приносил в магазины. Когда мы получали заказ, то возвращались в наш крошечный офис и от руки выписывали счет.

Несколько месяцев образец Marylin занимал почетное место на приборной панели Nissan Sentra, пока мы с Дэвидом пытались продать эти туфли, объезжая город вдоль и поперек. Будучи в хорошем настроении, я закидывал ноги на консоль автомобиля и перекладывал прототип туфель на колени, ощущая запах кожи всю дорогу, пока слушал и подпевал песням в духе кантри, играющим по радио. Я был в таком восторге от Marilyn, что, приезжая в любой магазин, заражал им всех покупателей. С первого дня, как только эта модель появлялась на витрине, она стала пользоваться большим спросом.

Вначале мне повезло из-за небольшого количества конкурентов моего возраста, которые занимаются обувным бизнесом. Казалось, что все смекалистые молодые люди остались на Уолл-стрит, поэтому среди моих конкурентов в основном были компании, которые десятилетиями работали в этой сфере и не изменяли своим традициям: устаревающая мода для стареющих клиентов. Это позволило мне ворваться в эту сферу и внедрить революционные решения, хотя тогда такого термина не существовало. Я не был юнцом. Мне уже перевалило за тридцать, но по меркам обувного бизнеса я считался младенцем.

Индустрия моды ориентировалась исключительно на людей зрелого возраста, представителей элиты. Существовало два вида брендов: эксклюзивные и дорогие либо дешевые и дисконтные. Казалось, между ними лежит огромная пропасть, без промежуточных вариантов. Я заполнил эту пустоту благодаря тому, что начал создавать обувь для девушек поколения X, которые не могли себе позволить дорогие туфли или им просто не нравилась обувь из модных журналов.

Вскоре те самые девушки поколения X, которых я прежде останавливал на улице, чтобы спросить об их туфлях, стали покупать Marilyn. В тот момент я понял, что в нашей обуви есть что-то особенное и у нас есть все шансы построить бизнес, но понятия не имел, насколько далеко мы можем зайти.

В прошлом я создавал туфли, которые хорошо продавались, но эта модель стала моим первым настоящим хитом. Увидеть на улице девушку в туфлях Marilyn – все равно что услышать по радио песню в собственном исполнении. Хорошая пара обуви имеет много общего с музыкальным хитом. Благодаря похожему сочетанию искусства и коммерческой составляющей она также резонирует с эмоциями человека и создает то, что люди хотят видеть в своей жизни.

В тот год я установил большой стенд на ежегодной выставке обуви в Нью-Йорке. Вдохновленный примером L. J. Simone, я включал музыку и создавал атмосферу рок-н-ролла. Таким образом, хотел показать себя важным игроком на обувном рынке, хотя это не соответствовало реальности. Тем временем я ходил от одного угла стенда к другому, словно животное в клетке. И носился повсюду с ботинком в руке, так как хотел удостовериться, что каждый покупатель увидел образец, которым я больше всего восхищался в тот момент. Это сработало. Люди стекались к стенду и выстраивались в очередь, чтобы посмотреть на наши туфли и тут же оформить заказ. Невероятный успех.

Несмотря на большой спрос и приток дополнительных средств от моих сделок со Stratton, я все еще постоянно испытывал трудности с потоком наличности. Большинство тех, кто никогда не занимался собственным бизнесом, не понимают сути проблемы. Они видят людей, которые ходят в вашей обуви или покупают вашу продукцию, и думают, что автоматически означает наличие круглой суммы на вашем банковском счете что далеко от истины. Давайте очень быстро разберемся с данным вопросом.

К тому времени я принял на себя руководство фабрикой, поэтому все обязанности лежали на мне. Никто не оплачивал счета за материалы, работу сотрудников, арендную плату, – никаких денег. Допустим, мы получили огромный заказ от универмага на тысячу пар Marilyn. Прекрасно, но нам не заплатят, пока туфли не будут отправлены со склада и доставлены покупателю. Это значит, что нам требовалось иметь наличные средства на банковском счете, чтобы финансировать производство этой обуви, а не рассчитывать на то, что магазины оплатят счета.

Ситуация усугублялась. Выяснилось, что многие ритейлеры затягивают с оплатой. И как я должен поддерживать производство новых туфель для следующего заказа и платить сотрудникам? В довершение всего если магазин покупал слишком много пар обуви и не распродавал весь объем, то они имели право вернуть товар и получить обратно свои деньги. Но откуда взять эти деньги? Забыл упомянуть, я ведь еще должен на что-то жить: оплачивать арендную плату и покупать еду.

Все вышесказанное сводится к тому, что, несмотря на успех нашей продукции, мы находились в крайне стесненной финансовой ситуации. Разумеется, это привело меня обратно в Stratton. У этих парней дела с денежным потоком обстояли с точностью до наоборот. У них был избыток наличности, что они всячески старались скрыть. Оставшиеся деньги они тратили на яхты, автомобили, множество домов и на часы, которые стоили десятки тысяч долларов. Они не думали о завтрашнем дне.

В качестве дополнительной мотивации для брокеров Дэнни направо и налево рвал стодолларовые купюры и кричал во все горло о том, что, если их волнует парочка каких-то ничтожных сотен, они могут проваливать в McDonalds. Несмотря на то что эти парни явно выжили из ума, казалось, что где-то в одном из офисов Stratton у них растет денежное дерево. Такому искушению невозможно сопротивляться, по крайней мере не в моем случае.

Однажды ночью мне позвонил Джордан и спросил: «Есть планы на вечер?» Я ответил, что работаю, но он настойчиво заявил: «Встречаемся у реки на 34-й улице». Когда я приехал, меня уже ждал вертолет, на котором мы полетели в Атлантик-Сити, где ели стейки и лобстеров, а Джордан делал ставки и потерял по крайней мере пятьсот тысяч и глазом не моргнув. Тогда как я экономил каждый заработанный цент, чтобы сохранить бизнес. Поэтому был рад, когда мне предложили «сбрасывать» акции, покупая и продавая свою долю в день выхода компании на биржу, тем самым мгновенно зарабатывая по двадцать-сорок тысяч, которые мог инвестировать в свой бизнес.

Я бы сравнил эти сделки с решением пойти кратчайшей дорогой. В то время это помогло мне избавиться от проблем с денежным потоком, но, как часто бывает с обходными путями, это был не лучший способ достичь конечной цели. Если бы я мог вернуться в прошлое и сказать себе только одну фразу, то я бы посоветовал быть более терпеливым. Уверен, что с отличной командой и правильным продуктом мы добились бы успеха, не прибегая к обходным путям. Но никогда не знаешь этого наверняка.

По крайней мере, я серьезно относился к деньгам. Каждый заработанный цент я сразу вкладывал в развитие бизнеса, производство новых туфель и набор новых сотрудников. Мне невероятно повезло найти людей, которые, подобно мне, были одержимы своим делом, понимали, что я хотел сделать, и не возражали, что они должны работать 24/7, как это делал я.

Я не был на фабрике, только когда уезжал на собрание наркозависимых или заходил в универмаг, чтобы изучить потребности покупательниц. У меня не было свободной минуты, я безостановочно работал. Мне нравилось выстраивать бизнес, преодолевать препятствия и пробивать путь к успеху. Я уверен, что именно преданность своему делу помогла мне удержаться от наркотиков. У меня была цель и страсть, хотя, конечно, вы можете сказать, что работа, как и деньги, тоже своего рода мощный наркотик.

Однажды на наше утреннее собрание пришел парень, который обычно не появлялся в нашей группе, хотя он уже довольно давно завязал с наркотиками. Когда настал его черед поделиться своей историей, он рассказал о том, как в семидесятых занимался обувным бизнесом, но в итоге лишился его из-за своей зависимости. Он говорил о своих визитах в Европу и Азию, куда ездил, чтобы продавать обувь, и по пути прятал наркотики в сумку с образцами. Я понял, что обрел родственную душу.

Я подошел к нему после собрания и представился. Он пожал мне руку и сказал: «Меня зовут Питер». Я рассказал ему, что занимаюсь производством обуви, и пригласил его выпить с нашей группой чашечку кофе в Lanciani. Питер присоединился к нам, и мы начали проводить много времени вместе. Спустя некоторое время я попросил его стать моим наставником.

По выходным мы ходили по всем обувным магазинам в городе, где сидели и разговаривали, а я при этом размышлял о том, что подталкивало женщин покупать те или иные туфли. Это помогало мне понять тенденции будущего. Ни один эксперт моды не сказал бы большего. Сегодня прогнозирование трендов стало целой индустрией, но в моем случае этот старомодный метод всегда срабатывал.

Больше всего мне нравилось наблюдать за тем, как женщина примеряет мои туфли. Когда я видел, как они сочетаются с ее нарядом, то, как она ходит в них и смотрится в зеркало, я не только получал вдохновение, но и возможность под другим углом взглянуть на нашу обувь. Туфли волшебным образом оживали на моих глазах, когда покидали витрину и оказывались на ноге. На полке они стояли как неодушевленный предмет. Но как только их надевала женщина, они внезапно оживали, словно персонажи из мультика «История игрушек»: они дышали, разговаривали и приоткрывали завесу своего потаенного мира.

Я постоянно и безудержно работал, из-за чего оставалось мало времени на отношения с Паулой. Мы встречались пару лет, а затем я сделал ей предложение руки и сердца. На тот момент наши отношения были далеки от идеальных, и какое-то время ничего не менялось. Я хотел все наладить, но не знал, как это сделать. Я любил ее и думал, что нам пора пожениться. Возможно, это поможет исправить ситуацию.

Затрудняюсь сказать, что именно вызвало проблемы в наших отношениях, но это нечто, с чем я боролся всю свою жизнь. Разумеется, СДВГ сыграло свою роль. Но возлагать всю вину на это слишком просто. Правда заключается в том, что отношения – это единственная сфера жизни, которую мне никогда не удавалось собрать воедино.

Часть меня считает, что я заслужил отдых. Я пытался приносить людям пользу, и в большинстве случаев мне это удавалось. Но не могу избавиться от того внутреннего состояния, благодаря которому все это создал. С этим нужно смириться. Я не знаю меры. Излишне напористый, излишне эгоистичный, излишне серьезный в отношении работы, а также излишне много работаю. Это все едино. Я не оправдываю свое дурное поведение. Признаю, что иногда мог напортачить. Но, в конце концов, надо смотреть на итоговый балансовый отчет.

Мне нравилось проводить время с Паулой, хотя мы редко были вместе. Четыре мысленных экрана в моей голове не давали мне покоя и постоянно заставляли думать о чем-то: нашей текущей коллекции туфель, следующем показе обуви от Steve Madden, предстоящей сделке со Stratton, и, постойте, а что за туфли носит эта женщина? После помолвки мы продолжали отдаляться друг от друга. Наши отношения закончились еще до того, как компания Steve Madden добилась успеха.

Я не отрывался от работы даже для того, чтобы пережить наш разрыв. Был слишком заряжен на развитие своей компании. Вскоре нам предстояло открытие магазина Steve Madden. Я долгое время думал об этом. В то время лишь немногие дизайнеры обуви открывали собственные магазины. Еще во времена работы в Toulouse и Jildor я увидел, что для женского восприятия магазин играет очень важную роль. Его атмосфера в конечном итоге определяет то, на какую обувь падет выбор покупательницы. Единственный способ контролировать такие эмоции и подталкивать к покупке туфель моего бренда, а не конкурентов – это открыть собственный магазин. Кроме того, это идеальная возможность продемонстрировать клиентам сразу всю нашу коллекцию. Да и у покупателей отпала бы необходимость пользоваться услугами других магазинов, хотя мы все еще сотрудничали с ними и поставляли свою обувь.

Я хотел, чтобы наш первый магазин был уникальным и интерактивным, а не просто очередным обувным магазином, которые стоят на каждом углу. Для начала мы выбрали неожиданную локацию, а именно – место в Сохо. В этом районе, на юге от Гринвич-Виллидж, где я жил, десятилетиями располагались мастерские художников и склады. Здесь почти полностью отсутствовала жилая недвижимость и строилось очень мало торговых точек. Но со временем это место облюбовали туристы, которые приезжали, чтобы познакомиться с деятелями искусства и посмотреть художественные галереи. Вместе с этим для их обслуживания начали появляться первые рестораны и бутики. Довольно рискованное место для малоизвестного бренда, но я знал, что благодаря этому мы получим определенную репутацию на улицах той части города, где тусовались хипстеры.

Я хотел создать магазин с потрясающей атмосферой, где покупатели получают полный спектр ощущения от покупки. В современных торговых точках клиент в любое время может самостоятельно взять товар с полки и рассмотреть его поближе, но в то время это было что-то новое. Мы подобрали крутую музыку и разбили большой умиротворяющий сад прямо у входа. Магазин словно стал моим первенцем. Перед тем как мы распахнули двери нового магазина, я одержимо корпел над мельчайшими деталями – от витрин до персонала, который мы наняли для работы в торговом зале.

В день открытия, в мае 1993 года, я чертовски боялся, что мы не продадим ни одной пары туфель. Поначалу дела шли не лучшим образом. С тех пор Сохо стал крупнейшим центром для шопинга в Нью-Йорке, но тогда в этот район захаживало не так много людей. Наконец к нам зашла женщина и купила коричневые сапоги из замши с большой пряжкой на щиколотке. Последний раз я испытывал такое волнение и в то же время облегчение, когда потерял девственность. Мы по-прежнему шили обувь на фабрике в Квинсе, но перенесли офис, если его можно так назвать, в небольшой уголок нашего магазина в Сохо. Там стоял лишь письменный стол, за которым сидели я и Венди.

Мы и наши продавцы так много времени проводили вместе, что стали настоящей семьей. Несмотря на упорную работу, мы успевали и пошутить, и посмеяться. Мне нравилось там находиться и даже работать в торговом зале. Когда я видел покупательницу, то стоило мне один раз посмотреть на ее внешний вид, как уже мог догадаться о том, какую обувь она хотела бы купить. В течение всего дня мы с Дэвидом объезжали потенциальных клиентов и продавали нашу обувь, а после я просил его отвезти меня в наш магазин. Я проводил там еще несколько часов либо в качестве консультанта в торговом зале, либо помогая Венди разбираться со счетами и поставками обуви.

Благодаря встречам с нашими покупательницами в стенах магазина я получил более четкое представление о том, какие именно девушки выбирают нашу обувь. Я хотел знать о них все: какие фильмы они любят, какую музыку слушают, где покупают одежду и, самое главное, какие туфли они хотели бы носить. Мода постоянно меняется, и я был обязан идти в ногу со временем.

В 1990-е годы музыка и мода объединились в новом течении – стал популярен гранж. Современные девушки-подростки были крутыми бунтарками, которые ходили в трикотажных кофтах и брюках-клеш, как это было в 1970-х. Я хорошо знал эту эпоху, поэтому создавал туфли, соответствующие тенденциям того времени, но внешне более агрессивные, почти мужские, как у настоящих рок-звезд.

Первая модель таких туфель, которая произвела фурор, называлась Mary Lou, новая, переработанная версия Mary Jane, с большим закругленным носком, платформой в духе бэби-долл. Платья в этом стиле заняли свое место в стиле гранж. Вся красота туфель Mary Lou заключалась в том, что они отлично смотрелись с белыми кружевными платьями с оборками, которые девочки-подростки надевали в клубы, а также с рваными джинсами и сетчатыми колготками, что олицетворяло гранж.

Именно эти туфли я взял с собой в Stratton Oakmont, когда осенью 1993 года наша компания впервые вышла на рынок, уже спустя полгода после открытия первого магазина в Сохо. Дэнни попросил меня приехать утром, чтобы выступить перед брокерами из Stratton. Сам Джордан прославился тем, что вставал с микрофоном в руке перед этой бешеной сворой и подначивал их продать все паршивые акции той дерьмовой компании, которую они выводили на рынок в тот день. Я никогда не встречал такого харизматичного спикера. Он точно знал, что и как говорить, чтобы зарядить боевым духом парней и нескольких женщин из своей команды.

Мягко говоря, я не был столь блистательным и убедительным оратором, как он. Разумеется, я умел включать все свое очарование и харизму в работе с заказчиком или покупателем, да и с самим Джорданом. Но я не выступал перед большой публикой, не говоря уже о такой аудитории. Однако Дэнни сказал мне приехать. Он утверждал, что парней взбодрит мое появление и поможет продать им акции, а это означало дополнительную прибыль для компании.

Итак, я предстал перед ними с микрофоном в одной руке и Mary Lou в другой. Как я и предсказывал, когда мы только придумали дизайн, эта модель стала пользоваться большим спросом по всей стране. Эти туфли определили целевую аудиторию Steve Madden. Обычно нашу обувь выбирали молодые девушки, но многие женщины старше тридцати также покупали как Marilyn, так и другие наши модели. Однако туфли Mary Lou предназначались исключительно для подростков поколения X, и именно с их появления мы начали активно занимать этот рынок. Я чувствовал много общего с этими девушкам, которые также любили панк-рок, носили наши туфли и ощущали себя аутсайдерами. Может, я и не одевался подобно им, но чувствовал в них родственную душу. Был рад, что они стали главными покупателями нашего бренда.

Я наивно полагал, что брокерам из Stratton будет интересно об этом услышать. «Туфля, которую я держу, называется Mary Lou, – сказал я в микрофон как можно громче, чтобы меня услышали среди гула этой огромной толпы, которую не волновало, что я говорил. – Здесь действительно присутствует отсылка к классическим туфлям Mary Jane. Парни перекрикивались друг с другом, громко смеялись и по большей части игнорировали меня, но я продолжал говорить и демонстрировать образец этих туфель. – Видите этот большой, выпуклый носок? Именно он делает эту модель по-настоящему уникальной».

Внезапно я почувствовал удар в правое плечо. Туфля. Затем я ощутил, как уже другая туфля попала в мой живот, а за ней последовала еще одна – в грудь. Я инстинктивно увернулся еще до того, как осознал, что эти парни кидались моей же обувью. Я привез несколько пар туфель, чтобы они разобрали их и привезли домой своим женам или девушкам. Но их действительно не волновали ни мои слова, ни мои убеждения и даже то, какую обувь я делаю. Я был просто именем на бумажке, которую они могли продать.

К счастью, Джордан спас положение, выхватив микрофон и выступив со своей вдохновляющей речью, а я поспешил уйти оттуда как можно быстрее. Ситуация была странная, но меня это не особо беспокоило. Я простоял бы и весь день, несмотря на то что они кидались в меня туфлями, если бы это гарантировало больший заработок для моей компании.

Как и обещал Джордан, еще до IPO я получил примерно полмиллиона долларов в качестве стартовых инвестиций от нескольких парней из Stratton. Быстро потратил эти деньги на расширение производства. В обмен на потраченные средства первые инвесторы получили акции Steve Madden в момент вывода компании на рынок. В тот день акционерный капитал Steve Madden оценивался в пятнадцать миллионов долларов – просто смешная стоимость для компании с одним магазином и парой популярных туфель. Так все и прошло.

Stratton мог получить любую часть этих акций. Они руководили парадом, они же получали бо€льшую часть. Джордан решил сохранить 85 % акций. В день IPO они продали на бирже примерно половину из них – около 40 % акций компании. Оставшуюся часть они приберегли для себя, а 15 % достались мне.

Я понимал, что это неравноценный расклад. Учредитель должен иметь гораздо больше 15 % акций собственной компании. Справедливее было бы оставить хотя бы 30 %. Но я также отдавал себе отчет, что ни одна другая фирма не согласится выплатить мне сумму, необходимую для развития моего бизнеса, поэтому я согласился на то, что мог получить в тот момент. Уже тогда в моей голове созрел небольшой план мести. Назовем это «восстановление баланса».

Джордан формально не имел права владеть таким количеством акций, будучи андеррайтером ценных бумаг. Поэтому он попросил меня записать на мое имя 1,3 миллиона акций, хотя на самом деле они принадлежали ему. В совокупности они стоили четыре миллиона долларов, сегодня их оценили бы примерно в девяносто миллионов. Я рассматривал это в качестве страховки на случай, если Джордан решит украсть мою собственную компанию прямо у меня из-под носа. Несмотря на то что я согласился на его просьбу, не собирался ничего возвращать.

Спустя час после открытия биржи с помощью холодных звонков и агрессивной техники продаж брокеры из Stratton увеличили цену с четырех с половиной долларов за акцию до восемнадцати долларов. Конечно, их жесткая тактика обанкротила многих людей, которые инвестировали свои деньги в другие компании Stratton. Но Steve Madden отличался от них. Никто не ожидал, что мы станем успешной фирмой, в которую действительно стоит инвестировать – ни «Джордан, ни его брокеры, а в худшие времена – даже я. Если бы вы купили акции «Стива Мэддена» в тот день даже по завышенной цене и не стали перепродавать, то сегодня вы бы озолотились.

В течение трех часов я превратился из человека, который вечно переживал из-за денег, в настоящего мультимиллионера. Я будто выиграл в лотерею. Но большинство счастливчиков, которые срывали куш, подтвердят, что мечты и реальность – это разные вещи. Я знал, что Stratton проводил манипуляции с акциями и все выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, но убедил себя, что у этой медали две стороны. Возможно, с точки зрения морали не очень правильно, но это не было совсем противозаконно.

В глубине души часть меня понимала, что это чушь, но благодаря этой мысли я мог спать по ночам, а также использовать полученные средства для интенсивного развития компании и достижения новых высот. В свою очередь это принесло доход тем невольным вкладчикам, которые инвестировали в мою компанию, и обеспечило деньгами быстро растущий штат сотрудников и их семей. Разве это аморально?

Это были легкие деньги, но они предоставляли огромные возможности для компании. Я честно признаю это. Однако в итоге мне это дорого обошлось. Я заплатил за это, и не только деньгами.

Глава 5

Союзка

Союзка — деталь верхней части обуви, закрывающая тыльную поверхность плюсны стопы.

«Стив, почитай эту книгу», – сказал Джо Карвелли, один из покупателей, который подошел ко мне и предложил взять книгу, пока я прохаживался вокруг стенда Steve Madden во время обувной выставки. Он владел двумя обувными магазинами в Хэмптоне. Я положил образцы туфель, которые держал в руках, на полку и посмотрел на заголовок: «Рожденный разрушать».

«Очень смешно», – ответил я Джо, оглядываясь по сторонам, чтобы увидеть реакцию покупателей на нашу новую коллекцию. Стенд был переполнен людьми, что всегда считается хорошим знаком. «Нет, я серьезно, Стив, – сказал он, настойчиво протягивая книгу. – Ты мог бы написать такую же книгу… кто-то другой мог бы написать то же самое о тебе. Почитай, она того стоит, поверь».

«Ладно, уговорил!» – Я взял книгу под мышку, чтобы только отделаться от него. Но название меня заинтриговало. «Рожденный разрушать» – первая книга о СДВГ для широкой аудитории. До этого лишь немногие психологи воспринимали этот диагноз всерьез, а большинство людей считали это простой выдумкой или тем, от чего страдают лишь единицы. Эта книга помогала по-новому взглянуть на СДВГ – как на настоящий диагноз, который затрагивает многих детей и взрослых.

Я провел всю ночь, жадно проглатывая страницу за страницей. Я почувствовал, что впервые полностью понимаю свое внутреннее состояние. Испытывая одновременно боль и облегчение, я за один раз увидел весь перечень симптомов, в которых винил себя всю жизнь: небрежность, проблемы с концентрацией внимания, приступы гнева, все, что негативно сказывалось на моих отношениях с миром… я мог подписаться под каждым словом. Разумеется, этот диагноз проявляется у людей по-разному, но эта книга доказала, что у меня был классический и неоспоримый случай СДВГ. Я больше не задавался вопросом о том, есть ли у меня этот диагноз. Теперь меня интересовало то, как с этим жить.

Я начал проходить психотерапию примерно в то время, когда покончил с употреблением наркотиков. Я попросил психотерапевта, к которому хожу до сих пор, протестировать меня на наличие СДВГ. Она согласилась и обнаружила у меня почти все симптомы, после чего назначила мне официальное обследование и диагностику. Но в день назначения я отменил запись к врачу. Я отчетливо понимал, что страдаю от СДВГ, но также знал, что не стану принимать рекомендуемые препараты, если мне официально диагностируют этот синдром. В таком случае какой смысл проходить обследование?

Я хочу кое-что объяснить: при СДВГ назначают амфетамины, вызывающие привыкание, влияющие на настроение и стимулирующие нервную систему. Сейчас я понимаю, что амфетамины воздействуют на кору головного мозга, чтобы человек лучше концентрировал внимание, которое, в моем случае, распылялось на множество вещей. Скорее всего, лечение действительно принесло бы результаты, особенно когда я был ребенком. Мои попытки самолечения наркотиками и алкоголем чуть не закончились смертью. Однако теперь я покончил с зависимостью и не хотел принимать какие-либо препараты, затуманивающие сознание. Кроме того, я наконец осознал, что именно наличие СДВГ стимулирует и аккумулирует в моей голове неисчерпаемый творческий потенциал.

Конечно, оно причиняло вред. В первую очередь когда речь шла об отношениях, но это касалось и других аспектов. Бо€льшую часть времени мне было трудно следить за нитью разговора. Я легко терял концентрацию, пропускал встречи и не умел планировать. Явные симптомы СДВГ. С другой стороны, я одновременно удерживал в голове полдюжины мыслей и одновременно следил за всеми сюжетными линиями на четырех мысленных экранах в моей голове. Если бы я сократил количество таких экранов до одного, то, возможно, стал бы более спокойным и сосредоточенным, но я боялся, что не смогу также проактивно действовать.

Идеи, словно фейерверки, вспыхивали в моей голове каждые две секунды, на меня обрушивалась череда нескончаемых мыслей о том, кого я должен нанять, как увеличить продажи, какой дизайн разработать для следующей коллекции и так далее. Конечно, этот поток мыслей время от времени надоедал и лишал каких-либо сил. Иногда я негодовал, почему я таким родился. Но в остальное время я видел, насколько это помогает мне одновременно заниматься множеством дел.

В условиях быстроменяющегося рынка нескончаемая череда множества идей помогала мне идти в ногу со временем. Это часто вызывало недовольство у моих сотрудников. Стоило нам прийти к взаимному решению делать туфли на танкетке, как я прерывал разговор и предлагал вариант с ковбойскими сапогами. Однако такой подход помогал нам прогнозировать тенденции и успевать за быстроменяющимися потребностями покупателей. Мы стали известны как компания, которая стремительно выводит свой товар на рынок, что произошло во многом благодаря интенсивной скорости, с которой в моей голове появлялись новые идеи и мысли.

Я компенсировал недостатки СДВГ так: нанимал профессионалов своего дела, которые занимались тем, в чем я совершенно не разбирался. Успешные предприниматели скажут вам: если у вас есть слабые стороны, найдите сотрудника, который сможет выполнять эту работу за вас. Я неосознанно поступал так на протяжении многих лет. Кроме того, я придумывал небольшие хитрости, позволяющие мне выполнять работу максимально эффективно.

Теперь я понимал, что пачка купюр, которую я носил в кармане для выплаты сотрудникам, на самом деле была способом справиться с СДВГ. Именно поэтому я испытывал проблемы с оплатой счетов. Мой ужасный опыт вождения, даже в здравом уме и трезвой памяти, также отчасти был результатом проблем с концентрацией. Благодаря привлечению новых сотрудников: Дэвид – для вождения автомобиля, Арвинд – для управления финансами и Венди – для организации работы компании, – я смог избавиться от лишнего напряжения и сосредоточиться исключительно на своих идеях.

Когда нам удалось получить необходимое финансирование, в первую очередь я начал активно нанимать больше талантливых людей, что позволило мне полностью посвятить себя разработке нашей продукции. Среди новых сотрудников была Рэйчел, дизайнер обуви, которая стала моим главным соавтором. Она до сих пор работает в моей компании. Я впервые встретил Рэйчел на обувной выставке, когда она подошла к нашему стенду. В то время она работала в фирме, которая собирала информацию о популярной обуви, а затем передавала полученные данные Payless или J.C. Penney [12] для последующей продажи на более крупный рынок. Своего рода шпион от мира обуви.

У меня не возникло никаких подозрений, потому что Рэйчел, с ее медно-рыжими волосами и модной одеждой в духе рок-н-ролла, выглядела как многие сотрудницы моей компании. Она закурила сигарету прямо в центре нашего номера в отеле «Плаза». «Мне нравится ваша энергетика, – сказала она. – Вы создаете ультрасовременные туфли. Лично мне они отлично подходят. Все бы отдала, чтобы работать на вас».

Сразу после того, как я нанял Рэйчел, мы очень быстро сработались и начали совместно создавать великолепные туфли. Когда мы работали в офисе и у нас появлялась идея, мы сразу делали набросок, отправляли эскиз для пошива туфель на фабрику в Лонг-Айленде, а затем незамедлительно размещали их в собственном магазине. Таким образом, мы тестировали новый дизайн обуви, чтобы увидеть реакцию покупателей, прежде чем начнем более масштабное производство этой модели.

Иногда я звонил Рэйчел из магазина в Сохо и описывал новую идею дизайна, которая пришла мне в голову, когда я увидел, какие туфли надеты на одной из покупательниц в магазине. После чего Рэйчел рисовала эскиз, на фабрике делался прототип, и она привозила его в магазин. Я либо одобрял его, либо нет. Со временем она стала лучше понимать мои вымученные описания дизайна туфель, а те образцы, которые она приносила, более точно соответствовали моей первоначальной задумке. По мере расширения производства скорость вывода новой продукции на рынок еще была важна. Это сыграло нам на руку даже в 1994 году.

Несмотря на преимущества, которые давало наличие собственной фабрики, я понимал, что мы можем значительно расширить производство, если начнем импортировать обувь в другие страны. Я нанял консультанта, чтобы он помог мне найти подходящего человека для этой задачи. «Мне нужен тот, кто отлично разбирается в процессах импорта, – говорил я, когда мы ели стейк в итальянском ресторане Barolo на Вест-Бродвей, рядом с нашим магазином. – Человек вроде Джона Бэзила». Джон, который был старше меня на несколько лет, последние годы работал в L. J. Simone. После моего ухода из компании он успешно развивал бизнес за пределами страны.

Консультант, Стив Дрешер, полностью оправдал стоимость своих услуг одним-единственным предложением: «Тогда почему бы не нанять Джона Бэзила?» Мне даже в голову не приходило это сделать! Несмотря на то что я был опытным дельцом, я все еще не научился мыслить глобально. Я рос в постоянном страхе бедности, который прочно засел в моей голове. Мне часто казалось, что скоро меня настигнет неминуемый крах, и я часто носился как угорелый. Мое постоянное беспокойство не давало мне расслабляться и оберегало от опрометчивых решений в отношении компании. Я был начеку, что само по себе хорошо, но это усложнило бы дальнейшее развитие производства, если бы я не окружал себя людьми, которые помогали мне мыслить более масштабно.

Я принял одно из самых лучших решений в жизни, когда нанял Джона Бэзила управляющим оптовой торговлей. Он стал главной движущей силой, благодаря которой наша компания вскоре поднялась на новый уровень своего развития. При этом мы постоянно спорили. Меня сложно было переубедить, я все еще придерживался старого подхода к продажам и не хотел делать крупные заказы. Джон придерживался иного мнения. Он был из тех парней, которые способны за один день либо колоссально расширить бизнес, либо вылететь из него. Мы, словно черепаха и заяц, почти ежедневно выясняли, кто первый достигнет финишной черты: медленный и стабильный либо быстрый и яростный участник.

Я признаю, что мой консервативный подход иногда сказывался на репутации бизнеса – нас не воспринимали всерьез. Джон ездил по Бразилии и Мексике в поисках новых фабрик для дальнейшего сотрудничества. Мы с Рэйчел продолжали заниматься дизайном обуви на производстве Long Island City, а затем отправляли выкройки на заграничные фабрики и импортировали готовую обувь. После того как мы прошли весь процесс заключения договора с новой фабрикой, а затем разместили заказ всего лишь на шестьдесят пар обуви, они просто пришли в ярость. И не без причины. Мы старались изо всех сил убедить их, что в итоге мы станем выдающимся молодежным обувным брендом в США. Но до того как это произошло, мы заказывали небольшие тиражи обуви, что вызывало недовольство, и нам часто приходилось переходить с одного места производства на другое.

Тем не менее шить обувь за границей было выгодно, так как производительность иностранных фабрик во много раз превышала нашу результативность. Вначале я с трудом мог смириться, что из-за промышленного масштаба наша обувь, прежде шитая на заказ, потеряет свою индивидуальность. Когда вы покупали туфли, которые мы шили на своей фабрике, из-за их грубоватой текстуры у вас создавалось ощущение, что это ручная работа, и я считал это классной фишкой. Первая импортная партия обуви показалась мне слишком идеальной и однообразной. Однако я понимал, что для дальнейшего развития компании нам необходимо наладить оптовое производство. Я смирился с этим, а после того как привык к массовому производству обуви, осознал, что именно так она и должна была выглядеть. Кроме того, операции по производству обуви за рубежом были гораздо понятнее. Мы не переживали из-за оплаты отдельных материалов, труда рабочих и страховки, мы просто покупали и продавали обувь. Всё просто.

