Густав Майринк

Избранное: Романы, рассказы

Ю. Каминская

VIVO,

или Жизнь Густава Майринка

до и после смерти

{1}

Таинственными казались современникам творчество и биография Густава Майринка (1868–1932), загадочными предстают они и сегодня. В его произведениях не все становится понятным даже хорошо подготовленному читателю. А уж противоречащих друг другу легенд и анекдотов о жизни Майринка существует такое великое множество, что подчас возникает ощущение, будто речь в них идет о совершенно разных людях.

Когда неоспоримых сведений о писателе так мало, хочется начать разговор о нем с какого-то незыблемого свидетельства его существования, пусть даже с камня на его могиле. А находится она недалеко от Мюнхена, в городке Штарнберг, где Майринк прожил последние двадцать лет жизни. Его надгробие на городском кладбище, увитое плющом, украшено лишь одним словом — «Vivo». Буквы, высеченные на камне, образуют крест.

Всякому, кто хоть и не был в Баварии, но внимательно читал прозу Майринка, такой образ покажется знакомым, ведь писатель однажды изобразил похожую могилу, за много лет до смерти — в начале одного из рассказов, публикуемых в этом сборнике. Там описание завершают слова: «„Vivo" — „Я живу" — какая странная надпись для надгробия!»

На вопрос о том, что должны были выразить эти четыре буквы, сводящие на нет время, нельзя дать точного и краткого — словесного — ответа. Во всяком случае, ясно, что Майринк, утверждая «Vivo», не имел в виду своей вечной жизни в литературном процессе. Кажется, она не слишком интересовала писателя. Невозможно судить и о том, насколько надпись «Я живу», в том смысле, который придавал ей Майринк, соответствует реальности. Очевидно лишь, что художественная жизнь этого знаменитого и уникального автора продолжается.

В истории немецкоязычной литературы Густав Майринк сыграл особенную роль. Многие грани его влияния обнаружились лишь спустя десятилетия, некоторые же были заметны уже и современникам писателя. Одна из таких наиболее очевидных и невольных заслуг Майринка состоит в том, что именно его книги, вероятнее всего — первыми, привлекли внимание широкой читающей публики к необычайному явлению — пражской литературе, создававшейся на немецком языке.

Шумный успех Майринка, книги которого стали одними из первых «бестселлеров» XX века, и бурная дискуссия, которую называли даже «войной вокруг Майринка», заставили самых разных читателей всмотреться в произведения пражан и увидеть их общие черты. Так впервые была замечена уникальность литературной Праги, города, на долгие годы определившего одну из важнейших сторон немецкоязычной культуры.

Удивительно, но лишь за несколько десятилетий пражское немецкоязычное меньшинство подарило миру не только прозу Майринка, но и произведения Франца Кафки, Райнера Марии Рильке, Франца Верфеля, Лео Перутца и многих других авторов. Немецкоязычная литература чешского города стала к началу XX века настоящим рогом изобилия, наполненным новыми возможностями и тенденциями.

Это было связано с неповторимой ситуацией, которая сложилась в Праге тех лет. Богемская столица, с XVI века находившаяся во власти Габсбургов и вошедшая в состав Австро-Венгрии, переживала в последние годы монархии тяжелые и сложные времена. Тогда в истории прекрасного города особенно причудливо и трагически преломились судьбы чехов, немцев и евреев.

Прага на рубеже XX столетия, как никогда, соответствовала своему имени, переводящемуся как «порог». Три мира граничили на небольшом пространстве в смутные времена перемен, которые несла с собой наступающая новая эпоха. Другой стороной противостояния культур было их взаимопроникновение. Bqjíohtho, именно оно в наибольшей степени повлияло на формирование той своеобразной пражской художественной реальности, которой не устают восхищаться и современные читатели.

Напряженное сосуществование культур привело к необычайному расцвету художественного творчества, в том числе и литературы, создаваемой говорившим по-немецки меньшинством, которое к 1900 году составляло лишь одну десятую часть населения Праги. На этом крошечном островке в иноязычном море возникла уникальная словесность, вобравшая в себя влияние чешской культуры и иудаизма. Она отражала особенное ощущение изоляции и оторванности от корней, причудливым образом сочетая скептическое отношение к выразительным возможностям языка с глубокой верой в его еще не раскрытый потенциал.

Сомнения во всем и страх человека перед миром, его одиночество и беспомощность, неустанные, отчаянные поиски собственного пути — все это с исключительной насыщенностью воплотилось в немецкоязычной литературе Праги и удивительным образом совпало с веяниями новой эпохи. Тенденции, обнаружившие себя в художественном творчестве тех лет, до известной степени определили направление, которое выбрала культура последующего времени, и не утратили актуальности. Вероятно, именно поэтому пражская немецкоязычная литература по-прежнему воспринимается читателями не только как важная составляющая наследия прошлого, но и как живой и активный элемент сегодняшней реальности.

Примечательно, что Майринк, ставший одной из самых заметных фигур пражского культурного феномена, по рождению не мог считаться пражанином. Будущий писатель появился на свет в Вене. Его матерью была известная австрийская актриса родом из Штирии Мария Майер, имевшая постоянный ангажемент в придворном театре баварского короля Людвига II и выступавшая на знаменитых сценах Берлина, Гамбурга, Праги и Санкт-Петербурга. Отец — немецкий барон, представитель знатного рода фон Гемминген — долгое время официально не признавал внебрачного сына, стремясь оградить от нападок свою семью, а также сохранить высокое положение вюртембергского министра и продолжить политическую карьеру. Он, не скупясь, оплачивал прекрасное образование сына, в остальном же — старался держаться от ребенка как можно дальше.

В Прагу Густав приехал еще гимназистом, сменив несколько школ в разных городах и не зная, что останется в богемской столице надолго. Именно в этом особенном городе он получил образование, основал собственное дело и, наконец, превратился из оккультиста и банкира Майера в писателя Майринка, уже в начале нашего века известного своими сатирическими и страшными рассказами.

К художественному творчеству Майринк, избравший псевдонимом фамилию своих дворянских предков по материнской линии, обратился сравнительно поздно — в возрасте 29 лет. Что привело его к писательскому труду, точно не известно. Своего рода знаменитостью в Праге он стал задолго до обращения к литературе, поскольку необычайно быстро прослыл большим оригиналом — знатоком оккультных наук, собирателем диковинных вещиц и грозой местных обывателей.

Сведений о юности Майринка, проведенной в Праге, сохранилось немало. Оригинальная личность привлекала внимание самых разных людей — от маститых литераторов до простых домохозяек. Многие современники, кто с симпатией, кто с неприязнью, но в любом случае неравнодушно, описывали внешность и манеры этого примечательного человека, его одежду и странные редкости, собранные в его квартире, — от террариума с африканскими мышами, носившими имена персонажей из драм Мориса Метерлинка, до настоящей, очень старинной церковной кафедры, перевернутой верхом вниз.

Среди многочисленных описаний особенно запоминается одно — из воспоминаний Макса Брода, литератора, которому читатели всего мира обязаны «открытием» Кафки: «Выражение его лица было высокомерным, непроницаемым. Большие голубые глаза временами вспыхивали насмешливым, язвительным огнем. При этом он всегда двигался строго по внешнему краю тротуара, будто ему постоянно нужно было обозревать всю стаю прогуливающихся, будто ему нельзя было выпустить из поля зрения ни одного из них. Но потом, казалось, его одолевала усталость, и он шел дальше, не обращая внимания ни на что; он вовсе не поднимал глаз. С благоговейным трепетом наблюдал я за ним издалека». Кажется, этот образ наиболее точно отражает восприятие Майринка современниками.

За вызывающие манеры и резкие выходки Майринка окрестили «пугалом для бюргеров», что, по-видимому, не только не смущало будущего писателя, но даже и вполне соответствовало его намерениям. Неудивительно, что он нажил непримиримых врагов, особенно среди офицеров, и собрал вокруг себя немало друзей, которые сумели по достоинству оценить незаурядную личность Майринка, его многогранные интересы и знания, распространявшиеся на области философии, естественных наук, религий и тайных учений.

К друзьям нередко присоединялись и почитатели так называемого «магического банкира», привлеченные его своеобразным юмором, любовью к сверхъестественному и удивительным талантом рассказчика. Как писал ныне, к сожалению, забытый пражский автор Пауль Леппин: «Актеры и поэты, банкиры и люди всех профессий принадлежали к тому обществу. Ведь блестящее искусство повествования, присущее Майринку, всегда притягивало толпы слушателей».

Однажды друзьям, прежде всего — Оскару Шмитцу, наконец удалось уговорить Майринка, и он начал записывать свои удивительные истории. Так и появились первые рассказы писателя. Они довольно быстро нашли путь к читающей публике, поскольку были напечатаны в мюнхенском журнале «Симплициссимус».

Впрочем, судьба первого манускрипта, присланного Майринком в редакцию, складывалась совсем не просто. Сначала рукопись, принятая за бред безумца, была отправлена в корзину для мусора, откуда ее чудом извлек главный редактор журнала: к счастью, редакционное заседание в тот день не было интересным, и скучающий Людвиг Тома развлекался тем, что концом трости ворошил бумаги в корзине, стоявшей у его ног. На глаза ему попался замечательный текст, который редактор в буквальном смысле, спас. Это был рассказ Майринка «Жаркий солдат», который сразу же, в октябре 1901 года, стал первой публикацией начинающего писателя.

По настоянию редактора к автору манускрипта обратились с просьбой прислать другие рассказы и с предложением стать постоянным сотрудником журнала. Таким образом, Майринк получил возможность оставить банковское дело и полностью посвятить себя сочинительству. Разумеется, он ответил согласием, со страстью принялся за работу и удивительно быстро прославился.

Однако успехи Майринка на литературном поприще не могли оградить его от нападок раздраженных пражских обывателей. Их скрытое недовольство сменялось агрессией, которая со временем становилась все более похожей на травлю. Майринка оскорбляли, подчеркивая его внебрачное происхождение, обвиняли во вредоносном колдовстве, в дискредитации армии, в разложении немецкой духовности и прочих смертных грехах. Наконец, он, не будучи евреем, подвергался гонениям за «пропаганду иудаизма» и стал объектом антисемитских выпадов; Майринк не снисходил до объяснений, считая ниже своего достоинства во времена погромов говорить о своем «стопроцентно арийском» происхождении.

Одним из наиболее ярких свидетельств художественно переработанного личного опыта стал рассказ Майринка «В огне страданий мир горит…» (1902), материал которого писатель впоследствии использовал при работе над романом «Голем». Положенная в основу сюжета история о старике, попавшем в тюрьму из-за судебной ошибки и отпущенном через некоторое время «за недостатком улик», довольно легко обнаруживает автобиографические черты. В рассказе отразились события 1902 года, когда сам писатель по ложным доносам был приговорен к тюремному заключению. Причиной тому стал обострившийся конфликт Майринка с офицерами воинского корпуса «Маркомания» и полицией Праги.

После ареста писателю пришлось провести почти три месяца в тюрьме, где он на собственном опыте убедился в нечеловеческом обращении с заключенными и в несправедливости юстиции. Злоключения этих месяцев в конечном счете стали причиной тяжелой болезни Майринка, обреченного, вследствие беспомощности врачей, на долгие страдания.

Всевозможные гонения, выпавшие на долю писателя в первые годы нового века, повлекли за собой два следствия, в разной степени важных для Майринка. Во-первых, в 1904 году он вынужден был покинуть Прагу, что, впрочем, нимало не ослабило его связь с этим особенным городом и его культурой. Напротив, живя в Вене, Мюнхене, Штарнберге, писатель всегда ощущал свое родство с Прагой и в произведениях изображал почти исключительно ее не только как место действия, но и как персонаж особого рода. Во-вторых, — что более существенно — события, связанные с гонениями, стали своего рода катализатором для развития литературного таланта Майринка, работавшего в то время над своими первыми текстами, в значительной степени — сатирическими.

Уже в 1903 и 1904 годах увидели свет сборники его рассказов «Жаркий солдат и другие истории» и «Орхидеи». Затем к ним прибавились еще два издания: «Кабинет восковых фигур» (1907) и «Волшебный рог немецкого обывателя» (1913), в названии которого пародийно обыгран знаменитый сборник немецких романтиков Арнима и Брентано «Волшебный рог мальчика». Еще через три года читатели смогли познакомиться с последним сборником, представившим малую прозу Майринка, — «Летучие мыши».

Рассказы писателя объединяет не столько социальная критика, многочисленными мишенями которой становились судьи и полицейские, врачи и ученые, милитаристы, патриоты, националисты, — сколько, главным образом, сочетание сатиры со страшной, апокалипсической фантастикой. В результате такого совмещения возникает неповторимый мир, населенный множеством самых разных фигур, среди которых, можно условно выделить две большие группы. К одной из них относятся своеобразно, подчас карикатурно изображенные обыватели всяческих мастей. Вторую же составляют представители потусторонней сферы и фигуры, так или иначе с ней связанные. Вполне узнаваемые военные, медики, учителя гимназий, изображенные сатирически, соседствуют с призраками, лунными братьями и магами.

Два, казалось бы, противоположных типа действующих лиц не только сосуществуют, но и взаимодействуют. Возможен даже переход фигур из одной категории в другую. За таким процессом интересно понаблюдать, например читая рассказ «Шум в ушах», который изображает тайную жизнь «обыкновенных» пражан, по ночам принимающих призрачный и страшный облик. Заметным становится сплетение сатиры с фантастикой и в «Кольце Сатурна», где представительница касты неимоверно плодовитых пасторских жен превращается в хлюпающую, шлепающую мокрую тень, продолжающую свое бесконечное и бессмысленное рукоделие даже после смерти, но уже — во вселенских масштабах.

Необычайная реальность, творимая в рассказах Майринка, предполагает особенное использование вполне обычных литературных приемов. В этой связи более всего важен гротеск как способ, необходимый для того, чтобы читатель воспринял изображаемый мир деформированным и дисгармоничным.

В ранних рассказах писателя прием гротеска, само присутствие которого не удивительно, играет специфическую, двойную роль. С одной стороны, что обычно для сатирического приема, гротеск у Майринка призван поколебать устои осуждаемой автором действительности, представляя ее лишенной смысла или нечеловеческой. С другой стороны, тот же прием помогает выявить и пугающий хаос, бессмысленность объективной реальности как таковой. Именно благодаря сочетанию этих двух задач возникает неповторимый «мир из обманчивых отражений», который, как кажется героям «Кольца Сатурна», есть лишь игра всесильного мага, установившего на неведомой высоте гигантские отражатели света.

Создавая ранние рассказы, Майринк продолжает традицию Э. Т. А. Гофмана и Эдгара По. И все же малая проза писателя в большей степени обнаруживает направленность на внешний мир, пусть даже и искаженный почти до неузнаваемости человеческим взглядом, внутренним миром личности, которая, подобно рассказчику из «Внушения», впадает в безумие, распадаясь на новых и новых двойников или их тени.

Под влиянием распадающегося сознания утрачивает целостность и сама художественная реальность. Она все больше становится похожей на игрушки из рассказа «Болонские слезки» — стеклянные капли, рассыпающиеся на мельчайшие осколки, если отломать тоненький, как нитка, кончик. По дробящемуся миру движутся персонажи, по-своему воспринимающие его и сами постепенно утрачивающие внутреннее единство.

Они кажутся слабыми, оторванными от корней и беспомощными. «Неужели вы не чувствуете, что нельзя помочь ослепшей душе, которая сама, своими таинственными путями, ощупью ищет дорогу к свету, быть может, к новому, более яркому, чем здешний?» Неслучайно именно этими словами повествователь предваряет рассказанную в «Болонских слезках» историю.

Героям Майринка действительно нельзя помочь. Мир не слагается больше в единое целое, как не укладываются в коробку костяшки домино из рассказа «Болен» — либо их недостает, либо одна оказывается лишней. Пугающие человека изменения кажутся необратимыми. Именно поэтому изображенный в рассказе ребенок приходит в отчаяние, а наблюдавший за ним повествователь сходит с ума, пытаясь упорядочить и объединить впечатления своей жизни.

Но в целом персонажей, которые, несмотря на рассыпающуюся внешнюю и внутреннюю реальность, все же пытаются найти собственный путь, — немного. Они всегда одиноки, хоть и окружены другими фигурами, представленными сатирически или подобно людям-автоматам, движимым неведомыми силами, более могущественными, чем это может себе представить человеческое сознание. Именно такие марионетки, прежде всего, и населяют пространство рассказов Майринка, будь то «Болонские слезки» или «Растения доктора Синдереллы». В результате — мир малой прозы писателя действительно оказывается похожим на «кабинет восковых фигур».

Впоследствии внешний, видимый мир в творчестве Майринка все более растворялся, уступая место миру внутреннему, еще более сложному и таинственному. Постепенная смена перспектив, отчасти наметившаяся уже и в ранних рассказах, определила своеобразие всего, что было создано писателем в 1910-х годах, начиная с романа «Голем», опубликованного в 1915 году и тотчас ставшего одной из самых знаменитых немецкоязычных книг.

Это время в литературной жизни Майринка было чрезвычайно плодотворным. Через год после издания «Голема» вышел в свет второй роман — «Зеленый лик», еще годом позже — роман «Вальпургиева ночь». Их тесно связывает друг с другом множество невидимых нитей. Рассмотренные в сопоставлении, романы оказываются насыщенной и многоплановой системой, в которой черты популярной литературы, элементы, призванные пробудить и удержать интерес читателя к романному миру, сочетаются со сложной разработкой эстетических и философских проблем.

Выстраивая художественную реальность своего первого романа, Майринк использовал рамочную композицию. Основные события «Голема» образуют внутреннее повествование — сон, который привиделся рассказчику рамочного, внешнего повествования. Кто этот рассказчик — неясно, потому что он, по воле случая, обменялся шляпами с неким Атанасиусом Пернатом и ему снится, что он и есть резчик камей Пернат, живущий в еврейском квартале Праги. Кстати, редкое имя незнакомца — важно, ведь в переводе с греческого Атанасиус означает «бессмертный». Так таинственный художник становится главным героем и рассказчиком внутреннего повествования романа.

В дальнейшем читатель погружается в мир Перната и переживает вместе с ним череду событий, последовавших за первым столкновением героя с потусторонней реальностью. Эта сфера, образующая таинственную параллель обыденной действительности, принимает в произведении очертания загадочного существа — Голема.

Создавая образ Голема, центральный в романе, Майринк опирается на древнейшую традицию. Слово «голем» упоминается еще в Библии для обозначения человека, еще не имеющего души, не обладающего ни языком, ни способностью к познанию. В еврейском фольклоре этим именем называют глиняных великанов, творения искусных каббалистов, способных, по преданию, оживлять мертвую материю.

Майринк воспользовался одним из сравнительно поздних вариантов легенды о создании голема — пражской историей о знаменитом раввине Леве, слепившем из глины человекоподобную куклу и оживившем ее с помощью таинственной словесной формулы. Однако, поскольку Голем был творением не Бога, а человека и поскольку человек может лишь подражать Богу, но не заменить его, кукла оказалась несовершенной и была уничтожена. В романе Майринк изображает Голема как дух этого человекоподобного существа из глины, который продолжает жить в еврейском квартале, став символом «массовой души» гетто, а вместе с ним и всего человечества.

Встреча с Големом необратимо меняет жизнь главного героя. С Пернатом происходят события, напоминающие испытания, которые предшествуют обряду посвящения. Однако, выдержав эти испытания, избранный гибнет. Смысл его смерти становится яснее лишь в заключительной части рамочного повествования, когда рассказчик описывает свою встречу с Пернатом, уподобившимся божеству.

Второй роман Майринка, «Зеленый лик», как и первый, хранит в своей основе старинное предание, впервые записанное в XIII веке и своеобразно, почти до неузнаваемости переработанное писателем. Место Голема в этом произведении занимает Агасфер, или Вечный Жид, который, как рассказывали, подгонял ударами несущего крест Иисуса и согласно пророчеству Спасителя обречен вечно скитаться в земном мире.

С Големом Агасфера сближает не только обреченность на бессмертие. Роли, которые они играют в произведениях Майринка, тоже сходны. Именно вокруг образа Вечного Жида в «Зеленом лике», как и вокруг Голема в первом романе, автор выстраивает удивительную, завораживающую иллюзию, состоящую из неотделимых друг от друга элементов. Персонажи, эпизоды и сюжетные линии соединены неразрывно, прежде всего, благодаря их сложной связи с центральным образом романа — Агасфером. Одновременно Вечный Жид, подобно Голему, оказывается и основной силой, приводящей реальность в движение, поскольку встречи с этой фигурой всегда влекут за собой изменения во внутреннем мире героев и становятся прямыми или косвенными причинами происходящего. Так образ Агасфера, родственный Голему, обеспечивает, с одной стороны, целостность художественной действительности, а с другой — ее динамичность.

Легенды о Големе и Агасфере давно вошли в мировую литературу как материал, к которому часто обращались писатели и поэты, по-разному трансформировавшие известные истории и их героев. Символические значения, которые обретают эти образы в творчестве Майринка, — сближаются, обнаруживая сходство: Голем как символ массовой души и Вечный Жид как символ коллективного греха. И в том и в другом случае образы соотносятся со всем человечеством, с вечными страданиями людей, замкнутых в круг земной жизни.

Необычайную близость романов подчеркивает и сходство их основных сюжетных линий, ведь оба произведения изображают, прежде всего, процессы инициации, посвящения, представленного как выход за пределы земного пространства и времени. В этом отношении «Голем» и «Зеленый лик» связаны неразрывно и дополняют друг друга. Подобно Пернату, главные герои второго романа, инженер Фортунат Хаубериссер и его возлюбленная Ева, соприкасаются с миром сверхъестественного во снах, благодаря видениям и встречам с особенными людьми. Постепенно, преодолевая трудности на пути к совершенству, они, лишь после трагической гибели героини, вновь соединяются друг с другом и достигают высшей цели своего существования — становятся «гражданами двух миров», земного и потустороннего.

Если в «Големе» и «Зеленом лике» автор сосредоточивает внимание на духовной реализации главных героев, а побочные сюжеты призваны лишь оттенить эту основную линию, то в романе «Вальпургиева ночь» читательское внимание сфокусировано несколько иначе, что особенно сближает это произведение с ранней малой прозой Майринка. Более важную, чем в других романах, роль играет в «Вальпургиевой ночи» изображение внешнего мира, находящегося во власти сверхъестественных, демонических сил. Воздействие этих сил на жизнь приводит к бунту, центральному событию сюжетной линии романа, который заканчивается гибелью почти всех его героев. Эпизодически появляющиеся в романе «духовные персонажи» или герои, стремящиеся достичь совершенства, подчеркивают чудовищность земной жизни, которая отражается в кровавых сценах пражского восстания.

Процесс постоянного смещения акцентов в изображении внешней и внутренней действительности, стремление обнаружить в обыденном — сверхъестественное, привели Майринка к жанру фантастического романа, классическими образцами которого теперь принято считать именно «Голем», «Зеленый лик» и «Вальпургиеву ночь». Позднее обыденная жизнь постепенно утрачивает в произведениях Майринка отчетливые очертания, становится «мерцающей». Одновременно автор отказывается и от фантастики, выстраивая литературный мир исключительно во внутренней реальности человеческого сознания. Эти изменения, произошедшие в сфере художественных интересов Майринка, проявились в его поздних романах — «Белый Доминиканец» и «Ангел Западного окна».

Однако, несмотря на то что создаваемый Майринком мир переживал на протяжении творческой жизни писателя значительные, подчас очевидные, трансформации, вся его проза, особенно романная, представляет собой необычайно целостное явление. Произведения образуют единство и дополняют друг друга, связанные главным вопросом — о том, как человеку найти свой путь в реальности, похожей на нищее еврейское гетто из «Голема» или запруженный беженцами Амстердам из «Зеленого лика». При этом автора интересует реальность не столько внешняя, сколько внутренняя, нищета не материальная, а духовная, а беженцы — в той мере, в какой ими являются все люди, живущие в земном мире.

В романе «Белый Доминиканец», впервые изданном в 1921 году, повествование ведется от первого лица, как и в «Големе». Читатель погружается в действительность Кристофера Таубеншлага и становится свидетелем тех изменений, которые вызывают в душе героя события его внешней и, прежде всего, внутренней жизни. Странствия человеческого «я», собственно, и составляют действие произведения, перемежаемое изображением снов, видений, диалогов на мистические темы. Невидимое обычным глазом не столько проникает в мир человека, сколько пронизывает этот мир и, в сущности, формирует его как удивительную череду загадочных картин, сложно и своеобразно взаимосвязанных.

Сюжет «Белого Доминиканца» оказывается для Майринка несущественным, и писатель, вероятно, сознательно подчеркивает это, демонстративно повторяя в романе историю главных героев «Зеленого лика», которая, в свою очередь, сходна с линией Перната и Мириам из «Голема». Не имеет первостепенного значения и сюжет опубликованного в 1927 году «Ангела Западного окна», на первый взгляд чрезвычайно сложно сконструированный, однако необходимый, главным образом, для того, чтобы выявить сущность времени, бытующего исключительно в реальности человеческих представлений, то есть во внутреннем мире, неподвластном линейному описанию.

Работая над произведениями, Майринк стремился, насколько возможно, приблизиться к ответам на вопрос о пути и предназначении человека. Это приводило автора к необходимости описывать сущности столь глубокие, что их непосредственное словесное отображение неизбежно оказывается неадекватным. Таким образом, он всегда оказывался на границе возможностей языка, за которой человеческая речь — бессильна и превращается в безмолвие. Именно в этой особенной, предельной зоне Майринк создавал удивительный художественный мир. Явления, такой мир составляющие, многозначны, а иначе и не может быть в граничащей с молчанием сфере, где процесс движения к цели и есть цель.

Для этого движения Майринк выбирал самые разные отправные точки, обращался к традициям, подчас совершенно несвязанным друг с другом, проводил читателя через целый лабиринт эзотерических учений. И все же в романах, удивительным образом дополняющих друг друга, автор почти всегда писал об одном — о смысле человеческого существования. Впрочем, вероятно, невозможно найти более важную проблему, всегда занимавшую литературу и человеческие умы.

Ответов, которые могут быть поняты однозначно, в творчестве Майринка нет. Причина такой особенности кроется не только в том, что человеческий язык в поисках формулировок подобного рода вынужден выйти за пределы собственных возможностей, но и в том, что ответов, приемлемых для всех, как известно, не найти, даже если на время забыть о невозможности их словесного воплощения. Поскольку поиск ответов — процесс глубоко личный, современная художественная литература и не стремится отчетливо направить человека на «верный» путь. Время, когда искусство играло роль «указующего перста» или, что точнее, пыталось соответствовать такой роли, — прошло. Сегодня это особенно очевидно и, возможно, является одним из оснований, позволяющих произведениям Майринка и в начале XXI века оставаться необыкновенно актуальными.

Специфику, присущую творческому наследию Майринка, определяет не столько то, о чем, собственно, повествуют его произведения, сколько то, каким образом писателю удается побудить читателя к поискам собственных, индивидуальных ответов и решений. Для этого автор разработал сложную, если не сказать изощренную, стратегию, не позволяющую воспринимать художественный мир однозначно, как некую данность, требующую единственно возможного понимания. Готовые шаблоны, которые могли бы помочь читателю не сомневаясь толковать романы в определенном русле, не заложены в текстах. Именно эта особенность обусловливает своеобразие создаваемой Майринком литературной иллюзии. На первый взгляд эта иллюзия совсем не похожа на «реалистичное» отображение мира, но в одном, чрезвычайно важном, аспекте она в точности повторяет воспринимаемую человеком жизнь, поскольку тоже допускает множество разных трактовок, не подсказывает, каким образом следует понимать существующее, и предоставляет личности возможность самостоятельно выстраивать собственную систему ориентиров.

Наверное, не следует, предваряя чтение произведений, раскрывать многочисленные секреты писателя, которые позволяют ему уже столетие оказывать поистине завораживающее воздействие на читателей. И все же невозможно удержаться, чтобы не отметить хотя бы один из важных факторов, обусловливающих свойственную прозе Майринка многозначность, а именно своеобразие его повествовательной техники.