Но мы с Джоном слишком часто сталкивались лбами. Я решил нанять молодого парня, Марка Янковски, который работал на одного из наших крупнейших заказчиков в Сент-Луисе, компанию Edison Brothers, сейчас ее уже не существует. Я чувствовал в нем родственную душу. Он был одним из немногих моих ровесников, работающих в обувном бизнесе, которые, как и я, излучали неуемную энергию. Я знал, что он отлично подходит для нашей компании.

Проблема заключалась в том, что я должен был найти способ переманить Марка у его работодателя, не разозлив и не потеряв его при этом в качестве нашего клиента. Каким-то образом мне удалось убедить Марка уйти с его работы. Я пообещал, что через пару месяцев позвоню его прежнему руководителю и объясню появление в нашей компании его старого сотрудника своим желанием помочь в ситуации, когда тот испытывал трудности с поиском новой работы. Я не собирался идти на попятную и очень удивился, когда Марк согласился с моим планом.

Он принял мое предложение и уволился. Вскоре после этого мы с Марком и Джоном отправились на разведку в Италию. Мы часто приезжали в Европу и Южную Америку, где я постоянно ходил с опущенными глазами, разглядывая женскую обувь. Мы считали, что для Марка будет безопаснее присоединиться к нам, когда там не будет никого из представителей Edison Brothers, но, должно быть, кто-то все-таки увидел нас вместе и сдал.

После возвращения в Штаты мне позвонил глава Edison Brothers и отменил все заказы. Они приносили примерно треть нашей выручки, но в одно мгновение отказались от дальнейшего сотрудничества. Это был сокрушительный удар для начинающей компании. По сей день я без зазрения совести периодически напоминаю Марку о том, во сколько он нам обошелся.

К счастью, результаты очередной поездки за границу полностью покрыли упущенную выгоду и даже превзошли ее. Во время путешествия по Северной Италии в 1994 году я заметил, что многие женщины ходят в потрясающих кожаных пенни-лоферах. Несмотря на то что это была классическая модель лоферов, представленная на рынке уже не первый год, в США на тот момент лишь единицы носили подобную обувь. Я увидел в этом новую возможность.

Я привез несколько пар ботинок в Америку, и мы с Рэйчел сразу же начали адаптировать их дизайн в соответствии с принятой концепцией стиля в Steve Madden. Мы добавили наборный каблук и слегка заостренный нос, как в туфлях Marilyn. После этого мы отправили эскиз нового дизайна пенни-лоферов на нашу бразильскую фабрику и в итоге получили прекрасный результат.

Благодаря этой модели последующие пару лет наш бренд стал пользоваться огромным спросом. У каждой старшеклассницы Америки обязательно должна была найтись такая пара лоферов. Мы по-прежнему создавали обувь для бунтующих подростков, которые ощущают себя аутсайдерами, но теперь обувь Steve Madden покупали также популярные среди своих сверстников девочки-подростки. При создании следующей коллекции мы придумали еще более сумасшедший дизайн, увеличив высоту платформы и ширину каблука, а также сделали более выпуклый носок. Они выглядели в стиле гранж. Девочки-подростки полюбили такие туфли, так как они выделялись на фоне школьной формы. Они продолжали сохранять свою актуальность и в 1990-х годах, когда мелькали во множестве фильмов и телешоу, таких как «Бестолковые» или «Друзья».

Благодаря Джону в течение этого времени нам удалось полностью удовлетворить безумный спрос на нашу обувь. Несмотря на разногласия, мы были в равной степени одержимы тремя вещами: продукцией, скоростью и продажами. Джон был также эффективен, как и я, только в других вопросах. Он многое рассказал мне непосредственно об обувной индустрии, и я был рад возможности задавать ему любые вопросы.

Опыт работы в «Л. Дж. Симоне» подсказал мне нанять Джона и сделать его партнером. И я достойно вознаграждал его за труд и экспертные знания. Тем не менее с самого начала наши отношения были натянуты не только из-за споров по поводу размера заказов. Независимо от того, сколько денег или свободы в действиях я ему давал, решения, как владелец компании, принимал я. С этим фактом оставалось только смириться, поэтому со временем Джона все сильнее беспокоило это обстоятельство. Он прикладывал все усилия для дальнейшей работы с фабриками, а затем в дело вступал я и настаивал на том, чтобы мы заказывали не настолько большие партии товара, как он рассчитывал, это выводило его из себя. Но, в конце концов, решение принимал я.

За время своей карьеры я часто сталкивался с подобной реакцией. Мои сотрудники ежедневно занимаются работой, на выполнение которой уходит множество часов, поэтому когда наступает черед принять финальное решение и оно не в их пользу, то они начинают возмущаться. Я понимаю такую реакцию, но за все риски отвечаю только я, а значит, и решения принимать должен я один. На моем столе есть табличка с надписью «Фишка дальше не идет» [13], и видит бог, это чистая правда.

В каждой компании должен быть лидер, но это не значит, что я ставлю под сомнение чью-то работу или контролирую каждый шаг своих сотрудников. Мне потребовалось тридцать лет, чтобы научиться отпускать ситуацию. Есть тип людей, которые просто не могут работать по найму. Я усвоил это. Ведь я именно такой человек. Однако сделал вывод, что когда у сотрудника появляется подобная реакция, то вместо того, чтобы несчастным ходить на работу в офис моей компании, ему лучше найти себе должность по душе.

Спустя годы я воспользовался примером, который узнал из одной книги про Голливуд. При увольнении руководителя студии ему, как правило, предлагают заключить договор на видеопроизводство, чтобы он мог остаться на съемочной площадке и снять собственные фильмы. Это изящный способ выйти из ситуации и при этом сохранить лицо. Таким образом, я помог Джону открыть собственный бизнес и заказывал у него обувь. Наше расставание прошло без всяких обид.

Тем не менее на тот момент Джон помог мне увидеть полную картину работы компании и продолжить ее развитие. Марку никогда не удавалась роль посредника, но он стал важным сотрудником нашей команды по другим причинам. В 1995 году, когда наши пенни-лоферы на платформе стали популярны по всей стране, мы открыли второй розничный магазин почти в центре Нью-Йорка. В качестве следующего шага мы планировали открытие магазинов в торговых центрах.

В то время самой большой популярностью в Нью-Йорке пользовался торговый центр Roosevelt Fields, поэтому мы хотели начать именно с него. Единственная проблема заключалась в том, что они не отвечали на наши звонки. На обувь бренда Steve Madden был большой спрос, но наш розничный бизнес был слишком мал, чтобы арендодатель пошел нам навстречу. Я был вынужден искать иные пути, чтобы продавать обувь в этом торговом центре. Одним из наших заказчиков выступала сеть магазинов Shoe Box, которые задолжали нам приличную сумму денег за поставку проданной обуви. Мы пытались взыскать этот долг в течение нескольких месяцев. Выяснилось, что у Shoe Box открыто два магазина в Roosevelt Fields. Я убедил владельца передать мне один из договоров аренды в качестве оплаты долга.

Это была большая победа, но чем чаще нам улыбалась удача, тем сильнее я нервничал. События развивались стремительно, и я не хотел, чтобы наш успех оказался мимолетным явлением. В тот год я купил себе две пары ковбойских сапог: черную и зеленую. Кажется, что это пустяк, но для меня это было настоящее расточительство. Я никогда не тратил деньги на себя и со времен колледжа так и не разжился вещами. Спустя пару дней меня настолько пожирало чувство вины, что пришлось вернуть одну пару сапог. Я не изменился в этом отношении. Не хочу покупать за сто баксов новые солнцезащитные очки, зная, что в итоге потеряю их.

Мне ужасно не нравится тратить деньги впустую. Возможно, причина кроется в заниженной самооценке или в глубоко укоренившемся желании сэкономить или во всем вышеперечисленном.

Я также не торопился нанимать новых сотрудников. Вся моя семья теперь жила во Флориде, и Люк полностью оказался во власти своей зависимости. У нас был склад во Флориде, поэтому я устроил туда на работу Люка, надеясь, что стабильность ему не повредит. В тот момент я еще не знал, что у моего брата Джона появились проблемы с алкоголем. Я встречался с ним гораздо чаще, чем с Люком. Когда мы виделись во время игры в гольф или когда я навещал его семью во Флориде, он умело скрывал свою зависимость.

После закрытия Madden Securities Джон стал работать на фондовом рынке. Казалось, дела у него шли в гору, но заработок был нестабильный. Во время редких встреч с родителями я видел, что они переживают за него. Они всегда гордились своим сыном, но теперь все изменилось.

Мои родители никогда не говорили про мой успех, но наверняка знали, что я нашел свое место в жизни. Время от времени отец интересовался, могу ли я устроить Джона на работу в свою компанию. «Разве у вас не найдется для него подходящей должности?» – спрашивал он. Но мне казалась немыслимой идея нанимать сотрудника, в котором мы не нуждались, даже если дело касалось моего старшего брата.

В день открытия магазина в Roosevelt Fields я хотел удостовериться, что все полностью готово, поэтому работал с Марком в торговом зале. «Спорим на сто баксов, что сегодня мы не заработаем больше десяти штук», – сказал я. Поймите, десять тысяч – это приличные деньги, но мне необходимо было убедиться в том, что наши высокие ожидания оправданны.

«Стив, я проработал здесь несколько недель, – ответил Марк. – И вижу, как многие девушки с нетерпением ждут открытия магазина. Меньше десяти тысяч мы точно не заработаем». Мы заключили пари и закончили с проверкой витрин. Вскоре настало время открытия, и когда я подошел к входу, чтобы открыть двери, – передо мной предстало удивительное зрелище. В холле выстроилась целая очередь девушек, которая простиралась за пределы трех соседних магазинов. Мы заработали десять тысяч еще до полудня.

С этого момента нам приходилось каждые выходные сдерживать толпу покупательниц, которые приходили в наш магазин в Roosevelt Fields. Вы будто попадали в самый крутой клуб города. Я работал в торговом зале, общаясь с клиентами, а Марк играл роль швейцара, поочередно впуская новых покупательниц. Разумеется, наш успех заметили и другие торговые центры этого района. Теперь мы получали множество предложений об аренде, а не наоборот. Марк автоматически стал директором по розничной торговле и начал открывать все больше магазинов по всей стране.

Работа в торговом зале в Roosevelt Fields помогла мне лучше понять наших покупателей. Изначально мы ориентировались на создание обуви для подростков, но при этом заметили, что женщины в возрасте пятидесяти лет, которые проживают в центральных районах, также с удовольствием носят нашу обувь. В районах Западного и Восточного побережья, где мы прочно зарекомендовали себя как бренд для подростков, дело обстояло иначе, к нам приходило крайне мало клиентов старше тридцати лет. Мне нравилось, что наша целевая аудитория – это молодежь, но я также хотел, чтобы по мере роста компании мы расширили сегмент наших покупателей. Я был уверен, что зрелые женщины из Нью-Йорка и Лос-Анджелеса полюбят нашу обувь, если предоставить соответствующий ассортимент.

Когда в магазин приходила мама, чтобы купить обувь для своих девочек-подростков, я всегда показывал ей туфли, которые, на мой взгляд, отлично бы сидели на ее ноге. «Эта пара туфель будет прекрасно смотреться на вас», – говорил я, но в большинстве случаев они сразу начинали возражать. «Нет, нет, это для моих девочек, а не для меня», – отвечали они.

Я понял, что эти женщины стеснялись покупать нашу обувь, потому что мы были известны как бренд для девочек-подростков. На тот момент я еще не придумал решения этой проблемы. Разумеется, я не хотел отбить интерес у наших постоянных покупателей среди молодежи, продавая обувь их мамам, которых также планировал привлечь в качестве наших клиентов.

Я все еще проявлял осторожность, но постепенно начал осознавать весь потенциал нашей компании. Я был одержим дальнейшим развитием бизнеса и осуществлением этой мечты. Это означало, что нужно продолжать сотрудничество со Stratton. Для масштабирования компании было вполне достаточно семи миллионов долларов, но на развитие компании всегда можно потратить еще больше денег, так же как и наркозависимому всегда хочется больше. Появлялось больше магазинов, больше сотрудников, а значит, требовалось больше денег.

Кроме того, к этому времени парни из Stratton уже привыкли, что я соглашаюсь на их просьбы приобрести для них акции до выхода последних на рынок. Я не святой, но и с Джорданом шутки плохи, поэтому я всегда прекрасно понимал, что если перестану играть по его правилам, то будут последствия. Скажем прямо, я подсел на эту работу. Я следовал всем ступеням программы по реабилитации и не употреблял наркотики. Однако, оглядываясь назад, я понимаю, что просто заменил зависимость от наркотиков на деньги. Сейчас это ясно как день, но в то время, находясь в гуще событий, я об этом и не догадывался.

Более того, мы с Джорданом стали хорошими друзьями. Когда он не накачивался наркотиками, то становился отличным ментором и всегда мотивировал поднажать и масштабировать свой бизнес. Stratton по-прежнему купались в деньгах. Однако среди всех компаний, которые они вывели на рынок, Steve Madden стали единственной фирмой, чьи акции действительно взлетели. Люди, купившие наши акции на IPO, могли продать их и получить прибыль. Это полностью контрастировало с тем, как Stratton проводило большинство сделок. Я думаю, что Джордан гордился этим успехом. Наличие акций компании Steve Madden в портфеле Stratton обеспечивало им необходимую видимость легитимности.

Помимо всего прочего, мы отлично поладили. Джордан мог позвонить мне, и мы сразу запрыгивали в частный самолет, чтобы отправиться на лучшие поля в стране для игры в гольф. Разумеется, самолет зачастую был полон элитных проституток и наркотиков, которых хватило бы, чтобы убить не одного слона, но я всегда держался в стороне от этого. Я получал достаточно кайфа от работы и денег.

Мы с Джорданом часто тусовались с Брайаном Германом, который руководил собственной брокерской фирмой Monroe Parker, находящейся в Вестчестере и выглядевшей как младший брат Stratton Oakmont. Брайан предложил мне поработать в качестве флиппера и для его фирмы, благодаря чему я заработал еще около двадцати тысяч. Я плавал в бассейне с акулами бизнеса, по-прежнему убеждая себя, что я барракуда, хотя на самом деле просто пытался остаться на плаву. Джордан, Дэнни, Брайан, Джейсон и я играли в гольф по всей стране, а на выходные улетали в Ки-Ларго и устраивали вечеринки на яхте Джордана. Они считали это весельем, а я – работой.

Я постоянно думал о новых сделках, новой модели туфель, новом приливе кайфа, новом подтверждении того, что меня ценят и я приношу пользу. Если я не играл в гольф с парнями, то бо€льшую часть выходных проводил в наших магазинах, разговаривая с покупателями и мотивируя персонал. В субботу утром я обычно вылетал в Детройт, целый день проводил в торговом зале одного из наших магазинов, в воскресенье летел с той же целью в Чикаго и в ту же ночь возвращался домой. Иногда я проводил все выходные в одном из наших магазинов: в Сохо или в торговом центре Roosevelt Fields. Вся моя жизнь была посвящена компании, и я наслаждался каждой минутой.

К тому времени я отправлял своих разведчиков по всему миру, чтобы искать многообещающий дизайн обуви, который в последующем мы адаптируем и создадим туфли бренда Steve Madden. Я шел по коридору нашего здания в Лонг-Айленд-Сити, когда на подходе к моему офису ко мне подошел один из таких разведчиков. Он держал в руках туфлю, которую увидел на фабрике в Испании. Это были обыкновенные сланцы с верхом из эластичной ткани.

«Ух ты, здорово», – сказал я, сбавляя шаг, чтобы внимательно рассмотреть их чуть ближе. Я крутил сланцы в руках и восхищался их гениальной простотой. Я сразу понял, как мы изменим эту модель, чтобы придать ей традиционный вид Steve Madden: добавим большую платформу и расширим носок. Это была бы идеальная летняя обувь для всех девушек, которым нравились наши лоферы. «Они будут пользоваться огромным спросом», – сказал я разведчику, прежде чем повернулся к нему спиной и понес образец Рэйчел.

Шлепанцы, которым мы дали название Slinky, стали моделью обуви, которая принесла нам первый миллион долларов. В то лето казалось, каждая девушка в Америке ходила в шлепанцах Slinky, в носовой части виднелись накрашенные ногти, а задняя часть шлепанцев приятно касалась подошвы ног.

Часто звучит слово «культовый». Возможно, я использовал его в этой книге уже множество раз. Но это слово идеально описывает то, какое влияние Slinky оказали на обувную индустрию. Если вы парень или слишком молоды, чтобы помнить о таких вещах, спросите об этом любую женщину, которой в 1996 году было от двенадцати до сорока лет, и я уверен, она поделится с вами ностальгическими воспоминания о своем знакомстве со Slinky. Покупателям нравилась наша обувь, мы зарабатывали деньги, и я был в восторге от такого успешного сочетания творчества и торговли – то, о чем я всегда мечтал.

Но радость от успеха вскоре утихла из-за туч, нависших над Stratton и, вероятно, всеми лицами, вовлеченными в их дела. Я не знаю, когда федералы связались с Джорданом и когда он фактически начал с ними сотрудничать. Наверное, какое-то время они вставляли палки в колеса его компании, но для меня стало неожиданностью, когда в 1996 году они закрыли Stratton Oakmont, отстранив Джордана и других брокеров от торговли ценными бумагами. Все эти деньги, запал, амбиции и жадность внезапно испарились. Оказались пшиком. В это с трудом верилось.

На тот момент никому еще не предъявили официального обвинения, но это был лишь вопрос времени. Я старался не думать об этом, но во мне поселился страх, что придется расплачиваться за все те сделки, которые я заключал с ними. Этот страх усиливался день ото дня. Что сделано, то сделано. В тот момент мне ничего не оставалось, кроме как жить в привычном ритме и надеяться на то, что я не попаду под обстрел.

По иронии судьбы комиссия по ценным бумагам закрыла именно Stratton Oakmont, потому что к тому времени, помимо них, открылись десятки подобных контор. Они задали эту тенденцию и добились наибольшего успеха на этом поприще, но они далеко не единственная фирма, которая использовала похожие схемы. Джордан проявил смекалку и сразу понял, что, делая ставку на мусорных акциях других брокерских компаний, он все еще сможет получить прибыль от индустрии, которую построил. У него остался секретарь, но не было рабочего места, поэтому я предоставил ему офис в нашем здании Long Island City. Он занимался игрой на понижение: брал в кредит ценные бумаги и продавал, понимая, что во время вывода акций на биржу их стоимость, скорее всего, будет завышена и он сможет выкупить их позже, чтобы покрыть позаимствованную сумму по более низкой цене.

Некоторые сотрудники чувствовали неловкость в присутствии Джордана. Но что мне оставалось делать? Я заключил сделку с дьяволом, и теперь дьявол ходил по моему офису, размахивая клюшкой для гольфа и читая проповеди о том, как я должен вести свой бизнес. Когда Джордан не был под кайфом, мы отлично проводили время. Но он злоупотреблял наркотиками и, как правило, к полудню был уже сам не свой. Я брал его с собой на собрания наркозависимых, чтобы помочь ему покончить с зависимостью, но эта привычка не прижилась. Я не виню Джордана. Нависающая угроза попасть за решетку – плохой мотиватор раз и навсегда бросить наркотики.

Доходы Джордана резко упали по сравнению с тем, сколько он зарабатывал в Stratton, поэтому встал вопрос о его доли в акциях компании Steve Madden, которые я специально сохранил для него после IPO. Он периодически говорил мне: «Сапожник, надо бы забрать у тебя эти акции».

Я просто отмахивался или отвечал: «Посмотрим, что можно сделать». Он отпускал ситуацию, а спустя пару дней или недель снова поднимал эту тему. Я знал, что, как и все связанное со Stratton, в итоге аукнется мне, но я откладывал неизбежное насколько это возможно.

Сначала неутешительные новости пришли оттуда, откуда их совсем не ожидали. Во время профилактического обследования врачи обнаружили у моего отца опухоль. В середине операции по ее удалению у моего отца случился сердечный приступ. Он не пережил это.

Ему было за восемьдесят, и его здоровье сильно ослабло. Смерть отца серьезно на меня повлияла. В ту зиму я провел много времени во Флориде, чтобы помочь маме все организовать и приспособиться к жизни без отца. К тому времени я достаточно зарабатывал, чтобы оказать ей финансовую поддержку, и по иронии судьбы теперь маме помогал наименее любимый из трех сыновей.

Из-за постоянных переездов между Нью-Йорком и Флоридой мой привычный распорядок дня был нарушен. Я перестал часто ходить на собрания, а по ночам не смыкал глаз, размышляя об отце, обуви, Stratton и о миллионе других вещей. Я знал, что мама начала страдать от бессонницы после смерти отца и поэтому принимала снотворное. Однажды ночью я не выдержал, пошел в ванную комнату и взял немного таблеток из ее аптечки.

Если вы не наркоман, то может показаться, что в этом нет ничего особенного. Кому помешает немного снотворного, чтобы засыпать после смерти отца? Но для наркомана не существует безопасной дозы, если идет о психоактивных веществах. Как только я выпил таблетки, в голове появилась мысль, а не попробовать ли препарат с более сильным эффектом.

Внезапно мне потребовалась помощь стоматолога, и по возвращении в Нью-Йорк я отправился к дантисту. «Можете выписать мне обезболивающее?» – спросил я по окончании приема. Как и планировалось, я получил свой первый рецепт на опиоидное обезболивающее.

Выписанный мне препарат представлял собой комбинацию опиоидных и неопиоидных обезболивающих средств. Сегодня известно, что этот препарат может вызвать сильное привыкание, что невероятно опасно и может оказаться смертельным в руках наркомана. Множество людей умирают от опиоидной зависимости, и на это есть причина. При больших дозах или в сочетании с алкоголем это может привести к остановке дыхания. А наркозависимым вроде меня нужны исключительно высокие дозы. Обычная доза только снимает боль, тогда как более высокие дозы воздействуют на центры удовольствия в мозге, создавая ощущение релаксации и эйфории, в которых я так отчаянно нуждался.

Семь лет назад я с трудом избавился от наркотической зависимости и теперь вернулся к тому, с чего начинал. Безнадежный и обессиленный, я оказался во власти вещества, которому не мог противостоять. Я быстро использовал первоначальный рецепт, после чего не переставая искал новую дозу таблеток.

Наркоманы очень изобретательны. Отчаяние подвигает человека на многое. Спустя какое-то время я нашел фармацевта, который работал в аптеке напротив нашего магазина в Сохо. Он продавал мне таблетку обезболивающего за один доллар. Все отлично складывалось. Я по-прежнему круглосуточно работал, и, когда заканчивались таблетки, мне достаточно было перейти улицу, чтобы пополнить свои запасы. Но однажды он просто исчез. Я целый день бродил по центру Манхэттена, пытаясь отыскать его, но безрезультатно.

Я опустился до того, что зачастую начал вызывать врачей и умолял их выписать мне рецепт. Всегда находился какой-то способ. Когда я получал таблетки, то любил уединяться в квартире и ловить кайф. Как уже говорил, я делал это не ради веселья. Скорее это была моя попытка на какое-то время отгородиться от окружающего мира. Я принимал таблетки, выглядывал в коридор, чтобы убедиться, что все в порядке, а затем запирал дверь и расслаблялся.

Конечно, мои друзья из группы по реабилитации заметили, что я пропускаю собрания, и точно знали о происходящем. Они пытались заставить меня вернуться, и время от времени я приходил. Я хотел остановиться. Разумеется, я хотел остановиться. Но я просто не мог. В итоге спустя несколько месяцев Питер отвез меня в реабилитационный центр на севере Нью-Йорка. Для безболезненной детоксикации они давали мне метадон, а затем постепенно сокращали дозу, чтобы избежать новой зависимости.

Это сработало, но ненадолго. Я вернулся на работу и несколько недель посещал ежедневные собрания наркозависимых. Но воздерживаться от наркотиков после первой попытки покончить с ними получалось гораздо труднее. Принимая наркотики и синтетические снотворные, я жил в ожидании следующей дозы. Подсесть на таблетки – все равно что попасть в ловушку похитителей. Ты больше не владеешь собой. Каждый раз испытывая стресс или плохое самочувствие, мной полностью овладевало желание расслабиться при помощи таблеток.

В последующие несколько лет я срывался множество раз. Некоторые из этих срывов длились месяцами, а другие – пару дней. Для этого нашлось бы тысяча оправданий. Это был один из самых напряженных периодов в моей жизни. Для наркомана по-прежнему не составит труда достать опиоиды. Однако я понимаю, что мне некого винить, кроме себя. К сожалению, именно в эти годы моих братьев серьезно подкосили их собственные губительные пристрастия. Мы с Джоном и Люком пошли по наклонной в одно и то же время, хотя тогда я этого не знал.

Я проходил лечение от опиоидной зависимости минимум пять раз, хотя, может быть, даже больше. Сейчас меня больше беспокоит, передается ли это заболевание генетически, но в тот момент меня не отпускали более срочные вопросы. Джордан Белфорт неотступно преследовал меня, чтобы получить свою долю акций, а за ним и моими сделками со Stratton в свою очередь пристально наблюдали федералы. Я знал, что множество других парней также погрязли в неприятностях, и они с радостью сдадут меня, если это спасет их от преследований.

Если бы тогда вы сказали мне, что признание и расплата за совершенные преступления в конечном итоге станут наилучшим способом покончить с наркотиками, я бы рассмеялся вам в лицо, добавив пару крепких выражений. На тот момент я не хотел расплачиваться за содеянное. Я просто хотел сбежать от реальности. И пока мне это удавалось, я не думал останавливаться.

Глава 6

Прошивка

Прошивка — полоска из материала, скрепляющая верхнюю часть с подошвой.

Куда делась Амелия? Я нанял ее для работы с клиентами, но подразумевалось, что она также будет заниматься инвентаризацией. В то время каждый из нас был на все руки мастер. Корпоративной структуры не было. Либо вы полностью отдавались работе, либо вас увольняли. Амелия относилась к числу первых. Ей было за двадцать, и она оставила карьеру в сфере корпоративных финансов, чтобы работать с клиентами в компании Steve Madden, потому что ей нравились наши туфли. На тот момент на складе образовался внушительный запас сандалий на платформе, и я пришел в ярость, когда увидел, что инвентаризация не проводится на должном уровне.

Больше всего на свете меня злило, когда на складе оставалось слишком много пар обуви, потому что это приводило к огромной трате денег. Я гнался за Амелией по офисному лабиринту с туфлей в руках и вопрошал, почему она заказала так много пар. Когда она забежала в уборную, я начал стучать в дверь мощным каблуком туфли. «О чем ты только думала?» Затем она тайком проскользнула в офис, где работали все сотрудники отдела по обслуживанию клиентов, и закрыла за собой дверь. Ее молчание приводило в бешенство, по крайней мере теперь ей негде было прятаться.

Я ворвался в офис сразу после Амелии, но она как в воду канула. В офисе находилось несколько сотрудников, а Марк сидел на ее столе. «Где она?» – настойчиво спросил я.

В ответ они лишь пожимали плечами и смотрели на меня с пустым выражением лица. Разочарованно покачивая головой, я вернулся в свой кабинет. Она не могла прятаться вечно. Кроме того, в моей голове крутилось множество мыслей, и я потерял всякое желание за ней бегать.

На следующий день мы полетели в Мэриленд для личной встречи в торговом центре Montgomery. У меня появилась возможность напрямую пообщаться с покупателями и столкнуться с прежде незнакомой для меня категорией людей – поклонниками. Этот новый виток популярности компании казался просто невероятным. Во время поездок по стране я заходил в торговые центры, и ко мне подходили девушки с просьбой оставить автограф на их туфлях или просто обняться. Когда я начал заниматься обувным бизнесом, то не ожидал такого отношения, но я не возражал.

Мои коллеги беспощадно дразнили меня. «Да ты настоящая рок-звезда, Стив», – саркастически говорили они. Однако, учитывая все заботы, которые на меня навалились, я подумал, что могу насладиться пятнадцатиминутной славой. Кроме того, мне нравилось общаться с молодыми девушками, которые ходили в нашей обуви. Чем больше я узнавал о них, тем лучше мое чутье подсказывало, какой дизайн туфель им понравится в будущем.

После того как я зашел в самолет, я присел рядом с Амелией и, лукаво улыбаясь, спросил: «Где ты вчера была?»

Она посмотрела мне прямо в глаза. «Я пряталась под столом, – холодно ответила она, и в ее голосе я услышал знакомый мне нью-йоркский диалект. – Марк сидел на столе для прикрытия, чтобы ты не уволил меня без всякой причины».

Я рассмеялся. «Уволить из компании, серьезно?» Я, очевидно, недооценивал ее. Между прочим, Амелия теперь занимает пост президента компании Steve Madden.

Зачастую я ненамеренно проверял таким образом молодых сотрудников. У нас работали десятки девушек и парней в возрасте 20 лет во всех подразделениях компании. Сотрудники вроде Амелии, которые много работали, хотели учиться и развиваться, теперь занимают руководящие должности разных отделов. Я многого требовал от своих сотрудников и щедро вознаграждал их, когда они справлялись со своими задачами. Люди, которые не выдерживали многочасовой работы или быстрого темпа трудового процесса, переходили работать в другие фирмы. Работа в компании Steve Madden подходила не всем. Наверное, это работа не для всех. Но те, кто успешно вливался в рабочую атмосферу, добивались потрясающих успехов как для себя, так и для компании.

Некоторые правила были священными. Если вы занимали должность руководителя магазина, то каждую субботу обязаны были находиться на рабочем месте. Субботы в сфере ритейла священны. Если вы пропустили хотя бы одну из них, вам не место в моей компании. То же самое касалось обувных выставок и последнего дня квартала, когда все менеджеры должны были присутствовать в офисе для того, чтобы дать напутствия своей команде и проверить, что они подготовили квартальные отчеты. Мы были широко известны как крутой и модный бренд, но я знал, что дело в упорной работе, а не в наших талантах или фирменном стиле, который действительно выделял нас среди конкурентов.

Когда мы приехали в торговый центр Montgomery, в ожидании меня собралась целая очередь из девушек – картина, к которой я так и не привык. Я сразу заметил девушку по имени Эллиса Кравец, которая училась в Университете Мэриленда. Она была в милой паре наших сандалий, и от нее исходила потрясающе позитивная энергетика. Во время проведения розыгрыша бесплатной пары туфель от бренда Steve Madden я, должно быть, попросил Марка подстроить все так, чтобы победа досталась именно ей.

Спустя несколько дней Элисса отправила мне фотографию, где она и шестеро ее однокурсниц сидели в кругу с вытянутыми и соприкасающимися в центре ногами, на которых были надеты туфли от Steve Madden. Я незамедлительно позвонил ей и предложил работу в отделе маркетинга. Элисса стала для меня музой, воплощением «лица компании Steve Madden». У нее была отличная интуиция, благодаря которой мне удалось лучше понять ожидания наших клиентов.

В этом году мы вновь произвели фурор на обувной выставке в отеле Plaza, где арендовали огромный номер с шампанским, музыкой и шикарным фуршетом. Это стало грандиозным событием. Вся моя команда, включая Элиссу, носилась вокруг, делая все возможное для оглушительного успеха мероприятия. Для того чтобы увидеть нашу следующую коллекцию обуви, которая включала несколько новых моделей Mary Lou и модные сандалии на массивной платформе, к нам приехали покупатели со всей страны. Я также заметил представителей конкурирующих обувных брендов, которые кружили в стенах нашего люкса, чтобы увидеть результаты нашей работы.

Во время таких выставок я всегда показывал свои любимые модели, и в этом году это была новая вариация туфель Mary Lou на увеличенной платформе. Мне пришла в голову эта идея сразу после того, как я заметил, что вошедшая в наш магазин в Сохо девушка увеличила подошву туфель, чтобы добавить себе роста. Чуть позже я приехал в офис и сразу прокричал: «Позовите Карлу!» Она работала в отделе розничной торговли, но, как я уже говорил, у нас отсутствовало четкое распределение обязанностей. «У нас есть кроссовки на платформе такой высоты?» – спросил я, раздвинув большой и указательный пальцы на несколько дюймов друг от друга. Карла покачала головой, зная, что последует дальше.

«Сделать прототип?»

«Я хочу, чтобы он был готов к началу выставки», – сказал я. Как и всегда, моя команда справилась со своей задачей. Теперь я держал этот образец в руках и ходил с ним по номеру, чтобы покупатели из Dillard’s, Macy’s и других магазинов увидели его.

В толпе я разглядел знакомое лицо, но далеко не дружелюбное – это был Джордан Белфорт. Он покинул наш офис несколько месяцев назад, поэтому мы давно не пересекались. До меня доходили слухи, что на него насели федералы и дела совсем плохи. Никто никогда не знал наверняка, что происходит в жизни Джордана. Возможно, он уже сотрудничал с правительством. Либо он просто отрицал происходящее и, подобно мне, надеялся, что все обойдется. Когда он подошел ближе, я заметил у него темные круги под глазами. Он либо страдал от бессонницы, либо находился под кайфом. Я подумал, что это было два в одном.

«Сапожник, нам надо поговорить», – сказал он.

«Как дела, Джордан?» – спокойно спросил я, поправляя бейсболку. Я давно начал терять свои длинные рыжеватые волосы, которые когда-то были моей фишкой, поэтому пытался скрыть это при помощи кепки. Я надевал одну из них каждый раз, выходя на улицу. Так как наш бизнес стремительно развивался, другие компании заметили эту особенность и начали присылать мне бейсболки со своими логотипами. Я никогда не обращал внимания на то, какая бейсболка на мне надета, поэтому непреднамеренно рекламировал множество случайных брендов. Поправлять бейсболку стало для меня чем-то вроде нервной привычки, когда я не знал, чем занять руки.

Мы с Джорданом спустились в вестибюль, чтобы поговорить. «Я хочу получить свою долю акций, – сказал он, посмотрев на меня тяжелым взглядом. – Я не шучу, Сапожник». Его поведение изначально показалось мне странным. Казалось, он нервничал, его взгляд метался по всей комнате. За годы нашего знакомства я видел Джордана в самых разных ситуациях, и его никогда нельзя было назвать нервным. Я сразу насторожился и начал тщательно подбирать слова. «Ладно, посмотрим, что можно сделать», – ответил я, чтобы он отвязался.

«Ты только это и повторяешь, – сказал Джордан, подходя ближе. – Я серьезно. Ты ведь понимаешь, о чем речь, так? Доля акций, которую ты придержал для меня?» Я просто кивнул, что еще сильнее его разозлило. В тот момент я понял, что, скорее всего, на нем установлена прослушка. «Задумайся над этим, Сапожник, иначе в следующий раз мы увидимся уже в суде. Добром это не кончится. Просто отдай мою долю, и жизнь пойдет своим чередом. Поверь, тебе ни к чему этот дамоклов меч».

Слова Джордана звучали очень убедительно, но сам разговор казался странным, я по-прежнему не воспринимал его угрозу всерьез. Возможно, с моей стороны это было глупо, но я с трудом мог представить, что он подаст на меня в суд из-за этого. Наша договоренность о сохранении его доли акций под моим именем была не совсем законной. Зачем человеку, которому со дня на день могут предъявить официальные обвинения, подавать в суд и раскрывать такое?

Я знал, что Джордану было не занимать хуцпы [14] и временами даже мстительности, но его не назовешь дураком. Так что я просто продолжал тянуть время. Кроме того, я руководил компанией, что занимало много времени. Поэтому я не думал возвращать Джордану то, что никогда не принадлежало ему по праву.

Видимо, я недооценил, насколько мстительным был Джордан или как отчаянно он нуждался в этих акциях. Возможно, дело было и вовсе не в этом. Кто знает? Джордан всегда шел на пять шагов впереди всех, и до сих пор не совсем ясно, что его связывало с правительством.

Вскоре после обувной выставки Джордан действительно подал на меня в суд, требуя акции стоимостью 1,3 миллиона долларов. Сначала мои адвокаты и я пытались оспорить его решение, апеллируя к тому, что Джордан не захочет идти в суд, чтобы дела Stratton проверяла комиссия. Однако он стоял на своем.

Я был в ужасе от того, что придется выступать в суде против Джордана. Кроме того, в дальнейшем правительство могло использовать раскрытую в ходе судебного процесса информацию против меня, а также была вероятность потерять акции, которые тогда оценивались в двенадцать миллионов долларов. В одночасье Джордан перестал быть моим близким другом и стал врагом.

Разумеется, отчасти я тоже виноват в таком повороте событий. Я мог бы просто передать ему акции, но я ни за что бы так не поступил. На мой взгляд, Джордан пытался прибрать к рукам мою компанию с первого дня нашей встречи. Когда мы были начинающей компанией, которая едва сводила концы с концами, его участие было единственным вариантом для возврата вложенных инвестиций, но к тому времени он уже получил большую прибыль от сделанных вложений – сумму более двадцати миллионов долларов. Я решил, что с меня хватит.

В суде Джордан представил договор на акции стоимостью 1,3 миллиона, на котором стояли наши подписи. Судья заставил меня признаться в том, что подпись на документах действительно принадлежит мне. «Это правда, Ваша честь», – сказал я с искренним раскаянием в голосе. В тот момент я жалел о том, что вообще когда-то узнал о существовании такого человека, как Джордан Белфорт. «Тот, кому я доверял как своему другу, деловому партнеру, гаранту и доверенному лицу, путем манипуляций заставил подписать меня этот договор».

Я говорил правду. На момент подписания этого документа я думал, что это еще одна серая зона. Я не думал, что Джордан станет подвергать себя риску, подписывая абсолютно незаконный контракт. Однако он сделал это, и, не подозревая о чем-либо, я тоже поставил свою подпись.

В итоге нам удалось урегулировать иск на сумму чуть более четырех миллионов долларов. Для выплаты этой суммы мне пришлось продать часть своих акций в компании, что сильно меня разозлило. В то же время я был рад, что с этим покончено. Наша компания успешно развивалась, и эти акции были последним связующим звеном между компаниями Steve Madden и Stratton, а также их учредителями. Я хотел поскорее порвать эту связь и поставить на этом точку. Но это не помогло вычеркнуть тот факт, что мы когда-то сотрудничали.

Я постоянно переживал о том, какая расплата меня ожидает за ошибки прошлого. Для того чтобы как-то отвлечься, я полностью погрузился в работу по масштабированию бизнеса. Примерно в это же время я купил обувной дисконт-магазин Shoe Biz в Минеоле, Лонг-Айленд. По двум причинам. Во-первых, я познакомился с владельцем магазина, Робом Шмерцем, молодым, творческим парнем, который отлично подходил для работы в компании Steve Madden. Я хотел, чтобы Роб занял руководящую должность, и мне пришла в голову идея превратить Shoe Biz в сеть дисконт-магазинов. Вторую часть плана реализовать не удалось, но Роб стал важным звеном нашей команды и работал в качестве бренд-директора долгие годы.

Он, как никто другой, понимал, какую обувь я хочу создавать, что казалось мне невероятно важным, так как помогло нам еще больше увеличить скорость вывода новой продукции на рынок. Вскоре мы мастерски овладели подходом «тестируй и реагируй». Я работал с Робом, а команда дизайнеров занималась разработкой эскизов, после чего мы спускались в производственное помещение, где для нас вручную шили дюжину пар разных размеров. Затем один из нас запрыгивал в машину и вез готовые прототипы в магазин в Сохо. Иногда переход от идеи до появления новой модели в магазине занимал всего три часа.

Это обеспечило нам серьезное конкурентное преимущество перед другими популярными брендами, такими как Nine West и Sam & Libby. В то время понятие «быстрая мода» еще не появилось. Бо€льшая часть обувных компаний разрабатывали коллекцию обуви, изготавливали ее на какой-то отдаленной фабрике, а месяцев через шесть реализовывали в магазинах. Между тем нам удавалось предвидеть тренд, реализовать задуманное и в тот же день выставить обувь на продажу в магазине. Таким образом, мы сразу видели реакцию клиентов.

Помните, ранее я упоминал о том, что возврат нераспроданной обуви серьезно влиял на денежный поток? Поэтому я так разозлился на Амелию, когда увидел на складе слишком много пар обуви. При массовом производстве обуви должно быть точное попадание в цель, иначе вы теряете кучу денег. Наличие фабрики для изготовления прототипов и собственных розничных магазинов для отслеживания реакции покупателей на тот или иной дизайн помогло нам почти полностью избежать этой проблемы. После небольшого тестового прогона уже на раннем этапе мы понимали, какая модель не пользуется спросом, после чего мы либо дорабатывали дизайн и меняли цену, либо навсегда убирали ее с полок.

Несмотря на то что скорость играла большую роль, мы были полностью преданны своему делу и никогда не срезали углы, когда дело касалось изготовления обуви. В то же время мы знали, что среди наших покупателей преобладала молодежь, поэтому нам приходилось проявлять большую осторожность в вопросе ценообразования. Как только наш бренд прочно зарекомендовал себя среди молодежи, для меня стало чрезвычайно важно создавать обувь, которую могут себе позволить постоянные покупатели.

Производство обуви очень похоже на выпечку пирога. Если вы используете ингредиенты плохого качества, продукт получится невкусным. Как приготовить отличный пирог из дешевых продуктов или, в нашем случае, как создать востребованную обувь, которая стоит меньше сотни долларов, и при этом не остаться в накладе? С самого начала это стало для нас одной из главных проблем.

Одно дело шить лучшую в мире обувь, не задумываясь о цене. Вам позволено использовать любые материалы и добиваться высочайшего качества. На мой взгляд, это дело техники. Но создавать обувь, которую захочет надеть и сможет себе позволить любая стильная женщина, и при этом зарабатывать деньги – это настоящее искусство. Работа в ограниченных условиях заставляла проявлять изобретательность.

Мне потребовалось много времени, чтобы примириться с этой необходимостью, но одновременно я чувствовал творческий подъем: разрабатывал совместно с командой дизайн обуви, искал подходящих людей для реализации своих задумок и объединял все в единый процесс, как голливудские киномагнаты, о которых я любил читать в детстве. Но в итоге все сводилось к необходимости упорно работать, чему я научился у своего отца и позднее привнес в свою команду. Вы можете быть самым творческим и талантливым человеком на свете, но без труда и активной деятельности вы ничего не добьетесь.

Я по-прежнему сомневаюсь насчет своего таланта, но правда в том, что его одного недостаточно. Часто бывают дни, когда мне кажется, что я лишен любых способностей или изобретательности. Но каким-то чудом мне всегда удавалось собирать воедино разрозненные детали и создавать нечто новое, даже если для этой цели требовалось найти людей, которые в определенной работе разбирались гораздо лучше меня. В каком-то смысле в этом и заключается самая творческая работа.

Трудно поверить, но наша компания все еще отставала по части рекламы. В 1996 году я прочитал статью в журнале Vanity Fair об актрисе Кей Томпсон, которая придумала рассказы об Элоизе, девочке, живущей со своей няней в пентхаусе Plaza Hotel, пока ее богатая мать путешествовала по миру. Томпсон была крестной матерью Лайзы Миннелли, и, вполне возможно, что Элоиза стала ее прообразом. Эта статья и вся серия книг про Элоизу показались мне очень захватывающими.

Какое отношение это имеет к нашей рекламе? Вдохновение – забавная штука. Я не могу проследить взаимосвязь книг про Элоизу и нашей «большеголовой» рекламной кампании, которую мы запустили в 1997 году. Но я могу сказать, что именно образ Элоизы появлялся у меня в голове во время разговоров о моем ви€дении рекламы нашего бренда с командой маркетологов во главе с Томми Кейном из рекламного агентства Hampel Stephanides.

Его команда предложила использовать уникальный стиль обработки фотографий, разработанный художником по имени Бутч Бельэр. Сегодня такие анимированные изображения никого не удивят, но когда Бутч создал эти искаженные изображения девочек-подростков с огромными головами, угловатыми ногами и крошечными телами, которых фотографировали при помощи объектива «рыбий глаз» для большего искажения, никто и никогда не видел ничего подобного раньше.

Образ девушек, изображенных на фоне Нью-Йорка, напоминал мне Элоизу. В то время мне не приходила в голову мысль о том, что их изображение было чрезмерно сексуализировано, несмотря на то что сама задумка стала предметом многочисленных споров и горячих дискуссий в стенах офиса. На мой взгляд, девушки с большими головами выглядели как модные бунтарки, идеально подходящий образ для покупательниц, которые любили нашу обувь.

Впервые я по-настоящему увлекся рекламой, и это переросло в потрясающее сотрудничество. Вместе с Рэйчел, Робом и Элиссой мы подбирали для моделей подходящий стиль, я был полностью поглощен процессом: выбор обуви, одежды, фона для съемок и прочего. В результате мы получили ряд рекламных изображений, которыми я невероятно гордился и не жалел о потраченных деньгах, потому что они идеально передавали мое ви€дение и дух компании.

В глубине души я по-прежнему видел в нас команду разношерстных людей – воинов, борющихся за то, чтобы прожить еще один день. Разумеется, мы были нацелены на получение прибыли, но наши представления о красоте и ценности отличались от тех, что господствовали в других уже состоявшихся корпоративных компаниях по производству обуви. С самого детства я всегда чувствовал себя аутсайдером, и эти рекламные изображения прекрасно отразили образ бунтаря и дерзкого неповиновения.

Эта рекламная кампания не просто стала успешной, она позволила охватить большую аудиторию потенциальных покупателей и создать фирменный стиль компании Steve Madden до того, когда об этом понятии вообще заговорили. Рекламному агентству удалось ухватить стильную и дерзкую индивидуальность нашего бренда, которая была так близка моему сердцу и всей команде, и каким-то образом прекрасно преобразовать его в целостный образ.

Я очень хотел представить получившийся результат широкой аудитории, чтобы достичь максимального эффекта. Мы поместили рекламу в разделе «Мода выходного дня» в газете New York Times, на билбордах Нью-Йорка и в каждом модном женском журнале, которые в то время пользовались огромной популярностью.

Примерно через год после выпуска печатной рекламы в различных вариациях мы выпустили наш единственный и неповторимый рекламный ролик с «большими головами». Мы задействовали в нем двух моделей из печатной рекламы и при помощи кукольной анимации добились резких движений кадра. Затем добавили крутую, ритмичную музыку, которая отлично дополнила модный стиль и общую атмосферу ролика. Сегодня это рекламное видео входит в постоянное собрание Музея современного искусства, что просто невероятно. Спустя много лет отрывок из этого ролика также появился в фильме «Волк с Уолл-стрит».

Мы поняли, что попали в точку, и продолжали выпускать новые «большеголовые» рекламные материалы для каждого сезона, но спустя год некоторые из моих коллег хотели приостановить эту кампанию из-за опасений, что в конечном итоге эта реклама устареет. Так как мы являлись публичной акционерной компанией, нам было необходимо сформировать совет директоров, и одна из моих обязанностей заключалась в том, чтобы подобрать для этого подходящих кандидатов. Я старался окружать себя людьми, которым могу доверять, поэтому подошел к этой задаче со всей осторожностью. Я не просто выбирал людей, которые знают толк в обуви или моде, зачастую предлагал занять место в совете директоров тем, кто находился за пределами этой индустрии, – людям, которые отличаются проницательным умом и, насколько я знал, не побоятся сказать правду.

Одним из таких людей стал Чарльз Коппельман. Он давно работал музыкальным продюсером, который всегда ходил в костюме и с сигарой во рту. На одном из заседаний совета директоров мы говорили о том, чтобы завершить затянувшуюся рекламную компанию, Чарльз был в ужасе. Я думал, что он швыр-нет свою сигару прямо в маркетологов, которые говорили о необходимости придумать что-то новое. «Избавиться от этой рекламы равносильно убийству, – сказал он, сделав глубокую затяжку, – равносильно тому, если бы Уолт Дисней избавился от Микки-Мауса».

Я был очень благодарен за то, что меня окружали преданные и умные люди, которые всегда руководствовались интересами компании. Я бы сказал, что такой моральный дух послужил основой нашего успеха на ранних этапах развития компании. На тот момент мне было почти сорок лет, и я все еще был одинок. Мои отношения всегда заканчивались расставанием, и я думал, что никогда не женюсь. Но меня это не беспокоило, потому что моей семьей стала моя команда.

Очевидно, речь идет не о традиционной семье, а о чем-то более глобальном. Мы стремительно расширялись, и примерно в это же время я нанял Ронду Браун, бывшего управляющего универмагов Macy’s и Lord & Taylor, в качестве президента и главного операционного директора компании. Для нас это был серьезный шаг. По мере развития компании я делал все возможное, чтобы сохранить ту семейную атмосферу, которая царила, когда мы с Венди и Арвинд занимались поставкой обуви и шутили в закутке нашего магазина в Сохо.

Уверяю вас, мы работали как сумасшедшие, часто я мог так разгорячиться, что срывался на крик и начинал швырять вещи. Однажды чуть не поцарапал десятисантиметровыми шпильками лоб молодого стажера. Много лет на стене рядом с моим офисным столом оставалась вмятина, которая появилась из-за того, что в гневе я тысячи раз бросал в нее телефон. Понимаю, звучит ужасно. К слову, эту вмятину давно убрали, и с тех пор она больше не появлялась.

Как любой вспыльчивый отец, я пытался компенсировать свои эмоциональные выпады множеством премий и радостных моментов. Наша ежегодная праздничная вечеринка всегда превращалась в шумное веселье со стейками, блюдами из лобстера и огромным количеством шампанского. Каждый год вся команда с нетерпением ждала этого дня. У нас были и другие поводы для празднования. Дэвид, который некогда работал моим водителем и теперь управлял нашим складом в Секокусе, уезжал на родину в Перу для получения грин-карты, и по возвращении я устроил ему сюрприз, встретив с большим слоеным тортом с изображением американского флага.

В том же году у одного из ребят, который работал в отделе продаж, умерла мама, и я заказал автобус, чтобы посреди недели все коллеги смогли присутствовать на похоронах. Это было мрачное событие, но нам нравилось проводить время в компании друг друга, а наш коллега испытывал благодарность за нашу поддержку. Сейчас мне кажется это банальным, но тогда я хотел, чтобы таким образом люди почувствовали себя особенными, ценной составляющей процесса становления начинающей компании в нечто значимое. Они действительно были особенными.

Моя команда отвечала мне взаимностью. Они любя подшучивали надо мной всякий раз, как только представлялась такая возможность. В первые годы Венди выбирала мой образ в качестве наряда на каждый Хэллоуин. Этот костюм было легко собрать, потому что я ежедневно надевал одинаковую одежду почти как униформу: белую рубашку на пуговицах, джинсы, лоферы и, разумеется, бейсболку. С тех пор ничего не изменилось за исключением того, что сейчас я заменил рубашку на белую футболку. Венди наряжалась в эту униформу каждый Хэллоуин, и в итоге вся команда последовала ее примеру. Было весело заходить в офис 31 октября и видеть сотни «клонов» самого себя.

Эти люди не имели никакого отношения к Джордану Белфорту, Stratton Oakmont или любым другим неудачным решениям, которые я делал в отношении партнеров. «Стив Мэдден» как компания всегда полностью соответствовала требованиям легитимности и строго придерживалась правил. В конечном итоге это себя оправдало.

Стив Мэдден как человек совсем другая история. Все совершенные мной ошибки касались только моих частных доходов и личной жизни и не имели ничего общего с моим бизнесом. Но больше всего я боялся, что в итоге мои неудачные решения ударят по компании и заработку людей, с которыми мы годами работали плечом к плечу, чтобы превратить наше совместное детище в то, чем мы можем гордиться.

Пока я занимался созданием импровизированной семьи, моя собственная семья стремительно разрушалась. К тому времени Джон развелся с первой женой и обручился с девушкой, которая сама злоупотребляла наркотическими веществами, поэтому их совместная жизнь выглядела хаотичной и нестабильной. Его сказочная жизнь, которой я так долго завидовал, пошла под откос.

До этого момента Джону всегда удавалось поддерживать образ обаятельного мужчины. Алкоголизм – прогрессирующее заболевание, и теперь я начал замечать то, что пьянство изменило его гораздо сильнее, чем мне казалось. Он неряшливо одевался, и от его прежнего лоска не осталось и следа, внезапно он стал выглядеть на десятилетие старше, чем еще год или два назад.

В это время Люк заведовал нашим складом во Флориде, несмотря на то что появлялся на работе в нетрезвом виде. Мучительно было видеть, как низко он пал. Я по-прежнему боролся с собственной зависимостью и мог снова сорваться. Однако после смерти отца я пытался стать новой главой семьи. Поддерживал всю семью каждый раз, когда требовалась моя помощь. Я купил для мамы машину и новый дом во Флориде. Выручил ее подругу детства, когда та попала в беду. Я не пытался намеренно реабилитироваться за то, каким разочарованием для родителей был в детстве, но, наверное, подсознательно именно этим и занимался.

По иронии судьбы, когда осенью 1998 года Дэнни и Джордана арестовали, я узнал об этом от мамы. Она позвонила мне из Бока и сказала: «Поговаривают, что…» Не знаю, где она об этом услышала, но я не сомневался, что это правда. Дэнни был в тюрьме, а Джордана освободили под залог. В случае признания вины каждому из них грозило до 25 лет лишения свободы. Я слышал, что правительство пригрозило предъявить обвинение жене Белфорта, Надине, если та откажется сотрудничать.

Вскоре после этого я поехал с Брайаном Херманом из Monroe Parker и другими парнями в гольф-клуб Engineers на Северный берег Лонг-Айленда. В самом разгаре игры Брайан заговорил о Джордане и слухах о том, что он сотрудничает с правительством. «Власти задавали мне много вопросов, – сказал он мне. – Я хочу, чтобы ты был в курсе».

У меня сразу возникло странное ощущение, что он завел этот разговор не просто так. «Правда?» – невозмутимо спросил я, замахиваясь клюшкой. До конца дня я старался избегать любых разговоров с Брайаном.

Спустя несколько недель я узнал от многих своих знакомых, что Джордан и Дэнни уже сотрудничают с федералами, свидетельствуя против тридцати или более других людей. Я был уверен, что вошел в этот список. Эта мысль чертовски меня пугала. Была ли у Джордана прослушка в тот день, когда он пришел в отель Plaza, чтобы обсудить акции? Брайан тоже носил прослушку во время игры в гольф? Не обронил ли я случайно какую-то компрометирующую фразу во время одного из этих разговоров?

Эти вопросы не давали мне заснуть. Мне пришлось не раз вызвать врача и умолять дать таблетки, жалуясь на нестерпимую боль. Мысль о неизбежности тюрьмы подталкивала меня к самому краю. В своей жизни я не испытывал большего страха. Как переживу все это? Несмотря на это, я сосредоточил внимание на нашей компании. Если со мной что-нибудь случится, я хотел, чтобы бизнес устоял и выдержал все удары. Мы начали открывать еще больше магазинов, запускать новые коллекции и продолжали развиваться.

Я старался занять голову этими планами и ходить на собрания, когда удавалось заставить себя это сделать. По выходным иногда играл в гольф с моим братом Джоном, но чаще всего работал в нашем магазине в Сохо. Бывало, по воскресеньям выходил в торговый зал и про себя думал, какой же я неудачник! Что я вообще здесь делаю? Но правда заключалась в том, что мне больше некуда было податься.

В период с 1998 по 2000 год мы праздновали много крупных успехов своей компании, а я мучительно ожидал момента, когда дамоклов меч упадет на мою голову. Многие знаменитости стали носить наши туфли, и мне казалось, что мои пятнадцать минут славы растянулись на десять часов. Это произошло в годы, когда на музыкальной сцене появились Бритни Спирс, Кристина Агилера, Джанет Джексон, the Spice Girls и другие популярные восходящие звезды, которые предпочитали наши туфли.

В то же время мы начали лицензировать сумки, солнцезащитные очки, чулочно-носочные изделия, верхнюю одежду, ювелирные украшения и другие аксессуары. Мы также занимались планированием выпуска мужской коллекции. Долгие годы мы бились над вопросом о том, как привлечь более взрослую аудиторию, которая не ассоциирует себя с нашим брендом. Примерно в этот же период мы наконец решили выпустить новую линию обуви под названием STEVEN, созданную для женщин в возрасте от 30 до 40 лет.

Я гнал прочь мысли о том, как прошлое может повлиять на мое будущее, сосредоточившись на настоящем, в котором создавал от десяти до пятнадцати новых моделей обуви в неделю. В 1999 году выручка от наших продаж составила сто шестьдесят два миллиона долларов. В тот год мы открыли свой пятидесятый магазин в США. При этом не потерпели фиаско и не прогорели, нам было куда развиваться.

Глава 7

Каблук

Каблук — плотная набойка из кожи или резины, которая крепится на подошву обуви для поднятия и поддержки задней части стопы. Модельные туфли, как правило, оснащаются отдельным каблуком, поэтому при необходимости его можно заменить.

Около шести часов утра 20 июня 2000 года дюжина вооруженных заряженными автоматами полицейских и офицеров ФБР в полном боевом снаряжении ворвались в многоквартирный дом, чтобы предъявить мне федеральные обвинения в мошенничестве с ценными бумагами и отмывании денег. Они стучали в дверь моей квартиры на Мерсер-стрит, пока им не открыли. Но открыл ее не тот, кого они ожидали увидеть. Я все время спал на верхнем этаже.

Примерно три года назад я арендовал вторую квартиру в здании, где жил с 1980-х годов. Первая квартира располагалась на 21-м этаже, а я переехал жить на 26-й. Старший сын Джона, Шон, недавно переехал в Нью-Йорк, и я разрешил ему остановиться в своей квартире на то время, пока он работает в нашей компании, занимаясь разработкой нашего веб-сайта.

Хотел бы я увидеть лицо Шона, когда тем утром он открывал дверь. Надо отдать ему должное, он просто ответил офицерам: «Он здесь больше не живет». Они понятия не имели, что он мой племянник или что я нахожусь в том же здании. Они ушли, а я продолжал спать, несмотря на неистовые звонки Шона. Когда ему не удалось это сделать, он попытался связаться с моими знакомыми, которые смогли бы рассказать мне о происходящем. После этого последовали десятки других попыток до меня дозвониться. Следующие несколько лет я, наверное, больше так хорошо не высыпался. Примерно через час я проснулся и увидел не менее сорока сообщений, в которых писали, что я должен валить из здания, потому что мне с минуты на минуту предъявят обвинения.

Я вскочил с кровати, быстро надел джинсы и старую потрепанную футболку, а затем через грузовой лифт пробрался к запасному выходу. По дороге позвонил Питеру и рассказал о случившемся. «Встретимся у Ронни, я заеду за Джоэлом», – спокойно сказал он. Ронни был другом Питера, а Джоэл – моим адвокатом. Я помчался к офису Ронни, а спустя час Питер и Джоэл приехали за мной и отвезли в федеральный суд, чтобы сдаться.

Это был изнурительный и мучительный день, наступления которого я ожидал месяцами. Когда осенью 1999 года правительство обнародовало информацию о том, что принципалы из Stratton Oakmont (Дэнни и Джордан) и Monroe Parker (Брайан Херман) сотрудничали с правительством и свидетельствовали против десятков других людей, совершавших незаконные действия, Питер помог мне найти адвоката, Джоэла Вайнограда, на случай если я оказался в списке таких людей.

Все складывалось наихудшим образом не только для Дэнни и Джордана, но для всех стратонитов. Примерно в то же время мой старый друг Джейсон и еще трое брокеров, некогда работавших в Stratton, были арестованы за мошенничество с ценными бумагами. Джейсон работал в компании Джордана вплоть до ее закрытия, и на протяжении многих лет мы оставались близкими друзьями и компаньонами по гольфу. Он позвонил мне в день своего ареста, после чего я приехал в здание суда, чтобы внести залог на сумму в двести пятьдесят тысяч долларов.

Джейсон был освобожден под залог и все еще ожидал суда, когда в канун Рождества прокуроры попросили Джоэла встретиться со мной. Питер отвез нас в здание ФБР. Несколько лет назад я попросил его стать членом совета директоров в компании Steve Madden, и он больше не мог быть моим попечителем из-за конфликта интересов. Однако он по-прежнему оставался одним из моих самых близких друзей.

Мы с Джоэлом сидели за столом в тускло освещенной комнате с цементными стенами, где находились четверо или пятеро прокуроров, серьезные парни в потертых костюмах, которые зачитывали список всего, что они якобы на меня накопали. «Мы знаем, что вы принимали участие в махинациях с первичным размещением акций двадцати пяти компаний, – сказал мне один из них, – включая вашу собственную».

«Это абсурд», – ответил Джоэл. Он был седовласым здоровяком, разменявшим шестой десяток, и когда-то работал окружным прокурором в Бруклине. Джоэл уже понюхал пороху в жизни и для адвоката представлял собой идеальное сочетание влиятельности и дерзости. «У вас нет никаких доказательств».

«Эти обвинения сулят срок до двадцати пяти лет, – сказал другой парень, глядя мне прямо в глаза. – Поразмысли над этим. Тебе нравится перспектива провести столько лет за решеткой?»

«Не говори глупостей, – возмутился Джоэл. – Он останется на свободе. Мой клиент полностью невиновен».

Мы надеялись, что если будем решительно протестовать, по крайней мере дав понять о своем намерении продолжать бороться с обвинениями против меня, то они бросят дело. В конце концов, я знал много парней, которые были по уши в дерьме, при этом никогда не попадали в неприятности. В общем, мы планировали настаивать на моей невиновности и убедить их в нецелесообразности тратить на меня свое время. Мы надеялись, что вместо меня они переключаться на кого-то другого.

Последовала пауза. После чего в комнату ворвался один из парней, видимо, «хороший коп». «Послушай, мы хотим помочь тебе избежать этого приговора, – сказал он. – У тебя есть для нас полезная информация? Ты наверняка знаешь ребят, которые промышляют незаконными делишками. Ты получишь защиту и заодно поможешь раскрыть нам парочку дел».

Я понимал, к чему он ведет, и точно знал, каким будет мой ответ. Я не собрался носить прослушку, сотрудничать с правительством или заниматься чем-то подобным. По сей день люди насмешливо смотрят на меня, когда слышат об этом. Они не понимают, почему я не мог просто надеть прослушку, чтобы спасти свою задницу. Если бы мне действительно светило двадцать пять лет за решеткой, возможно, я принял бы другое решение. Однако Джоэл заверил меня, что даже при самом худшем раскладе я отсижу гораздо меньший срок, поэтому дело того не стоило. Мысль о тюрьме чертовски меня пугала, но я предпочел бы смириться с неизбежным, а не проходить через все это и в итоге стать стукачом.

После чего они взялись за тяжелую артиллерию. «Стив, если ты не пойдешь нам навстречу, то тебя ждут очень плохие новости, – продолжил прокурор, глядя на меня с искренним сожалением. Его слова звучали убедительно. – У нас есть несколько ключевых свидетелей, которые готовы свидетельствовать на суде против тебя, включая принципалов из Stratton Oakmont и Monroe Parker. – Ублюдки. Так и знал. – В обоих случаях раскроются компрометирующие обстоятельства, но мы замолвим за тебя словечко перед судьей, если ты согласишься сотрудничать с нами».

Мы с Джоэлом снова отрицательно покачали головами, поскольку мой адвокат уверял, что мне не о чем беспокоиться, так как я не совершал ничего противозаконного. «Мы будем бороться до последнего, – сказал он, когда мы собирались уходить. – Вы только потратите кучу времени и денег. Вы же знаете настоящих виновников. Лучше займитесь ими».

Но я был виновен. Я знал это как тогда, так и сейчас. Я нарушил закон, я был глуп, жаден и одержим; назовите это зависимостью, если угодно. Я был готов расплатиться за это, но не при помощи сотрудничества с властями.

Оглядываясь назад, понимаю, что принял верное решение. Не хочу, чтобы это звучало как какой-то высоконравственный поступок или желание выставить себя в роли мученика. Я просто не хотел этого делать. Ужасно злился на парней, которые на меня доносили, но при этом понимал, почему они это делали. Правительство очень жестоко. Они способны сломить любого, а Джордану и Дэнни светил серьезный срок за решеткой.

Я уходил, надеясь на какое-то чудо, но знал, что шансы на это невелики. Сел в машину Питера в подавленном состоянии. «Они хотят, чтобы я сотрудничал, носил прослушку», – сказал я.

«Можешь повторить?» – Питер отъехал от здания суда, пытаясь не столкнуться с кучкой фотографов, которые столпились в надежде увидеть знаменитость. Я опустил бейсболку, чтобы прикрыть глаза. Они меня не узнали.

«Нет, я не стану этого делать, – сказал я Питеру. – Тем более ты меня знаешь. Учитывая СДВГ, я был бы ужасным свидетелем. С трудом могу вспомнить, чем занимался сам. Возможно, действительно невиновен». Я немного толкнул его локтем в бок, чтобы разрядить ситуацию, на что он рассмеялся, и мы направились в офис. Мы никогда не обсуждали эту встречу, так же как и вариант носить прослушку.

В последующие шесть месяцев я ежедневно приходил в офис и посещал собрания, полностью сосредоточившись на компании и воздержании от наркотиков. Кроме Питера и Джоэла, никто не знал о моей встрече с федералами, поэтому обвинение, которое мне предъявили в то июньское утро, стало настоящим шоком для моих коллег и ожидаемым событием для меня.

Мне предъявили обвинения в двух округах: за проведение сделок в Stratton (Восточный округ в Бруклине) и Monroe Parker (Южный округ в Манхэттене), поэтому в этот день мне пришлось появиться в двух окружных судах. Ох, тот еще выдался денек. Сначала нам пришлось поехать в федеральный суд в Бруклине, который находится рядом с Бруклинским мостом. Я не знал, чего ожидать, но точно не такого. Они надели на меня наручники, зачитали мои права и посадили в камеру, которая находилась в задней части здания. Я сидел с опущенной головой на жесткой серой скамье, не зная, что произойдет в следующий момент. Джоэл заверил меня, что все будет хорошо, но я понятия не имел о происходящем за пределами этой тюремной камеры. Наконец ко мне обратился полицейский и отвел меня в зал суда, где уже ждал мой адвокат. Когда я подошел, он похлопал меня по плечу и спросил, все ли в порядке. В ответ я мог только кивнуть.