Особенности того, как ведется повествование, отчетливо проявились уже в первом романе, в котором персонажи подчас дают одному и тому же событию или явлению отличные друг от друга оценки, а рассказчик, очевидно, не принимает до конца ни одной из предлагаемых точек зрения. Читатель получает разноречивый материал даже для понимания сущности центральной фигуры романа — Голема. Разумеется, такая игра точек зрения не может не привести к тому, что сколько-нибудь ясная ориентация в художественном мире оказывается затрудненной. Читателю остается полагаться лишь на собственные силы, и его сознание активизируется в поисках ответов на возникающие вопросы.

Неуверенность читателя поддерживается в «Големе» и тем, что рассказчик внутреннего повествования романа, Пернат, не представляется источником сколько-нибудь достоверных сведений. Неоднократно упоминается о его психическом нездоровье, и отдельные сцены, изображенные в романе, герой «видел» во время приступов болезни. Восприятие читателем того, о чем рассказывает Пернат, осложняется еще и тем, что сознание повествователя постоянно меняется по мере преодоления героем мистических препятствий на пути к совершенству. Поскольку эти изменения происходят с большой интенсивностью, можно даже прийти к выводу о том, что Пернат, начинающий свой рассказ, и Пернат, заканчивающий его, — по сути, совершенно разные герои.

Усложняют ориентацию в романном мире не только особенности, присущие изображению Перната, но и сложность взаимосвязи между ним и рассказчиком рамочного повествования. Разделение этих героев проявляется постепенно и воспринимается как своего рода раздвоение одного рассказчика. Повествование начинает герой, находящийся в состоянии полусна. Погружаясь в сон, он видит себя Атанасиусом Пернатом и продолжает рассказ, причем отчетливая граница рамки и внутреннего повествования отсутствует: вкрапления рамочного повествования обнаруживаются на протяжении первых и последних страниц внутренней части, а указания на рамочное повествование сохраняются во всем романе. В заключительной части рамочного повествования раздвоение «я» рассказчика достигает предельной степени, и рассказчик внешнего повествования отправляется на поиски Атанасиуса Перната, рассказчика внутреннего повествования. Однако, как только граница между двумя рассказчиками становится ясной, возникает новое препятствие, вновь лишающее читателя ориентиров. А именно — теряет свою отчетливость граница между рассказчиком Пернатом и другими персонажами, о которых он вел повествование. Ведь в конце романа, когда рассказчик рамочного повествования пытается навести справки о Пернате, ему говорят, что тот был помешанным и выдавал себя за Ляпондера и Харусека, то есть за других героев внутреннего повествования.

Наблюдение за увлекательной и тонкой игрой, которую ведет Майринк со своими читателями, можно продолжать, рассматривая один за другим и его последующие романы. Они тоже обнаруживают сложные повествовательные стратегии, препятствующие одностороннему восприятию художественного мира и однозначной трактовке произведений. Понимая, какими способами в произведениях повышается активность читательского сознания, вольного выбирать вариант трактовки, можно обнаружить связь творчества писателя с самыми современными тенденциями в литературе. Такое занятие не разрушит иллюзию, а лишь позволит с большей полнотой оценить писательское мастерство Майринка и распознать сущность того парадоксального влияния, которое оказывает его творчество: с одной стороны, оно воздействует на читателя «гипнотически», а с другой — предоставляет ему необычайную свободу.

Если воздействие, которое оказывает творчество Майринка на читателя, в некоторой степени понятно, то странная связь произведений с жизнью их автора кажется рационально не вполне объяснимой. Она, так же как и проза писателя, неподвластна однозначному толкованию. Писатель неоднократно отмечал в дневниках сходство событий, происходивших с ним в жизни, с отдельными эпизодами его романов, созданных ранее. Вероятно, чувствуя свою таинственную связь с собственными произведениями, автор с таким упорством добивался официального права отказаться от собственной фамилии Майер и заменить ее литературным псевдонимом, то есть стать Майринком навсегда.

Говоря о времени, которое писатель провел в Штарнберге, невозможно избежать упоминания о ряде загадочных и подчас страшных совпадений, особенно в последние месяцы его жизни. Летом 1932 года сын писателя, двадцатичетырехлетний Харро, оказавшийся неизлечимо больным в результате несчастного случая и обреченный на тяжелые физические страдания, покончил с собой, повторив смерть Харусека, задолго до того описанную Майринком в «Големе».

Цепь дальнейших совпадений с романами «Голем» и «Зеленый лик» поразила писателя, который был вынужден на личном опыте испытать когда-то выдуманные им же самим ситуации и события. Майринк, тяжело переживавший самоубийство сына, подробно написал об этом в письме своему другу О. Нойберту и закончил рассказ словами: «Я только спрашиваю себя: как я мог тогда, когда писал оба эти романа, знать, что такое бывает?» 4 декабря писатель скончался, лишь ненадолго пережив любимого сына. Он умер на восходе солнца, глядя в окно, выходящее на восток, в точности так, как главный герой его собственного романа «Ангел западного окна», и покоится теперь на городском кладбище, под надписью «Vivo» — «Я живу».

Очевидно, что Майринк благодаря творчеству продолжает существовать и огромное воздействие, которое оказали его произведения на литературу, — многогранно. Одна из важных заслуг, обеспечивших «вечную жизнь» писателя в искусстве, состоит в том, что он принадлежал к числу самых заметных, последовательных и влиятельных авторов, создавших литературный облик Праги как особенного города, полного тайн и загадок.

Прага занимает важное место в творческом наследии Майринка, о ней он писал в рассказах и эссе. Ее изображение, сочетающее узнаваемость и «очужденность», правдоподобие и абстрактность, стало необычайно важной составляющей романного творчества. События «Голема» и «Вальпургиевой ночи» происходят исключительно в этом городе, который Майринк превращает в одно из главных действующих лиц романов, в живую или ожившую вещь, страшную и одновременно достойную пристального внимания, способную влиять на действие или даже инициировать его.

В романе «Ангел Западного окна» Прага стала значимым фоном для целого ряда важнейших эпизодов произведения. Замысел романа «Зеленый лик», действие которого происходит во время Первой мировой войны, потребовал обращения к другому городу, — политически нейтральному Амстердаму, однако и он в изображении Майринка едва отличим от Праги «Голема» и «Вальпургиевой ночи».

Творчество Майринка в большой степени определило художественную судьбу богемской столицы, поставив ее в один ряд с другими пространственными мифами человечества, такими как Лондон, Вена или Петербург. Во многом именно благодаря Майринку Прага превратилась в загадочное существо, измученное кровавой историей и овеянное легендами, в нереальный, безумный, вечно разрушающийся город, окутанный светом тусклых фонарей, заставляющих все казаться искаженным и призрачным, в страшный лабиринт темных закоулков, внутренних дворов и лавок старьевщиков.

Другим необычайно важным аспектом влияния Майринка на культуру его времени стало открытие писателем оккультного знания как литературного материала. В этом отношении его творчество послужило примером, которому подражали многочисленные, не только немецкоязычные, авторы. Майринк был хорошо знаком с миром мистических учений, интересовался не только христианством, иудаизмом, буддизмом, но, например, и некоторыми древнеегипетскими культами. Однако, несмотря на серьезность своих философских и религиозных увлечений, которые, впрочем, не были устойчивы, писатель чрезвычайно свободно обращался с элементами самых различных традиций. В творчестве он комбинировал их, проводя читателя сквозь целый лабиринт экзотического — от каббалистики до символики карт Таро и телепатии. Составляющие предельно удаленных друг от друга сфер Майринк включал в художественную систему своих произведений, используя их «в своих целях», что в большой степени и определяет неповторимость его творчества.

Своеобразный художественный мир Майринка обязан своим существованием еще одной «непоследовательности», проявившейся в обращении писателя с литературным материалом, в умении перерабатывать и органично соединять разнородные элементы традиции, следы подчас диаметрально противоположных веяний времени. Его произведения гармонично сочетают в себе черты, свойственные натурализму, так называемому «черному романтизму», экспрессионизму. Вероятно, именно такая особенность писательского таланта Майринка и является одной из главных причин того, что его творчество невозможно рассматривать в рамках какого-либо одного литературного течения или направления.

Как и многих австрийских писателей тех лет, страх перед действительностью приводил Майринка к непременному восприятию мира как таинственной загадки, в которой уже невозможно было разглядеть следы творчества Бога. Эта загадка скрывала в себе нечто опасное и демоническое. Поскольку в предметной, материальной реальности усматривалась враждебность, становилось ясным, что с помощью рассудочного анализа и дедукции тайну мира нельзя понять, нельзя даже приблизиться к ней. Это одна из констант, так или иначе воплотившихся в литературе первой трети XX века. Однако при всей общности исходных представлений выводы, которые делает Майринк, отличаются от распространенных в литературе его времени вариантов. Писатель, как и многие другие авторы, ищет убежища в химерическом, гротескном, фантастическом начале, однако для него искусство, основанное на принципах, чуждых законам рассудка, не становится ценным само по себе. Искусство, по сути близкое к сновидению, не оказывается лишь иллюзией, создаваемой вопреки действительности, как это подчас происходит на рубеже веков, например в литературе эстетизма. Оно в некоторой степени все же способно отразить истинную реальность, незримо присутствующую в мире.

Вера в огромные возможности художественного творчества не только отразилась в произведениях писателя. О роли искусства обнаружилось и довольно однозначное замечание самого Майринка, подтверждающее приведенные выше соображения. Критик и публицист Герберт Фриче, хорошо знавший автора, часто беседовавший с ним, передает высказывание Майринка о том, что «смысл его литературного творчества заключается в следующем: пророчески говорить с каждым читателем лично…». Примечательно, что именно так понимал творчество Майринка Герман Гессе, высоко ценивший произведения писателя. Гессе писал, что за каждым произведением Майринка «стоит личность, которая уже потому может сказать нам что-то серьезное, что она обладает мужеством по отношению к самой себе».

Эта уникальная личность продолжает существовать и после смерти, вступая в диалог с каждым, кто принимается за чтение его книг, судьба которых, к сожалению, складывалась подчас не менее сложно, чем жизнь самого автора. В 1933 году его произведения были объявлены «идеологически вредными» и сожжены сначала в Германии, а через пять лет — и на родине писателя, в Австрии. Время забвения прервалось лишь после окончания Второй мировой войны, когда интерес к творчеству Майринка постепенно начал пробуждаться, и публика вновь открыла для себя его художественное наследие. Сегодня прозу Майринка активно переиздают, читают, изучают и переводят. Время от времени на разных языках мира появляются и книги, посвященные писателю и его творчеству.

История Майринка в России началась еще в 1910-х годах, когда с его произведениями впервые познакомились русские читатели. Более того, известно, что в 1913–1914 годах в Петербурге даже мечтали поставить балет по одному из рассказов Майринка и что сам автор приезжал в Россию, чтобы познакомиться с композитором, труппой и постановщиком. Жаль, что планам не суждено было осуществиться. Этому, вероятно, помешала начавшаяся Первая мировая война. Однако читательское освоение его прозы продолжалось: в 1922 году появился русский «Голем» в переводе Давида Исааковича Выгодского, а годом позже в Петрограде был издан сборник, составленный из рассказов Майринка.

Прозой писателя в России увлекались в 1920-е и даже в 1930-е годы. Одним из его знаменитых поклонников был, например, Михаил Кузмин, освоивший Майринка в оригинале и использовавший читательские впечатления в собственном творчестве. И все же неудивительно, что позже путь к отечественным читателям для Майринка был закрыт — слишком плохо совмещалось его наследие с господствовавшей идеологией, которой не нужны были ни мистика, ни глубоко личные загадки и тайны, ни представления о совершенно индивидуальном пути человека в мире. Творчество Майринка было слишком многозначным, а явная многозначность всегда антитоталитарна, поскольку обеспечивает читателю свободу и не диктует ему «единственно правильный» вариант мировосприятия.

В последнее десятилетие прошлого века прозу Майринка снова начали издавать и читать в России. Сегодня появляются новые переводы его произведений, более точные, чем созданные в начале XX века, сообразно тогдашней традиции. А ведь переводить Майринка — задача необычайной сложности, и прежде всего именно потому, что многозначность, подобно свободе, трудна и требует чрезвычайно кропотливой работы, пристального внимания к каждому слову.

Все, что можно к этому добавить, написал однажды сам Майринк, о магическом языке которого спорят уже многие десятилетия: «А что касается „слова", то это не просто средство общения для нуждающихся в болтовне, это нечто бесконечно более значительное и вместе с тем — более опасное! Оно может творить и разрушать или, по меньшей мере, стать тому причиной».

Познакомившись с творчеством Майринка, нельзя усомниться в том, что сила его слов всегда была созидательной и казалась опасной лишь тем, кто сам опасен. Лишенная связи с людьми, она убывала в особенно страшные времена, разрушительности которых не могла противостоять, но непременно возрождалась, творя новые, загадочные миры в каждом воспринимающем сознании. Соприкоснуться с этой удивительной силой поможет новая книга, продлив во благо читателей жизнь Майринка «после смерти» и вновь подтвердив верность загадочной надписи на его могиле — «Vivo», или «Я живу».

Юлиана Каминская

Кабинет восковых фигур

Рассказы

Кардинал Напеллюс

Перевод И, Алексеевой

Мы мало что знали о нем, кроме его имени: Иероним Радшпиллер, и еще, что он безвыездно, год за годом, живет в полуразрушенном замке, и что он когда-то арендовал у владельца, седого, угрюмого баска, верного слуги и наследника угасшего в тоске и одиночестве дворянского рода, целый этаж и обставил его дорогими старинными вещами.

Ощущался резкий, фантастический контраст, когда вы попадали в эти покои снаружи, продираясь сквозь дремучие заросли по непроходимым, одичалым дорожкам. В этой чащобе никогда не пели птицы, казалось, жизнь покинула это место, если бы время от времени дряхлые, косматые тисы не постанывали в испуге под натиском фёна или в изумрудно-черном озере, словно уставившийся в небеса глаз, не отражались белые, бегущие по небу облака.

Почти весь день Иероним Радшпиллер проводил в своей лодке, опуская блестящее металлическое яйцо на длинной, тонкой шелковой нити в тихие воды — это был лот{2} для измерения глубины озера.

Не состоит ли он на службе в каком-нибудь географическом обществе? — гадали мы, когда под вечер, уже вернувшись с рыбалки, коротали время, сидя вместе в библиотеке Радшпиллера, которую он любезно предоставил в наше распоряжение.