Когда вошел судья, полицейский зачитал вслух все выдвигаемые против меня обвинения. Через несколько минут судья определил условия моего залога – 750 000 долларов. Последующие пару часов, пока Джоэл принимал необходимые для моего освобождения меры, прошли словно в тумане. Друзья тоже пришли меня поддержать, за что я был очень благодарен. Эдди Лама внес залог, а Сэмми Шварц, который работал руководителем отдела продаж в моей компании с 1992 года, заложил свой дом. Я тоже оставил в качестве залога свой дом в Хэмптоне, который купил несколько лет назад.

Когда все было готово, я наконец-то смог выйти на свободу. Но сначала я должен был проделать то же самое в Манхэттене. Итак, я вернулся в федеральный суд в центре Манхэттена, снова был закован в наручники, снова сидел в тюремной камере, а затем предстал перед судьей. Они назначили предварительную дату судебного разбирательства, но все это выглядело простой формальностью. Я был уже почти уверен, что признаю вину и в итоге какое-то время мне придется провести в тюрьме. Я предельно ясно представлял, что меня ждет, и ситуация разыгралась именно так, как я и воображал. Но сначала нам предстояло пройти через все формальности.

Как объяснил Джоэл, согласно директиве по определению меры наказания, если я не приму сделку, а пойду в суд и при этом буду признан виновным, то получу гораздо более внушительный срок. Кстати, именно поэтому многие невиновные люди в итоге соглашаются на сделку, но это уже другая история. Я не хотел, чтобы моя компания или я сам проходили через суд. Так как из-за моих глупых ошибок именно она окажется под ударом. Когда разошлась новость о том, что мне предъявили официальное обвинение, стоимость акций компании Steve Madden упала с 13,13 до 5,50 доллара. Я не знал об этом, пока сидел в тюремной камере. Это была катастрофа.

Пока я был в суде, Арвинд собрал всех озадаченных и обеспокоенных сотрудников нашей компании в конференц-зале и заверил, что, несмотря на проблему, с которой нам пришлось столкнуться, все будет в порядке. Тем временем Ронда пыталась минимизировать ущерб. Она публиковала заявления и выступала в СМИ с утверждениями о том, что компания не сдает своих позиций, а обвинения против меня незаконны.

Для того чтобы добраться до своей машины от здания суда, мне пришлось пройтись через небольшой парк, и в этот раз за мной неслась целая группа репортеров, которые выкрикивали вопросы и маячили микрофонами прямо перед моим лицом. «Вы признали вину? Вы проводили махинации с ценными бумагами для Джордана Белфорта? Вы манипулировали стоимостью собственных акций? Что произойдет с компанией, если вы окажетесь в тюрьме?»

Как обычно, на мне была надета бейсболка, и один из репортеров постоянно спрашивал меня, что означает изображенный на ней символ. Я даже не знал, какая бейсболка была на мне в тот день, ведь надел первое, что в то утро попалось мне под руку. Я стоял на своем, повторяя единственную фразу: «Никаких комментариев». К моему большому удивлению, все они удосужились явиться к зданию суда. Я по-прежнему не считал себя знаменитостью, но когда появилась новость о том, что мне выдвинули официальное обвинение, это переросло в довольно шумную историю.

Вместо того чтобы сразу поехать в офис, я отправился в центр города. Как правило, в кризисной ситуации я полностью брал бразды правления в свои руки и уверял всех сотрудников, что ситуация наладится. Но в тот вечер моя команда должна была собственными силами справиться с чрезвычайной ситуацией, а я в это время направился на собрание, которое планировал провести на Перри-стрит, – место, где мне впервые удалось отказался от наркотиков.

В программе по реабилитации наркозависимых считается честью, когда тебе предоставляют возможность вести собрание, и в тот вечер это было особенно актуально. Тогда я пережил длинный, тяжелый и, возможно, худший день в своей жизни. Однако во время проведения собрания мне посчастливилось испытать огромное чувство благодарности. Мне было за что поблагодарить: за команду, которая поддерживала меня и всегда прикрывала спину; за друзей, которые были готовы заложить свой дом ради моего освобождения; и за эту группу людей, которые помогали мне воздерживаться от наркотиков более десяти лет. На мгновение жизнь вошла в привычное русло.

А затем пришлось вернуться к делам, что было жутковато после того, как мне представили официальные обвинения. Компания находилась в режиме «ликвидации последствий», но мы также переживали этап большого роста. Я не собирался позволять внешним факторам – признанию вины или потенциальному тюремному сроку – приостанавливать наше развитие. Вокруг меня сплотилась вся команда, Джоэл с уверенностью рассматривал возможность минимального срока заключения, и на данный момент я мог полностью сосредоточиться на работе, что позволило отвлечься от плохих мыслей.

В 2000 году мы открыли пятнадцать новых магазинов, все дальше продвигаясь на Западное побережье. Мы также планировали запустить линию мужской обуви, и теперь настал подходящий момент. Незадолго до этого я познакомился с парнем по имени Гарри Чен, ему принадлежала небольшая компания по производству мужской обуви, которая стала частью нашего бизнеса и получила название Steve Madden Men’s.

Мы анонсировали новую линию мужской обуви осенью 2000 года, а весной 2001 года она появилась в продаже. В сфере производителей обуви наше объявление было встречено с большим скептицизмом, будто я едва знал этот сегмент рынка или понятия не имел, как разрабатывать дизайн обуви для мужчин, в общем, что-то в этом духе. Как всегда, мы просто сфокусировались на выпуске качественного продукта, а реакция людей, мнение которых действительно имело значение, – клиентов – была невероятной, что сразу же привело к огромному росту продаж.

Я особенно гордился успехом мужской коллекции, потому что почти не имел к ней никакого отношения. Как ни парадоксально, но к тому времени я точно знал, что способен создавать отличную обувь. У меня уже был опыт создания прекрасного продукта по доступной цене, который до сих пор приносит прибыль. Каждый раз нам приходилось работать второпях, но я знал, что нужно делать. Способность найти подходящих людей для проекта и мотивировать их гораздо сильнее повлияла на эффективность моей работы в качестве лидера, что для меня очень важно.

В то время как мы развивались, создавали и пытались достичь новых высот, Джоэл постоянно контактировал с прокурорами, прорабатывал расследование и подавал соответствующие ходатайства. Меня удивляло, насколько обыденно все это было, притом что возникали постоянные задержки и сложности.

Дэнни попал в неприятности в самый разгар сотрудничества с властями из-за другого случая инсайдерской торговли и неожиданно стал для них неугодным свидетелем. Они не могли принять его показания, так как ему предъявили обвинение по другому делу. Прокуроры сказали Джоэлу, что заменили Дэнни другим свидетелем, который давал показания против меня, но это была какая-то бессмыслица. Кем окажется этот новый свидетель?

Я летел в Лос-Анджелес, чтобы лично осмотреться в наших новых магазинах и встретиться с продавцами, но этот вопрос по-прежнему не отпускал меня. «Мы уже знаем, что с ними сотрудничают Белфорт, Дэнни и Брайан, – сказал я Питеру, который сидел рядом со мной в самолете. – Дэнни выбывает, но кто еще станет на меня стучать?»

Пока я смотрел в иллюминатор, Питер обдумывал этот вопрос. «Ты же не думаешь, что в этом замешан Джейсон?»

Я повернул голову в его сторону и посмотрел на него с выражением: да ты не в своем уме. Конечно, с одной стороны, это многое объясняло. Джейсон знал все о моих сделках в Stratton, и, разумеется, он нашел бы на меня компромат. Кроме того, все знали, что он переживает не лучшие времена. Но мы знали друг друга с детства, и он всегда оставался одним из моих лучших друзей. Я помог ему избавиться от наркозависимости, внес за него залог в размере 250 000 долларов и на протяжении долгих лет делал ему множество других одолжений.

«Я вытащил его из тюрьмы в прошлом году, – сказал я Питеру, отмахнувшись от его предположений. – Он ни за что не станет свидетельствовать против меня».

Как оказалось, я ошибался. Позднее Джоэл узнал, что Джейсон действительно выступал свидетелем обвинения. Я был ошеломлен. В итоге он предоставил им информацию, которая сводилась по большей части к подрыву моей репутации – подробности о нашем безумном пристрастии к наркотикам в те времена и всякого бреда, который мы вытворяли в детстве. Это не нанесло мне вреда с точки зрения судебного разбирательства, но невероятно сильно ранило меня в душе.

Сейчас я не держу злобы на Дэнни или Джордана Белфорта. Несмотря на то что мне это не нравится, я понимаю, почему они так поступили, им грозил реальный срок. Но у Джейсона не было на то серьезных причин. Это сильно ранило меня. И эта рана все еще болит.

Вскоре Джоэл заключил соглашение с прокуратурой о признании вины, согласно которому я должен провести в тюрьме от 3,5 до 4,2 года и заплатить огромные штрафы. Я был полностью разбит. С выплатой штрафа можно смириться, но мысль о возможности попасть за решетку ввергала меня в настоящий ужас. Я ничего не мог поделать. Я должен был расплатиться за содеянное.

Настали тяжелые времена. Друзья от меня отвернулись, а я мог потерять единственную достойную вещь, которую создал в своей жизни, из-за какой-то глупой ошибки и жадности. Компания стала для меня всей жизнью. У меня буквально ничего не было кроме нее. Я остался тем же человеком, и фирма предоставила мне шанс искупить множество тех глупостей, которые я совершил в прошлом. А теперь этот один огромный косяк мог разрушить все, что я создал.

Несмотря на подавленное состояние, мысль о том, что на какое-то время мне придется отстраниться от руководства, подвигла меня укрепить позиции компании. Для того чтобы выстоять во время моего отсутствия, она должна быть максимально сильной и стабильной. В дополнение к тюремному сроку и штрафам в моем приговоре, скорее всего, будет указан запрет на работу в качестве руководителя или директора публичной акционерной компании, что означает лишь одно – мне придется уйти с поста генерального директора Steve Madden.

Продажа компании казалась самым очевидным решением. В мое отсутствие это могло обеспечить определенную стабильность и, надеюсь, позволило бы мне вернуться к работе после выхода из тюрьмы. Чарльз Коппельман, председатель совета директоров, занялся подготовкой к потенциальной продаже. Вскоре мы получили два предложения. Одно из них поступило от успешной и стремительно растущей компании Nautica. Я достиг пика отчаяния из-за перспективы оказаться за решеткой и потерять все, что у меня есть. В это время Харви Сандерс, генеральный директор Nautica, обрушился на нас с настойчивым предложением купить компанию с выплатой семнадцать долларов за акцию. Я дал согласие на продажу, и Чарльз приступил к переговорам, но процесс сразу начал идти напряженно. Во-первых, Сандерс настаивал на том, чтобы в условиях договора был прописан пункт о моем отстранении от работы в компании и невозможности дальнейшего участия в ее жизни после освобождения. В их глазах я был паршивой овцой, которая могла испортить все стадо. Достигнув самого дна, я был готов согласиться с этим. Но в то же время, когда Сандерс хотел полностью избавиться от моего присутствия в компании, он утверждал, что без меня компания бесполезна. В качестве равноценной замены мы выдвинули кандидатуру Ронды, но это решение им не понравилось.

Сандерс и Коппельман не могли определиться, и в итоге сделка сорвалась. Слава богу. Nautica была на высоте в 1990-е, но вскоре их продажи начали падать. VF Corporation купили эту компанию спустя два года после нашей несостоявшейся сделки, а в 2018 году, после нескольких лет работы в убыток, ее продали снова. Я был разочарован, когда наша сделка сорвалась, но теперь очень рад, что все сложилось именно так.

Вскоре после этого мы столкнулись с аналогичной ситуацией, но уже с Кеннетом Коулом. Они выступили с предложением купить нашу компанию, но, как и в случае с Nautica, они хотели получить компанию, оставив меня за бортом. Правда в том, что тогда компания и я были неразделимы. Стоило потенциальным покупателям копнуть чуть глубже, как они понимали – без меня компания Steve Madden всего лишь пустая оболочка.

Сегодня дело обстоит иначе. Фактически мое отстранение от руководства компанией только упрочило ее позиции, о чем я и не мечтал. В преддверии моего ухода я был охвачен страхом, что без моего участия компании придет конец, поэтому в качестве дополнительной страховки создал команду из опытных сотрудников. К тому же теперь мои коллеги могли взять инициативу полностью в свои руки и меньше зависеть от моего мнения. Парадокс в том, что, если бы я не ушел, мы не превратились бы в ту компанию, которой являемся на сегодняшний день. А я не был бы тем человеком, которым стал сейчас.

Но на тот момент этого нельзя было предвидеть. Единственное, что я знал наверняка, – мне придется отказаться от должности генерального директора еще до вынесения приговора, чтобы обеспечить слаженную работу внутри компании, а также исключить любые причины для паники на Уолл-стрит после того, как меня приговорят к нескольким годам тюрьмы.

Ронда была самым очевидным кандидатом на эту должность. Народ с Уолл-стрит не чаял в ней души, она умела говорить на понятном для них языке и к тому времени уже несколько лет проработала президентом и исполнительным директором компании. Хотя в теории она казалась очевидным выбором на данную роль, это не означало, что она была подходящим для меня кандидатом. На время моего отсутствия мне нужен был человек, которому я мог безоговорочно доверять; тот, кто действительно понимает и разделяет мои ценности. Это звучит как клише, но я должен был доверять ему как самому себе.

Мой друг детства Джейми Карсон какое-то время состоял в совете директоров и был одним из партнеров в юридической фирме, которая предоставляла свои услуги нашей компании. Назначить адвоката в качестве генерального директора – неординарный шаг, но и я не простой парень. Джейми был мне как брат. Он не имел отношения к обувной индустрии и прежде никогда не управлял крупным бизнесом, но только он, наравне со мной, всецело понимал корпоративный дух нашей компании. Я знал, что под его руководством в мое отсутствие Steve Madden останется той же успешной компанией, а не превратится в je ne sais quois [15] на момент моего выхода из тюрьмы.

Кроме того, мода была буквально в крови у Джейми. Его родители занимались бизнесом в индустрии моды, и в начале своего карьерного пути он принимал участие в управлении семейной компанией. С тех пор он много работал в качестве юриста для предприятий розничной торговли, поэтому нанимать Джейми на должность генерального директора имело смысл. А самое главное – не только я полностью доверял ему, но и наши сотрудники, а также парни с Уолл-стрит. Они знали, что мы были близки по духу и Джейми станет моей достойной заменой.

Ронда разозлилась из-за того, что не получила эту должность, уволилась и стала работать президентом и генеральным директором компании Nine West, одного из наших крупнейших конкурентов. Мне жаль было с ней расставаться, но я был готов идти вперед, точно зная, что новый человек у руля всегда прикроет мне спину.

Я объявил о своей отставке с поста генерального директора компании Steve Madden 2 мая 2001 года и назначил своим преемником Джейми. В таком случае я работал бы в качестве главного дизайнера компании. Это было ужасно, но я по-прежнему находился на этапе планирования и не хотел останавливаться, чтобы лишний раз думать о том, насколько это мучительно.

Три недели спустя мы с Дэвидом поехали в здание суда. Теперь он управлял нашим складом в Нью-Джерси, но время от времени все еще подрабатывал личным водителем. Слава богу, он обзавелся тачкой получше. Когда я собирался выйти из машины, он повернулся, посмотрел мне в глаза: «Ты справишься, Стив?»

Я по-дружески толкнул его в плечо, но он был настолько крепким, что даже не сдвинулся с места. «Убирайся отсюда, – шутливо сказал я. – Со мной все будет в порядке». После того как мне выдвинули официальное обвинение, я выбрал именно такую тактику общения с сотрудниками.

Я понимал, насколько важно не выдавать своих эмоций, чтобы в мое отсутствие они чувствовали силу и уверенность, которые помогут удержать бизнес на плаву. Снова и снова я говорил им, что со мной все будет в порядке, я справлюсь, что, не имея за спиной жену и детей, для меня будет не проблема пару лет провести за решеткой. Но внутри я был напуган, как никогда в жизни. Но я убедил окружающих, что со мной все в порядке, как десять лет назад убеждал людей купить туфли Marilyn, продавая прямо из багажника машины Дэвида.

Будучи предпринимателем, вы постоянно что-то продаете. Недостаточно просто что-то создать, не важно насколько потрясающий получился продукт. Вы должны продать его, но и этого тоже недостаточно. Вы должны продавать людям их мечту и убеждать в этом своих сотрудников, чтобы поддерживать в них страсть к работе. Это то, чем я всегда занимался в бизнесе и делаю сейчас, чтобы убедиться в его жизнеспособности на время, которое придется провести в тюрьме.

24 мая 2001 года я представил заявление о признании вины судье Кимбе Вуду, в Манхэттене, а затем судье Джону Глисону, в Бруклине. В рамках нашего соглашения, которое рассматривалось обоими судами, я был приговорен к лишению свободы на срок от 3,4 до 4,2 года. Кроме того, я должен был выплатить примерно одиннадцать миллионов долларов для возмещения убытков, выплаты штрафов и сборов, а также в течение семи лет мне запрещалось занимать пост руководителя или директора какой-либо публичной акционерной компании. Они назначили дату суда для вынесения окончательного приговора на сентябрь.

В сентябре случилось нечто ужасное. 11 сентября я поехал в Миннесоту для того, чтобы во время игры в гольф встретиться с потенциальным поставщиком. Я сидел в отеле и смотрел новости, когда врезался первый самолет. Моя первая мысль была не о терроризме, а о том случае, когда в 1945 году военный самолет врезался в Эмпайр-стейт-билдинг. Мой отец тогда был совсем молод и работал в текстильном бизнесе, его офис располагался именно в этом здании. В день этого чудовищного происшествия он находился внутри здания, но, несмотря на трагическую смерть нескольких человек, это не объявили террористическим актом или национальной катастрофой. Когда я впервые узнал эту новость, предположил, что, должно быть, это нечто подобное, но, очевидно, я ошибался.

Когда в башню врезался второй самолет, я сразу же продлил свое пребывание в отеле и начал обзванивать знакомых, чтобы убедиться, что все в порядке. Венди жила в центре города, в Трибеке. В ее квартиру попали осколки, но она была жива и здорова, так как успела эвакуироваться. Другие друзья и сотрудники компании рассказывали безумные истории о том, как они ходили по Бруклинскому мосту или ночевали у друзей, потому что не могли добраться до дома. К счастью, все они были в порядке.

Это был ужасный день, но я не мог оценить всего масштаба трагедии, так как находился в другом городе. Спустя три дня мне удалось вылететь домой. Перед посадкой в аэропорту Нью-Йорка самолет развернулся и пролетел над Гудзоном, тогда я увидел дыру в земле и ощутил весь ужас произошедшего.

Через несколько дней мне позвонил Джоэл. «Твое слушание было отложено», – сказал он. Я с облегчением вздохнул. Понимал, что перед смертью не надышишься, и часть меня хотела поскорее покончить с этим. В конце концов, чем раньше сядешь, тем быстрее выйдешь. Но из-за другого, более мощного внутреннего инстинкта мне хотелось избегать неизбежного так долго, насколько это возможно.

Затянувшееся ожидание и неопределенность в итоге сыграли свою роль. На работе я делал вид, что со мной все в порядке, но внутри испытывал боль, ужас и усталость. Я упорно старался воздерживаться от наркотиков на протяжении всего обвинительного заключения, переговорного процесса и подписания соглашения о признании вины, даже когда ушел с поста генерального директора компании, которую так долго строил. Но ситуация все больше накалялась, и вскоре после 11 сентября наступил день, когда я все бросил и в следующий момент уже набирал номер врача, чтобы получить таблетки. К началу декабрьского слушания я основательно подсел на обезболивающие.

Мы уже достигли соглашения с прокурорами, но нам было необходимо, чтобы оба судьи поставили на нем свою подпись. На этот раз, когда я вышел из машины у здания суда на Манхэттене, там собралось целое полчище репортеров, которые роились возле нашего авто и врезались в стекла, пытаясь сделать снимок. «Расслабьтесь, еще успеете сделать фото, – сказал я им, пытаясь излучать спокойствие и уверенность, которых мне действительно не хватало. – Я не стану скрываться». Фотографы кидались на меня, пока я не зашел в зал суда.

Я сидел рядом с Джоэлом и ждал, когда появится судья Кимба Вуд. За моей спиной сидели около дюжины ближайших друзей и коллег. Мне было страшно. Я знал, что произойдет, но по-прежнему ужасно боялся того, что тюремный срок превратился из неизбежности в реальность.

Судья Вуд заняла свое место, и у Джоэла появилась возможность сделать последнее заявление, в котором он превозносил мои добродетели и объяснял природу моих ошибочных решений. «Он вел добропорядочную жизнь и оступился, – сказал он, объясняя мою наркозависимость и ее негативное воздействие на принятие решений. Он рассказал о том времени, которое я провел, работая по программе реабилитации наркозависимых; об организациях, которые я спонсировал, а также о других людях, которым я помог. – Мой клиент сбился с праведного пути, Ваша честь, – с грустью сказал Джоэл, – и он глубоко раскаивается в этом».

Долгие годы мои туфли носили знаменитости, которые называли меня творческим гением. Мне вручали награды за достижения в индустрии моды и другие отраслевые награды. Я никогда не относился к этому серьезно. Но услышанная похвала в свой адрес в таких обстоятельствах тронула меня. Я с трудом сдерживал слезы, мои плечи дрожали. Когда я больше не мог сдерживаться, я закрыл лицо руками.

Затем настала очередь судьи Вуд, и то, что она сказала, было шокирующе. «Мы собираемся отложить это слушание, – заявила она. – Сегодня мы не будем выносить приговор». Она объяснила нам, что хотела бы тщательнее просмотреть законодательство, чтобы понять, есть ли законное основание отклоняться от федеральных директив по назначению наказаний приговора, ссылаясь на то, какую роль в моих деяниях сыграла наркозависимость. Я был ошеломлен. По иронии судьбы в момент, когда я был под кайфом, моя зависимость могла спасти меня от тюрьмы. «Спасибо, Ваша честь», – единственное, что мне удалось сказать.

Когда она покинула зал суда, Джоэл похлопал меня по плечу. «Это потрясающе», – сказал он. Все вокруг радовались, а я едва мог понять, что происходит. Требовалось время, чтобы переварить случившееся.

Последующие месяцы были преисполнены надежды, нескольких отчаянных попыток завязать с приемом таблеток и новых срывов. Судья Вуд попросила нас предоставить юридические документы, которые могли обосновать сокращение срока тюремного заключения, поэтому мы наняли множество дополнительных адвокатов, чтобы выиграть дело. Наконец они представили все необходимое, и дату суда перенесли на весну.

Каждый раз, появляясь в суде, я будто испытывал дежавю. Это был последний раз, когда я сидел в этом здании суда. Я надеялся, боялся и, к сожалению, находился под кайфом. Как только она заняла свое место, я понял, какое решение она огласит. И наконец судья нанесла решающий удар. «Мой долг следовать федеральным директивам по назначению наказаний, – сказала она сухо. – Согласно им нет достаточных оснований для сокращения тюремного срока».

Я оцепенел. Столько времени. Столько надежды. И тем не менее это произошло. В тот же день я предстал перед судьей Глисоном, который подтвердил приговор: 3 года и 4 месяца в федеральной тюрьме. Это три с половиной года. Я пропущу три Рождества, три дня рождения и целую жизнь в индустрии моды. А из-за чего? Из-за денег. Теперь это казалось таким глупым. Просто невероятно глупым. Но каяться было поздно. Я должен был заплатить за содеянное.

Все лето прошло как в тумане. Я ежедневно приходил в офис и убеждал свою команду, что все наладится. Я также нанял еще несколько ключевых сотрудников, чтобы заполнить оставшиеся пробелы. Каждую ночь я напивался, сидя в своей квартире, прячась от всего мира.

Судья Вуд разрешила мне добровольную явку, что означало, я должен был самостоятельно ехать в тюрьму. Мне предстояло сделать это в сентябре. Лето проходило быстро, и я знал, что мне необходимо покончить с зависимостью. Я ни за что не пережил бы первые дни в тюрьме, испытывая детоксикацию от опиоидов. Однако как бы я ни старался, я продолжал ежедневно глотать таблетки. Как и всегда, я не мог противостоять их власти.

Однажды воскресным утром в начале августа ко мне пришли Питер, Эдди и еще несколько парней. «Ну же, давай прокатимся с ветерком», – сказал Эдди. Питер ждал внизу, сидя в своей машине, и я согласился. Я даже не спросил, куда мы едем. Я был слишком обдолбанный и слишком измотанный. Пока Питер давил на газ, я просто сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Как только мы добрались до Соу Милл Ривер Парквей, я понял, что они везли меня в очередной реабилитационный центр.

Я не сопротивлялся. Честно говоря, я был рад, что они приняли решение за меня. Оглядываясь назад, я испытываю безмерную благодарность по отношению к этим ребятам, которые оказали столь необходимую мне помощь. Насколько я помню, это был пятый раз, когда я детоксифицировался от опиоидов. Но легче все равно не становилось. Я знал, что должен пройти через это снова.

Вернувшись домой в выходные, я собрал около двадцати своих коллег и повез их на собрание/прощальную вечеринку в Хэмптоне. Мы обсуждали дальнейший курс развития компании и порядок принятия решений во время моего отсутствия. Но в основном мы просто наслаждались общением, сидя у костра на пляже, ужинали на патио [16] и устраивали куриные бои в бассейне.

Тем вечером я смотрел на этих ребят и думал о том, как же мне повезло с ними, они поддерживали меня все это время. Месяцами я говорил, что смогу отсидеть этот срок, ведь у меня не было жены или детей. Но многие из этих людей росли вместе со мной. А некоторые начали на меня работать, еще будучи подростками. Они были моими детьми. Не важно, как часто я уверял их, что все будет в порядке, мне по-прежнему было чертовски больно расставаться с ними.

Весь вечер я ходил от одного человека к другому, прикладывая все силы, чтобы удостовериться в их готовности двигаться дальше, но уже без меня. К концу вечера я убедился в этом. Но смогу ли я обойтись без них? В этом я был уверен гораздо меньше.

На следующий день я уехал.

Глава 8

Геленок

Геленок – металлическая пластина, которая крепится между внутренней и внешней подошвами.

Позаботься о Робе Шмерце, – сказал я Джейми, пока мы наматывали круги в холле нашего отеля. В то утро я собирался ехать в федеральный тюремный лагерь Эглина и решил воспользоваться свободным моментом, чтобы озвучить свои мысли, проблемы и приоритеты новому генеральному директору «Стива Мэддена».

С 1997 года Роб был моей правой рукой. Мы сотрудничали во всем: в дизайне обуви, в том как должны выглядеть наши магазины и в разработке новой коллекции для каждого сезона. Роб понимал меня лучше, чем кто-либо другой. А главное, если он говорил, что ему нравятся туфли, я знал, что они станут хитом продаж. Не о многих я мог бы сказать то же самое. Но, как и большинство творческих людей, Роб отличался особой восприимчивостью, поэтому я понимал, что в мое отсутствие за ним нужно приглядывать.

Накануне мой брат Джон, Джейми, Питер, Марк и еще несколько членов совета директоров отправились со мной во Флориду. В душе я трепетал от ужаса. Я изо всех сил старался сохранять спокойствие ради собравшихся парней, но уверен, что они не купились на мое притворство. «Все будет хорошо, Стив, – уверял меня Джейми. – Мы обо всем позаботимся. Просто сосредоточься на том, чтобы пережить этот период. В Эглине все не настолько ужасно».

Наверное, он был прав. Мне предстояло отбывать срок в тюрьме общего режима на авиабазе Эглин в Западной Флориде, которая имела репутацию настолько комфортного места, что его прозвали «Тюремный курорт». Там не стояли заграждения. При желании вы могли просто взять и покинуть территорию тюрьмы, но в таком случае последствия неизбежны, если вы вообще осмелитесь провернуть это безумие. Несмотря на комфортные условия по сравнению с другими учреждениями, это была тюрьма. Здесь будет непросто.

Мне назначили срок три года и четыре месяца, при этом я должен был проходить тюремную программу реабилитации наркоманов и алкоголиков. Это значит, в течение девяти месяцев мне предстояло ходить на занятия и собрания в стенах тюрьмы, а взамен мой срок уменьшат на полтора года. За хорошее поведение я мог бы получить досрочное освобождение и выйти из тюрьмы еще раньше. В общем, я рассчитывал на полтора года заключения вместо трех с половиной лет и продолжал уговаривать себя, что справлюсь с этим. Я смогу выжить.

Вскоре после этого парни отвезли меня в Эглин. Это был огромный кампус протяженностью в сотни квадратных миль, где ВВС разрабатывали и испытывали всевозможные виды оружия. Все выглядело почти как небольшой военный городок. На территории располагались десятки промышленных зданий, которые, как я думал, использовались в качестве испытательных площадок, общежития и жилые дома для семей военнослужащих. На комплексе было даже поле для гольфа, за которым следили заключенные, а также автобусная линия для транспортировки жителей из одного конца комплекса в другой. На такой огромной территории тюрьма выглядела непримечательным маленьким зданием. Джейми преждевременно остановился у ворот.

Я должен был войти внутрь один, да и место не располагало к долгим прощаниям. Когда ко мне направился охранник, я просто вышел из машины. В одно мгновение все мои иллюзии относительно того, что здесь меня ожидает «тюремный курорт», были разрушены. Когда я подошел к охраннику, он с презрением посмотрел на меня. «Пошли», – грубо сказал он, дергая меня за руки и подтягивая наручники на запястьях. Я оглянулся на оставшихся позади парней. Они выглядели растерянными. Прежде чем охранник молча толкнул меня к входу в тюрьму, я успел кивнуть им, давая понять, что со мной все в порядке. Не знаю, чего я ожидал в тот момент: что они будут сопровождать меня до моей камеры, будто я регистрировался в отель Hilton? Нет. Как только мы оказались в здании тюрьмы, все изменилось. Охранники сразу дали понять, что я для них пустое место. Ничтожество.

Они забрали все мои вещи, даже биографию Rolling Stones, которую я захватил, чтобы почитать. «Вам разрешается брать с собой только Библию», – пренебрежительно сказал охранник, отбрасывая мою книгу в сторону. Он бросил в мою сторону оранжевый комбинезон и отвел в крошечную уборную, где я мог переодеться. Затем настало время для личного досмотра, весь ужас которого невозможно передать.

Когда я проходил через формальные процедуры, охранники толкали меня, но не то чтобы больно, а просто относились ко мне, что проглядывало в их словах и действиях, как будто я был недочеловеком. Предполагаю, многие люди поддерживают подобное отношение и считают, что если вы совершили преступление, то заслуживаете, чтобы с вами обращались, как с мусором. Но все это только ожесточает тех, кто допустил ошибку, вместо того чтобы исправиться в лучшую сторону. Для того чтобы наказывать людей за их преступления, не нужно терять сострадание. Мне предстояло провести так много месяцев, чтобы узнать обо всех недостатках нашей тюремной системы, но мой экспресс-курс начался с первой минуты.

Когда охранники со мной разобрались, меня выпустили на территорию. В полном оцепенении и шоке я осмотрелся вокруг. Первое, что я заметил, – здесь было не так шумно, как я предполагал. Несколько парней играли в карты за небольшим столом. В нескольких метрах от себя я увидел заключенных, подстригающих живые изгороди садовыми ножницами. По периметру стояли несколько охранников, которые бо€льшую часть времени просто смотрели вдаль. На дворе стоял сентябрь, но жара по-прежнему не спадала, поэтому во Флориде висела страшная духота. Я сразу почувствовал, как начинаю потеть в этом комбинезоне.

И вдруг из ниоткуда появилась знакомая фигура. Долгие годы Эллиот Лавин и я шли параллельными путями. Он дружил с Джорданом Белфортом и стал для него очередным парнем для флиппинга акций. За эти годы я встречался с Эллиотом лишь несколько раз, и он мне всегда нравился: привлекательный, красноречивый и модный управленец, который, скорее всего, стал бы настоящим титаном своей индустрии, если бы не попал в беду. Прежде он был руководителем в Perry Ellis, а также помог создать невероятно прибыльный бренд FUBU, когда занимал пост генерального директора компании Jordache. Нас осудили примерно в одно то же время по схожим обвинениям. Джордан, наверное, тоже ему понравился.

«Здорово, мужик», – сказал я, когда Эллиот подошел ближе. Я удивился, увидев человека, который всегда носил лучшие итальянские костюмы, в тюремной одежде. Тогда как я одевался настолько ужасно, что в оранжевом комбинезоне выглядел намного моднее, чем в обычной жизни. Я постарался скрыть свое удивление и пожал ему руку. «Как дела?» Я внимательно смотрел в его глаза, пытаясь понять, страдает ли он или находится в шоке, но об этом сложно было судить, и в любом случае он так и не ответил.

«Я принес твое барахло», – сказал он, протягивая мне пакет с бельем.

Я заглянул внутрь и увидел, что в нем есть несколько предметов первой необходимости. То, что пригодится за решеткой: зубная паста и щетка, кусок мыла и сигареты. «Спасибо, – сказал я, благодарный за возможность увидеть знакомое лицо. – Итак, – спросил я его, пытаясь сохранять улыбку, – что мне необходимо знать, если я хочу здесь выжить?»

Эллиот устроил мне экскурсию по территории. «С тобой все будет в порядке, – сказал он, когда мы вошли в ярко освещенное флуоресцентным светом здание. – Просто держи свое мнение при себе и старайся не лезть в неприятности. Если видишь, что происходит какая-то безумная фигня, разворачивайся и сразу иди в другую сторон, – я ускорил шаг, чтобы не отставать от Эллиота и услышать каждое его слово. – Не заикайся о том, что у тебя осталось на воле. Здесь это не имеет значения».

Мы прошли через казармы, открытые помещения военного типа, в каждой из которых стояли две двухъярусные кровати и два небольших шкафчика. По дороге мы миновали охранника, который и ухом не повел. «Не пытайся наладить отношения с охранниками, – сказал Эллиот. – Лучше даже не говорить с ними. Но если придется, проявляй уважение. Фигово, но это спасет твою задницу».

Я кивнул. «Куда все подевались?» Я думал, что остальные парни находятся в помещении, но здесь было так же тихо, как и во дворе. «Вкалывают, – ответил Эллиот. – После завтрака начинается работа, которая продолжается вплоть до обеда. Твое распределение, скорее всего, пройдет завтра. Мне разрешили сделать перерыв, чтобы поприветствовать тебя. – Впервые за тот день я улыбнулся. – Большинство парней работают за пределами тюрьмы, на базе одного из испытательных центров. Ребята, которых ты сейчас видишь, работают в ночную смену».

Мы зашли в комнату отдыха, где стояли складные стулья и один телевизор. В углу расположилась компания молодых итальянцев, которые, склонив голову, о чем-то болтали. Эллиот махнул головой в сторону двери, и мы пошли к выходу. «Парни здесь в основном нормальные, но держись от них подальше», – тихо сказал он, не вдаваясь в детали.

Мы направились в столовую. Там работали несколько парней, которые мыли пол. Казалось, этих ребят Эллиот был рад видеть больше. «Это Байрон, – сказал он, знакомя меня с молодым афроамериканском парнем. – Мы называем его Брюхатый. – А это Арджан. Парни, а это Стив. Он новенький». Мы пожали друг другу руки. Байрон выглядел как подросток и проявлял дружелюбие. Арджан только кивнул в мою сторону. Он был суровым парнем с бритой головой и загорелой кожей, покрытой татуировками.

Мы немного поболтали. Я узнал, что Брюхатый родился в Луизиане, а Арджан был кем-то вроде албанского гангстера. Затем Эллиот прервал разговор: «Ладно, мужики, нам пора». Его ждала работа, поэтому он провел меня в мою камеру и ушел. Но прежде он снова сказал мне: «С тобой все будет в порядке. Скоро увидимся».

Я осмотрелся и попытался представить, что мне придется провести здесь следующие полгода. Это казалось настолько непостижимым, что с тем же успехом это могло быть семнадцать лет. Нижняя койка была заправлена с военной точностью, а на верхней, которая, как я полагал, станет моей, валялся только скомканный пододеяльник. Я забрался наверх и лег, уставившись на покрытый пятнами воды потолок, который я запомню надолго. Как, черт возьми, я это переживу?

Я не знал ответа, но кое-что мне уже стало понятно. Например, что бесполезно продолжать сидеть без дела и жалеть себя. Я облажался, как и все парни, которые сюда попали, и всем нам предстоит отмотать свой срок. Возможно, мне удастся использовать это время для самосовершенствования или даже для того, чтобы принести пользу обществу. Это была бы уже второстепенная цель. Моя первоочередная задача заключалась в том, чтобы пройти через все это и просто выжить. Теперь это стало моей повседневной работой. Не разрабатывать дизайн обуви. Не руководить командой. Не зацикливаться на продукции, скорости выхода на рынок, ценах, затратах на производство, найме сотрудников и увольнении, а просто выжить. Если справлюсь с этим, сказал я себе, то получится пережить все это.

«Ты, черт возьми, кто такой?» – мои мысли прервал злобного вида мужик с испанским акцентом.

Я спрыгнул с койки и протянул ему руку. «О, здорово, мужик, я Стив».

Он посмотрел на меня испепеляющим взглядом. «Эрнандо, – сказал он. – А это что за фигня?» Он указал на мою койку и пакет с бельем, который я бросил на пол. «Я уберу это». Я схватил пакет и начал перекладывать в свой шкафчик вещи, которые мне дал Эллиот. Но он снова вмешался: «Держи свое барахло при себе, понял?» Я кивнул.

«Да, мужик, без проблем». Я понял, что мне придется попотеть. Я никогда не ладил с людьми, с которыми жил вместе, потому что был страшным неряхой и периодически вел себя ужасно эгоистично. Однако теперь мое выживание также зависело от способности адаптироваться к новому окружению и привыкнуть к другому образу жизни. Честно говоря, я понятия не имел, получится ли это сделать.

На следующий день мне дали работу по благоустройству территории. Рано утром нас разбудила невероятно громкая сирена, а затем, после быстрого и невкусного завтрака, все отправились на работу. «Ты идешь на поле для гольфа», – сказал мне охранник, который присматривал за теми, кто занимался ландшафтными работами. Я сел в фургон с другими парнями, и мы провели весь день за покосом травы и занимаясь другим физическим трудом на палящей жаре.

Мне вспомнились гольф-клубы, на которых я играл по всему миру, и по иронии судьбы моя работа в тюрьме была также с этим связана. Однако спустя пару дней охранник убрал меня с поля для гольфа. «Ты привлекаешь слишком много внимания», – единственное, что он мне сказал. Я задавался вопросом, не узнал ли меня кто-то и почему они думают, что работа на площадке для гольфа станет проблемой, но я подумал, что лучше не задавать лишних вопросов. С тех пор я занимался ландшафтными работами на территории тюрьмы вместе с обычными парнями. Наша группа состояла примерно из двадцати человек, и мы разделились на более мелкие подгруппы, каждая из них могла поместиться в карте для гольфа, который мы использовали для перемещения. Моей команде поручили работать над спринклерной системой, выкапывать рвы и прокладывать трубы. Этим занялись я, мексиканец по имени Камачо и Дон Келинг, славный малый из Оклахомы. Из нас получилась странная компания, но мы поладили, и каждый раз, когда выпадала возможность, мы зависали с Невиллом, афроамериканцем, который также занимался благоустройством территории, всегда разъезжал на газонокосилке и работал гораздо усерднее, чем мы. До тюрьмы я никогда не тренировался, но сразу понял, почему заключенные известны тем, что тратят уйму времени на занятия спортом и поднятие штанги. Во-первых, если ты здоровый, сильный бугай, который может и поколотить, никто не станет с тобой связываться. Кроме того, это помогает скоротать время. Но самое главное, это одно из немногих полезных занятий, которые доступны за решеткой.

Благодаря тренировкам ты ощущаешь контроль над ситуацией в обстановке, где почти отсутствует личное пространство. От тебя не зависит, что ты будешь есть, с кем делить камеру или в какое время просыпаться по утрам, но ты можешь решить, потягать тяжести и поработать над увеличением мышц или нет. Это чувство самоопределения бесценно.

Вскоре я начал тренироваться каждый день. В небольшом сарае у нас было что-то наподобие качалки. Парни из моей группы, бывало, приходили утром на работу, закидывали наши вещи в карт для гольфа, и, вместо того чтобы ездить и ремонтировать разбрызгиватели, мы прямиком шли на тренировку в нашу качалку. Иногда к нам присоединялся Невилл, но бо€льшую часть времени он работал. За нами наблюдал охранник, но он был нестрогий и почти не обращал внимания на то, чем мы занимались. После этого мы ездили и устанавливали трубы. Даже тогда мы в основном болтались без дела и брались за работу только при виде приближающегося охранника.

В остальное время вне работы все шло своим чередом. Завтрак, работа, обед, опять работа, а потом я немного читал перед ужином. В тюрьме находилась небольшая библиотека, во мне снова проснулась любовь к чтению, которое спасало меня, позволяя отвлечься от мыслей о своей жизни. После ужина я играл в карты с Эллиотом и другими парнями, либо писал письма родным, а потом наступал отбой. Я залезал на свою койку и благодарил Бога за то, что я пережил еще один день в тюрьме.

С самого детства я мог путешествовать в своих мыслях по разным местам, как будто я смотрю фильм о собственной жизни, протекающей в альтернативной вселенной. Когда лежал на своей койке, я смотрел один за другим фильм, в котором исполнял разные роли: отец, муж, профессиональный игрок в гольф или бизнесмен. В тюрьме часто задумывался об отцовстве. Я всегда хотел завести детей и теперь переживал, что упущу этот шанс из-за того, что проведу несколько лет за решеткой. Однако воображаемые в моей голове события иногда казались настолько реальными, что меня не сдерживали ни тюремные стены, ни границы материальной действительности.

В пересказе это звучит неплохо, но бывали дни, когда это действительно мне помогало. С первого дня я начал следовать совету Эллиота: наладил отношения с другими парнями, и мне нравилось с ними общаться. Не поймите неправильно. Бывали и неописуемо ужасные дни. Как-то раз банда итальянцев, о которых меня предупреждал Эллиот, загнала меня в угол и заставила есть какую-то дрянь. Однажды я увидел, как избивают какого-то парня, который якобы неуважительно себя повел и на тот момент уже лежал в бессознательном состоянии. Но самое сложное в жизни за решеткой – это не само проживание в тюрьме, а расставание с внешним миром, который продолжал развиваться, в то время как я застрял здесь в подвешенном состоянии. Иногда я думал о том, что, наверное, именно так выглядит смерть.

По иронии судьбы я испытывал эти чувства в самые лучшие дни недели, когда приезжали посетители. Я был рад, что меня навещало так много людей. Мой брат Джон, Питер, Эдди, Джейми, Венди, Марк, Роб и другие сотрудники компании по очереди приезжали, чтобы встретиться со мной. Даже моя мама приезжала, чтобы хоть как-то скрасить ситуацию. Я всегда пытался показать, что со мной все в порядке, и старался общаться как ни в чем не бывало. На мгновение я чувствовал себя ближе к дому. Конечно, после расставания с близкими мое сердце разрывалось еще сильнее. В тюрьме я воздерживался от наркотиков и держался подальше от парней, которые, как мне казалось, продавали или употребляли вещества. Однако одна зависимость у меня осталась: спрей для носа. Я не мог дышать без него и боялся задохнуться, если он закончится и не получится достать новый.

Когда я приехал в Эглин, то надеялся, что в тюремном магазине продается спрей для носа этой марки. В отличие от большинства других парней мне повезло, что на моем тюремном счете всегда было достаточно денег. У некоторых, например у Белли, и вовсе не было ни гроша за спиной. Они даже не могли купить себе кусок мыла. Мне было жаль, и я хотел помочь им, но знал, что если просто начать раздавать вещи из магазина, то попаду в неприятности. Поэтому я просил некоторых ребят выполнить для меня какое-то поручение, а затем я расплачивался с ними тем, что купил в тюремном магазине. Брюхатый быстро стал моим мажордомом. Он делал для меня бесчисленные поручения в обмен на вещи, которые не мог позволить себе купить.

Эта система отлично работала, но в магазине часто заканчивались определенные товары, а некоторые из них внезапно прекращали поставлять. Ассортимент был очень ограничен. Как выяснилось, они не продают спрей для носа, только физраствор. Я рассказал об этом Питеру во время одного из его визитов, и на следующей неделе он вылил четыре пузырька с носовым спреем в большую емкость для физраствора, а в пятницу приехал ко мне на вечернюю службу. В тюрьме находилась небольшая часовня для различных религиозных целей. Я никогда не соблюдал шаббат, да и Питер не был евреем, но я не стал задавать лишних вопросов, когда охранник сказал, что я должен встретиться с ним именно там.

Когда я сел, то увидел, что Питер поставил рядом с собой пузырек. Я быстро схватил его, сунул за пояс и взял Библию. Я посмотрел на Питера. Казалось, будто он читает свою Библию и выглядит при этом невероятно набожным. Потом я заметил, что книга открыта на первой странице, в христианских традициях. Еврейское Священное Писание читается иначе, начиная с конца. Я подтолкнул Питера локтем. «Переверни книгу, идиот», – прошептал я, указывая на книгу.

Дни летели один за другим. По прошествии нескольких месяцев как-то вечером Арджан загнал меня в угол. К тому времени я подружился со многими парнями, и даже мой сокамерник Эрнандо начинал мне нравиться, но с Арджаном мы почти не общались. У него была пара машинок для стрижки волос, и после обеда он стриг наголо других заключенных в обмен на вещи из тюремного магазина, устроил себе небольшую халтуру. Мы могли перекинуться парой слов только в том случае, когда он предлагал мне сбрить волосы.

Я всегда отказывался, но надо признать, на голове у меня творилось черт-те что. К тому времени мои волосы уже сильно поредели, а несколько лет назад хвост моих длинных волос превратился в хохолок, что невозможно было скрыть. В итоге как-то вечером Арджан стал меня доставать. «Я выбью из тебя все дерьмо, если ты не сбреешь волосы», – сказал он.

«Ладно, ладно», – я уступил, хотя был почти уверен, что он говорил в шутку. Я пошел в его камеру, и через мгновение моих последних волос не стало, на их месте появился обритый скальп. Я до сих пор полностью сбриваю волосы.

В тюрьме многие парни делают себе татуировки. Конечно, иногда это связано с принадлежностью к определенной группировке, но при этом я понимаю желание как-то отразить на своем теле все те изменения, которые происходят с человеком в неволе. Моя лысая голова стала для меня своеобразным символом, который ознаменовал то, что я стал полноценным заключенным.

Вскоре после этого, когда я читал в своей камере, ко мне подошел охранник. «Поднимайся, ты идешь в другую камеру», – сказал он. Я посмотрел на Эрнандо. Я слышал, что такое может случиться. Они меняют твоих сокамерников, чтобы двое заключенных не общались достаточно близко, чтобы начать заговор или стать источником других проблем. Мне с трудом верилось, что они могли подумать такое о нас с Эрнандо, хотя мы действительно подружились за эти месяцы. После этого я быстро собрал свои вещи и пожал ему руку.

«Жаль, что тебя переводят, мужик», – сказал он, пожимая мне руку и похлопывая по спине. Это стало одним из самых ярких эпизодов во время моего заключения. Тот факт, что Эрнандо проникся ко мне симпатией и уважением, показал, что мне удалось адаптироваться, когда я совсем не был уверен в этом. Впервые в моей жизни, вместо того чтобы делать по-своему, я прилагал огромные усилия, чтобы контролировать себя и вписаться в месте, в котором я никогда не думал, что окажусь.

Я оттачивал этот навык в последующие несколько месяцев. Моим следующим сокамерником стал пожилой темнокожий парень по имени Туна. Он был ветеринаром войны во Вьетнаме, а также преуспел в музыкальном бизнесе. Он отбывал огромный срок за продажу кокаина, но при этом сохранял чувство юмора и оптимизм. Мне нравилось его соседство.

Сначала я не распространялся о своей жизни за пределами тюрьмы, но спустя какое-то время обо мне начали расходиться слухи. Туна и другие парни прозвали меня Обувщик. Это прозвище было намного удачнее, учитывая, как называли некоторых ребят. Однажды в столовой ко мне подошел здоровяк по прозвищу Качок. «Обувщик, нам надо встретиться», – сказал он. Похоже, попал, подумал я. Мне устроят взбучку? Качок получил свое прозвище потому, что был самым огромным мужиком в тюрьме, и все знали, что надо держаться подальше от него. Я вышел с ним на улицу, готовясь к худшему. «Мне звонила жена по поводу туфель, – сказал он. – Говорила о каких-то сапогах на высоченном каблуке. Можешь достать такие?»

Я выдохнул. «Конечно, мужик, посмотрим, что можно сделать».

Качок оказался одним из самых крутых парней, с которыми я встретился в тюрьме. Он научил меня тренироваться, благодаря чему я пришел в отличную форму, и мы стали близкими друзьями. Как и многие другие чернокожие парни, с которыми я познакомился в тюрьме, Качок получил серьезный срок за продажу наркотиков. Мне нравилось с ними общаться. Они были классные и умные, да, они совершили ошибку, но и я не безгрешен. Эти ребята рассказали мне многое о бедственном положении афроамериканцев и проблемах в их общинах.

Надо понимать, что люди, к какой бы расе они ни принадлежали, совершают ошибки. Независимо от ваших политических или личных убеждений, сложно отрицать тот факт, что к этим ребятам относились гораздо жестче, чем к парням вроде меня. Законы о наркотиках и обязательные приговоры невероятно предвзяты по отношению к чернокожим. Я встречал совсем молодых пацанов, отбывающих срок по 25 лет за продажу крэка, поток которого буквально наводнил их районы. Между тем за порошкообразный кокаин, более популярный наркотик среди белых, давали гораздо меньшие сроки. Сейчас чернокожие парни попадают в тюрьмы с ужасающей скоростью. Подумайте и представьте себе хаос, который начал твориться в афроамериканском сообществе.

Со временем мои политические взгляды постепенно менялись, но именно тогда у меня действительно открылись глаза на то, как устроен мир. Помимо несправедливых приговоров за наркотики, меня поразило то, насколько трудно этим парням устроиться на работу после освобождения. Я встретил так много ребят, которые отсидели весь срок, вышли на свободу, всячески пытались найти работу, но из-за криминального прошлого им не удавалось этого сделать и они начинали снова продавать наркотики. После чего они вновь оказывались в тюрьме без особой надежды на будущее.

На тот момент мне пришла в голову идея, что после освобождения я мог бы как-то помочь этим людям, хотя не знал точно, как именно. Я понял, насколько мне повезло, что после выхода из тюрьмы меня ждет любимая работа.

Даже за решеткой у меня было гораздо больше возможностей, чем у большинства других парней, и я искал малейшие поводы, чтобы помочь им. В какой-то момент я написал своему помощнику и попросил его положить пятьсот долларов на счет Брюхатого, чтобы он смог купить себе предметы первой необходимости. Он был отличным парнем, умным и задиристым, мне кажется, он в чем-то напомнил меня в молодости. Кроме того, он заработал эти деньги, выполняя мои поручения. Мне казалось, что это совершенно справедливая сделка.

Бо€льшую часть времени я не задумывался о жизни на свободе, об обуви или о том, что произойдет после выхода из тюрьмы. Я просто сосредоточился на том, чтобы день ото дня выживать. По иронии судьбы в СМИ появлялись сообщения о том, как я управляю бизнесом из тюрьмы, что запрещалось мне по закону. Во время одного из своих визитов Джейми рассказал, что ему пришлось уволить одного из продавцов, а тот в отместку позвонил другу в местной нью-йоркской газете и заявил, что я управляю компанией из тюрьмы. Они опубликовали эту выдумку, а затем ее подхватила газета Wall Street Journal, и поднялась шумиха.

Нужно понимать, что за решеткой можно заниматься бритьем голов или продавать товары из тюремного магазина, но оттуда невозможно управлять обувной компанией. Меня навещали близкие люди, и мы говорили о бизнесе, но я не занимался созданием или производством обуви. Каждый раз, когда моя команда спрашивала мое мнение по рабочим вопросам, я отвечал: «Решение принимаете вы. Я в этом не участвую».

Вся история была фарсом. Но, видимо, даже правительство восприняло эту новость всерьез. Вскоре после публикации статьи в газете представитель КЦБ звонил Джейми с расспросами о наших встречах в тюрьме. Он объяснил, что в основном мы сплетничали и говорили обо всем, кроме бизнеса. К счастью, на этом они успокоились.

Я предложил свое решение в связи с этой проблемой. Если слухи о моем заключении продолжат распространяться, то почему бы не дать повод для разговоров? Джейми передал это команде маркетинга, и они начали включать скрытые послания в новую рекламу Steve Madden. Сначала они незаметно добавили мой идентификационный номер заключенного на изображение камня, а в другой рекламе поместили на номерной знак автомобиля надпись: «ОСВОБОДИТЕ СТИВА». Я до сих пор не достал сапоги для жены Качка, поэтому попросил парней указать его имя в следующей рекламе, просто для прикола. Это было весело и напомнило мне The Beatles, которые оставляли скрытые послания на обложках своих альбомов.

Примерно в это же время совет директоров получил еще одно предложение о покупке компании, но теперь я был категорически против. Не хотел отказываться от того, к чему хочу вернуться после освобождения. Кроме того, я увидел свет в конце туннеля. Прошло чуть больше года после заключения и мне утвердили восьмидневный отгул. К тому моменту я участвовал в программе по реабилитации наркозависимых около шести месяцев. После возвращения из дома мне оставалось отсидеть еще три месяца, а затем недолгое время пробыть в реабилитационном центре, после чего я буду освобожден. Все было устроено, билеты на самолет забронированы, и я собирался провести восемь потрясающих дней дома со своими друзьями и семьей. Я знал, что это придаст мне энергии и сил, необходимых для того, чтобы пережить оставшийся срок.

За два дня до отъезда, когда я играл в карты с парнями в комнате отдыха, ко мне подошел охранник и сказал, что я должен немедленно пройти в кабинет лейтенанта. Это было что-то новое. За последний год ко мне никогда не обращались с такой просьбой. Но ничего необычного за последнее время не происходило, поэтому я не слишком волновался по дороге к офису. Однако когда я зашел внутрь, понял, что-то должно произойти.

Несколько охранников, серьезных и разъяренных, собрались в небольшом кабинете. Лейтенант сидел за своим столом. «Вы переводили пятьсот долларов заключенному по имени Байрон Семиан? – спросил он. Я на секунду замешкался и только потом понял, что речь идет о Брюхатом. Как они узнали, что это был я? – Просто скажи правду, – продолжил он, – и все обойдется».

На какой-то момент я задумался. Заключенным не разрешалось отправлять деньги на чужие счета. Наверное, это сделали, чтобы предотвратить торговлю наркотиками и другую незаконную деятельность. Но я просто хотел помочь Брюхатому и по глупости решил, что они действительно не будут судить за это строго. «Да, я сделал это, у него не было ни гроша за спиной, и я хотел ему помочь».

Лейтенант посмотрел на собравшихся охранников. «Ладно, предлагаю устроить суд». До того, как я осознал происходящее, они инсценировали суд прямо в стенах этого кабинета. Один охранник выступал в роли адвоката, а другой – прокурором. Сам лейтенант играл судью. Все это время я гадал, был ли это розыгрыш. Они действительно решают здесь все вопросы таким путем? Что случится со мной, если я буду признан виновным?

Весь «судебный процесс» занял пять минут. Мой псевдоадвокат выступил в мою защиту. «Он славный парень, – сказал он лейтенанту. – Он умеет держать язык за зубами и не попадал ни в какие передряги. На этот раз мы можем дать ему поблажку.

«Но мы не знаем, зачем он отправил заключенному эти деньги, – сказал охранник и прокурор в одном лице. – Кто знает, что они замышляют? Мы не можем допускать подобные вещи только потому, что он какой-то крутой обувной магнат».

Лейтенант лишь покачал головой. «Он прав, – сказал он. – Мы должны его отослать». И после этих слов охранник, который еще две минуты назад выступал моим защитником, надел на меня наручники и тут же повел в камеру в другой части тюрьмы. Я остался один в полном неведении. Они сказали, что собираются отослать меня, но когда? И куда? Смогу ли я вернуться в свою камеру, чтобы забрать вещи?

Ответ был отрицательный. Они собрали мои вещи, а позже той же ночью посадили меня в фургон и повезли в неизвестном направлении. Лишь спустя несколько дней мне удалось снова увидеть солнечный свет.

Глава 9

Берцы

Берцы – верхняя деталь переда, которая находится у носка. Берцы располагаются в средней части ботинок, между союзкой и задником.

Я проснулся от того, что почувствовала капли воды на своем лице. Мое тело гудело от боли, но я не до конца понимал почему. Мне потребовалось время, чтобы вспомнить, где нахожусь. Я сидел в позе зародыша на твердом цементном полу. Потом узнал запах жидкости, которая попадала мне на лицо, и вскочил на ноги, быстро все вспомнив.

Это была вовсе не вода, а моча, капавшая на стенку писсуара, что находился в шаге от меня, и рикошетом попадавшая на мое лицо. Парня, который справлял нужду, это не волновало, и, даже если он делал это случайно, ему больше некуда было идти. В камере этого следственного изолятора в Таллахасси было так много людей, что даже я с трудом находил себе место.

Я провел здесь несколько дней. После выезда из Эглина они перевезли меня из одного исправительного учреждения в другое, каждый раз запирая в камере содержания, а утром загружая обратно в фургон. Когда ночью меня привезли именно в это учреждение, я с нетерпением ждал следующего утра, чтобы поскорее вернуться в фургон. Но этого не происходило.

Лишь спустя некоторое время мне удалось получить информацию, и то благодаря слухам, которые ходили по всей камере от одного заключенного к другому. Это было что-то вроде перевалочного пункта, где содержались заключенные, ожидающие перераспределения. Он находился очень далеко от Эглина. В огромном помещении стоял ряд двойных камер без окон и естественного света, в которых нас держали почти весь день, а когда наступало время, чтобы поесть, нам просовывали подносы с едва съедобной пищей.

Я всячески старался держать язык за зубами и не лезть в чужие дела. Я не искал проблем. Но когда другие парни что-то говорили, я слушал. По всей видимости, было два варианта, куда меня могли отправить: исправительное учреждение округа Язу или федеральное исправительное учреждение Колман. Некоторые ребята уже побывали в этих местах и сходились во мнении, что в Язу лучше не попадать. Последующие несколько дней я провел, слепо молясь о том, чтобы оказаться в Колман, толком не зная, действительно ли это место лучше его альтернативы.

Наконец-то дошли слухи о том, что я еду в Колман. Так как меня признали виновным в переводе средств другому заключенному, мой срок увеличили, и я перешел из тюрьмы общего режима в тюрьму строгого режима. Ситуация складывалась ужасно, и я ругал себя за столь нелепую ошибку. Но в тот момент я просто почувствовал облегчение. По крайней мере, меня переводили не в Язу, и я скоро уеду из этого места. Что угодно было бы лучше, чем это.

До Колмана предстоял неблизкий путь, и когда фургон наконец подъехал к территории комплекса, я сразу понял, насколько он отличался от Эглина. Во-первых, весь периметр был окружен забором из проволоки, а рядом стояли охранники, вооруженные автоматами. На территорию кампуса никто не входил.

Позже я узнал о других различиях, главным из которых стало то, что здесь было так называемое контролируемое передвижение. В Эглине в свободное от работы время ты мог свободно перемещаться по территории. В Колмане разрешалось ходить по территории только в течение десяти минут один раз в час. Раздавался сигнал, означающий, что для перемещения в нужное место у вас есть десять минут. Спустя установленное время включался второй звонок, который говорил, что пора возвращаться в камеру.

Однако, прежде чем я прошел через это, мне пришлось во второй раз пережить все ужасы личного досмотра. После чего меня отправили в одиночную камеру. Не было никакого приветствия, никого из знакомых лиц, кто вручил бы мне сумку с предметами первой необходимости. Находиться в изоляторе было ужасно, ситуацию омрачало еще и то, что я понятия не имел, как долго пробуду здесь и чего ожидать после выхода за его пределы. Я был гол как сокол: не было даже книги, чтобы почитать. Поэтому я просто сосредоточился на ежесекундном выживании в этой промозглой пустой камере.

Наконец, спустя почти сутки, за мной пришел охранник и отвел в мою камеру. Она напоминала военные казармы в Эглине, что немного утешало меня. Однако стоило мне встретиться с новым сокамерником, как это чувство пропало. В обычной жизни его звали Эрик, но здесь он был известен как Башка. Он был самым суровым и авторитетным парнем в этой тюрьме. У него была большая голова, длинные дреды, золотые зубы, и он всегда искал повода для драки.

Я с любовью вспоминал Эрнандо. Он был просто душка по сравнению с Башкой. Но мне удалось поладить со своим прежним сокамерником, и теперь я твердо решил проделать то же самое здесь: адаптироваться ради выживания.

Я был не единственный, кто боялся Башку. Он торговал из-под полы газировкой, снеками, туалетными принадлежностями и всем, что было в тюремном магазине. Он был известен своей жесткостью. В первый же день я увидел, как парни из других блоков выстроились в очередь, чтобы купить у него товары, и я понял, с кем мне предстоит иметь дело. Башка был вроде босса мафиозного клана или предпринимателя, и я уважал его предприимчивость так же сильно, как боялся его сурового нрава.

К счастью, мой тюремный счет остался полным, поэтому я смог приобрести все необходимое и даже некоторые мелочи для дополнительного удобства, такие как настольная лампа и маленький радиоприемник. Однажды вечером, когда я только начал обосновываться в Колмане, я слушал радио на верхней койке, в то время как Башка спал ниже. Когда я собрался выключить приемник, я случайно уронил его. Последовал огромный грохот, когда тот отскочил от перил прямо рядом с подушкой моего сокамерника и приземлился на пол.

Я затаил дыхание, надеясь, что преемник его не задел. Затем в темноте я увидел огромную тень, которая нависла надо мной, поднявшись с кровати. Он смотрел мне прямо в глаза. После чего наступила небольшая пауза, и он заговорил. «Ты нарываешься, пацан?»

Я старался сохранять спокойствие. «Нет, мужик, прости за это», – сказал я. Еще мгновение он пристально смотрел мне в глаза, а затем, не сказав ни слова, лег обратно в постель. Я сделал глубокий вдох и, закрыв глаза, задавал себе тот же вопрос, что и в первую ночь в Эглине: как, черт возьми, я здесь выживу?

Хуже всего было то, что из-за моего перевода меня исключили из программы по реабилитации наркозависимых, а это значит, что к моему сроку прибавилось еще восемнадцать месяцев. Я мог бы повторно подать заявку для участия в этой программе, но тогда, в случае ее одобрения, я должен был пройти девять месяцев программы с самого начала.

Разумеется, я отчаянно пытался поскорее начать отсчитывать эти девять месяцев, поэтому подал повторную заявку и увиделся с руководителем этой программы в Колмане. После встречи стало понятно: он возненавидел меня с первого взгляда. Я говорил ему о том, что очень раскаиваюсь и насколько важна программа по реабилитации для моего воздержания от наркотиков, но он сразу послал меня куда подальше. Я не оставлял попыток попасть в программу, но постоянно получал отказ, в то время как он одобрял заявки других парней.

Мне казалось, что мир вокруг меня перевернулся. Жизнь в Эглине была непростой, но мне удалось во всем разобраться, привыкнуть к определенному укладу и даже завести друзей. Теперь я остался ни с чем. Мне пришлось заново входить в курс дела.

Мне не потребовалось много времени для понимания того, что местной валютой была скумбрия. Да, рыба. В тюремном магазине продавали пакеты с потрясающей на вкус сушеной скумбрией. Я хочу сказать, что кому-то она очень нравилась. Парни все время тренировались, а в еде, которую подавали в столовой, никогда не содержалось достаточно белка для набора веса. Скумбрия послужила отличным решением. Вы могли купить в тюремном магазине суп быстрого приготовления, залить его горячей водой, положить сверху скумбрию и достаточно вкусно поесть.

Но для покупки рыбы на вашем счету должны быть деньги. Парни, которым не хватало средств, получали скумбрию от других заключенных в обмен на услуги или товары. К счастью, у меня всегда было достаточно денег для покупки большого количества рыбы, поэтому вскоре мне удалось монополизировать этот рынок с такой своеобразной валютой.

Таким образом, я нашел свое место в Колмане и стал рыбным королем. Я покупал за раз десять упаковок скумбрии (это был предел) и раздавал их в обмен на услуги. Если мне нужно было постирать одежду, я расплачивался за это скумбрией. Если мне хотелось купить хлопья на завтрак, я расплачивался за это скумбрией. Конечно, это далеко не создание обуви, руководство командой или заключение сделок с универмагами Bloomingdales, но управление моим небольшим рыбным царством помогало мне выжить.

Вскоре я собирался расширить свой рыбный бизнес. Я хотел получать больше десяти упаковок за раз, поэтому давал парням деньги, чтобы они покупали для меня скумбрию. Именно из-за этого я попал в неприятности в Эглине, но я был вынужден искать какие-то способы для своего выживания. Башка заметил это и начал расширять собственную торговлю, что сблизило нас. Я не забыл про его вспыльчивый характер, но тем не менее мы поладили и вместе зависали в камере. В итоге мы стали настоящими друзьями.

Когда Башка куда-то уходил или был не в настроении со мной болтать, я садился на свою койку, читал книги или писал письма родным и близким. Чаще всего я писал Венди, потому что она всегда отвечала, а ее письма были веселыми и приободряющими. Я всегда с нетерпением ждал ее ответа или приезда. Как и во время нашей первой встречи, когда я нанял ее на работу, она всегда улыбалась и смеялась. Она источала потрясающе позитивную энергетику, что отражалось и в ее письмах, которые всегда поднимали мне настроение.

Для нас это было естественно. Несмотря на то что наши отношения были сугубо профессиональными, мы получали огромное удовольствие от общения друг с другом. Теперь нас разделяла не такая большая разница в возрасте, как это было на момент ее трудоустройства. Я знаю, что здесь дело не в математике. Однако на момент нашей встречи Венди было девятнадцать, а мне уже перевалило за тридцать. Нас разделяла целая жизнь. Теперь ей было чуть за тридцать, а мне сорок пять. Уже не такая большая разница.