— Я сегодня случайно узнал у старухи посыльной, которая носит письма через перевал, что поговаривают, будто он в юности был монахом и каждую ночь бичевал себя до крови — у него и спина, и руки все сплошь в рубцах, — вмешался в разговор мистер Финч, когда все вновь принялись обмениваться соображениями об Иерониме Радшпиллера — кстати, где он сегодня так долго пропадает? Ведь уже явно больше одиннадцати вечера.

— Сейчас полнолуние, — сказал Джиованни Браческо и, протянув свою вялую руку, указал через открытое окно на мерцающую лунную дорожку, которая пересекала озеро, — нам легко будет увидеть его лодку, если мы станем посматривать туда.

Затем, через некоторое время, мы услышали шаги на лестнице, кто-то поднимался наверх; но это оказался всего-навсего ботаник Эшквид, который припозднился, возвращаясь со своей ученой прогулки, и тут же вошел к нам в комнату.

В руках он нес растение высотой с человеческий рост, с цветками, поблескивающими голубоватой сталью.

— Это, несомненно, самый большой экземпляр данного вида, который когда-либо был обнаружен; я никогда бы не поверил, что этот ядовитый аконит{3} может расти на таких высотах, — сказал он почти беззвучно, кивком ответив на наше приветствие. Потом с неторопливой обстоятельностью разложил растение на подоконнике, следя за тем, чтобы не помялся ни один листок.

«С ним происходит то же самое, что и с нами, — пронеслось у меня в голове, и мне показалось, что мистер Финч и Джиованни Браческо подумали в этот момент то же самое, — он, уже состарившись, неутомимо странствует по свету, как человек, который ищет свою могилу и не может найти, собирает растения, которые завтра засохнут, — зачем, почему? Он об этом не задумывается. Он знает, что его труд не имеет смысла, так же как знаем это и мы о своем труде, но ведь и его, наверное, тоже убьет та печальная истина, что всякое начинание бессмысленно, неважно, кажется оно великим или малым — точно так же, как убивала она нас на протяжении всей нашей жизни. Мы с юности подобны умирающим, — вот что я чувствовал, — умирающим, пальцы которых в беспокойстве шарят по одеялу, которые не знают, за что им ухватиться, мы подобны умирающим, которые понимают: смерть уже стоит в комнате, и что ей до того, сложим ли мы руки или сожмем их в кулаки».

— Куда вы отправитесь, когда время рыбалки здесь закончится? — спросил ботаник, после того как еще раз осмотрел свое растение и медленно проследовал к столу, присоединяясь к нам.

Мистер Финч провел рукой по своим седым волосам, поиграл, не поднимая глаз, рыболовным крючком и устало пожал плечами.

— Не знаю, — ответил, помедлив, Джиованни Браческо, словно вопрос обращен был к нему.

Наверное, по крайней мере час прошел в свинцовой, безмолвной тишине, я слышал даже, как шумела кровь у меня в голове.

Наконец в дверном проеме показалось бледное безбородое лицо Радшпиллера.

Выражение его лица казалось спокойным и старчески умудренным, как и всегда, а рука была тверда, когда он налил себе вина и выпил, приветственно кивнув нам, но вместе с ним в комнату ворвалось непривычное настроение затаенной торжественной приподнятости, которое вскоре передалось и нам.

Его обычно усталые и безучастные глаза, обладавшие той особенностью, что их зрачки, словно у больных спинной сухоткой, никогда не сужались и не расширялись и как будто не реагировали на свет, — они, как утверждал мистер Финч напоминали жилетные пуговицы, обтянутые тускло-серым шелком, с черной точкой посередине, — эти глаза сегодня, горя лихорадочным огнем, шарили по комнате, их взгляд скользил по стенам и книжным полкам, словно не зная, на чем задержаться.

Джиованни Браческо затеял беседу и ни с того ни с сего завел речь о наших замысловатых методах ловли гигантских, поросших мхом сомов-патриархов, которые живут там, внизу, в вечной ночи, в бездонных глубинах озера, никогда уж не всплывают и не показываются на белый свет, пренебрегая всяким лакомым куском, который предлагает им природа, и клюют только на самые изощренные приманки, изобретаемые рыбаками: на скользящую серебристую жесть, согнутую в форме человеческих рук, делающих плавные движения в воде, когда их подергивают на бечевке, или на летучих мышей из красного стекла, на крыльях которых коварно скрыты рыболовные крючки.

Иероним Радшпиллер не слушал.

Я смотрел на него и видел, что его мысли где-то далеко.

И вдруг он заговорил, как человек, который годами хранил опасную тайну, держа язык за зубами, а потом внезапно, в один миг, ненароком раскрыл ее:

— Сегодня наконец-то мой лот достал дно.

Мы смотрели на него, ничего не понимая.

Я до того был поражен непривычно звенящим тоном его голоса, что некоторое время лишь вполуха воспринимал его пояснения к процессу измерения глубины озера: там, в бездонной пучине, на глубине, которую не измерить и тысячей лотов, есть водяные воронки, которые, отбрасывая в сторону любой лот, держали его на плаву и не давали ему достичь дна, если бы на помощь не пришел счастливый случай.

И вдруг из сплошного потока его речи вновь, подобно ракете, торжественно выстрелила фраза:

— Это — самое глубокое место на земле, до которого когда-либо добирался инструмент, созданный человеком. — И слова эти запылали в моем сознании, внушая страх, хотя причины его я не видел. Призрачный, двойственный смысл заключался в них, словно невидимое Нечто стояло за спиной Радшпиллера и обращалось ко мне его устами на языке сокровенных символов.

Я не мог отвести взгляда от лица Радшпиллера: каким схематичным и далеким от реальности оно внезапно сделалось! Когда я на секунду закрывал глаза, я видел его в обрамлении пляшущих голубых язычков пламени. «Смертельные огни святого Эльма{4}», — готово было сорваться у меня с языка, и я с усилием сжал зубы, чтобы не выкрикнуть эти слова вслух.

Как во сне, поплыли в моем сознании выдержки из книг, написанных Радшпиллером, которые мне доводилось читать в часы досуга, поражаясь его учености и пассажам, переполненным жгучей ненавистью к религии, вере, надежде и всему тому, что Библия говорит нам об искушении.

Таков был ответный удар, который нанесла его душа после горячечной аскезы неистово истерзанной юности, швырнув все это из царства томления вниз, на землю, — начал смутно догадываться я: качание маятника судьбы, которое переносит человека из света в тень.

С усилием вырвался я из сковывающего полусна, который поразил мои чувства, и заставил себя прислушаться к рассказу Радшпиллера, начало которого эхом отзывалось во мне, словно далекое, невнятное бормотание.

Радшпиллер держал медный лот в руках, вертя его так и сяк, и тот сверкал в свете лампы подобно драгоценному украшению, а он при этом говорил:

— Для вас, страстных рыбаков, наверняка будет волнующим чувством, если по внезапному подергиванию бечевки всего-то в двести локтей длиной вы почувствуете, что поймалась большая рыбина и что вот-вот из глубин вынырнет зеленое чудище, взбивая плавниками бурлящую пену. Теперь вообразите себе это же чувство, только в тысячу раз сильнее, и тогда вы, может быть, поймете, что я испытал, когда вот этот кусочек металла наконец-то сообщил мне: я достиг дна. У меня было такое чувство, будто моя рука постучалась во врата рая. — «Ведь это завершение трудов нескольких десятилетий», — тихо добавил он себе под нос, и в его голосе прозвучал страх: «Что же — что я буду делать завтра?!»

— Это немаловажное достижение в науке — достигнуть с помощью лота самой глубокой точки нашей земной поверхности, — заметил ботаник Эшквид.

— В науке… для науки! — отрешенно повторил Радшпиллер и вопросительно посмотрел на каждого из нас. — Какое мне дело до науки! — вырвалось у него наконец.

Затем он поспешно встал.

Прошелся по комнате туда, потом обратно.

— Для вас, профессор, наука — вещь столь же второстепенная, как и для меня, — порывисто, почти грубо обратился он к Эшквиду. — Потрудитесь называть вещи своими именами: наука для нас — лишь повод что-то делать, что-нибудь, неважно что. Жизнь, эта ужасная, отвратительная жизнь, иссушила нам душу, украла нашу суть — наше собственное внутреннее «я», и, чтобы нам не приходилось непрестанно вопить от отчаяния, мы предаемся детским забавам — чтобы забыть, что мы потеряли. Только для того, чтобы забыть. Давайте не будем обманывать сами себя!

Мы молчали.

— Но в них заключен еще один, особый смысл, — внезапно он впал в состояние неистового беспокойства, — я имею в виду — в наших забавах. Я не сразу, только очень постепенно начал понимать это: тонкий духовный инстинкт подсказывает мне, что у каждого поступка, который мы совершаем, есть двойной магический смысл. Абсолютно все, что мы делаем, обладает своей магией… Я совершенно точно знаю, почему я чуть ли не половину своей жизни бросал лот. И я знаю, что означает то, что я все-таки — не смотря ни на что — все-таки достиг дна и с помощью длинного тонкого шнура, пройдя все воронки, связал себя с тем царством, в которое никогда больше не сможет проникнуть ни один луч этого ненавистного солнца, что упоенно морит жаждой детей своих. Это всего лишь внешнее% невинное событие — все то, что сегодня произошло, но человек, способный видеть и понимать, уже по бесформенной тени на стене узнает того, кто заслонил собою свет лампы, — он угрюмо усмехнулся мне, — я скажу вам вкратце, что внутренне означает для меня это внешнее событие: я достиг того, что искал, — отныне я неуязвим, я защищен от ядовитых змей веры и надежды, которые могут жить только на свету, я ощутил это по тому рывку, который совершило мое сердце, когда сегодня я настоял-таки на своем и дотронулся грузилом до дна озера. Невинное внешнее событие показало свое истинное лицо.

— Вам, наверное, пришлось испытать в жизни что-то очень тяжелое — тогда — ну я имею в виду, когда вы были священником? — спросил мистер Финч. — Ведь ваша душа так изранена? — добавил он вполголоса.

Радшпиллер ничего не отвечал и, казалось, всматривался в некое видение, возникшее перед его взором. Потом он снова сел к столу и принялся рассказывать, словно сомнамбула, на одном дыхании:

— Священником я никогда не был, но уже в юности какой-то мрачный, всепоглощающий порыв отвратил меня от происходящего на этой земле. Я испытал часы, когда лик природы на моих глазах превращался в ухмыляющуюся дьявольскую рожу, а горы, долины, вода и небо, даже мое собственное тело представлялись мне неумолимой темницей. Наверное, ни одно дитя не ощущает ничего особенного, когда тень от пробегающего облака, заслоняя солнце, падает на луг, а меня от этого охватывал леденящий ужас, и тогда, словно чья-то рука одним движением срывала повязку у меня с глаз, и я мог заглянуть в глубины потаенного мира, полного смертельных мук миллионов живых существ, которые там, скрытые под стеблями и корнями трав, в немой ненависти раздирали друг друга на куски.

Возможно, надо мною тяготела и тяжелая наследственность — мой отец умер, впав в религиозное безумие, — но вскоре я стал воспринимать землю единственно только как яму, полную до краев кровью, в которой совершалось убийство.

Постепенно вся моя жизнь сделалась бесконечно длящейся пыткой духовного оскудения. Я не мог больше спать, не мог думать, день и ночь мои губы безостановочно, в судорожном дрожании, механически повторяли слова молитвы: «Избави нас от лукавого», пока от слабости я не терял сознание.

В долинах, где я родился, есть одна религиозная секта — она называется «Голубые Братья», так ее последователи, чувствуя приближение конца, закапывают себя в землю заживо. До сих пор еще стоит там их монастырь, и над входными воротами — каменная плита с эмблемой: ядовитый цветок с пятью голубыми лепестками, из которых верхний похож на монашеский клобук — это aconitum napellus{5} — голубой клобучковый аконит.

Я был молодым человеком, когда, удалившись от мира, вступил в этот орден, и почти стариком, когда покинул его. За монастырскими стенами расположен сад, и в нем все лето цветет целая грядка этой голубой смертоносной травы, и монахи орошают ее кровью, которая сочится из их ран при самобичевании. Каждый, кто вступает в братство, должен посадить такой цветок, и с этого момента, как после крещения, цветок носит его собственное христианское имя.

Мой цветок назывался Иероним и питался моей кровью, в то время как сам я чахнул в тщетных мольбах о чуде, прося «Невидимого Садовника», чтобы он оросил корни моей жизни хотя бы капелькой воды. Символический смысл этой странной церемонии крещения кровью, заключается в том, что человек должен магически посадить свою душу в садах рая и способствовать ее росту, удобряя ее кровью своих желаний. Согласно легенде, на могиле основателя этой аскетической секты, легендарного кардинала Напеллюса, за одну ночь полнолуния вырос такой вот голубой аконит высотой с человеческий рост, с густым-густым соцветием, а когда могилу вскрыли, то оказалось, что тело исчезло. Это означает, что святой превратился в цветок, и от него — первого аконита, явившегося тогда на земле, — произошли все остальные. Когда осенью цветы увядали, мы собирали их ядовитые семена, формой напоминающие человеческое сердце и, согласно тайному преданию «Голубых Братьев», воплощающие горчичное зерно веры, о котором в Писании сказано{6}, что обладающий им может горы сдвигать, — и вот мы ели эти семена. Подобно тому, как страшный яд изменяет сердце человека, погружая его в состояние между жизнью и смертью, эссенция веры должна была преобразить нашу кровь и обернуться чудодейственной силой в часы, когда человек находится на грани между изнурительной смертной мукой и экстазом восторга.

Однако я все глубже погружал лот познания в пучину странных сравнений, я сделал следующий шаг и задал себе вопрос напрямую: «Что станется с моей кровью, когда она понесет в себе яд голубого цветка?» И тут все вокруг меня ожило, даже камни у дороги закричали на тысячу голосов: «Она будет литься и литься, с приходом каждой новой весны будет вновь проливаться эта кровь для того, чтобы смогла прорасти новая ядовитая трава, которая носит твое имя».

И в тот самый час сорвал я маску с лица вампира, которого доныне кормил, и ненасытная ненависть овладела мною. Я пошел в сад и растоптал растение, которое украло у меня мое имя Иероним и присосалось к моей жизни. Я втаптывал его в землю до тех пор, пока не уничтожил все до последнего волоконца.