Я затрудняюсь сказать точно, когда это произошло. Изо дня в день все шло своим чередом. Все разворачивалось естественным путем, будто распускались цветы. Я знаю только то, что начал думать о ней и с нетерпением ждать ее визитов больше, чем раньше. Это отразилось и в наших письмах, которые стали приобретать нотки романтики, поэтому я постепенно начал задумываться о том, взаправду ли это происходит, но ситуация только набирала обороты. Затем она стала чаще навещать меня в тюрьме.

Мы сидели напротив друг друга в переполненной столовой и ели гамбургеры из автомата, в то время как вокруг сидели другие заключенные со своими семьями. Контакт с посетителями был ограничен, но я не мог удержаться от того, чтобы протянуть руку и дотронуться до ее волос. Когда она приехала в следующий раз, я взял ее за руку. После этого прошло около двух недель, и я впервые поцеловал ее в этой тюремной столовой.

Я начинал испытывать настоящие чувства к Венди, но сама мысль вступать в отношения, когда мне оставалось провести за решеткой еще немалый срок, казалась нелепой. Я не думал о том, что она будет, как жена солдата, ожидать возвращения мужа с войны. То время, пока я был в заточении, ее жизнь не стояла на месте. В этом и заключается весь ужас тюрьмы. Той ночью я написал ей письмо с заголовком: «Десять главных причин, почему тот поцелуй ничего не значил». Несмотря на то что я всячески сопротивлялся мысли о возможности новых отношений, мы оба поняли, что у нас есть все шансы их начать.

Во многом я ухаживал за ней по старинке. Мне сложно признаться, но этого никогда бы не получилось, будь я на свободе. Дома я слишком часто отвлекался, стремительно переходил от одной мысли или действия к другому. Не то чтобы СДВГ волшебным образом исчез, когда я оказался в тюрьме, но благодаря меньшей занятости и ограниченному числу отвлекающих факторов мне стало намного легче фокусироваться на чем-то одном, например сесть и дописать письмо, чего я никогда бы не смог сделать, будучи дома. Когда приходила Венди, у меня не было выбора, кроме как полностью выслушать ее и внимательно рассмотреть, возможно, впервые за все время. Это помогло мне исправиться, и мне нравился парень, которым я становился в ее присутствии.

Наши встречи с Венди были единственным светлым пятном в этой непроглядной тьме. В качестве работы я получил задание раскладывать книги в тюремной библиотеке, но я слишком много бездельничал, и меня отстранили. Я ждал нового задания, и, когда его получил, оно казалось необычным. Охранники спросили, смогу ли я преподавать парням уроки по бизнесу и дать инструментарий, который поможет им получить работу после выхода из тюрьмы. Меня это очень обрадовало, хотя не был уверен, что ребят заинтересует то, о чем я собирался рассказывать. Мы договорились о паре вечерних занятий в неделю, поэтому, пока другие парни работали, у меня появилось время, чтобы тренироваться в комнате отдыха, писать письма Венди, читать книги и лежать в своей койке, мечтая об освобождении.

Когда я зашел в комнату отдыха, чтобы провести свой первый урок, я ожидал увидеть там пару парней на раскладных стульях. Вместо этого помещение было переполнено. Все места были заняты, и ребята стояли вдоль цементных стен в ожидании начала занятий. Я рассказываю вам это не для того, чтобы покрасоваться. Дело в том, что у заключенных почти нет возможностей для получения образования. Я даже не был уверен, что мои занятия их чему-то научат, но эти парни жаждали получить любую информацию, которая поможет им устроиться на работу после освобождения.

Я поделился с ними, чем мог, и акцентировал внимание на том, что большинство из них, скорее всего, уже обладают необходимыми навыками для достижения успеха. Как и в Eglin, бо€льшая часть парней из тюрьмы Колман получили срок за продажу наркотиков. «Вы наверняка преуспели в продаже крэка или чего-то подобного, – сказал я. – Так, используйте этот предпринимательский навык для законной торговли!»

Некоторые рассмеялись, но я говорил серьезно. Эти парни были умны и точно знали, как продать товар. Нас не так многое разделяло. У меня было больше возможностей, но в итоге все мы оказались в одном месте. Я не только рассказывал им о маржинальном доходе, маркетинге, методах управления и подобном, но и старался внушить им уверенность в то, что у них действительно все получится. Я всецело верил, что, если дать им шанс, они преуспеют.

Мне нравилось вести эти занятия и общаться с парнями. Это помогало мне дать выход своей энергии и страсти к предпринимательству. Возможно, поэтому я повел себя так доброжелательно, когда мой брат Джон приехал и сказал, что ему нужна работа. Он все еще занимался операциями на фондовом рынке. Я не знал подробностей, но казалось, что его возможности на этом поприще иссякли. А может быть, он увидел, что случилось со мной, и тоже забеспокоился о том, как бы не угодить в неприятности.

Несколько лет назад, когда мне вынесли обвинения, алкоголизм Джона серьезно усугубился, и его дети вмешались, чтобы помочь ему. С тех пор Джон бо€льшую часть времени оставался трезвым, и, сидя за столом напротив него, я точно знал, что теперь он не принимает алкоголь. Я хотел ему помочь, но не был уверен, на какую должность мы можем его назначить в нашей компании. Отказавшись от алкоголя, он стал немного возвращаться к прежнему образу обаятельного парня, поэтому я знал, что он может преуспеть в работе с клиентами. Однако у него отсутствовал опыт работы в сфере моды или ритейла. У меня появилось достаточно времени для размышлений на эту тему. Однажды меня озарило. Долгие годы мы говорили о запуске международного бизнеса, но это было серьезное предприятие, а мы настолько поглощены расширением компании в США, что не рассматривали это в числе приоритетных задач. Джон умел отлично налаживать связи. Он мог привлекать клиентов и продавать нашу обувь по всему миру, поэтому я назначил его главой отдела международных продаж. Я считал, что риски при этом будут минимальны. Так как у нас не было международных продаж, он не мог все испортить.

Джон вовсе не облажался. Он проделал потрясающую работу, несмотря на вялое начало в некоторых странах. В течение первого года мы вышли на мировой рынок, а наши продажи выросли в геометрической прогрессии. Я с трудом оставался в стороне, когда в жизни компании началась столь важная новая глава, но понимал, что моя команда справится, и это помогало мне сохранять позитивный настрой месяц за месяцем.

После того как я проработал в Колман почти целый год, меня наконец-то включили в программу по реабилитации наркозависимых. Вот так просто. Ее прохождение было рассчитано на девять месяцев, а значит, срок едва ли станет меньше. Если подумать, возможно, поэтому они дали добро именно в этот момент. Но я бы с радостью участвовал в ней, даже если бы это сократило время моего заключение всего на один день.

В итоге чек на пятьсот долларов стоил мне четырнадцати дополнительных месяцев в тюрьме. Невероятно. Но теперь все это было в прошлом. Наконец-то мне назначали дату выхода из тюрьмы – апрель 2005 года – это придавало мне сил двигаться дальше. Конечно, поддержка Венди, которая часто меня навещала и ежедневно отправляла письма, тоже помогала. Спустя несколько месяцев после первого поцелуя у нас закрутился бурный роман. Благодаря ее письмам о том, как сильно она скучала, и обо всем, чем мы могли бы заняться вместе после моего освобождения, дни проходили быстрее. Я поймал себя на мысли о том, что мечтаю построить с ней дом и даже создать семью.

Во время ее следующего визита мы сидели напротив друг друга и держались за руки, пока Венди рассказывала забавную историю, случившуюся на работе. Я слушал ее вполуха. Но на этот раз дело было не в СДВГ. Я должен был кое-что ей сказать и сильно нервничал.

«Стив, что с тобой?» – спросила она, заметив мое волнение. Я осмотрелся. Столовая выглядела не самым романтичным местом для того, чтобы сделать предложение руки и сердца. В шаге от нас сидели другие семьи, которые ели чипсы и разговаривали. Некоторые из них ссорились. Другие обнимались. Я сделал вдох и, запинаясь, сказал несколько слов о желании провести с ней остаток своей жизни. После чего замолчал, осознав, что говорю полную бессмыслицу. «Я просто пытаюсь спросить, – сказал я наконец, – ты выйдешь за меня замуж»?

Венди выглядела испуганной. Или, возможно, она была в шоке. Однако постепенно на ее лице показалась широкая улыбка, она начал быстро кивать, вытирая слезы. Мы оба встали, и я подошел к ней, чтобы поцеловать. Остальные семьи начали оглядываться, понимая, что что-то происходит. «У нас будет свадьба», – сказал я небольшой толпе собравшихся, все хлопали и подбадривали, когда я притянул к себе Венди, чтобы поцеловать еще раз.

Похоже на выдумку, правда? Будто сценарий какого-то фильма. Однако уверяю вас, все произошло именно так. После всего случившегося я часто вспоминаю этот момент и чувствую благодарность за все, что привело меня к этому событию – каждый день, проведенный в тюрьме и даже перевод в Колман. Если бы ситуация не обернулась именно так, кто знает, к чему бы все привело?

Я не уверен насчет идеи о том, что на все есть своя причина. Иногда верю в это, а потом вижу, как с хорошими людьми происходят плохие вещи, и мне трудно думать, что эта мысль верна. Однако если говорить о моей жизни, то я не стал бы что-то менять. Я облажался, расплатился за свою ошибку и, наверное, должен был пройти весь этот путь, чтобы в итоге оказаться на своем месте. В тот день, когда обнимал Венди в столовой, я был полон надежд и даже не предполагал, какой удивительной и в то же время далеко не идеальной будет наша совместная жизнь.

Глава 10

Верх

Верх – деталь обуви, которая полностью закрывает ногу.

Когда наступил долгожданный день окончания тюремного заключения, я покинул стены исправительного учреждения в Колман, сел в машину Венди, и мы уехали. Вот и все. Тюрьма осталась в прошлом, но моя жизнь изменилась навсегда.

Первые дни прошли как в тумане. Мы поели суши (без скумбрии), а затем сели в самолет и отправились в Нью-Йорк. Мы летели на Jet Blue, на спинке впереди стоящего сиденья располагался крошечный экран, и я переключал каналы, удивляясь тому, как многое изменилось.

В общей сложности я отсутствовал тридцать один месяц ровно два с половиной года. В это время мир не стоял на месте. С появлением YouTube фанаты звезд поп-музыки стали больше интересоваться новыми неизвестными талантами из таких шоу, как «Американский идол», мода на повседневный стиль и гранж прошла, стала популярна дизайнерская одежда известных лейблов. Я чувствовал себя как Рип ван Винкль, который заснул и пробудился много лет спустя. Все это время я был жив и пребывал в сознании, но оставался полностью оторван от культурной эволюции.

Несмотря на то что беспокоился по поводу случившихся изменений, которые предстали передо мной, я с нетерпением хотел окунуться в работу и заняться личной жизнью. Меня переполняла энергия и решимость, я не собирался растрачивать свою свободу. И понимал, что получил возможность искупить грехи и наладить свою жизнь, и лучше не упускать этот шанс. Возможно, все обернулось бы иначе, будь я юристом или биржевым маклером, но люди из индустрии моды умеют довольно легко прощать. Я надеялся, они дадут мне второй шанс. В то же время я знал, что должен заслужить их прощение. На этот раз я не искал легких путей. Мне предстояло засучить рукава и упорно работать, чтобы вернуть свою жизнь обратно. Я не мог ждать.

После тюрьмы многие парни страдают от посттравматического стресса, и я понимаю почему. Это ужасный, душераздирающий опыт, а освобождение – это болезненное напоминание обо всех упущенных моментах. Кроме того, после выхода на волю большинство из них не ждут невеста или компания, поэтому адаптация к жизни на свободе может стать огромной проблемой. Во многих отношениях мне очень повезло. Вместо того чтобы страдать, я радовался жизни. Я впитывал все изменения, что упустил, чувствуя себя ребенком, который вновь смотрит на мир незатуманенным взглядом. Все чувства казались совершенно новыми, от поедания кусочка пиццы до надевания чистой футболки. Я надеялся, что это ощущение никуда не уйдет.

После расслабляющих выходных с Венди я с нетерпением хотел вернуться в офис. Для начала я должен был зарегистрироваться в реабилитационном центре в Бронксе, где мне предстояло пробыть следующие две недели. Мне разрешалось покидать центр только для того, чтобы пойти на работу, к шести вечера я был обязан вернуться обратно. Я не терял времени и в первый же день приехал в офис задолго до начала работы. Я думал, что приду первым, но когда подошел к знакомому офисному зданию, то увидел, что вся команда собралась у входа, чтобы поприветствовать меня. Они аплодировали и ликовали: «С возвращением домой, Стив!»

Это действительно был мой дом. Я всячески пытался сдерживать свои эмоции. Удивленно покачав головой, я подошел к каждому, чтобы поздороваться лично. Многие из них навещали меня в тюрьме, а остальных я увидел лишь спустя два с половиной года. Они заметили мои внешние изменения, которые постепенно произошли со мной в заключении.

«Ты только посмотри, – сказала Амелия, обняв меня, – какой ты силач». Я протянул руку, чтобы снять шапочку. В тюрьме я перестал носить бейсболки и заменил их на вязаные шапочки-бини, которые носили другие парни.

«Как тебе моя старческая лысина?» – спросил я.

«Ух ты, вот это мышцы, – сказал Джейми, ударив меня по плечу. – Потрясно выглядишь, мужик».

Спустя пару минут мы все вошли в здание, и я сразу пошел в свой кабинет. Мне было так комфортно там находиться, на стене прямо перед глазами висела фотография моей команды по гольфу, в которой я играл в старших классах, а рядом находилось обрамленное изображение туфель Marilyn. Прежде чем сесть за стол, я несколько раз потер ладони и сказал себе: «Итак, приступим!»

На моем столе лежали распечатки нескольких рекламных изображений, которые отдел маркетинга заблаговременно для меня подготовил. Я быстро просмотрел их. На первой рекламе была показана одна из наших прекрасных большеголовых девушек, на которой была надета пара туфель на высокой платформе Slinky и браслет на лодыжке. На втором изображении были представлены кроссовки со словами: «Есть одна пара обуви, которую невозможно заменить. Стив вернется весной 2005 года». На третьей рекламе, которая вышла на этой неделе, была простая надпись: «Он вернулся».

Я невольно улыбнулся. Я понимал, что таким образом моя команда в шуточной форме напоминала о моем тюремном сроке и при этом говорила нашим клиентам и всему Уолл-стрит, что мы уверены в будущем нашей компании. Правда в том, что Уолл-стрит, наверное, требовалось увидеть это сообщение даже больше, чем нашим клиентам. Несмотря на обвинения и тюремное заключение, о чем говорилось во всех новостях, большинство женщин, которые носили наши туфли, даже не подозревали, что существует реальный парень по имени Стив Мэдден, не говоря уже о том, что он находился в тюрьме.

Во многом так произошло благодаря решению, которое я принял на этапе открытия компании: никогда не становиться лицом нашего бренда или рекламных кампаний. Я хотел, чтобы обувь говорила сама за себя, а также подумал, что девушки не захотят смотреть на мою уродливую физиономию. Теперь я понимал, что это также спасло компанию от расплаты за ошибки, в которых виноват только я один.

Даже рекламные объявления, в которых была отсылка к моему тюремному заключению, все еще в первую очередь были сфокусированы на настоящем лице компании Steve Madden: нашей продукции. В мое отсутствие команда сконцентрировалась именно на этом. Вместо того чтобы пытаться найти замену на мою должность главного дизайнера, взяв за основу мою концепцию, они развивали розничную торговлю и расширяли товарные группы. Спустя долгие годы планирования мы наконец запустили новую линию STEVEN, которая помогла привлечь более зрелую аудиторию покупателей. Мы лицензировали мужскую обувь Candie и Unionbay для дальнейшего производства. Наш розничный бизнес занимал крепкие позиции. К концу 2005 года мы планировали открыть пятнадцать новых магазинов, благодаря чему у нас будет насчитываться сто магазинов в США.

В первый день и в последующие несколько недель я встретился с максимально возможным количеством людей, чтобы заново узнать свою команду и все аспекты бизнеса перед принятием важных решений. Я хотел знать каждую мелочь о том, что сработало, а что нет. Таким образом, мы могли понять, в каком направлении двигаться дальше. В общем и целом моя команда отлично справилась, но некоторые отметили, что без лидера у них возникали конфликты. Они устраивали слишком много совещаний, во время которых никто не хотел делать трудный выбор и рисковать, когда этого требовала ситуация.

Я рвался в бой и хотел стать тем человеком. Однако, когда команда дизайнеров пришла узнать мое мнение о новых коллекциях обуви, моя уверенность убавилась. В определенной степени деловые решения можно принимать в отрыве от всего. Удачное бизнес-решение ничем не испортишь. Но решения при выборе дизайна должны приниматься с учетом обстановки. Обувь, которая пользуется спросом в данный момент, была бы не столь популярна два года назад и не превратится в хит продаж через два года.

Пока я был в тюрьме, утекло немало времени, и в моде произошли существенные изменения. Девушки выбирали изысканные туфли на высоком каблуке, а не на толстой платформе, которой славился наш бренд. Команда отреагировала на эти перемены и создала утонченные, менее эксцентричные модели. Они были вынуждены немного повысить цену, так как другого выбора не оставалось, что оттолкнуло некоторых постоянных покупателей.

Для решения этой проблемы мы с Рэйчел, Карлой и Робом провели множество совещаний в моем офисе. Я всегда дополнительно приглашал еще несколько человек, которые сидели на диване или на полу, чтобы они поделились своим мнением. Подобные собрания в попытках создания нового хита продаж или целой серии популярных моделей длились часами.

Спустя пару дней я уже понимал общую тенденцию, а идеи начинали приходить сами собой. Среди разбросанных вокруг меня образцов я взял балетки с ленточками. «Это потрясающе», – говорил я, при этом мой разум витал абсолютно в другом месте. Я был готов поклясться, что видел туфли-лодочки с блестящими серебряными каблуками. Они выглядели очень привлекательно и понравились бы поклонницам бренда Steve Madden. Но я не мог отыскать их в груде туфель, которые были повсюду: на столе, диване, полу.

«Мне нравится идея туфель с металлическими каблуками, – сказал я. – Возможно, сейчас наступило самое подходящее время для их выпуска». Слоняясь от одной горы обуви к другой, я просматривал образцы, пока не наткнулся на туфли с многочисленными ремешками, которые, на мой взгляд, будут отлично сочетаться с металлическими каблуками. «Это будет настоящий хит, – сказал я своим коллегам. – Круто. Берем этот верх, добавляем к нему металлические каблуки – и все. Туфли готовы. Мы распродадим их за считаные минуты».

Они отвезли прототип на фабрику, а спустя час вернулись с уже готовой парой туфель: одна была изготовлена из блестящей металлизированной кожи с серебряным каблуком, а другая – из черной лакированной кожи с хромированным каблуком. Я начал рассматривать их со всех сторон. «Ты стала бы носить туфли с серебристым каблуком?» – спросил я Карлу.

Моя команда не просто помогала мне разрабатывать дизайн, производить, выводить на рынок и продавать мою обувь, она стала моей бессменной фокус-группой. Некоторые сотрудницы предпочитали эстетику гранжа, а другие привыкли покупать одежду в крупном торговом центре Roosevelt Field. Я знал, какая обувь будет востребована на том или ином рынке, и в соответствии с этим интересовался мнением каждого. Ощущая оторванность от текущих тенденций из-за долгого отсутствия, я как никогда доверял своей команде.

Я знал, что лучшие сотрудники моей команды, вроде Карлы, всегда скажут мне правду, вместо того чтобы просто похвалить мою идею. Если бы она ответила, что с удовольствием носила бы эти туфли, то с большой долей вероятности они будут пользоваться большим спросом. Она задумчиво кивнула. «Однозначно. Сочетание черного с хромом, наверное, перебор, но серебряный каблук – это круто».

Роб согласился: «Девушки с удовольствием носят именно такие туфли».

«Давайте приступим к работе», – сказал я, и они вновь отчалили на фабрику, чтобы к полудню получить готовую дюжину пар серебряных туфель и разместить их в магазине в Сохо.

В таком ключе проходил каждый день. Сначала мои часы показывают десять утра, а в следующий момент было уже пять часов вечера, и мне приходилось сломя голову бежать обратно в реабилитационный центр. Самое потрясающее чувство на свете, невероятный кайф – вернуться к своей команде, вдохновлять окружающих и получать порцию вдохновения в ответ.

Я только вернулся в привычный ритм жизнь, но мне уже не терпелось оживить работу компании, наняв пару новых сотрудников. Пока был в тюрьме, получил письмо от молодого парня по имени Эд Розенфельд, который работал в компании Peter J. Solomon, предоставляющей финансовые услуги. В мое отсутствие они делали для нас некоторую часть работы. В своем письме он объяснял, что хочет уйти из банковского дела и работать в компании, которая поможет приобрести ему деловые навыки и принимать правильные решения. Он писал, что с его опытом работы в сфере финансов он поможет вывести нашу компанию на новый уровень.

Мне понравилась эта идея, и я позвонил Эду, чтобы назначить встречу. «На этой неделе я в Мексике, – сказал он. – Я могу прийти в любое время на следующей неделе».

Я отрицательно покачал головой, хотя он и не слышал этого по телефону. «Нет, – сказал я. – Если хочешь встретиться, приезжай завтра». Я повесил трубку. Не знаю, почему я сразу захотел устроить ему проверку. Наверное, я хотел узнать, насколько серьезно он был намерен работать в моей компании. Разумеется, я бы встретился с ним на следующей неделе, но такая необходимость отпала, так как на следующий день он уже сидел в моем кабинете.

Эд стал одним из ключевых сотрудников компании Steve Madden, поэтому я хочу рассказать о том, что мне удалось разглядеть в его характере в тот день. Во-первых, меня поразило то, что у него была предпринимательская жилка. Кроме того, он не только обладал острым умом, но также проявлял спокойствие и сдержанность в противовес моей тревожности и незнанию чувства меры. У нас были взаимодополняющие навыки, но, как и я, Эд явно был предпринимателем.

Для меня быть предпринимателем не означает открывать собственный бизнес. Любой человек, который не следует правилам и обладает творческим подходом, может им стать. Не каждый работник в моей компании проявляет такую предприимчивость. Для развития бизнеса требуются самые разные люди. Некоторые из лучших сотрудников обеспечивают функционирование компании на базовом уровне, они надежные исполнители, которые просто знают, как выполнять свою работу. Они получают не все лавры, но без них процветание компании невозможно.

Однако Эд был предпринимателем, и, кроме того, он обладал чертой, которую я считаю наиболее важной для руководителя, – способностью мыслить масштабно и при этом обращать внимание на детали. Для того чтобы добиться успеха в нашем деле, мы поступаем так изо дня в день. Мы должны зацикливаться на мельчайших деталях, таких как доставка к пятнице партии туфель в магазин.

В то же время мы обязаны всегда видеть картину в целом – по какому направлению пойдет компания в следующие полгода, как будет выглядеть коллекция в предстоящем году и для каких должностей нам необходимо найти новых сотрудников. Я сразу понял, что у Эда есть такая способность.

Ко всему прочему Эд был психически стабилен. Кажется безумием проверять такое при приеме на работу, но для руководителей очень важно не идти на поводу у собственного эго. Я всегда считал себя отчасти эгоманьяком или даже нарциссом. В основе любой зависимости лежит эгоизм. Мы настолько одержимы собой и своими переживаниями, что это становится невыносимо, и алкоголь с наркотиками кажутся единственно возможным выходом.

С тех пор как попал на реабилитацию, я боролся со своим эго и придумал ритуалы, которые помогают мне противостоять склонности к нарциссизму. Когда нахожусь в чьей-то компании, то заставляю себя задавать вопросы своему собеседнику, а не просто говорю о себе. Конечно, больше всего мне хочется поговорить о себе. И я постоянно слежу за проявлением своего эго на работе. Самые успешные собрания – это те, на которых принимается важное решение, а после их окончания из офиса выходят пятеро разных людей и каждый думает, что идея принадлежала ему. Если вы движимы эго, то ваше единственное желание убедиться, что все знают о том, что это была ваша идея. Однако в итоге никто не подсчитывает очки. Компания выигрывает, когда у команды есть право голоса.

Самолюбие также негативно сказывается на работе, когда кто-то узнает новую информацию, например какие туфли сейчас пользуются повышенным спросом. Большинство людей реагируют на это с позиции эго: «Я уже знаю об этом». Однако психически стабильный человек не испытывает потребности говорить другому, что он уже в курсе. Парень вроде Эда просто поблагодарит человека за предоставленную информацию. Будучи эгоманьяком, я сам прихожу в бешенство, видя, как окружающие идут на поводу у своего эго, и когда прихожу в себя, то стараюсь не повторять таких ошибок.

Поняв характер Эда, я захотел, чтобы он работал в моей команде, хотя не знал, на какую должность его назначить. «Приходи, и мы во всем разберемся», – сказал я. Мы придумали должность, что-то связанное со стратегическим планированием, но это был только повод привлечь его в нашу команду.

Я подумал, что если он захочет изучить бизнес, то мог бы узнать о нем напрямую от меня. Поэтому сначала Эд работал в моем офисе. Он сидел на диване рядом с моим столом, положив свой ноутбук на кофейный столик, и участвовал во всех собраниях и разговорах, посвященных маркетингу, финансам или, чаще всего, продукции. Когда нам выпадала свободная минута, я рассказывал ему истории из жизни в тюрьме, а также включал ему рэп, любовь к которому мне привили Качок, Туна, Невилл и остальные парни.

Спустя две недели я наконец вышел из реабилитационного центра и почувствовал полную свободу. Венди арендовала для нас дом в Верхнем Ист-Сайде, обставив его мебелью розового и пурпурного цвета и украсив все сверкающими деталями декора. Я нашел новую группу по реабилитации наркозависимых и ежедневно ходил на их собрания, когда был в городе. Некоторые друзья считали, что я спятил, решив съехаться с Венди и сразу начать планирование свадьбы, но мы безумно хотели перейти на новый этап наших отношений. Ее поддержка очень помогала мне заново обрести твердую почву под ногами.

В отсутствие комендантского часа и временны€х ограничений я вернулся к своим старым привычкам гулять по тротуару, наблюдая за тем, в какой обуви ходят женщины. Как только возвращался с улицы и приходил на склад, мог взять туфли, над которыми работала моя команда, и добавить новые модели для создания законченной коллекции, включающей несколько особенно популярных туфель.

Наша обувь выглядела модно и соответствовала текущим трендам, но при этом она лишилась некоторых преимуществ, поэтому мы упорно работали над тем, чтобы вернуть утраченное и при этом идти в ногу со временем. Балетки с ленточками, о которых я говорил, в этом году пользовались большим спросом, поэтому мы добавили пряжки и драгоценности, чтобы наш вариант выглядел более игриво. Затем мы снабдили туфли-лодочки с открытым носком и 10-сантиметровым каблуком яркими полосками и бантиком на передней части, а также добавили замшевую бахрому на каблук, чтобы они выглядели в стиле бохо-шик, который на тот момент был очень популярен.

Как никогда раньше, наше умение быстро создавать туфли и сразу размещать их на витрине сыграло нам на руку. Один из первых выходных после выхода из тюрьмы я провел с Карлой в нашем магазине в Сохо, наблюдая за тем, как женщины расхватывают обувь из новой коллекции. Я чувствовал невероятный прилив энергии и облегчение. И старался не показывать это коллегам, но когда только вышел из тюрьмы, не был уверен, что смогу вернуть прежнюю страсть. Я знал, что компания прочно стояла на ногах. Во многих отношениях она стала даже лучше, чем была до моего ухода, поскольку моя команда взяла бразды правления в свои руки и перестала так сильно зависеть от моего мнения. Но в нашем деле главное – товар.

Я упрямый невротик, который всегда придерживался консервативного подхода в ведении бизнеса, но для того, чтобы добиться успеха, необходимо пробовать что-то новое. Без сильного лидера, который определяет, когда стоит идти на риск, а когда проявить осторожность, компания не преуспеет, а пойдет под откос. И я был очень рад предоставить дополнительный стимул, в котором мы так нуждались для дальнейшего развития.

Я всегда был неутомим, но теперь еще сильнее боролся за свою жизнь. Благодаря тому, что мне удалось выжить в тюремных условиях, почувствовал самоуважение, которое, по правде говоря, даже усилилось в той среде. Я передал этот настрой своей команде, когда она нуждалась в этом больше всего.

Еще до окончания года нам удалось сделать огромный прорыв. Стоимость акций взлетела втрое, а продажи выросли до пятисот миллионов долларов. Мы уже не были той компанией, которую я знал до тюрьмы, мы превзошли себя во многих аспектах.

Я получал удовольствие от происходящего, хотя такой кайф длится не так долго, как взрывной рост компании. В январе 2006 года, спустя девять месяцев после освобождения из тюрьмы, мы с Венди поженились. Я хотел поехать в Вегас, чтобы сочетаться браком без всякой шумихи, но получилось иначе. Вместо этого мы устроили пышное торжество в ресторане Rainbow Room в 30 Rockefeller Plaza, Манхэттен.

Нам удалась красивая свадьба, и я был рад, что мои мама и братья смогли на ней присутствовать. Сомневаюсь, что они вообще ожидали моего бракосочетания. Честно говоря, я тоже не думал, что когда-либо женюсь. Всю жизнь я чувствовал себя отщепенцем. Был полуночником, наркоманом, тем, кто всегда поступает по-своему и не пытается вписаться в какие-то рамки. Не то чтобы не хотел стать нормальным. Я просто был другим. Несмотря на то что научился принимать свои отличия и максимально их использовать, мне казалось не вполне естественным делать что-то столь обычное, как жениться, особенно при такой большой традиционной свадьбе, с огромным белым тортом и живой музыкой.

Хотя был очень счастлив в тот день, я чувствовал себя не в своей тарелке: из-за смокинга появился зуд, что диссонировало с формальной обстановкой происходящего. Венди была нормальной, и я говорю об этом, имея в виду только самое лучшее. Она была благоразумной, нравилась людям и умела о себе позаботиться. Когда выяснилось, что мы помолвлены, наши общие знакомые с удивлением говорили: «Она выходит замуж за него?» Они не могли поверить в это. Временами я тоже с трудом мог в это поверить. И беспокоился о том, что покажусь ей слишком странным, и начал делать все, чтобы доказать свою адекватность, например согласился на эту свадьбу. Но затем я вернулся к своей самобытности как к форме самозащиты, подобно черепахе, которая прячется в панцире.

Поначалу мне нравилась нормальная жизнь женатого человека: наличие партнера, который заботится обо мне и проводит вместе со мной время. Мы хотели без промедлений завести ребенка. Понимали, что возраст не на нашей стороне, поэтому сразу начали предпринимать для этого попытки. Это большой стресс следить за временем и фокусироваться на зачатии ребенка вместо того, чтобы заниматься любовью. Я не первый, кто говорит о том, что это осложняет брак, и, конечно, Венди было намного сложнее, чем мне. В любом случае ничего не вышло. Спустя год отчаянных попыток зачать ребенка мы решили прибегнуть к искусственному оплодотворению. Венди забеременела с первого раза и ждала двойню. Мы были вне себя от счастья.

Примерно в это же время мне пару раз звонили из Эглина, что было ожидаемо. Однажды утром в мой кабинет зашла моя помощница, у которой был озадаченный вид. «Вам звонит, – сказала она мне, – некто по имени Качок»

Я набросился на телефон: «Дружище, как дела?»

«Здорово, Обувщик, ты ведь так и не достал те туфли для моей жены. – Так здорово было услышать голос Качка вне тюрьмы. – Я только что вышел на свободу, и моя девушка злится на меня, чувак. Она говорит, что я тебя вообще не знаю».

Я засмеялся. «Будут тебе туфли. Не парься, мужик, – сказал я. – Я могу тебе еще чем-то помочь? У тебя есть работа или ты хочешь чем-нибудь заняться?»

Качок все еще жил во Флориде, поэтому я устроил его на работу к Люку на нашем складе. Вскоре после этого со мной связался Невилл, который тоже вышел из тюрьмы. Он был в Луизиане, и мы устроили его в один из наших магазинов. Со временем к нам обратились еще четверо или пятеро других парней, с которыми я отбывал срок. Они тоже стали работать в нашей компании.

Люди считали, что я занимаюсь благим делом, нанимая этих ребят, но они были отличными работниками и трудягами. Устроить их на работу не составило труда. Они оступились в прошлом, но заслужили второй шанс. Я тоже облажался, и мне протянули руку помощи, не задавая никаких вопросов. Я был рад, что занимаемое положение позволяло мне дать этим парням второй шанс.

Вскоре ко мне обратился еще один старый друг, возможно, он услышал, что я нанимаю на работу парней, которые только вышли из тюрьмы. В старших классах мы с Брэдли вместе работали в Toulouse. Мы не поддерживали связь, но время от времени я видел его в нашем районе, а затем и в городе. Он хотел познакомить меня с местной некоммерческой организацией, помогающей людям, которые раньше были бездомными, находились в заключении и/или боролись с зависимостью, найти работу, жилье, возможности для обучения, предоставляли консультирование и профессиональную подготовку.