С этого момента, казалось, буйная поросль удивительных событий заполонила мою жизнь. Той же ночью меня посетило видение: кардинал Напеллюс, сложив руки так, словно он несет горящую свечу, держал голубой аконит с пятиконечными цветами. Лицо у него было как у мертвеца, и лишь глаза излучали несокрушимую жизнь.

Мне почудилось, что передо мною мой собственный облик, настолько лицо его напоминало мое, и в непроизвольном испуге я провел рукой по лицу, как сделал бы человек, которому взрывом оторвало руку, и он другой рукой ощупывает рану.

Потом я пробрался в трапезную и, обуреваемый неистовой ненавистью, взломал ларец, в котором, как утверждалось, хранились реликвии святого — чтобы разрушить их.

Но я обнаружил лишь глобус, который вы видите вон там, в нише.

Радшпиллер поднялся, достал глобус, поставил его перед нами на стол и продолжал свой рассказ:

— Я прихватил его с собою, когда бежал из монастыря, чтобы разбить на куски, и значит — уничтожить тот единственный материальный предмет, который сохранился от основателя этой секты.

Позже я подумал, что лучше всего выражу презрение к этой реликвии, если продам ее, а деньги подарю уличной девке. Так я и поступил при первой же представившейся возможности.

С тех пор прошло много лет, но я не терял ни минуты, стараясь распознать невидимые корни той травы, которая насылает хворь на все человечество, и вырвать их из своего сердца. Я уже говорил, что с того самого часа, когда я пробудился к ясности, чудеса одно за другим стали пересекать мой путь, но я оставался тверд: больше ни один манящий огонек не завлек меня в трясину.

Когда я начал собирать старинные вещи — все, что вы здесь видите, относится к тем временам, — то среди них попадались и такие, что напоминали мне о мрачных гносг тических ритуалах и о столетии камизаров{7}. Взять хотя бы вот это кольцо с сапфиром у меня на пальце — как ни странно, на нем в качестве герба — изображение аконита, эмблемы «Голубых Братьев». Кольцо это случайно попалось мне, когда я перебирал сокровища на лотке у какого-то уличного старьевщика. Но такие вещи не способны были потрясти меня даже на мгновение. А когда однажды мой друг прислал мне в подарок вот этот глобус — тот самый, который я украл из монастыря и продал, эту реликвию кардинала Напеллюса, то я, узнав его, только громко расхохотался над этими детскими угрозами вздорной судьбы.

Нет, сюда ко мне, в чистый, разреженный воздух вечных льдов, яд веры и надежды больше не проникнет, на этих высотах голубой аконит расти не может.

На моем опыте известное изречение раскрыло свою истинность, обнаружив новый смысл: «Тот, кто хочет постигнуть глубины, должен подняться в горы». Поэтому я никогда больше не спускаюсь в низины. Я исцелился. И пусть все райские чудеса упадут мне прямо в руки, я отшвырну их прочь, как презренные безделицы. И даже если акониту суждено остаться лекарственным ядом для тех, чье сердце сражено недугом, и для слабых, прозябающих в долинах, я хочу жить здесь наверху, и здесь же умереть, пред лицом сурового алмазного закона неотвратимой природной необходимости, который никаким демоническим призраком нарушен быть не может. Я буду снова и снова опускать свой лот в воду, бесцельно, бесстрастно, радостно, как ребенок, которому вполне довольно своей игры и который не заражен еще этой ложью: что у жизни якобы есть более глубокая цель — буду снова и снова мерить глубину; но всякий раз, когда лот будет касаться дна, из моей груди вырвется и зазвучит возглас ликования: то, чего я коснулся, — это опять всего лишь земля, все та же гордая земля, что холодно отталкивает во Вселенную коварный солнечный свет, земля, которая снаружи и внутри остается верной себе, как этот глобус, последнее жалкое наследство кардинала Напеллюса: он был и остается глупой деревяшкой, и снаружи, и внутри.

И всякий раз пучина озера будет провозглашать: на поверхности земной коры, порожденные солнцем, могут произрастать ужасные ядовитые растения, но ее внутренность, ущелья и пропасти, свободны от яда, и глубь земли чиста. — Лицо Радшпиллера покрылось пятнами лихорадочного возбуждения, пафос его речи, казалось, дал трещину; наружу прорвалась давно сдерживаемая ненависть. — Ах, если бы мне было дано исполнить свое заветное желание, — он сжал кулаки, — я хотел бы достать своим грузилом до центра земли, чтобы у меня было право прокричать: смотрите, куда бы вы ни глянули — земля, одна земля, и больше ничего!

Мы все с удивлением подняли глаза, потому что он внезапно замолчал, стоя поодаль от нас, у окна.

Ботаник Эшквид вынул свою лупу, наклонился над глобусом и громко сказал, чтобы сгладить неприятное впечатление, которое вызвали в нас последние слова Радшпиллера:

— А реликвия-то — скорее всего подделка и изготовлена, похоже, в нашем столетии: все пять частей света, — он показал на Америку, — все до одной представлены на глобусе.

Сколь бы трезво и обыденно ни прозвучала эта фраза, но она не в силах была ослабить то ощущение подавленности, которое овладело нами безо всякой видимой причины, и это чувство с каждой секундой нарастало, переходя в тревожное ощущение угрозы.

Внезапно какой-то сладкий одуряющий запах, напоминающий аромат черемухи или волчьего лыка, распространился по комнате.

«Это веет из парка», — хотел было сказать я, но Эшквид опередил меня в моей судорожной попытке стряхнуть с себя надвигающийся кошмар. Он ткнул булавкой в глобус и пробормотал что-то вроде: странно, что такой крохотный пункт, как наше озеро, нанесен на карту, и тут у окна вновь зазвучал голос Радшпиллера, с пронзительной издевательской интонацией:

— Почему же меня больше не преследует во сне и наяву образ Его Высокопреосвященства великого кардинала Напеллюса? Ведь в Codex Nasaraeus — в книге голубых монахов-гностиков, написанной за двести лет до Рождества Христова, — стоит пророчество для неофитов: Тот, кто до самого конца дней своих будет орошать это мистическое растение своей кровью, тому оно будет верным спутником и сопроводит его ко вратам вечной жизни; но отступнику, который вырвет его, оно заглянет в лицо его, став как смерть, и тогда дух отступника отправится странствовать во мраке, пока не придет новая весна! Что сталось с ними, с этими словами? Неужто они умерли? Говорю вам: предсказание, которому тысячи лет, вдребезги разбилось об меня. Отчего же он не приходит, чтобы я мог плюнуть в его лик — этот кардинал Напел… — Булькающий хрип вырвал последние звуки этого имени из уст Радшпиллера, я увидел, что он обнаружил голубое растение, оставленное на подоконнике ботаником, когда тот вечером пришел с прогулки, и неотрывно смотрит на него. Я хотел было вскочить, подбежать к нему…

Возглас Джиованни Браческо остановил меня: под иглой Эшквида пожелтевшая пергаментная оболочка глобуса распалась, как лопается кожура перезревшего плода, и перед нами во всей своей наготе предстал большой гладкий стеклянный шар.

А внутри него — выполненная с поразительной искусностью, непостижимым образом запаянная внутрь фигурка кардинала, во весь рост, в мантии и шапке, а в руке жестом человека, который несет зажженную свечу, он держал растение с пятиконечными цветками, голубыми со стальным отливом.

Скованный ужасом, я едва смог повернуть голову и посмотреть на Радшпиллера.

С побелевшими губами, с помертвевшими чертами лица стоял он у стены — прямой и неподвижный, как статуэтка в стеклянном шаре, — и точно так же, как и она, держал в руке голубой ядовитый цветок и остановившимся взглядом смотрел поверх стола, прямо в лицо кардинала.

Только блеск его глаз говорил о том, что он еще жив. Мы, все остальные, поняли, что дух его безвозвратно погрузился во мрак безумия.

Эшквид, мистер Финч, Джиованни Браческо и я на следующее утро расстались. Безмолвно, без слов прощального привета; последние жуткие часы этой ночи были слишком красноречивы для каждого из нас, чтобы не сковать обетом молчания наши языки.

Долго еще бесцельно и одиноко скитался я по свету, но никого из них с тех пор не встречал.

Один-единственный раз, через много лет, судьба занесла меня в те края: от замка остались теперь лишь стены, но среди замшелых каменных развалин повсюду высились под палящими лучами солнца, куст за кустом, необозримые голубые заросли со стальным отливом: тот самый Aconitum napellus.

Визит И. Г. Оберайта

к пиявкам-жизнесосам

Перевод И. Алексеевой

Мой дед навеки упокоился на кладбище всеми забытого городишки Рункеля. На надгробном камне, густо поросшем зеленым мхом, под полустершейся датой сияют золотые буквы, объединенные в крест и столь яркие, будто они высечены только вчера:

«Vivo» означает «Я живу» — вот как переводятся эти слова, а сказали мне это, когда я был еще мальчишкой и впервые прочитал надпись, и она так глубоко запала мне в душу, словно сам мертвец прокричал мне это слово из-под земли.

«Vivo» — «Я живу» — странная надпись для надгробия!

Она и сегодня еще отзывается во мне, и когда я думаю об этом, со мною происходит то же, что и тогда, когда я стоял перед нею: внутренним взором вижу я моего деда, с которым, в сущности, никогда в жизни не был знаком, — как он лежит там внизу, целый и невредимый, сложив руки и закрыв глаза, ясные и прозрачные как стекло, широко раскрытые и неподвижные. Как человек, оставшийся нетленным в царстве тлена, кротко и терпеливо дожидающийся воскресения.

Я наведывался на кладбища в разных городах, и всегда мною руководило едва внятное, необъяснимое для меня самого желание вновь прочитать на одном из надгробных камней то самое слово, но лишь дважды довелось мне обнаружить его — один раз в Данциге, а другой — в Нюрнберге. В обоих случаях неумолимое время стерло уже имена; в обоих случаях «vivo» сияло первозданной свежестью, словно само это слово исполнено было жизни.

Я с незапамятных времен принимал как данность то, что мне сообщили, когда я был еще ребенком, а именно — будто мой дед не оставил ни строчки, написанной его рукой. Тем сильнее было мое волнение, когда не так давно, открыв потайной ящичек своего письменного стола, доставшегося мне по наследству, я наткнулся на целую пачку заметок, которые явно были написаны дедом.

Они лежали в папке, на которой начертана была странная фраза: «Как человеку избежать смерти, пусть даже он ее не ждет и на нее не уповает». Во мне тут же вспыхнуло слово «vivo», которое на протяжении всей моей жизни сопровождало меня, подобно ясному сиянию, и лишь ненадолго утихомиривалось, чтобы, то в грезах, то наяву, все снова и снова без особого внешнего повода просыпаться во мне. И если раньше мне порой казалось, что то слово «vivo» могло оказаться на надгробной плите случайно — мало ли какую надпись захотелось выбрать священнику, — то теперь, прочтя изречение на обложке рукописи, я обрел полную уверенность в том, что речь идет, должно быть, о чем-то гораздо более глубоком и значительном, о чем-то таком, что наполняло, быть может, все существо моего деда.

И то, что я прочел дальше в его записках, укрепляло меня в моих предположениях с каждой новой страницей. Там слишком часто шла речь о личных отношениях, чтобы я имел право поверять все это чужим ушам, поэтому, наверное, будет достаточно, если я вскользь коснусь лишь того, что привело меня к знакомству с Иоганном Германом Оберайтом и было связано с его визитом к пиявкам-жизнесосам.

Как выяснилось из записок, мой дед принадлежал к обществу «Филадельфийских Братьев», некоему ордену, который уходит корнями аж в Древний Египет и называет своим основателем легендарного Гермеса Трисмегиста{8}. Подробно объяснялись также «знаки» и жесты, по которым члены ордена узнавали друг друга. Очень часто упоминалось имя Иоганна Германа Оберайта, химика, который, похоже, был близким другом деда и, видимо, жил в Рункеле. Чтобы узнать подробности о жизни моего предка и о той мрачной философии отречения от мира, которая сквозит в каждой строке его записок, я решил поехать в Рункель, чтобы на месте разузнать, не осталось ли потомков у вышеупомянутого Оберайта и нет ли фамильной хроники.

Нельзя и вообразить себе место, более погруженное в забытье, чем этот крохотный городишко, который, пребывая в беззаботных снах, словно забытый островок Средневековья, с кривыми, мертвенно-пустыми переулками и поросшим травой бугристым булыжником у подножия вздымающегося на утесе замка Рункельштайн, родового поместья князей фон Вид, не слышит воплей времени.

Уже рано утром меня повлекло на то самое маленькое кладбище, и вмиг пробудилась во мне вся моя юность, когда под сияющими лучами солнца я переходил от одного холмика цветов к другому, прочитывая на крестах имена тех, кто там, под ними, спал вечным сном в своих гробах. Еще издали по сияющей надписи узнал я надгробие моего деда.

Пожилой седовласый человек, без бороды, с резкими чертами лица, сидел перед могилой, уперев подбородок в костяную рукоять своей трости, и смотрел на меня поразительно живым взглядом, как человек, в котором знакомые черты чьего-то лица пробуждают череду воспоминаний.

Одетый старомодно, в наряд чуть ли не времен бидермейера{9}, с жестким стоячим воротничком и черным шелковым шейным платком, он похож был на образ предка давно минувших времен. Я до того был удивлен его обликом, который абсолютно не вписывался в современность, и до того погрузился мыслями во все то, что почерпнул из наследия моего деда, что, едва ли сознавая, что делаю, вполголоса произнес имя Оберайт.

— Да, мое имя — Иоганн Герман Оберайт, — сказал пожилой господин, ничуть не удивившись.

У меня перехватило дыхание, и от того, что я узнал далее, в ходе нашей беседы, мое удивление могло только увеличиться.

Ведь никак нельзя отнести к заурядным впечатлениям образ человека, который кажется не старше тебя, но у которого за плечами полтора столетия. Несмотря на свои уже седые волосы, я ощущал себя юнцом, когда шел с ним рядом, и он так рассказывал мне о Наполеоне и о других исторических личностях, которых он знал, словно эти люди умерли лишь недавно.

— В городе меня считают моим собственным внуком, — сказал он с усмешкой и указал на надгробие, мимо которого мы как раз проходили и на котором значился 1798 год. — Согласно закону я должен был быть погребен вот здесь; я счел необходимым указать здесь эту дату смерти, ибо не хотел, чтобы толпа считала меня новоявленным Мафусаилом{10}. А слово «vivo», — добавил он, — появится здесь лишь тогда, когда я буду на самом деле мертв.

Вскоре мы сдружились, и он настоял на том, чтобы я жил у него.

Вот прошел уже почти целый месяц, и мы частенько до глубокой ночи сиживали, ведя оживленную беседу, но он неизменно уклонялся от ответа, когда я задавал вопрос, что, собственно, могло означать изречение на лицевой стороне папки, принадлежавшей деду: «Как человек хочет избежать смерти, пусть даже он ее не ждет и на нее не уповает». Но однажды вечером — последним вечером, который мы провели вместе (речь у нас зашла о прежних судах над ведьмами, и я отстаивал точку зрения, что наверняка то были просто-напросто женщины-истерички), — он внезапно прервал меня:

— Стало быть, вы не верите в то, что человек может покинуть свое тело и, если можно так выразиться, отправиться на Блоксберг{11}?

Я покачал головой.

— Продемонстрировать вам это? — быстро сказал он и пристально посмотрел на меня.

— Охотно верю, — заявил я, — что так называемые ведьмы, пользуясь определенными наркотическими веществами, приводили себя в состояние транса и твердо верили, что летят по воздуху на метле.

Он помедлил в раздумье.

— Наверное, вы всегда будете говорить, что и я себе это только воображаю, — вполголоса заметил он и вновь погрузился в размышления. Потом поднялся и достал с книжной полки тетрадь. — Но, может быть, вас заинтересует то, что я записал, когда много лет назад проводил один эксперимент? Но только надо иметь в виду, что тогда я был еще молод и полон надежд, — я видел по его угасающему взору, что дух его отправился вспять, в те далекие времена, — и верил в то, что люди называют жизнью, до тех пор пока не последовали удары, один за другим: я терял все то, что дорого человеку на земле, жену, детей — все. И тут судьба свела меня с вашим дедом, и он научил меня понимать, что такое желания, ожидания, надежды, как они переплетены между собой и как сорвать маску с лица этих призраков. Мы назвали их «пиявки-жизнесосы», ибо они, подобно пиявкам, сосущим кровь, высасывают из наших сердец время — истинный сок жизни. Именно здесь, вот в этой самой комнате, научил он меня, как сделать первый шаг по тому пути, который позволяет человеку победить смерть и растоптать змею надежды. И тогда, — он на мгновение запнулся, — да, тогда я стал как сухое дерево, которое ничего не ощущает, все равно, гладишь ли ты его или распиливаешь на куски, бросаешь в огонь или в воду. Моя душа с тех пор опустела; я не искал более утешения. Оно стало мне больше не нужно. Зачем мне было искать его? Я знаю: я есть, и только теперь я живу. Есть неуловимая разница между я живу и «я живу».

— Вы произносите все это с такой легкостью, но ведь это ужасно, — промолвил я, потрясенный до глубины души.

— Так только кажется, — с улыбкой успокоил он меня, — от неподвижности сердца, которому вы не позволяете замечтаться, проистекает истинное ощущение блаженства. «Я есть» — эти слова подобны вечной сладостной мелодии, которая не угаснет никогда, если она родилась однажды, — ни во сне, ни тогда, когда внешний мир вновь проснется в наших ощущениях, ни в смерти.

Хотите знать, почему люди умирают так рано и не живут тысячу лет, как библейские патриархи? Они подобны зеленым побегам, которые пустили ветки дерева, поставленные в воду, — они забыли, что являются лишь частью дерева, поэтому увянут той же осенью. Но позвольте, ведь я хотел рассказать вам о том, как я впервые покинул свое тело.

Есть один древний секрет, он так же стар, как род человеческий; он передавался из уст в уста, от поколения к поколению и дошел до наших дней, только его мало кто знает. Это наука о том, как преступить порог смерти, не утратив сознания, и тот, кому это удается, становится с того мгновения властелином над самим собой. Он обретает новое «я», а то, что до сих пор казалось ему собственным «я», оказывается отныне лишь инструментом, таким же, каким являются сейчас наши руки и ноги.

Сердце и дыхание замирают, как у трупа, когда этот вновь обретенный дух вырывается наружу — когда мы отправляемся прочь, в странствия, как иудеи от котлов египетских, а по обеим сторонам воды Красного моря встают яко стены. Долго, раз за разом, пришлось мне упражняться, испытывая несказанные, изнуряющие муки, пока мне не удалось наконец отделиться от тела. Сначала я ощутил, что парю, это было такое же чувство, как бывает у нас во сне, когда нам кажется, будто мы летаем, — я парил, подтянув к подбородку колени, едва уловимо… но внезапно я устремился прочь в каком-то черном потоке, который тек с юга на север, — на нашем языке мы называем это «восхождением вод Иордана{12}» — и его бурление звучало у меня в ушах, как шум крови. Множество взволнованных голосов с мольбой взывали ко мне, но кому они принадлежат, я не видел, они умоляли меня повернуть назад, и тогда меня охватила дрожь, и в смутном, неясном страхе я подплыл к утесу, который внезапно возник передо мною. В лунном сиянии увидел я некое существо, ростом с ребенка-подростка, нагое, без признаков мужского либо женского пола. Во лбу у него был третий глаз, как у Полифема{13}. Это существо безмолвно и недвижно указывало в глубь страны.

Потом я шел сквозь заросли по гладкой, белой дороге, но только я не ощущал под ногами почву, и точно так же, когда я пытался дотронуться до деревьев и кустов, мне не удавалось дотянуться — их отделял от меня тонкий слой воздуха, сквозь который невозможно было проникнуть. Тусклое сияние, словно от гнилушки на болоте, лежало на всем, и поэтому все было хорошо видно. Очертания предметов, которые я различал, были расплывчатыми, разбухшими наподобие моллюсков и странно увеличенными. Голые, неоперившиеся птенцы с наглыми круглыми глазами, жирные и распухшие, похожие на откормленных гусей, сидели в огромном гнезде и шипели на меня. Новорожденная косуля, едва способная стоять на ножках, но величиной уже со взрослое животное, вяло сидела на мху, жирная, словно мопс, с трудом поворачивая голову в мою сторону. Какой-то жабьей лености было исполнено каждое существо, которое мне попадалось навстречу.

Постепенно ко мне пришло понимание того, где я находился: в некоей стране, которая была истинна и подлинна, как наш мир, и все же представляла собой только его отражение — в царстве призрачных двойников, которые питаются плотью и кровью своих земных сородичей, опустошают их, а сами разрастаются до невероятных размеров, по мере того как те изводят себя напрасными надеждами и упованиями на счастье и радость. Если на земле у кого-то из звериных детенышей убьют мать и те, исполненные веры и надежды, все ждут и ждут, когда их накормят, слабея и угасая в муках, на этом проклятом острове духов возникает их призрачный двойник и, подобно пауку, сосет угасающую жизнь наших земных созданий. Слабеющие от бесконечных надежд, жизненные силы этих существ обретают форму и превращаются в буйные сорняки, и земля отягощена навозным дыханием потраченного впустую времени.

Продвигаясь так дальше, я добрался наконец до некоего города, где было полно людей. Многих из них я знавал на земле и помнил об их бесконечных напрасных надеждах и о том, как они с каждым годом все более и более сгибались под их грузом, но все равно не желали вырвать прочь из своего сердца этих вампиров — собственные демонические «я», которые пожирали их жизнь и их время. Здесь они превратились в раздутые губчатые страшилища, я видел, как они колышутся, подобно студенистой массе, с толстыми животами, с застывшими, остекленелыми глазами над заплывшими жиром щеками.

Из магазинчика под вывеской:

КАССА «ФОРТУНА»

На каждый билет — главный выигрыш

валила ухмыляющаяся толпа, волоча за собой мешки с золотом; сыто причмокивая мясистыми губами, ползли превратившиеся в сало и студень фантомы всех тех, кто изнурял себя на земле неутолимой жаждой выигрыша.

Я вошел в некое помещение, напоминавшее храм с колоннами, устремленными в небо. Там, на троне из застывшей крови, сидело чудовище с телом человека и с четырьмя руками, отвратительная морда гиены сочилась желчью: это был бог войны диких африканских племен, которые, одержимы предрассудками, приносят жертвы, вымаливая победу над врагами.

Полный ужаса, бежал я из душного тлетворного круга, от тлена, которым пронизано было это место, прочь на улицу и в замешательстве остановился перед дворцом, который роскошью своей превосходил все, что мне доводилось видеть прежде. И все же каждый камень, каждый изгиб крыши, каждая ступенька лестницы казались мне до странности знакомыми, словно в своем воображении я некогда сам построил все это.

Как всевластный господин и владелец этого дома, поднялся я по широким мраморным ступеням, и тут на дверной табличке прочел… свое имя: «Иоганн Герман Оберайт».

Я вошел и увидел себя самого сидящим в пурпурных одеждах за роскошным столом. Вокруг суетились тысячи рабынь, и я узнал в них всех женщин, которые когда-либо волновали мои чувства чувствами, хотя некоторые — лишь на мимолетное мгновение.

Чувство неописуемого омерзения охватило меня, когда я осознал, что тот — мой собственный двойник — блаженствовал здесь и наслаждался на протяжении всей моей жизни, и не кто иной, как я сам, вызвал его к жизни и одарил богатством, позволяя магической силе моего «я» ускользать в надеждах, упованиях и ожиданиях из моей собственной души. В ужасе я понял, что вся моя жизнь состояла из одного только ожидания в разнообразных формах, и только из него одного — из своего рода непрерывной потери крови, и что остальное время, остававшееся мне для восприятия настоящего, ограничивалось считанными часами. Подобно мыльному пузырю лопнуло все то, что считал я до сих пор содержанием своей жизни. И уверяю вас, что бы мы в своей жизни ни предпринимали, это всегда порождает новые ожидания и новые надежды; все мироздание отравлено чумным дыханием умирания едва рожденного настоящего. Разве найдется человек, которому никогда не доводилось испытывать нервическую слабость, сидя в приемной перед кабинетом врача, адвоката, в каком-нибудь административном учреждении? А то, что мы называем жизнью, — это зал ожидания смерти. Внезапно я понял тогда, что такое время: ведь мы сами — это существа, сделанные из времени, тела, которые, похоже, используются только как материал и представляют собою не что иное, как растраченное время.

А наше ежедневное увядание на пути к могиле, что же это, если не превращение в само время, сопровождаемое, ожиданием и надеждой — подобно тому, как лед на раскаленной плите с шипением превращается в воду!

Я увидел, что по телу моего двойника пробежала дрожь, когда во мне проснулось понимание всего этого, и что лицо его исказил страх. Теперь я знал, что мне делать: не на жизнь, а на смерть бороться с теми фантомами, которые высасывают нас, как вампиры.

О, они прекрасно понимают, почему им надо оставаться невидимыми для человека и скрываться от его взоров, эти паразиты на теле нашей жизни. Ведь величайшая подлость дьявола также заключается в том, что он делает вид, будто его не существует. И с тех самых пор я навсегда вырвал с корнем из своего бытия понятия ждать и надеяться…

— Мне кажется, господин Оберайт, что я сломался бы, сделав лишь первый шаг, если бы пожелал пойти тем страшным путем, которым пошли вы, — сказал я, когда старик замолчал, — я вполне могу представить себе, что с помощью неустанного труда чувство ожидания и надежды можно в себе притупить, и все же…

— Да, но только лишь притупить! Внутренне же «ожидание» остается живо в нас. А вы должны выкорчевать его с корнем! — прервал меня Оберайт. — Станьте автоматом, живя здесь, на нашей земле! Станьте живым мертвецом! Никогда не протягивайте руку за плодом, который вас манит, и пусть с ним будет связано даже самое незначительное ожидание, все равно не совершайте никаких движений, и тогда все само придет к вам в руки. Поначалу это, конечно, напоминает скитания по унылой пустыне, и такие скитания могут длиться долго, но внезапно вокруг вас вспыхивает свет, и все вещи, прекрасные и мерзостные, вы начинаете видеть в новом, невиданном блеске. И отныне не будет для вас уже «важного» и «неважного», все события станут одинаково важными, и вместе — «неважными», и тогда вы пройдете закалку в крови дракона, подобно Зигфриду{14}, и сможете сказать о себе: я выплываю в бескрайнее море вечной жизни под белоснежным парусом.

Это были последние слова, сказанные мне Иоганном Германом Оберайтом: с тех пор я его никогда не видел.

С того времени протекло много лет, я как мог старался следовать его учению, но ожидание и надежду никак было не изгнать из моего сердца.

Я слишком слаб, чтобы вырвать эти сорняки, и больше не удивляюсь тому, что среди бесчисленных надгробных плит на кладбищах так редки те, на которых стоит надпись:

Четверо лунных братьев

Документальная история

Перевод И. Алексеевой

Кто я такой, я скоро скажу. С двадцати пяти до шестидесяти лет я был камердинером господина графа дю Шазаль. До этого я был помощником садовника и отвечал за разведение цветов в монастыре Апануа, в коем и сам влачил некогда однообразные сумрачные дни отрочества своего и где, благодаря милости аббата, удостоен был обучения чтению и письму.

Поскольку я был найденышем, при конфирмации мой крестный отец, старый монастырский садовник, восприял и записал меня как своего ребенка, и с тех пор я на законных основаниях ношу имя Майринк.

Сколько я себя помню, у меня всегда было такое чувство, будто голову мою сжимает железный обруч, который сдавливает мне мозг и не дает развиваться тому, что обычно называют фантазией. Я бы рискнул сказать даже, что мне недостает какого-то внутреннего осмысления, зато глаза и слух остры, как у дикаря. Стоит мне смежить веки, как я и сегодня с навязчивой отчетливостью вижу перед собою черные очертания кипарисов, так, как они тогда выделялись на фоне полуразрушенных монастырских стен, вижу стертые кирпичи на полу во внутренних галереях, каждый кирпич в отдельности, я могу все их сосчитать, и тем не менее все холодно и немо и ничего мне не говорит, а ведь вообще вещи должны разговаривать с людьми, я часто читал об этом в книгах.