Брэдли вошел в офис, чтобы встретиться со мной и Венди, и эти двое тут же договорились. Я был рад возобновить с ним общение, но я не нуждался в лишних уговорах, чтобы внести в это дело свою лепту. Я воочию видел, как замкнутый круг из тюрьмы, наркомании и безработицы уничтожил множество жизней, особенно в сообществе афроамериканцев, и я хотел сделать все возможное, чтобы помочь. Мы с Венди говорили с этими парнями, предлагали свою поддержку, вызвались добровольцами и обеспечили многим из них работу.

Мне всегда казалось, что могу сделать больше. Долгие годы я состоял в нескольких организациях, но проблема тюремного заключения в этой стране настолько масштабна, что очень сложно пробить брешь. Думаю, если вы можете помочь хотя бы одному человеку, это уже многое значит. Мне следует смотреть на это с такой стороны. Однако, зная тюремные реалии, трудно думать только о немногих парнях, которым я помог, игнорируя тех, кто остался без моей поддержки.

Люди часто задавали мне вопрос, как я чувствовал себя после выхода из тюрьмы, испытывал ли я комплекс вины выжившего или переосмыслил жизненные приоритеты и тому подобное. Больше всего я просто чувствовал, как мне повезло. На этом пути со мной произошло так много удачных случайностей. Вспоминая о том, какие превратности судьбы выпали на мою долю, я понимал, мне встречались и довольно приятные неожиданности. Конечно, жизнь преподносила мне и неудачные сюрпризы, но в итоге даже они привели меня в нужную точку.

Трудно поверить, что теперь я жил в великолепной квартире с потрясающей женой и ждал появления двойняшек. Мне сложно объяснить, как я к этому пришел, но знаю, что во многом мне просто повезло. Помощь другим парням стала моим способом отблагодарить Вселенную.

За это время мы с Венди познакомились с Брэдли и его компаньоном Дэвидом, которые состояли в нескольких благотворительных организациях. Они были очень порядочными людьми, и мы с удовольствием общались с ними. Однажды Венди спросила мое мнение по поводу того, чтобы попросить их стать крестными отцами для наших двойняшек. Мы знали, что у наших детей будет огромное количество привилегий, и Венди хотела найти способ компенсировать это, показать мир с разных углов и научить, как важно помогать. Брэдли и Дэвид сразу согласились, и, по мере того как наши отношения становились все прочнее, они продолжали помогать мне находить новые возможности отдать должное обществу.

Не поймите меня превратно. Я остался таким же самолюбивым эгоманьяком, особенно когда дело касалось работы. К тому времени мы перестали проводить обувные выставки в Hotel Plaza. Вместо этого у нас появился собственный выставочный зал на Манхэттене, огромный лабиринт, в котором была представлена обувь нового сезона каждой из наших коллекций. Как-то раз я появился в выставочном зале Steve Madden с Дэнни Фридманом, чьи сумки, ремни и небольшие кожаные изделия мы лицензировали для бренда Steve Madden. Эта линия аксессуаров отлично продавалась, я чувствовал себя владельцем компании Дэнни, DMF Accessories, но фактически не являлся ее собственником.

Когда поток людей хлынул в выставочный зал, чтобы посмотреть на сумки, я начал подозревать, что Дэнни пытается продать свою компанию. Конечно, он имел на это полное право, но я не испытывал восторга по этому поводу. Я считал это нашей продукцией. Поэтому отошел к задней части шоурума и напрямую предложил купить его компанию. Эд помог мне заключить сделку, и в течение месяца мы стали ее полноправными владельцами.

Это приобретение, основанное на моем ревнивом отношении, ознаменовало начало новой главы для компании Steve Madden. Несмотря на то что мы расширяли ассортимент на протяжении многих лет, мы по-прежнему были больше известны как производитель обуви для подростков. В большинстве случаев более крупные компании в итоге покупают такие бренды, как наш. Вместо этого мы стали теми, кто приобретал другие компании и выходил на новые рынки, что вывело наш бизнес на новый уровень.

До тюрьмы вся моя жизнь строилась исключительно на моем навязчивом стремлении «сделать это». Теперь меня переполняла еще большая решимость добиться успеха, чувство искупления пропитывало каждый мой поступок и каждую пару обуви. Однако осенью 2007 года в моей жизни наконец-то появилось что-то более важное, чем бизнес: маленький мальчик Джек и девочка по имени Стиви.

В каком-то смысле отцовство стало для меня еще большим шоком, чем тюрьма. Все, что касалось родительских обязанностей, оказалось настолько неожиданным, особенно для столь самолюбивого парня вроде меня. Я просто не мог проявлять эгоизм по отношению к собственным детям. Мой мир вращался вокруг них. Я смирился с этим, и мне даже понравилось. Я понимал, что становлюсь лучше как человек, даже если это происходило вопреки моей воле.

Венди, наоборот, сразу приняла материнство. Разумеется, у нее было много помощников, поэтому она могла больше времени проводить с близнецами, и получала от этого удовольствие. Джек и Стиви родились не однояйцевыми близнецами, но в младенчестве они выглядели как две капли воды, они унаследовали рыжеватые волосы от меня и выразительные глаза от Венди. Каждый раз, когда приходили друзья, она одевала их в одинаковую одежду, чтобы посмотреть, смогут ли их отличить. Единственные, кому это удавалось, были Брэдли и Дэвид. Как только двойняшки научились ходить, Венди бегала за ними по всему дому и щекотала. Бывало, я возвращался домой с работы и заставал их в момент, когда они все трое спали в обнимку или хихикали после игры в щекотку.

Больше всего моему отцовству радовалась моя команда. Много лет я искоса посматривал на коллег, когда они говорили о том, что им надо пойти на танцевальный концерт или футбольный матч своих детей, теперь я наконец понял это желание оказаться за пределами офиса или обувного магазина.

С рождением детей в жизни появляются новые поводы для беспокойства, и, как ни странно, это помогало мне сфокусироваться на работе. У компании Steve Madden есть корпоративный дух, который можно описать в двух словах: мы паникеры. Часто впадаем в панику. С момента открытия компании меня не покидала мысль, что мы потеряем бизнес, и я привнес это чувство осторожности и обреченности в свою команду точно так же, как когда-то это привил мне отец. Теперь меня окружали такие же увлеченные, тревожные и полные творческих амбиций люди, как я сам. Рождение близнецов совпало с периодом огромного роста компании. Период застоя закончился, и компания получила новый импульс для развития, благодаря чему все складывалось в нашу пользу.

Настало время перемен, и я понимал, что, как и любые изменения, они дадутся непросто. Один из пунктов моего приговора говорил о том, что на протяжении семи лет мне запрещалось занимать в компании руководящие должности, и этот срок почти истек. Многие предполагали, что я вернусь на пост генерального директора, как только появится такая возможность, но теперь я видел, сколько пользы получает компания, когда эту должность занимает кто-то другой, и потерял к этому интерес.

Это одна из многих причин, по которым я так благодарен за каждую минуту своего пребывания в тюрьме, включая даже самые мучительные моменты. Если бы я не отошел от руководства, то, скорее всего, по-прежнему занимал бы пост генерального директора, и уверен, что в таком случае на сегодняшний день наша компания не добилась бы таких успехов. После вынужденной отставки пришло осознание того, что быть генеральным директором компании Steve Madden – не моя стезя. Я и есть Стив Мэдден. Генеральный директор должен весь день принимать звонки, разрешать конфликты, быть организованным и, хуже всего, сохранять спокойствие. Немыслимо! Я просто не подходил для этого.

Я понимал свои слабые стороны, но также знал, что не лишен и определенных талантов. Соединять воедино разрозненные детали – это одно дело, однако я больше сфокусировался на поиске подходящих сотрудников и мотивировании команды в качестве полезного коуча. Хотя эти парни не участвуют в игре, они делают неподдающиеся описанию вещи, которые помогают команде одержать победу. Я был такой же, и после освобождения гораздо лучше понял это. Почему наша прибыль выросла столь стремительно после того, как я вышел из тюрьмы? Причина не в том, что я сделал нечто особенное. Все дело в выборе правильных людей и подходящих способов мотивировать их на великие свершения.

Проведя много времени с Эдом и увидев, насколько умело он заключает сделки, не говоря уже о чертах его характера, которые я разглядел в нем в первый день нашего знакомства, я понял, что он идеальный кандидат для должности генерального директора. Эд отличался невероятным умом и понимал последствия каждого пункта сделки. Я хотел, чтобы он возглавил руководство компанией, и, к счастью, совет директоров согласился на это.

Джейми занял этот пост, когда я оказался на самом дне и боялся потерять все, что у меня было, и во время моего отсутствия он сделал все необходимое, что от него требовалось. Он умел слушать и заботился о сотрудниках, а также проделал фантастическую работу по сохранению стабильности и поддержанию порядка. Я очень благодарен ему и уверен, что без заботливого руководства Джейми на посту генерального директора компания не добилась бы такого успеха. Но теперь я вернулся. Нам больше не требовалась временная замена. Вместо этого нам нужен был человек, который дополнит мои недостатки и выведет компанию на новый уровень развития, о котором я не мог и мечтать.

Я знал Джейми с детства, поэтому мне было трудно попросить его покинуть эту должность. Мы предложили ему щедрое выходное пособие за отлично выполненную работу, и я надеялся, что мы останемся друзьями. А затем, на удивление всего Уолл-стрит и всей индустрии моды, я поставил Эда, 32-летнего парня, на пост генерального директора Steve Madden. Он сразу оправдал свое назначение, со знанием дела заключив два крупных лицензионных соглашения в течение первого года. В первом случае он договорился с Киморой Ли Симмонс о поставке ее коллекции обуви и аксессуаров в магазины J.C. Penney, а во втором – о развитии франшизы L. E. I. в универмагах Walmart.

Это было только началом. До того как я попал в тюрьму, мы достигли успеха благодаря креативным идеям и новаторским решениям, которые сыграли огромную роль в развитии компании, но с Эдом во главе мы могли получить необходимую деловую хватку, которая не уступала бы творческому потенциалу нашего бренда. С таким арсеналом мы были непобедимы.

Глава 11

Джентльменский уголок

Джентльменский уголок — разработан в 30-е годы XX века, представляет собой срезанный уголок каблука, который помогает мужчине не задевать брючину во время дви-жения.

Я сидел в уборной и читал «Волка с Уолл-стрит» – идеально подходящее место для этого занятия. Я не видел Джордана много лет, со времен судебного разбирательства. Не держал на него зла, и мне было любопытно узнать, что он написал в своей книге. Я читал главу, посвященную мне, с удачным названием «Сапожник». Это прозвище – единственное, что осталось от нашего общего прошлого. Джордану нравились прозвища, но что касалось его самого, то к нему обращались просто Джордан или Джей Би. Никто и никогда не называл его «Волк с Уолл-стрит». Это отличное название для книги, но я впервые услышал его только тогда, когда узнал, что он пишет книгу.

Уже на восьмидесятой странице Джордан назвал меня ««самым немодным человеком на планете» и «претенциозным выпендрежником». Хуже всего то, что он назвал Mary Lou «туфлями на совершенно жуткой платформе». Я не обиделся, но в то же время спросил себя, какого черта это делаю. Зачем читаю эту книгу, чтобы лишний раз расстроиться? Я выбросил ее в урну и как ни в чем не бывало продолжил заниматься своими делами, надеясь (напрасно), что первый и последний раз услышу о Волке с Уолл-стрит.

Все складывалось отлично; я не дал бы какой-то книге испортить мне настроение. Джек и Стиви, маленькие карапузы, благополучно росли, так же как и моя компания. В том же году мы запустили Madden Music, совместный проект с разными музыкальными артистами, которые выступали в наших магазинах и помогали раскручивать бренд. Я всегда считал, что музыкальный бизнес идет нога в ногу с обувной индустрией. Многие популярные исполнители не просто так создают собственные модные коллекции. Музыка вдохновляет моду и наоборот, и я всегда черпал в ней вдохновение, будь то глэм-рок в молодости, гранж в 1990-е, который повлиял на создание ранних моделей, или мой любимый стиль кантри. Однако именно поп-музыка чаще всего определяла модные тенденции, поэтому с такими исполнителями мы хотели сотрудничать в этом начинании.

Наша цель заключалась в поддержке начинающих артистов, чья музыка была бы созвучна нашим постоянным покупателям: молодым модницам, которым нравилась наша обувь. Маркетинг ушел далеко вперед по сравнению с тем, когда я только начинал свой бизнес. Сначала мы просто делали востребованные туфли и поставляли в магазины, а затем стали использовать рекламу. Теперь просто создать потрясающий продукт и запустить его рекламу было недостаточно. Нам приходилось постоянно искать новые способы, позволяющие нашему бренду всегда оставаться на слуху и считаться крутым. Сотрудничество со знаменитостями стало наиболее эффективным и действенным инструментом, чтобы этого достичь.

К счастью, в компании была команда первоклассных маркетологов, которой удалось объединить наш старомодный подход ведения бизнеса с новыми потрясающими техниками продаж. Они постоянно придумывали новые идеи. А возможно, после очередного собрания они просто считали, что задумка принадлежала им. Madden Music как раз была одной из таких идей.

В это время вышел первый альбом Кэти Перри, а ее песня I Kissed a Girl возглавляла хит-парады. Она экспериментировала с комбинацией стиля ретро и пинапа – это сочетание идеально подходило для нашего бренда. Девушки, которым нравилась обувь от Steve Madden, также были поклонницами ее музыки. Мы устроили живое выступление в нашем магазине в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена, а затем показывали его запись в наших магазинах по всей стране.

Вскоре после этого Габриэлла Вайзер, вице-президент по маркетингу, внесла на рассмотрение другую идею. «Я знаю начинающую певицу, которая вот-вот ворвется в хит-парады, – сказала она. – Мне очень нравится ее музыка». Она включила мне несколько песен с дебютной записи Леди Гаги, которые меня покорили.

Работать с ней было невероятно весело, впрочем, так же как и наблюдать ее становление мировой суперзвездой. Она по-прежнему сотрудничала с нашей компанией, ходила в туфлях нашего бренда, и даже девушки из ее подтанцовки выступали в нашей обуви во время концерта на Суперкубке.

Со временем наш музыкальный проект все активнее развивался, и мы перешли от выступлений в магазинах к большим концертным площадкам и даже участвовали в таких фестивалях, как Coachella. Мы также начали сотрудничать со знаменитостями, которые не имели отношения к музыкальной индустрии. Один из первых совместных проектов касался элитной коллекции обуви бренда Elizabeth & James, который основали Мэри Кейт и Эшли Олсен.

Когда мы объявили о новом сотрудничестве, представители индустрии моды пришли в недоумение. Они не понимали, каким образом компания вроде Steve Madden, известная производством обуви для подростков, может создавать туфли высокой моды для искушенной, более зрелой аудитории покупателей Elizabeth & James. На протяжении всей своей карьеры я выступал против такого ограниченного мышления. Придумать элитный продукт не сложнее создания более доступных товаров. Если вы работаете с высоким ценовым диапазоном, то просто получаете бо€льшую свободу при выборе материала для пошива. Вы можете позволить себе больше вольностей. Однако сам процесс ничем не отличается. Мэри Кейт и Эшли знали, чего они хотят, и мы упорно работали над созданием обуви, которая отвечала их ви€дению и предпочтениям поклонников бренда.

Во время одной из встреч я заметил, что на Эшли надеты старые изношенные белые кроссовки. Я сразу понял, что эти сникерсы на резиновой подошве принадлежат бренду Superga, это обувь, которую носит далеко не первое поколение итальянцев, но в Штатах они были почти неизвестны. Это вроде итальянского аналога бренда Keds. С тех пор как в 1980-х я начал изучать европейский рынок, они стали моими любимыми кроссовками. Я был впечатлен, что Эшли вообще знакома с этим брендом. «Они крутые, – сказал я, слегка дотронувшись носком своих лоферов ее ноги. – Всегда хотел купить эту компанию».

Эшли сразу оживилась. «Ну, если до этого дойдет, не забудьте нас, – сказала она. – Мы с удовольствием поучаствовали бы в этом».

Спустя пару лет мы подписали соглашение с Superga о том, что станем их эксклюзивным лицензиатом в Соединенных Штатах, и предложили Мэри Кейт и Эшли занять должности креативных директоров. Модная обувь бренда Steve Madden была известна благодаря стилю, который никогда не стоит на месте, в то время как Superga представлял собой непреходящую классику. Мы хотели оставить все как есть. Мы задались целью повысить узнаваемость этого бренда. К тому времени Мэри Кейт и Эшли выпустили новую линию одежды – The Row. Они создали роскошную капсульную коллекцию бренда Superga для The Row и работали над маркетинговым планом по продаже классических моделей Superga.

По мере расширения существенную часть нашей стратегии занимало сотрудничество и приобретение компаний, которые помогли бы нам развиваться в новых областях. В 2009 году журнал Footwear News назвал нас «Компанией года». Одна из причин нашего грандиозного успеха заключалась в том, что мы владели огромной долей рынка. Бренд Steve Madden продавался в магазине Nordstrom, Elizabeth & James – в Neiman Marcus, а L.E.I. можно было найти в универмагах Walmart. В итоге мы одновременно выпускали на рынок целый ряд востребованных товаров, однако количество настоящих хитов, которые были бы у всех на слуху вроде Marilyn или Slinky, было меньше. Культовые модели наших туфель по-прежнему пользовались огромным спросом, но в то же время мы выводили на рынок еще десять пар обуви, которых, наверное, было больше на 70 %.

Эд был инициатором этих сделок и мастерски справлялся со своей работой. Люди говорят о том, насколько мои туфли на платформе изменили индустрию моды. Я стал одним из первых дизайнеров, который начал продавать товары для девочек-подростков, сделал модные тренды более доступными и ориентировался на скорость вывода продукции на рынок. Но то, каким образом Эд распоряжался нашим капиталом для приобретения других компаний и расширения присутствия на рынке, было не менее революционно. Появление Эда стало настоящей удачей. Не могу присвоить эту заслугу себе, я лишь разглядел в нем талант, когда он впервые зашел в мой кабинет, но каждый день радуюсь тому, что не упустил его.

К 2010 году наша новая линия аксессуаров DMF окончательно себя зарекомендовала. Мы хотели продолжить развитие в этом направлении, поэтому купили компанию Zone 88, которая занималась созданием и продажей аксессуаров частных торговых марок для крупных и средних по размеру розничных сетей. В следующем году, побывав на обувных выставках, я заметил, что у стенда компании Big Buddha, которая занималась производством модных сумок, всегда скапливается много людей, поэтому мы приобрели ее.

В том же году мы узнали, что компания Бетси Джонсон пришла в упадок. Они обанкротились и объявили дефолт, имея долг в размере 48 миллионов долларов. Мы уже владели лицензией на сумки, небольшие кожаные изделия, ремни и зонты под торговыми марками Betsey Johnson и Betseyville, поэтому имело смысл выплатить этот заем, фактически купив компанию Betsey Johnson. Это был умный ход с точки зрения бизнеса, и я был в восторге от идеи объединить наши бренды. Я плохо знал Бетси, но, разумеется, за эти годы мы не раз пересекались, и она мне всегда нравилась. Betsey Johnson и Steve Madden уже были неразрывно связаны друг с другом. Теперь наконец-то официально.

Когда стало известно о нашем намерении купить эту компанию, некоторые беспокоились о том, что здесь имело место враждебное поглощение и что мы пытались выкупить бренд без ведома Бетси. Однако все было с точностью до наоборот. Конечно, мы всегда стремились увеличить прибыль, но также хотели дать ее бренду второй шанс. Мы выбирали определенные компании для приобретения, потому что видели в них потенциал и хотели помочь, предлагая более масштабный плацдарм для развития. Мы бы никогда не стали врываться и говорить: «Теперь я здесь босс; делайте то, что говорю я!» Это только подорвет успех компании. За каждым брендом скрываются талантливые люди, что, на наш взгляд, также было ценным приобретением. Бетси не стала исключением, и наше сотрудничество принесло плоды для обеих сторон.

Однако стремительнее всего наш бизнес развивался на международном рынке. Мой брат Джон не упустил случай, чтобы возглавить международную экспансию. Развитие нашей компании за рубежом превысило все наши ожидания, столь масштабно и стремительно это происходило. Для Джона это был самый крупный в жизни успех, к которому он пришел уже в зрелом возрасте. На тот момент ему было примерно шестьдесят лет, и ему поставили диагноз «острая дыхательная недостаточность» (ОДН), у него часто возникали проблемы с дыханием. Врачи сказали, что выявили заболевание на раннем этапе и, к счастью, Джона ждет долгая жизнь.

Как и все, кто страдает от зависимости, Джон по-прежнему боролся со своим пристрастием к алкоголю, но бо€льшую часть времени был трезв, как и его жена Шерри. Они все еще жили во Флориде, но Джон постоянно ездил в Нью-Йорк. Каждый раз, когда они были в городе, Джон и Шерри проводили много времени с двойняшками и стали их любимыми дядей и тетушкой.

Мои надежды оправдались, эта работа с учетом навыков Джона идеально ему подошла. Он был профессиональным болтуном, потрясающим продавцом и настоящим интеллектуалом в отличие от меня. Для принятия даже простого решения мне необходимо узнать мнение десятков людей. Когда мы говорили о том, стоит ли сотрудничать с Мадонной при выпуске коллекции обуви для Macy’s, то Эд поддразнивал меня: «Хочешь знать мнение парня, который занимается доставкой?» Для меня всегда считалось в порядке вещей все обсуждать с окружающими. В то время как Джон просто шел и делал свое дело, разъезжая из одной страны в другую, рекламируя наш бренд.

Джон также понимал, насколько важно уметь развлекать клиентов. Он был не только по-настоящему добрым парнем, но и шоуменом. Он приглашал клиентов на роскошные обеды, покупал самое дорогое шампанское, устраивал перелет на частном самолете и на время полета заказывал для них дандженесских крабов. Меня же каждый раз мучили мысли о том, во сколько обойдется очередной ланч.

Когда я увидел расходы Джона, чуть не сошел с ума. «Какого черта ты делаешь?» – спросил я.

«А ты как думаешь? – тут же ответил он, удивленный моей недальновидностью. – Я принесу тебе на блюдечке целую страну!»

«Мы не ведем так бизнес», – отметил я.

«Только посмотри, какого успеха ты добился, – сказал он. – Почему ты не радуешься этому?» Но я радовался. Я просто застрял в своем мирке, как всегда боясь, что в любую минуту грянет гром.

Конечно, Джон оказался прав. К 2010 году, всего через пять лет после запуска бизнеса на международном рынке, мы продавали обувь в 46 странах и открыли 81 собственный магазин за рубежом. Стратегия Джона состояла в том, чтобы найти надежных местных ритейлеров, которые знали обувной бизнес и могли помочь нам открыть розничные магазины в этом районе. Как и в США, мы занимались оптовым и розничным бизнесом в каждой новой стране, в которой появлялся наш бренд.

Мне было особенно приятно наблюдать за тем, как продажа нашей обуви успешно охватывала весь земной шар. До запуска нашей продукции на международный рынок я беспокоился о том, что мы не сможем, как в США, прогнозировать тенденции в странах с другой культурой. В конце концов, я не мог просто приехать в обувной магазин, который находится в другой стране, чтобы наблюдать, какие туфли покупают женщины, и видеть, в каком модном направлении нам двигаться. Однако в любое время и в любой стране особой популярностью пользовались 10 наших лучших моделей. Крутые туфли в Нью-Йорке по-прежнему оставались крутыми туфлями в Лондоне, Токио или Дубае. Я был в восторге.

Я очень радовался успеху Джона, и не только из эгоистичных соображений, но и потому, что мой старший брат, которого я всегда боготворил, наконец-то реализовал свой потенциал. Долгое время я надеялся, что когда-нибудь то же самое произойдет и с Люком, он покончит с алкогольной зависимостью и заживет прекрасной жизнью. Но сложилось иначе. Больно об этом думать, но алкоголизм – заболевание, и это действительно так.

В 2008 году у Люка случился обширный инсульт, из-за которого он начал передвигаться в инвалидной коляске и нуждался в круглосуточном уходе. Я прилетел во Флориду, чтобы увидеться с ним и помочь организовать уход. Когда я разговаривал с Люком, казалось, он узнает меня, но очертания предметов расплывались. Это было очень трудно. Пока находился во Флориде, я также навестил маму. Несколько лет назад врачи поставили ей диагноз, болезнь Альцгеймера, и хотя она все еще достаточно хорошо понимала происходящее вокруг, были моменты, когда разум ее подводил. Я не был уверен, что она понимает, в каком состоянии находится Люк.

Когда я зашел в ее дом, она сидела на цветочном диване в гостиной и выглядела нездоровой. Домработница мыла посуду в раковине. Я подошел к маме, пытаясь вести себя, как обычно. «Как дела, мам?» – громко спросил я, проходя к ней через комнату. Она протянула ко мне свои хрупкие руки, и я наклонился, чтобы нежно ее обнять, прежде чем сесть на диван рядом с ней.

Мама держала мои руки и смотрела в глаза. Последние несколько лет я с трудом понимал, что именно ей говорить. Сложно понять, насколько она осознавала мои слова, но я делал все возможное, чтобы развлечь ее рассказами и фотографиями Венди и двойняшек. Ей нравилось это. Но теперь, видимо, ей было что сказать. «В чем дело, мам?» – спросил я, глядя на нее сверху вниз.

Она еще крепче сжала мои руки. «Я так сильно ошибалась, – говорила она, глядя мне в глаза. – Так ошибалась».

Я молча достал свой телефон, чтобы показать ей новые фотографии детей, но знал, что она пытается мне сказать. Всю жизнь мама считала меня ужасным ребенком. И знаете что? Она была права. Я был ужасным ребенком. Но, несмотря на то что я совершал ошибки и даже попал в тюрьму, она поняла, что оказался хорошим парнем. Я стал тем самым человеком, который заботился о ней и о своих братьях, а также делал все возможное, чтобы помочь другим людям.

С одной стороны, для меня это был очень важный момент. Я искупил вину за грехи своего прошлого в глазах собственной матери. Какой сын не хочет этого? С другой стороны, было уже слишком поздно. К тому времени я понял, что из себя представляю: оступившийся человек, который совершал необъяснимые поступки. Я полностью принял это, несмотря на слова окружающих. Но все равно было приятно такое услышать.

Во время своего пребывания во Флориде я также навестил жену Джона, Шерри, и их дочь Киру, которая была уже подростком. Я отлично ладил с Шоном и Блейком, сыновьями Джона от первого брака, и хотел установить такую же связь с Кирой.

Мы только что разработали туфли-лодочки для бренда Steve Madden, очень похожие на лабутены, это случилось еще до того, как кто-то вообще о них узнал. Наши туфли стоили чуть больше ста долларов, тогда как цена настоящих лабутенов была около семи сотен. Я вошел в дом в Паркленде, штат Флорида, и первое, что бросилось мне в глаза, – пара лабутенов с красной подошвой, которые стояли на полу. Они принадлежали Кире.

Я очень расстроился. «Думаешь, туфли от Steve Madden недостаточно хороши для тебя? – я попытался сказать это веселым тоном, но было очевидно, что я не шучу.

«Это я купила ей туфли, – ответила Шерри. – Почему она не должна их носить?» – «Она шестнадцатилетний ребенок, – сказал я. – Зачем ей туфли за семьсот долларов? И единственная причина, по которой вы можете позволить себе купить их, заключается в том, что ее отец работает в компании Steve Madden».

Одно дело, если бы Кира сама зарабатывала деньги. Она могла бы носить любые туфли, какие только пожелает. Однако в моих глазах это выглядело так, будто она считала себя выше того, чтобы надевать туфли, которые кормят всю ее семью, и по иронии судьбы она выбрала лабутены. Я не мог с этим смириться.

Поймите, я не идеален. Писательница Мардж Пирси сказала: «Мои сильные и слабые стороны подобны близнецам в одной утробе». Мое отношение к работе, моя гордость за компанию, мое нетерпение и моя страсть так многое мне дали, что я не мог просто взять и отойти от дел, когда того потребовал момент. Возможно, это покажется совершенно безрассудным или даже безумным так рассердиться на Киру из-за того, что вместо туфель моего бренда она носила лабутены. Я до сих пор не отпустил эту обиду. Поверьте, меня ранит это как никого другого. Но таковы принципы, согласно которым я живу.

Пока мы не отошли от темы, давайте поговорим о том, украли мы идею лабутенов или нет. В течение этих лет несколько дизайнеров высокой моды подали в суд на компанию Steve Madden за то, что она якобы украла их идеи. Это коснулось не только нас. На каждое обувное ателье подают в суд, особенно на те, которые работают в нашем ценовом сегменте.

Любая обувная компания пытается найти вдохновение в одних и тех же источниках: рынок, тенденции и все, что соответствует духу времени. Это один большой котел, микс популярных стилей, влияние из-за рубежа, уникальный дизайн и так далее. Когда мы создаем нашу обувь, то по-своему готовим эту сборную солянку, добавляем собственную перчинку, и получаются туфли от компании Steve Madden.

Дорогая элитная обувь, которую мы якобы украли, – это, разумеется, ингредиенты, которые мы включили в наше блюдо. Мы пытаемся уловить их настроение и донести это до покупательниц, которые любят нашу обувь, это похоже на различные вариации одного и того же блюда. Мы всегда стараемся добавлять достаточно собственного аромата и приправ, чтобы полученное блюдо имело уникальный вкус, вкус компании Steve Madden. Время от времени его вкус слишком сильно напоминает блюдо, которые приготовили соседи. Я признаю это. Но это никогда не делается преднамеренно.

В общем, такое происходит очень редко. Мы создаем тысячи новых моделей, но они появляются в заголовках только раз в несколько лет, когда дом высокой моды подает на нас в суд за якобы плагиат. На самом деле наши идеи копируют гораздо чаще, чем мы получаем обвинение в краже идей других дизайнеров. По всему Китаю делают подделки обуви от Steve Madden, но это мало волнует людей из индустрии моды.

Это в порядке вещей. В 2011 году мы предприняли серьезный шаг для выхода на рынок Китая, купив Topline, собственную торговую марку компании из Сиэтла. Мы хотели расширить нашу собственную торговую марку, и, что гораздо важнее, у Topline была лучшая база поставщиков в Северном Китае. Используя это преимущество, нам удалось создать инфраструктуру в Китае, которая включала в себя три отделения и шестьсот сотрудников. Без привлечения посредников мы могли получить более выгодные цены и более высокую маржинальную прибыль нашей продукции, при этом сохраняя прежнее качество.

В том же году мы приобрели Cejon, компанию по производству аксессуаров, которая с 2006 года владела лицензией на наши шарфы и зимние вещи. На тот момент наш бизнес по продаже аксессуаров в основном ограничивался сумками, небольшими кожаными изделиями и ремнями, так что это приобретение позволило нам охватить новые сферы рынка. В 2011 году журнал Footwear News вновь присудил нам звание «Компания года».

Для расширения компании требовалось много времени и огромное количество поездок. Я часто был в разъездах, а когда приезжал домой, то мыслями по-прежнему оставался на работе. Венди могла рассказывать мне милую историю о том, что сделал один из двойняшек, тогда как я, слушая ее вполуха, проверял курс акций на телефоне, набирал сообщение Эду по поводу особого пункта сделки и думал о том, с каким артистом мы будем сотрудничать в будущем. Мои сильные и слабые стороны подобны близнецам в одной утробе. Будучи с детьми, я не отвлекался на посторонние вещи или отвлекался, но не так сильно. Мне нравилось с ними играть, подбрасывать их в воздух и дурачиться. Однако я не уделял достаточного внимания Венди.

Она невероятно поддерживала меня в работе и в увлечении гольфом, моем самом любимом занятии вне работы. Однако она человек, и ничто человеческое ей не чуждо. Она часто шутливо говорила о том, что скучает по тем временам, когда я находился в тюрьме, это больно осознавать, ведь в глубине души она действительно так думала. Более того, я знал, что она права. Я был парнем получше, когда сидел за решеткой. Я вышел на свободу, пересмотрев свои приоритеты, а также был решительно настроен вдохнуть новую жизнь в компанию и вернуть долг обществу. С помощью Брэдли и Дэвида я нашел новые организации, в которые мог бы вступить и финансировать, продолжал помогать людям при любой возможности и обеспечивал рабочие места нуждающимся. Но я по-прежнему оставался собой, и мне не стало проще поддерживать отношения. Каким-то образом мне легче было привыкнуть к заключению в тюрьме, чем к семейной жизни.

Обувь занимала каждый сантиметр нашего дома. Она была разбросана на кухонном столе, моей тумбочке и стояла на полу в каждой комнате. Каждый раз во время разговора с Венди я держал в руках и рассматривал со всех сторон одну из новых моделей обуви, ощущая кожаную текстуру и пытаясь понять, будут ли эти туфли пользоваться большим спросом. Когда она серьезно на меня разозлилась, то поставила пару ботинок прямо на мою подушку, чтобы понять или, возможно, задать вопрос, кто мне действительно дорог.

Дистанция между нами постепенно росла, оставляя место для новых обид и недовольства. За обедом мне нравилось произносить шуточные молитвы и строить рожицы, чтобы рассмешить детей. Но стоило мне отпустить шутку, как Венди тут же закатывала глаза, поэтому я перестал это делать. Вскоре я почувствовал, что хожу по тонкому льду и не могу оставаться собой в отношениях.