А что я без обиняков говорю про то, что я чувствую, так это просто от моей открытости — ведь я притязаю на то, чтобы все было достоверно. Побуждает же меня к этому надежда, что все описанное мною здесь попадется на глаза людям, которые больше знают, чем я, и они смогут даровать мне свет понимания, если, конечно, это им будет дозволительно и если они того пожелают — относительно всего того, что подобно некоей цепи неразрешимых загадок сопровождало меня на тропе жизни моей.

Если бы, вопреки упомянутым разумным соображениям, эту рукопись смогли увидеть оба друга моего покойного второго господина — магистра Петера Виртцига (умер и похоронен в Вернштейне-на-Инне в год великой войны 1914 года), а именно высокородные господа доктор Хризофрон Загрей{15} и Сакробоско Хазельмайер{16}, именуемый Красный Данджур{17}, то эти господа могли бы по праву призадуматься о том, почему отнюдь не болтливость и не досужее любопытство подвигли меня на то, чтобы раскрыть нечто такое, что сами эти господа хранили в тайне, быть может, на протяжении всей жизни, в особенности если речь идет о таком семидесятилетием старике, как я, которому пора бы уже выйти из возраста ребяческой дурашливости, — что сделать это заставляют меня скорее причины духовного порядка, среди которых, разумеется, не последнее место занимают сердечные мои опасения: когда-нибудь, когда тело отживет свое — стать машиной (эти господа уж точно поняли бы, что я имею в виду).

Но обратимся же к моей истории.

Первыми словами) которые произнес господин граф Шазаль, обращаясь ко мне, был вопрос:

— Случалось ли какой-нибудь женщине играть роль в твоей жизни?

И когда я с чистой совестью ответил «нет», он был явно удовлетворен. Слова эти до сих пор жгут меня огнем, сам не знаю почему. Слово в слово тот же самый вопрос задал мне тридцать пять лет спустя второй мой хозяин, господин магистр Петер Виртциг, когда я поступил к нему слугою:

— Случалось ди какой-нибудь женщине играть роль в твоей жизни?

И тогда я тоже совершенно спокойно мог сказать «нет» — да и сейчас ответил бы на этот вопрос отрицательно, — но, когда я это говорил, я с ужасом на мгновение почувствовал себя безжизненной машиной, а вовсе не человеческим существом.

Когда сейчас я размышляю об этом, в душу мне всегда закрадывается жуткое подозрение. Словами я не в состоянии выразить, что я тогда думал, но разве не бывает растений, которые не могут развиться по-настоящему, прозябают в своем плачевном состоянии и сохраняют бледно-желтый восковой цвет (словно никогда не видели солнца) только потому, что вблизи них растет ядовитый сумах и тайком питается от них, присосавшись к их корням?

В первые месяцы жизни в одиноком замке, где, кроме меня, обитали только господин граф дю Шазаль и старая экономка Петронелла и который был до отказа наполнен причудливыми старинными приборами, часовыми механизмами и подзорными трубами, мне было очень не по себе, тем более что за милостивым господином графом водилось много странностей. Так, например, мне дозволялось помогать ему при одевании, но ни в коем случае не при раздевании, и если я предлагал свои услуги, то он всегда использовал одну и ту же отговорку, что хочет, мол, еще почитать. На самом же деле — мне невольно приходило на ум такое предположение — он где-то прогуливался среди ночи, потому что рано утром сапоги у него оказывались покрыты толстым слоем тины и болотного ила, хотя накануне он весь день из дому не выходил.

Да и внешность у него была не слишком располагающая: маленькое, тщедушное его тело никак не гармонировало с головой, и поэтому, хотя господин граф был весьма статен, он все равно долгое время производил на меня впечатление горбуна, пусть я в полной мере и не отдавал себе в этом отчета.

У него был резко очерченный профиль, а узкий, выпяченный подбородок и острая, седая, торчащая вперед и чуть загнутая на конце вверх бородка придавали этому профилю что-то странно серповидное. Вообще, он обладал, должно быть, неистребимой жизненной силой, ибс ж протяжении долгих лет, пока я служил у него, он, на мой взгляд, почти не старился, разве что черты лица его, обладавшие своебразной формой полумесяца, заострялись и делались тоньше.

В деревне о нем ходили разного рода забавные слухи: что-де одежда на нем не промокает, когда идет дождь, и тому подобное, и еще — когда он порой ночного сна проходит мимо крестьянских домов, то всякий раз в горницах останавливаются часы.

Я не обращал внимания на всю эту болтовню, потому что когда происходили аналогичные дела и время от времени все металлические предметы в замке, такие как ножи, ножницы, грабли и тому подобное, на несколько дней намагничивались и начинали притягивать к себе стальные перья, гвозди и тому подобное — так это было ничуть не более чудесное явление природы, так мне кажется. По крайней мере, господин граф, когда я спросил его об этом, меня на этот счет просветил. Деревня наша стоит на вулканических почвах, сказал он, а кроме того, подобные явления связаны с полнолунием.

Вообще, господин граф был необычайно высокого мнения о луне, что я могу заключить из следующих обстоятельств.

Прежде всего надо сказать, что каждое лето, ровно 21 июля, но всегда только на двадцать четыре часа, с визитом к нему являлся до крайности странный гость: тот самый господин доктор Хазельмайер, о котором позже мы еще будем говорить.

Господин граф всегда именовал его Красным Данджуром, почему, я так никогда и не понял, ибо господин доктор не только рыжеволос не был, но у него вообще не было ни одного волоска на голове, а также не было ни бровей, ни ресниц. Уже тогда он производил впечатление глубокого старца. Может статься, так казалось из-за его странного, давно вышедшего из моды старинного наряда, который он не менял из года в год: тусклый, мшистого зеленого цвета суконный цилиндр, который сужался кверху, превращаясь в почти остроконечную шапку, голландский бархатный камзол, башмаки с пряжками и черные шелковые штаны до колен на пугающе коротких и тонких ножках. Как я сказал уже, может статься, он только из-за этого и выглядел таким… таким «ископаемым», — ибо его тонкий, любезный детский голосок и поразительно изящно очерченные девичьи губы говорили против этого первого впечатления насчет его преклонного возраста.

С другой стороны, на всем земном шаре никогда еще не встречалось столь погасших глаз, как у него.

Ни в коей мере не желая умалить то уважение, к коему я считаю себя обязанным, все же осмелюсь добавить, что у него была водянка, мало того, голова у него была не только раздутая, она к тому же казалась ужасающе мягкой — столь же мягкой, каким бывает сваренное всмятку и очищенное от скорлупы яйцо, причем я имею в виду не только его круглое, шарообразное, бледное лицо, но и сам череп. По крайней мере, всякий раз, как только он надевал шляпу, на лбу у него появлялась толстая продольная морщина вроде валика, а когда он снимал шляпу, требовалось значительное время, чтобы вздутие исчезло и голова приняла наконец первоначальную форму.

С первой же минуты по прибытии господина доктора Хазельмайера и до самого его отъезда он и милостивый господин граф имели обыкновение непрерывно, не притрагиваясь к еде, не ложась спать и не употребляя никаких напитков, говорить о луне, причем с каким-то загадочным пылом, которого я не понимал.

Они так увлекались, что, поскольку время полнолуния приходилось как раз на 21 июля, они выходили ночью к маленькому илистому пруду во дворе замка и часами неотрывно смотрели на отражение серебристого круглого светила в воде.

Однажды, случайно проходя мимо, я заметил, как они оба бросали в водоем какие-то беловатые кусочки — мне показалось, что это были крошки белого хлеба, — а когда господин доктор Хазельмайер сообразил, что я все видел, он торопливо пояснил: «Мы просто кормим луну — то есть, э-э, пардон, я хотел сказать, ну, лебедя». Да вот только во всей округе никаких лебедей не водилось. И рыбы тоже никакой не было.

То, что мне еще довелось услышать той ночью, как мне показалось, было связано с этим первым событием какой-то таинственной связью, вот почему все это слово в слово врезалось мне в память, а потом я все подробно и обстоятельно перенес на бумагу.

Я лежал в своей каморке и еще не успел заснуть, когда в библиотеке рядом с моей комнатой, куда обычно никто не заходил, послышался голос господина графа, произносивший такие затейливые слова:

— После того, что мы только что видели в воде, мой любезный и достопочтенный доктор, я, наверное, очень бы ошибался, если бы принялся утверждать, что дела наши не обстоят превосходно и что старинное изречение розенкрейцеров post centum viginti annos patebo, то есть сто двадцать лет спустя я откроюсь не следует толковать именно в нашем смысле. Воистину, вот что можно назвать радостным праздником векового солнцестояния! Еще в последней четверти истекшего недавно девятнадцатого столетия механизмы быстро и уверенно начали одерживать верх, это мы можем утверждать совершенно спокойно, но если так пойдет и дальше, а нам хочется надеяться на это, то в двадцатом веке человечество уже вряд ли будет находить время, чтобы взглянуть на свет дня, все заполонит неустанный труд, ведь машин будет становиться все больше и больше, и надо будет их непрерывно чистить, смазывать, поддерживать в исправном состоянии и чинить их, если они сломаются.

Уже сегодня можно уверенно сказать, что именно машина сделалась достойным близнецом пресловутого золотого тельца, ибо тот, кто до смерти замучил собственного ребенка, получает самое большее четырнадцать суток ареста, а тот, кто сломает старый уличный каток, сядет в тюрьму на три года.

— Но производство разного рода двигателей — вещь дорогая, — заметил господин доктор Хазельмайер.

— В общем, разумеется, да, — вежливо согласился граф дю Шазаль. — Но наиболее существенным мне представляется во всем этом то, что и человек при ближайшем рассмотрении оказывается ничем иным, как полуфабрикатом, предназначенным для того, чтобы рано или поздно самому стать часовым механизмом, в пользу чего отчетливо говорит то, что определенные, далеко не второстепенные инстинкты, как, например, выбирать себе нужную супругу, способствующую улучшению породы, уже доведены им до автоматизма. И тогда нет ничего удивительного, что он видит в машине своего истинного отпрыска и наследника, а в кровном потомке — выродка.

Если бы женщины рожали вместо детей велосипеды и многозарядные винтовки, то вы бы увидели, с какой лихостью и легкостью все вдруг начали бы жениться. Да, в Золотом веке, когда человечество было еще менее развито, люди верили только в то, что они могли «помыслить», затем постепенно настала эпоха, когда они стали верить только в то, что можно сожрать, — но теперь они достигли вершины совершенства, а это означает — они считают действительностью только то, что они могут продать.

При этом, поскольку четвертая заповедь гласит: Чти отца своего и мать свою, они считают само собой разумеющимся, что машины, которые они производят на свет и которые смазывают чистейшим смазочным маслом, в то время как сами довольствуются маргарином, — что эти машины тысячекратно окупят муки своего порождения и принесут им всевозможное счастье. Но только они совершенно забывают — ведь и из машин могут получиться неблагодарные дети.

В своем простодушном упоении доверием они свыклись с мыслью, что машины — это лишь мертвые вещи, которые не способны на них повлиять и которые можно вышвырнуть прочь, если насытился ими; просто улитки, и больше ничего!

Вы уже когда-нибудь видели пушку, дражайший доктор? Может быть, и она тоже «мертва»? Так вот что я вам скажу: ни с одним генералом не обращаются столь обходительно! У генерала может случиться насморк — и всем наплевать, а пушку закрывают особым кожухом, чтобы она не простудилась — то бишь не заржавела, что одно и то же, — и надевают на них особые колпачки-шляпки, чтобы дождь не попал внутрь.

Хорошо, можно возразить на это: пушка подает голос только тогда, когда в нее напихали пороху и дана команда «огонь», но разве тенор не точно так же подает голос лишь тогда, когда услышит условный сигнал, и к тому же только в том случае, если сам он в достаточной мере наполнился звуками музыки? Вот я и говорю: во всей Вселенной нет ни единой вещи, которая была бы абсолютно мертва.

— А наша милая родина, луна, ведь она же — безжизненное небесное тело, разве она не мертва? — робко пропел тоненьким голоском доктор Хазельмайер.

— Она не мертва, — наставительно ответил господин граф, — она — лишь лик смерти. Она — как бы это выразить? — она есть линза, которая, подобно волшебной лампе, преломляет животворные лучи этого проклятого спесивого солнца, искажая их действие и колдовством своим перенося любые магические образы из сознания живущих в воображаемую действительность, порождая и взращивая ядовитые флюиды умирания и тления в их самых разнообразных формах и видах… До крайности забавно — вы не находите? — что тем не менее люди среди всех светил больше всего любят именно Луну — ее воспевают даже их поэты, о которых ведь ходит молва, что они-де обладают даром ясновидения, причем воспевают с мечтательными вздохами и закатыванием глаз, — и ни у кого из них даже губы не побелеют от содрогания при мысли, что на протяжении миллионов лет месяц за месяцем кружит вокруг земли бескровный космический труп! Тут уж вправду собаки — и те оказываются умнее, в особенности черные, они поджимают хвост и воют на луну.

— Вы ведь писали мне недавно, дорогой господин граф, что машины — непосредственные творения луны? Как прикажете тогда это понимать? — спросил доктор Хазельмайер.

— Вы просто неправильно меня поняли, — перебил его господин граф. — Луна с помощью своего ядовитого дыхания только отягощает мозг человека идеями, а машины есть лишь видимое всеми нами разрешение от этого бремени.

Солнце зародило в душах смертных желание обогащаться радостями и тем самым обрекло их на проклятие: в поте лица своего творить преходящие дела, разрушаться, луна же — потаенный источник земных форм — обволокла все это своим обманчивым сиянием, и они погружаются в область мнимого, воображаемого и затем вырываются из него — к материально ощутимому, — воплощая то, что им надлежало лишь созерцать своим внутренним взором.

Следовательно, машины и стали зримыми телами титанов, рожденными в сознании выродившихся героев.

А раз постигать и создавать не означает ничего иного, кроме как заставить душу принять форму того, что человек видит или создает, и слиться с ним воедино, то отныне люди беспомощно устремились по пути постепенного превращения в машины, и когда-нибудь они окажутся в конце этого пути нагие, не знающие покоя, спотыкающиеся, скрежещущие часовые механизмы — они станут тем, что сами всегда хотели изобрести: безрадостным перпетуум мобиле.[1]

Но мы, мы, лунные братья, станем тогда наследниками вечного Бытия — единого неизменного сознания, которое, пребывая здесь, не провозглашает: Я живу, но Я есть, которое, пребывая здесь, знает: Даже если рухнет мироздание — я останусь.