Я не виню Венди. Уверен, что у нее были обиды, и, скорее всего, оправданные. По дороге на работу я позвонил домой и с опаской начал задавать ей дежурные вопросы.

«Чем занимаешься?» – спросил я, когда Венди ответила на звонок.

«Ничем». После чего последовало молчание. Поначалу я думал, она продолжит разговор, но этого не случилось. Я снял гарнитуру, чтобы посмотреть на экран и проверить, не пропала ли связь.

«Ты меня слышишь?»

«Да, я слышу тебя». Затем снова наступила пауза.

Так продолжалось какое-то время, а затем, когда двойняшкам исполнилось почти пять лет, Венди снова забеременела. Это стало полной неожиданностью в отличие от первого раза, и она была в восторге. Мне было пятьдесят пять лет, и я переживал, что слишком стар для отцовства, но в то же время испытывал радость. Из-за брака я чувствовал себя как в клетке, и к тому времени мы с Венди перестали ходить по тонкому льду и постоянно ссорились, но мне нравилось проводить время с детьми. Они были моим raison d’etre, моим смыслом жизни. Одна из главных причин, почему я хотел жениться, – это возможность стать отцом.

Отношения всегда давались мне очень непросто. Считайте это еще одной пагубной привычкой, только красиво завуалированной. Как бы ни старался, мне не удавалось поддерживать отношения. Я размышлял, прошел многолетнюю терапию и все еще борюсь с данным недостатком. Понимал, что был ужасным мужем для Венди, и это мучило меня.

Тяжелое было время, но происходили и радостные события. В 2012 году наш объем продаж составил 1,23 миллиарда долларов, это невероятно. Я был вне себя от радости, когда в том же году родилась наша дочь Голди. С самого начала она была спокойным, счастливым ребенком со своим взглядом на мир, и по сей день она не изменяет своему характеру.

Я проводил много времени с детьми. Однако после рождения Голди казалось, что Венди возненавидела меня. Что бы я ни делал, все было не так, и вскоре она начала засыпать в девять вечера, лишь бы избежать встречи со мной. Конечно, это произошло не в одночасье, но казалось, что расстались мы так же быстро, как и влюбились.

Глава 12

Борта

Борта – передняя часть со стороны каблука, под сводом подошвы.

Мое сердце выпрыгивало из груди, когда я сидел в кинозале, ожидая начала фильма «Волк с Уолл-стрит». Впервые услышав, что книгу Джордана собираются экранизировать, я занервничал. Всегда приятно фантазировать о том, как о твоей жизни снимают кино, но в этой картине основное внимание уделялось самым серьезным ошибкам, которые я совершал в своей жизни, к тому же рассказанным с точки зрения моего недруга. Хорошего мало.

Сначала я лелеял надежду, что фильм окажется провальным и зрители не заострят на нем особого внимания. Потом я узнал, что его режиссером выступил Мартин Скорсезе, а значит, успех гарантирован! Поэтому мне оставалось только молиться, что меня не выставят в неприглядном свете.

Я принимал незначительное участие в съемке, но этого было недостаточно, чтобы иметь хотя бы какое-то представление о том, каким в итоге получится фильм. Примерно за год до премьеры со мной связался постановщик и попросил разрешение снять сцену в одном из наших магазинов. Поначалу я сопротивлялся, однако он заверил меня, что не о чем беспокоиться, и я решил, что мне не помешает немного подыграть.

Удивительно видеть, как съемочная группа поворачивает время вспять на двадцать лет назад в нашем настоящем магазине, в Сохо. Они снимали только задний план, передвижение покупателей по магазину, но мы все равно хотели, чтобы все было идеально. Я помогал обустроить витрины так, как они выглядели в 1993 году, и попросил включить песни группы The Counting Crows, которые мы слушали в то время.

На съемочной площадке я испытал непередаваемые ощущения, а теперь, сидя в зрительном зале, я пребывал в еще большем восхищении от увиденного на экране: я, молодой парень, которого играл сын Дастина Хоффмана, Джейк, актеры, изображающие брокеров из «Страттона», бросающие в меня обувь точно так же, как это было в реальной жизни, Леонардо Ди Каприо – вылитый Джордан. Многое в фильме поразительно точно соответствовало действительности. Наблюдая за происходящим со стороны, я удивился, насколько сильно изменилась моя жизнь с того времени. Теперь для меня важны были дети, воздержание от наркотиков и, конечно, моя работа. Главное внимание – главным вещам.

В какой-то момент, сам того не замечая, я просто расслабился и получал удовольствие от просмотра. Несомненно, фильм был отличный. Он оказался интересным и смешным. Я поймал себя на мысли, что некоторые сцены вызывают у меня смех, а другие – любопытство, хотя и знал развязку. К концу фильма я вздохнул с облегчением. Надо сказать, они довольно по-доброму отнеслись к моему персонажу. Во всяком случае, они преуменьшили мою причастность ко всем махинациям Джордана. За показанные в фильме ужасные сделки я уже заплатил свою цену и примирился с этим. Я уходил из кинотеатра с чувством, будто камень с души упал. Все будет хорошо.

Разумеется, этот фильм принес пользу как мне, так и компании. Внезапно люди начали интересоваться моей жизнью и моим взглядом на эту историю. Поклонники стали меньше расспрашивать о моей обуви и больше о моем прошлом. Вместо того чтобы испытывать стыд, я был рад стать примером для людей, которые допустили ошибку и хотели получить второй шанс.

Этот фильм также повысил узнаваемость нашего бренда среди молодых парней. Казалось, никто не упрекал меня за совершенные ошибки; люди считали крутым, что, пройдя через такое, мне удалось измениться в лучшую сторону. В фильме есть известная сцена, в которой Лео и Джона Хилл, играющий Дэнни, закинувшись метаквалоном, смешно пытаются выговорить мое имя. Парни, которые, скорее всего, до этого никогда обо мне не слышали, подходили ко мне на улице и кричали: «Стииив Мэээден!»

По сей день, когда я вожу Джека на матчи в Барклайс-центр, они представляют меня, включая на экране эту сцену. Зрители в восторге, и я совсем не против. История Джордана является частью моей жизни, и с этим ничего не поделаешь. Негодование, которое я испытывал из-за того, что он свидетельствовал против меня, давно прошло. Власти разработали план, и, чтобы реализовать его, инициатор преступления должен был доносить на свое окружение. Это неправильно. Но Джордан делал это, чтобы спасти собственную шкуру, и я прощаю его.

Становясь старше, я перестал таить старые обиды, как прежде. Четвертый шаг программы реабилитации – отпустить обиды, а это та еще задачка. Раньше я любил драться, устраивать ссоры и держать обиды, но когда научился прощать, то почувствовал освобождение.

Кроме того, когда сталкиваешься с большой утратой, всякие мелочи уже имеют не такое большое значение, и прощать становится легче. Выход «Волка с Уолл-стрит» совпал с периодом серьезных потерь в моей жизни. В 2013 году скончалась моя мама, спустя десять лет после постановки диагноза «болезнь Альцгеймера». Мы с Венди расстались в 2014 году. А в 2015 году из жизни ушел Джон после продолжительной борьбы с ОДН.

Все эти потери одинаково сильно на меня повлияли. Каждая утрата принесла боль. Но смерть Джона ранила меня особенно сильно. С потерей родного брата мало что может сравниться. До сих пор мне сложно поверить, что он умер. Всю мою жизнь Джон оказывал на меня огромное влияние. Все началось с моего восхищения его личностью и закончилось тем, что мы сблизились как братья, а потом и как компаньоны.

После того как мои родители и Джон ушли из жизни, а Люк все еще не оправился после инсульта, я чувствовал одиночество, больше не осталось тех, кто связывал меня с детством и семьей. Думаю, такое часто происходит на этом этапе жизни, я переключился на своих детей, чтобы почувствовать родственную связь. Они помогли мне не сойти с ума и подарили смысл жизни. Я всегда считал, что самое главное – это работа. До рождения детей моя жизнь подчинялась исключительно моему навязчивому желанию «сделать это». Но теперь настало время задать себе вопрос, достаточно ли мне одной работы.

Многие удивились, когда после расставания мы с Венди приняли соглашение о совместной опеке. Люди думали, что я стану папашей, который будет видеться со своими детьми только по выходным дням и в праздники и переложит бо€льшую часть родительских обязательств на Венди, но я хотел проводить с ними как можно больше времени. Смерть Джона заставила меня ценить время той жизни, которое мне осталось. Я понимал, что на смертном одре я буду жалеть не о том, что недостаточно много работал. Я буду жалеть о том, что так мало времени проводил с детьми. Я переживал из-за переезда. Последний раз я жил один еще до тюрьмы и никогда не справлялся с бытовыми вопросами. Я не следил за порядком, и мой дом всегда был скорее похож на сарай.

Сегодня мне удается следить только за двумя вещами, мне стыдно признаться за какими именно. Во-первых, это наушники, которые всегда должны лежать в переднем правом кармане джинсов. Если я переложу их в другой карман, обязательно потеряю. Во-вторых, талисман на удачу, что подарил мой друг и водитель Алекс в день переезда из дома, где я жил с Венди в течение десяти лет.

«Моя мама нашла это в Греции, – сказал он, протягивая мне старомодную латунную открывалку для бутылок с изображением еврейской звезды. – Она была не против, чтобы у тебя была такая вещь». Эта открывалка для бутылок немного громоздкая и неудобная, но, чтобы начать свой день, я должен убедиться, что она лежит в моем левом переднем кармане, когда я одеваюсь утром. Это святое.

Однако никто так не помогает оставаться на верном пути, как собственные дети. У нас возникали определенные сложности, но благодаря общим усилиям мы с Венди нашли правильный подход в воспитании. Дети находятся со мной, по крайней мере, половину времени, что чертовски сложно, я ни за что не стал бы это менять.

Некоторые моменты воспитания – это пытка и награда одновременно: вставать каждое утро раньше всех, чтобы приготовить детям свежеподжаренные бублики с маслом. Я ненавижу это делать и злюсь, когда, полусонный, спотыкаюсь о тостер. Но затем вижу, с какой радостью эти трое уплетают бублики, и чувствую гордость, что выполнил даже нечто столь простое. В этот момент все хорошо, а остальное не важно. Дети помогают освободиться от оков эгоизма.

Примерно в это же время я претерпел еще одну потерю, теперь на работе. Почти два десятилетия Роб Шмерц оставался ведущим бренд-менеджером, с которым нас объединяло творческое сотрудничество. Я никому так не доверял, как этому человеку. Он был лучшим в разработке дизайна новых моделей и всегда держал нос по ветру. Он внес огромную лепту в успех компании Steve Madden, но у него была напряженная работа, и в конечном итоге он не выдержал.

Во многом наши отношения напоминали общение с Джоном Бэзилом, который помог мне организовать производство за границей, когда я начинал свой бизнес. Джон и Робб были потрясающими партнерами. Я глубоко уважал этих людей. Однако между нами всегда присутствовало какое-то напряжение, чувства между нами чуть ли не ежечасно колебались между любовью и ненавистью. В 2014 году Роб был больше не в силах выдерживать такой стресс и решил покинуть компанию.

Это время утрат и смены приоритетов также принесло и много пользы для нашего бизнеса. Мы стремительно расширяли нашу сеть магазинов в США и Канаде и продолжали развивать бизнес за рубежом. Впервые этот рост был инициирован не мной, а Эдом и другими сотрудниками, что было уже само по себе радикальной переменой.

В 2014 году мы заключали все больше контрактов, но так и не приобрели компанию нашего крупнейшего конкурента. К тому моменту Steve Madden и Dolce Vita объединяла долгая история взаимоотношений. Один из ее основателей, Ван Лампру, в начале своего карьерного пути какое-то время работал у нас дизайнером. Когда я только вышел из тюрьмы, они разрабатывали дизайн обуви для нашей компании и одновременно работали над собственным брендом. После они решили, что хотят сфокусироваться на создании бренда Dolce Vita, и прекратили сотрудничество.

По мере развития их бренда Steve Madden и Dolce Vita стали прямыми конкурентами. Мы были словно воины, ежедневно сражающиеся друг с другом за одних и тех же покупателей в магазинах вроде Nordstrom и Bloomingdales, которые продавали обе марки. На какое-то время они действительно заставили нас поволноваться, но потом у них началась полоса неудач, и они выставили компанию на продажу. Мы тут же купили ее.

Это была знаковая сделка. В обувном бизнесе это было равносильно слиянию Coca-Cola и Pepsi, вместе с компанией мы получили огромную долю рынка. В последующие несколько лет самыми востребованными брендами для молодежи были Toms, Steve Madden, Dolce Vita и Jessica Simpson. Теперь компания Toms распалась, а Jessica Simpson все еще уступает другим брендам по масштабу своего производства. Как только мы с ними справились, удалось занять доминирующую позицию в этой области.

В эти годы мы продолжили развивать сотрудничество со знаменитостями и сфокусировались на продвижении бренда в социальных сетях, чтобы сохранять актуальность своей продукции для молодежи. Для компании это стало огромным преимуществом. В 2014 году мы сотрудничали с Кендалл и Кайли Дженнер, королевами социальных сетей, в продвижении коллекции сумок и туфель нашего бренда Madden Girl, который был ориентирован на девочек-подростков.

«Мы выросли в обуви Steve Madden, – сказала Кайли во время нашей первой встречи в Лос-Анджелесе. – Я помню свою первую пару обуви. Это были черные армейские ботинки. Я до сих пор их обожаю».

Она говорила про модель Troopa, которые мы выпустили в 2010 году, и они по-прежнему пользовались огромной популярностью по всему миру.

«Я тоже обожаю эти ботинки, – добавила Кендалл. – Когда я пришла в магазин, чтобы купить себе пару, они были уже распроданы».

Кендалл и Кайли показали мне вырезки из журналов, которые служат для них источником вдохновения. Он предлагали уйму хороших идей, которые мы постарались собрать воедино, чтобы получился отличный материал для фанатов. Когда мы устроили первое выступление в магазине Nordstrom, девушки выстраивались в очереди и часами ждали, чтобы встретиться с Кендалл и Кайли и попросить их оставить автограф на своих туфлях.

После чего последовало сотрудничество с Джа Рулом, с которым я познакомился несколько лет назад благодаря музыкальному продюсеру Ирву Готти. Какое-то время я был поклонником Джа Рула. Он выпустил песню New York, когда я сидел в тюрьме и слушал ее вместе с другими парнями, поэтому у меня остались приятные воспоминания об этой композиции, насколько воспоминания из тюрьмы вообще могут быть приятными.

У нас с Джа было больше общего, чем можно подумать. Мы оба были заботливыми отцами, интересовались обувью, и оба провели какое-то время в тюрьме. Мы начали ходить на игры баскетбольной команды Brooklyn Nets, и в итоге наше общение привело к совместной работе над новой линией обуви.

Джа был прирожденным предпринимателем. Он не случайно добился такого успеха в своей стезе. Он дополнял свою неординарную натуру потрясающим отношением к работе, еще две общие черты, которые нас объединяли. Джа активно участвовал в разработке дизайна. Он хотел добавить детали, отражающие испытания, с которыми нам пришлось столкнуться: проушины от наручников, олицетворяющие заключение в тюрьме и отмычки, как символ освобождения и ключ к успеху. Мы гордились результатом нашей работы, обувь, которую мы разработали, была удобной, классной и модной.

В том же году мы объединились с Игги Азалией, чтобы создать линию обуви, в которую входили бы крутые яркие платформы и несколько туфель на громоздком каблуке. С ней было приятно работать, и все шло как по маслу. После того как мы разместили фото обуви в социальных сетях, Игги начала писать гневные сообщения в Twitter, цитирую: «Отвратительно», «Убожество» и «Ужас». Эта странная реакция полностью подорвала успех этой линии обуви, над которой она так упорно работала. К сожалению, мы были вынуждены прервать наше сотрудничество после выхода первой линии обуви.

В 2015 году нашим следующим крупным приобретением стал Blondo, столетний канадский бренд, который производил потрясающие водонепроницаемые кожаные ботинки. Я почти не участвовал в этой сделке. Еще одна важная веха для компании. Эд занимался всеми договоренностями, а я, как правило, активно участвовал в принятии решения о том, какую компанию покупать, а затем тесно работал с Эдом, чтобы убедиться в успешном завершении сделки. В этот раз Эд хотел знать мое мнение, но в остальных случаях он справлялся с этим самостоятельно, пока я целенаправленно работал со знаменитостями и занимался другими проектами. Я знал, что это правильно, и гордился командой, которую мне удалось собрать и обучить, благодаря чему мы постоянно развивались. С такими людьми на борту компания продолжит свой рост даже тогда, когда меня не станет.

Я не собирался уходить из компании, но нельзя отрицать тот факт, что с каждым годом я не становлюсь моложе. Как-то раз я услышал, как кто-то сказал: мы не стареем, стареют наши тела. Я согласен с этими словами. В душе я по-прежнему ощущал себя несносным десятилетним пацаном, который просто поменялся внешне.

В том же году я присоединился к нашей команде на собрании в выставочном зале, где обсуждалась продукция. Я не успел к началу, но, войдя внутрь, сразу же прочувствовал и впитал в себя всю энергию происходящего и направился дальше. Они обсуждали сандалии с ремешками, образцы которых были представлены в белом и золотистом цветах. Я взял в руки одну пару и повернулся к Рэйчел.

«Ты стала бы носить вариант в золотистом цвете?»

Она кивнула. «Да, мы как раз говорили о том, чтобы отказаться от белого цвета и остановиться на этом, – ответила она. – Они более практичны для летнего сезона».

«Хорошо, – сказал я. – Что еще у вас есть? – Она достала пару леопардовых туфелек мюли. – Мне надо посмотреть подошву. – Эти туфли мне кое-что напомнили, и я потянулся за телефоном. – На днях я видел потрясающую пару леопардовых балеток, – сказал я, прокручивая экран, пытаясь найти фотографию женщины, которую встретил на улице, то есть ее ног.

«Вот, посмотри на эту туфлю, – сказал я, протягивая телефон Рэйчел. – Мы можем сделать такие же балетки, только на плоском ходу и с заостренным носом? – Она кивнула. – Это будет хит продаж, – продолжил я, увеличивая и уменьшая фото на экране. – Мне нравится, что носовая часть немного заострена».

Майкл Фишбейн, важный человек в нашей команде, который руководит линией обуви STEVEN, наклонился над столом, чтобы получше рассмотреть. «Это уродство», – откровенно сказал он.

«Кого волнует, что это уродство? – спросил я. – Это хит продаж. Леопард сейчас в моде. Девушки будут надевать такие туфли в торговый центр всю весну».

Рэйчел вышла из комнаты и вернулась с образцами всех туфель, которые у нас были в леопардовой расцветке, и моделями с той формой носа, которую я хотел видеть. «Сейчас неподходящее время для этого, но когда все будет готово, наступит нужный момент, – сказала она. Я кивнул, снова увеличив фото на своем телефоне. Затем я посмотрел на туфли, которые были в руках у Рэйчел.

«Вот этот, – сказал я, указывая на леопардовый принт, который был больше всего похож на цвет туфель с фото, а потом указал на другой образец. – С такой формой. Спасибо».

«Сделаем, как ты сказал», – ответила Рэйчел и ушла претворять эту идею в жизнь.

«Стив, мужик, я давно не видел, чтобы ты так нервничал из-за обуви», – сказал Майкл, как только Рэйчел вышла. Он оказался прав. Это была бы отличная пара туфель. Но в то же время я знал, почему поднял эту тему: чтобы почувствовать свою ценность на этой встрече и показать свою пользу для компании.

Когда мы были друзьями, Джордан учил меня, что ключ к успеху заключается в делегировании обязанностей и самоустранении от работы. Я никогда не хотел этого делать. Я получал огромное удовольствие от повседневных забот и трудностей. Процесс создания крутого продукта одновременно увлекает, заряжает энергией и заставляет мучиться. Мне казалось, будто я на вершине мира, на пике самого большого счастья, которое я когда-либо испытывал.

Теперь я оказался победителем. Компания стала настолько крупной и успешной, что превысила любые ожидания. Я действительно достиг вершины мира. И мне удалось миновать все сложности, сопряженные с таким подъемом.

Однако слишком активное участие в происходящем служило лишь утешением моего эго и в конечном итоге только сдерживало развитие компании. Это больно признавать. На протяжении почти тридцати лет я собирал и обучал свою команду, и теперь ученики переросли своего учителя. Они были талантливыми и целеустремленными профессионалами своего дела, и правда заключалась в том, что они больше не нуждались в моем участии. В каком-то смысле я мешал их успеху. Настало время принять тот факт, что для процветания моего детища мне надо преодолеть свою эгоистичность и отпустить компанию, созданию которой я посвятил всю свою жизнь.

На следующее утро я признался в этом Эдди. Он работал у меня в компании в розничном секторе с тех пор, как посетовал на скучные будни пенсионера. Мы по-прежнему оставались близкими друзьями и каждое утро тренировались, делая упражнения, которым научил меня Качок в тюремном спортзале, где мы занимались в простых джинсах и армейских ботинках.

«Они лучше меня, – сказал я в перерыве между упражнениями, вытирая голову полотенцем. – В каком-то смысле я именно так это себе и представлял. Возможно, не так грандиозно, как все обернулось, но я знал, что справился со своей задачей и нашел людей, которые могут продолжить мое дело».

«Умный ход, – сказал Эдди. – Но позволь кое-что спросить. – Он сделал несколько дополнительных подтягиваний, чтобы похвастаться. – Разве не так все и должно быть? Ты построил потрясающий бизнес и завел детей. Все меняется, и это тяжело, но так устроен мир, друг мой».

Эдди был прав. Я заработал достаточно денег и добился потрясающего успеха по любым меркам. Так какого черта я продолжаю рваться вперед? Спустя многие годы я по-прежнему хотел зарабатывать деньги, обрести еще немного самоуважения в создании популярных туфель. Но сколько востребованной обуви я должен еще сделать, чтобы убедить себя, что заслужил этот успех? В конце концов, для этого требуется работа над собой. Пока я не почувствую это нутром, мне всегда будет мало.

Программа реабилитации учит, что осознанное присутствие помогает тебе увидеть мир в его истинном свете. Я был всегда движим мыслью о том, что меня ждет дальше: следующий максимум, следующая сделка и в особенности следующая модель обуви. Сосредоточившись на настоящем, я понял, что должен найти новые способы внести свой вклад в компанию и приносить пользу, а не держаться за прошлое.

С момента выхода фильма «Волк с Уолл-стрит» начинающие предприниматели постоянно обращались ко мне за советом. Теперь во время встреч с покупателями все меньше девушек просили меня подписать свои туфли и все чаще спрашивали о том, как мне удалось превратить компанию из ничего в мировой мультимиллиардный бренд. Однажды во время выступления в Анн-Арборе студентка из колледжа подняла руку во время блока вопросов и ответов.

«Я очень горжусь вами, – сказала она, когда подошла ее очередь говорить в микрофон. – Вы проделали отличную работу в своей жизни».

Я выдержал паузу. Очевидно, она не хотела меня задеть, но смысл сказанного был ясен. «А теперь все кончено…» – сказал я с улыбкой, подмигивая, чтобы она поняла, я не обиделся на ее слова. Аудитория смеялась. Однако, когда я перешел к следующему вопросу, я не мог отделаться от услышанного накануне. Она попала в самую точку, потому что была абсолютно права. Строительство компании, зарабатывание денег и продвижение вперед для меня действительно остались в прошлом. Моя жизнь продолжалась, но она больше не имела отношения к тому, что я создал. Я должен был отпустить прошлое.

Мне предстояло оставить позади две вещи. Одной из них была успешная и динамично развивающаяся компания, которая при этом приносила прибыль и творила добро. А вторая, моя личная жизнь: моя история, мои ошибки и уроки, которые я усвоил во время этого пути. Последнее вы держите в руках. Что касается первого, то я нашел новые способы внести свой вклад в компанию: я консультировал Эда по нашим сделкам, наставлял команду и старался оказывать положительное влияние, надеюсь, при этом не слишком много докучая.

В 2019 году я познакомился с молодым парнем по имени Райан Бабензьен, основателем компании Greats по производству кроссовок, которая напрямую взаимодействовала с покупателями. Райан очень сильно напоминал мне себя в молодости: яркий, открытый к новому и готовый менять мир. Все мужчины поколения миллениалов говорили о Greats, поэтому приобретение этой компании позволило нам использовать данную бизнес-модель для развития производства мужских товаров. На следующий день после объявления об этом приобретении, мы заключили сделку по покупке BB Dakota, модной компании по производству одежды, полностью соответствующей пожеланиям поклонницам бренда Steve Madden.

Я был в восторге от этих новых проектов, которые открывали еще большие перспективы для бренда Steve Madden. Многие годы я считал, что главная задача нашей компании заключается в том, чтобы создавать и производить модную обувь, быстро выводить ее на рынок и построить прибыльный бизнес, который позволит нам нанимать людей, платить им достойную зарплату и предоставлять их семьям медицинское обслуживание. Я видел в этом высшее благо.

В процессе мы изменили индустрию обуви, ускорив вывод продукта на рынок, привлекая молодую аудиторию, и сделали ее более ориентированной на тенденции. Вокруг нас начало формироваться движение быстрой моды. Мир стремительно меняется, и сейчас происходит масштабное и важное движение в направлении рационального природопользования. Я должен быть честен в том, что сопротивлялся этому годами. Я не хотел переходить к экологической устойчивости в ущерб компании. Если мы сократим печать углеродным волокном, то не сможем обеспечивать медицинское страхование для тысяч семей, стоит ли это того? Долгое время я был уверен в обратном.

Моя цель всегда состояла в том, чтобы дать нашим покупателям желаемый продукт, и, учитывая множество людей, включая меня, которые обеспокоены состоянием окружающей среды, я понял, что впервые ошибся, не следуя общей тенденции. Моя команда убила бы меня за название рационального природопользования «тенденцией». Назовем это непреходящим течением или движением. Я хочу сказать, что поклонницы бренда Steve Madden, покупательницы, которых я так хорошо знал и был в восторге от них на протяжении всей своей карьеры, хотят более экологически дружественную обувь, поэтому у меня нет выбора, кроме как обеспечить необходимую продукцию. Как компания, которая создала направление быстрой моды, мы хотим двигаться в направлении производства безвредной для окружающей среды продукции.

Возможно, это звучит эгоистично, как будто мы стремимся извлечь выгоду с помощью движения за рациональное природопользование. Однако путь добрых дел зачастую вымощен эгоистичными намерениями.

Я по-прежнему зациклен на себе, как и всегда. Теперь я выбираю, как распоряжаться деньгами, исходя из своего эгоистичного желания помочь другим добиться успеха. Я помогаю окружающим, потому что хочу дать им второй шанс, и не стану использовать безопасные для окружающей среды материалы только из-за желания следовать тенденциям.

В программе реабилитации мы говорим, что не важно, почему ты приходишь на собрание. Просто возвращайся обратно. Я поступаю так в том числе по эгоистическим соображениям, потому что люблю своих детей и хочу помочь им. Я не выиграл войну и никогда не одержу в ней победу. Но изо дня в день по-прежнему веду борьбу.

Благодаря своему наследию у меня есть возможность проводить много времени с детьми, вносить свою лепту в компании так, как я считаю нужным, и наслаждаться плодами своего труда. Это я и пытаюсь сделать. Осознанное присутствие помогает мне увидеть мир в подлинном свете. Сегодня, когда мне удается взглянуть на мир в его истинном проявлении, я испытываю такое счастье и благодарность за то, как сложилась моя жизнь, что мне с трудом верится в происходящее. Бывают моменты, когда я обедаю с детьми или играю с ними в бассейне, и на мгновение я отрешаюсь от всего вокруг, чтобы взглянуть со стороны, насколько они прекрасны, и тогда я пребываю на седьмом небе от счастья.

Но я остался все тем же человеком и не хочу меняться. Мои недостатки – это детали обуви, без которых не получится целый ботинок. Мои ошибки, моя зависимость, мои слабости, мои успехи и моя семья – все едино. Когда мои мысли устремляются в будущее, страх никуда не пропадает, я как цыпленок Цыпа, которому кажется, что весь мир вот-вот рухнет.

В своем воображаемом будущем я вижу, как вспоминаю обо всех потрясающих вещах, которые на самом деле происходят именно сейчас, когда все осколки моей жизни наконец-то собраны воедино и на мгновение я стал цельной личностью.

Благодарности

Как я уже говорил, один из ключей моего успеха заключается в выборе правильных людей, и это напрямую относится к команде, которая помогла создать эту книгу. Я благодарен своему агенту Берду Ливеллу, редактору Сьюзен Канаван и всему коллективу издательства Radius Books, особенно Скотту Ваксману, Марку Фретцу и Эвану Фэйлу, за вашу упорную работу и поддержку.

Мне повезло, что в Steve Madden работает лучшая команда по маркетингу и рекламе, которую возглавляют Мэтью Элленбергер, Габриэлла Вайзер и Чед Эванс, а также потрясающая Лорен Кучерак и Клэр Бамундо, отвечающая за продвижение этой книги.

Я благодарен доктору Монике Мейер за то, что она помогла восстановить мои воспоминания, Греггу Мейеру за продвижение всего процесса и моей помощнице Нэнси Альфаро за ее поддержку.

Спасибо Венди за ее участие в написании книги и поддержку, которую она оказывала мне на протяжении всей жизни.

Я получил огромное удовольствие от работы с Джоди Липпер, которая благодаря своим потрясающим талантам, бесконечному терпению и отличному настроению помогла мне вдумчиво структурировать книгу. Я благодарен за то, что она стала моим редактором, а теперь и другом.

Примечания

1

Михаил Николаевич Барышников (р. 27 января 1948 г., Рига) – советский и американский балетмейстер, актер, коллекционер и фотограф, «невозвращенец» в СССР, оставшийся в Канаде во время гастролей в 1974 году. Номинант премии «Оскар» (1978) и «Золотой глобус». – Прим. ред.

2

Dallas Cowboys – профессиональная команда по американскому футболу. – Прим. ред.

3

Шнорер (евр.) – надоедливый попрошайка.

4

Идиш – язык ашкеназских евреев (электронная еврейская энциклопедия). – Прим. ред.

5

Банкер (от англ. bunker) – песчаная преграда, которая встречается на поле для гольфа. – Прим. ред.

6

Алекс П. Китон – вымышленный персонаж телевизионного комедийного сериала «Семейные узы», который транслировался в США на канале NBC в течение семи сезонов, с 1982 по 1989 год. Сериал показывает процесс перехода либерализма 1960-х и 1970-х к консерватизму 1980-х в США. – Прим. ред.

7

Кэдди – помощник гольфиста, сопровождающий его во время игры. – Прим. ред.

8

Крысиная Стая – группа деятелей американского шоу-бизнеса 1950-х и 1960-х годов, которая сформировалась вокруг Хамфри Богарта и его жены Лорен Бэколл. В начале 1960-х годов лидерами Крысиной Стаи были такие известные певцы, как Фрэнк Синатра, Сэмми Дэвис и Дин Мартин. – Прим. ред.

9

Синдром дефицита внимания и гиперактивности – неврологическо-поведенческое расстройство развития, которое начинается в детстве и сопровождается такими симптомами, как сложности с концентрацией внимания, гиперактивность и импульсивность. – Прим. ред.

10

Видоизмененные названия известных шедевров: рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда» и кинофильма «Последнее искушение Христа». – Прим. ред.

11

Офф-Бродвей – профессиональный театральный термин, которым обозначаются сценические площадки в Нью-Йорке вместимостью от 100 до 499 посетителей. – Прим. ред.

12

Payless ShoeSource Inc. – международная сеть обувных магазинов. J.C. Penney Company, Inc – американская сеть универмагов. – Прим. ред.

13

«Фишка дальше не идет» – выражение, которое используют игроки в покер, где «фишка» передается по кругу и помещается каждый раз перед игроком, чья очередь сдавать карты. Если игрок не хочет сдавать карты, то передает фишку следующему. В переносном смысле фишка – это атрибут человека, который отвечает за принятие решений. Эта фраза стала популярной благодаря президенту США Гарри Трумэну. Он сделал ее своим девизом. Говоря, что она «дальше не идет», президент имел в виду, что окончательное решение принимает только он. – Прим. ред.

14

Хуцпа (от «хуцпэ» (идиш) – дерзость) – присущее евреям свойство характера, приблизительно определяемое русскими словами «дерзость», «борзость» или «наглость». – Прим. ред.

15

В буквальном переводе с французского: «Я не знаю что». – Прим. ред.

16

Патио (с исп. patio) – открытый внутренний двор (Архитектурный словарь. 2012). – Прим. ред.

Content

Стив Мэдден
Одержимый обувью. От багажника автомобиля до международной империи с выручкой в миллиард $

Вступление

Глава 1 Каблучное гнездо

Глава 2 Подошва

Глава 3 Задинка

Глава 4 Манжет

Глава 5 Союзка

Глава 6 Прошивка

Глава 7 Каблук

Глава 8 Геленок

Глава 9 Берцы

Глава 10 Верх

Глава 11 Джентльменский уголок

Глава 12 Борта

Благодарности

Примечания