Да и как это было бы возможно, если бы формы не были лишь плодом воображения, — чтобы мы по нашей собственной воле во всякое время могли поменять наше тело на какое-нибудь другое, представая среди людей в человеческом обличии, среди призраков — как тени, среди мыслей — в виде идей, и все это благодаря той тайне, что можно стряхнуть с себя свои формы, как детскую игрушку, выбранную в блужданиях сновидений? Подобно тому, как человек, объятый полусном, способен внезапно осознать свои сновидения, и тогда он направляет обман своего ощущения времени в русло новой действительности и придает развитию своих мечтаний другое, желанное направление: он, так сказать, обеими ногами перескакивает в новое тело, ибо тело по сути своей есть не что иное, как судорожный сгусток, способное обмануть нас своей плотностью состояние всепроникающего эфира.

— Превосходно сказано! — восторженно воскликнул доктор Хазельмайер своим нежным девичьим голоском. — Но почему же, собственно говоря, мы не хотим даровать жителям Земли это счастье трансфигурации? Разве это было бы плохо?

— Плохо? Необозримо! Ужасно! — пронзительно завопив, господин граф прервал его речь. — Вы представьте себе только: человек, наделенный силой продавать культуру в розницу по всей Вселенной!

Как вы думаете, глубокоуважаемый доктор, как будет тогда выглядеть луна через две недели? В каждом кратере — велодром, а вокруг них — сплошные поля, орошаемые нечистотами.

И это при том условии, если еще раньше туда не протащат драматическое искусство, которое отравит все почвы и раз и навсегда уничтожит любые возможности роста и развития.

Или, быть может, вы мечтаете о том, чтобы между всеми планетами была налажена телефонная связь в те часы, когда идет игра на бирже, а двойные звезды Млечного Пути обязаны были бы представлять брачные свидетельства установленного образца?

Нет-нет, дорогой мой, Вселенная пока еще вполне обходится привычными порядками.

Однако, переходя к более приятной теме, дорогой доктор, — потому что сейчас вам самое время убывать, то есть я хотел сказать: уезжать, — так вот, речь о встрече у магистра Виртцига в августе тысяча девятьсот четырнадцатого года; ведь это начало великого конца, и нам хотелось бы достойно отметить эту катастрофу человечества, не так ли?

Еще до того, как господин граф произнес свои последние слова, я набросил на себя ливрею камердинера, чтобы помочь господину доктору Хазельмайеру при упаковке вещей и проводить его до кареты.

Через мгновение я уже стоял у дверей. И что же я вижу: господин граф один выходит из библиотеки, а в руках у него голландский камзол, башмаки с пряжками, шелковые панталоны и зеленый цилиндр господина доктора Хазельмайера — сам же доктор бесследно исчез, и вот так милостивый господин граф, не удостоив меня ни единым взглядом, прошел в свою спальню и закрыл за собою дверь.

Будучи благовоспитанным слугою, я считал своим долгом не удивляться ничему, что находит нужным делать мой господин, но все-таки тут не удержался и покачал головою, и прошло немало времени, пока я наконец смог заснуть.

Теперь придется много лет пропустить.

Они прошли однообразно и запечатлелись в моей памяти такими пожелтевшими и пропыленными, словно отрывки из старинной книги, с вычурными завитушками событий, которую ты когда-то давно, в пору лихорадочной смуты души, прочитал, и они наполовину угасли, не задержавшись в памяти, прочитал и едва ли понял.

Одно я знаю точно: весной 1914 года господин граф вдруг сказал мне: «Я в скором времени уеду. М-м… на Маврикий (при этом он испытующе посмотрел на меня), и я желал бы, чтобы ты перешел в услужение к моему другу, магистру Петеру Виртцигу из Вернштейна-на-Инне. Ты меня понял, Густав? Возражений я не потерплю».

Я молча поклонился.

Одним прекрасным утром, без всяких сборов и приготовлений, господин граф покинул замок. Я заключил это из того, что в замке его больше не видел, а вместо него в кровати под балдахином, где обыкновенно почивал господин граф, лежал какой-то незнакомый человек.

Это и был, как мне потом сказали в Вернштейне, господин магистр Петер Виртциг.

Прибыв во владения господина магистра, откуда, глянув вниз, можно было глубоко в ущелье видеть пенистые воды Инна, я тут же вознамерился распаковать привезенные сундуки и чемоданы, извлечь их содержимое и распределить все это по шкафам и сундукам.

И вот я как раз взял в руки в высшей степени удивительную старинную лампу, корпус которой был выполнен в форме прозрачного японского божка с подогнутыми под себя ногами (голова у него была в виде шара из матового стекла), внутри же находилась змея, шевелившаяся с помощью часового механизма, и подавала фитиль из разинутой пасти, — и я только хотел было поставить эту лампу в высокий готический шкаф и открыл его для указанной надобности, — как, к своему немалому ужасу, увидел внутри висящий и покачивающийся труп господина доктора Хазельмайера.

От испуга я чуть было не уронил лампу, но, к счастью, вовремя понял, что это были только лишь платье и цилиндр господина доктора, они-то и создали в моем воображении его образ.

Так или иначе, но это приключение произвело на меня глубокое впечатление и оставило после себя предчувствие чего-то угрожающего, жуткого, и я никак не мог от него избавиться, хотя последующие месяцы, собственно говоря, ничего волнующего с собою не принесли.

Господин магистр Виртциг был со мною всегда ровен, благожелателен и приветлив, но во многих отношениях он слишком сильно напоминал господина доктора Хазельмайера, и поэтому история со шкафом неизменно всякий раз приходила мне в голову, как только я его видел. Лицо его было абсолютно круглым, точно как и у господина доктора, но только оно было весьма и весьма темным, почти как у негра, ибо он в течение уже многих лет страдал от неизлечимого осложнения после изнурительной болезни желчного пузыря — от чернотки. Если стоять в нескольких шагах от него, а в комнате не очень светло, то часто черты лица его были вовсе неразличимы, а его узенькая, шириной едва ли с палец, серебристо-седая бородка, которая шла у него от подбородка до ушей, как бы отрывалась от его лица и казалась матово сияющим жутким излучением.

Гнетущее ощущение, которое сковывало меня, ослабилось лишь тогда, когда в августе повсюду, со скоростью молнии, распространилась весть о том, что разразилась ужасная мировая война.

Я сразу вспомнил, что слышал много лет назад от графа дю Шазаля о некоей катастрофе, которую предстоит испытать человечеству, и, наверное, поэтому я никак не мог заставить себя вполне чистосердечно влиться в тот хор проклятий, которые изрыгало население деревни по отношению к вражеским государствам. Ведь мне-то казалось, что причиной всему этому — мрачное воздействие неких полных ненависти сил природы, которые манипулируют человечеством, как марионеткой.

Совершенно невозмутимо отнесся к этим событиям господин магистр Виртциг. Как человек, который давно все предвидел.

И только четвертого сентября им овладело легкое беспокойство. Он открыл дверь, которая до тех пор была для меня закрыта, и ввел меня в голубой сводчатый зал, где было лишь одно-единственное круглое окно в потолке под куполом. Ровно под ним, так что свет падал прямо на него, стоял круглый стол из черного кварца с углублением в виде ямки посередине. Вокруг стояли золотые резные стулья.

— Вот это углубление, — сказал господин магистр, — ты сегодня, еще до восхода луны, наполнишь чистой холодной колодезной водой. Я ожидаю гостя с Маврикия, и когда ты услышишь, что я тебя зову, ты возмешь японскую лампу со змеей, зажжешь ее — фитиль, я надеюсь, будет лишь тлеть, — добавил он как бы про себя, — и встанешь с нею так, как стоят, держа в руках факел, вот в эту нишу.

Давно уж наступила ночь, пробило одиннадцать часов, потом двенадцать, а я по-прежнему все ждал и ждал.

В дом явно никто не входил — я знаю это наверняка, я бы это определенно заметил, ибо ворота были закрыты, а они издавали громкий скрежет, ежели их кто-то открывал, — но до сих пор ни звука ниоткуда не доносилось.

Мертвая тишина кругом, так что шум крови у меня в ушах постепенно превратился в гул бушующего прибоя.

Наконец я услышал голос господина магистра, который произнес мое имя — словно из дальнего далека. Как будто этот голос доносился из моего собственного сердца.

С мерцающей лампой в руках, одурманенный какой-то необъяснимой сонливостью, какой я раньше никогда за собой не замечал, я прошагал по мрачным комнатам в зал и встал в нише.

В лампе тихонько жужжал механизм, и я видел, как сквозь красноватое пузо божка просвечивает тлеющий фитиль в пасти змеи, как она медленно поворачивается и, извиваясь кольцами, едва заметно ползет и ползет вверх.

Полная луна стояла, по всей видимости, прямо над отверстием в потолке, ибо в ямке с водой посреди каменного стола плавало ее отражение, похожее на недвижный диск из отсвечивающего тусклой зеленью серебра.

Долгое время мне казалось, что золотые стулья пусты, но постепенно я стал различать на трех из них фигуры мужчин и, когда их лица, колеблясь, пошевелились, узнал: на севере — господина магистра Виртцига, на востоке — некоего незнакомца (его звали доктор Хризофрон Загрей, как я понял позже из их разговора), а на юге, в венке из маков на лысой голове, — доктора Сакробоско Хазельмайера.

Только стул на западе был пуст.

Мало-помалу проснулся наконец и мой слух, ибо до меня стали долетать слова, латинские, коих я не понимал, а иногда и немецкие. Я увидел, как незнакомец поклонился, поцеловал господина доктора Хазельмайера в лоб и произнес «возлюбленная невеста». Далее последовала фраза, но она прозвучала слишком тихо, чтобы я мог разобрать слова.

Затем внезапно я обнаружил, что господин магистр Виртциг произносит апокалипсическую речь:

— И пред престолом море{18} стеклянное, подобное кристаллу, и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади… И вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть, и ад следовал за ним. И дана ему была власть над миром на земле, и чтобы умертвили они друг друга; и был дан ему меч великий.

— «Меч великий», — эхом откликнулся господин доктор Загрей, и тут взгляд его упал на меня, он запнулся и шепотом спросил остальных, можно ли мне доверять.

— В моих руках он давно уже превратился в безжизненный часовой механизм, — успокоил его господин магистр. — Наш ритуал требует того, чтобы некто, кто для земли уже умер, держал факел, когда мы собираемся вместе. Он подобен трупу, ведь он держит в руках собственную душу и считает, что это чадящая лампа.

Дикая издевка звучала в этих словах, и от внезапного страха кровь моя застыла, я почувствовал, что и вправду не могу пошевельнуться и окоченел, точно мертвый.

И вновь господин доктор Загрей взял слово и продолжил:

— Да-да, Песнь Песней ненависти заклокотала по всему свету. Я видел его собственными глазами, этого всадника, что сидит на бледном коне, а за ним тысячеликое войско машин — наших друзей и союзников. Они давно уже взяли власть в свои руки, но люди по-прежнему остаются слепы и воображают, что они властвуют над ними.

Тяжелые локомотивы без машинистов, груженные гигантскими глыбами камня, мчатся в безумной ярости, врезаются в толпы и погребают сотни и сотни людей под тяжестью своих железных тел.

Азот воздуха сжимается, образуя новые, ужасающие взрывчатые вещества: сама природа торопится, в спешке не успевая перевести дыхание, добровольно отдать свои самые заветные богатства, чтобы с корнем вырвать и уничтожить эту белую нечисть, которая на протяжении миллиардов лет наносила рубцы на ее лик.

Металлические усы проволочных вьюнков с острыми, отвратительными колючками вырастают из земли, цепляются за ноги и в клочья раздирают тело, и телеграфные аппараты с немым ликованием подмигивают друг другу: «Еще сотня тысяч этих ненавистных выродков уничтожена!»

Укрывшись за деревьями и холмами, караулят минометы-гиганты, разинув пасти, глядят в небо, зажав между зубами куски железа, дожидаясь, пока ветряки-предатели не подадут им своими деревянными руками коварный знак, чтобы начать изрыгать смерть и гибель.

Подрагивают под землей электрические гадюки: крохотная зеленоватая искорка — и взревет землетрясение, превращая местность в общую могилу!

Горящими хищными глазами уставились во мрак прожекторы! Еще! Еще! Еще! Где же люди, нам надо еще! Да вот они, шатаясь, бредут в серых балахонах смертников — эти необозримые толпы — с окровавленными ногами, с потухшим взором, качаясь от усталости, словно в полусне, с хрипящими легкими и подгибающимися коленями, — но тут быстро затявкают барабаны в фанатично-отрывистом лающем ритме факиров, вколачивая в мозги этих одурманенных фурий ярость берсерков{19}, и тогда с воем прорвется безумная жажда смертоубийства, и неудержимо будет косить их до тех пор, пока пелена свинцового дождя не будет натыкаться на одни лишь трупы.

С запада и востока, из Америки и Азии стекаются они на этот танец войны, железные страшилища, и круглые морды их исполнены жажды убийства.

Стальные акулы крадутся вдоль побережий, удушая в своем чреве тех, кто когда-то дал им жизнь.

Но даже те из них, кто остался дома, те, что кажутся тепленькими и мирными, что до сих пор не было ни холодно ни жарко, те, у которых прежде рождались лишь мирные творения, — даже они воспряли и вносят теперь свой посильный вклад в великое умерщвление: без устали, день и ночь изрыгают они в небо свое огненное дыхание и из их тел безостановочно извергаются клинки для мечей, гильзы, копья, орудия. Никто теперь не может сидеть в сторонке, всем не до сна.

Все новые и новые гигантские стервятники стремятся встать на крыло, чтобы сомкнуть круги над последними убежищами людей, и уже снуют вокруг тысячи неутомимых железных пауков, чтобы сплести серебристые петли.

Речь его на мгновение прервалась, и я увидел, что напротив меня внезапно оказался господин граф дю Шазаль; он стоял позади того стула, что на западе, опираясь скрещенными руками на спинку, и лицо его было бледным и осунувшимся.

Затем доктор Загрей продолжил свою речь, придав своему лицу подчеркнуто проникновенное выражение:

— Разве это не воскресение призраков? Все то, что, истлев и превратившись в нефть, таилось в глубинах земли — кровь и жир доисторических драконов, — все это зашевелилось и хочет ожить вновь. Перебродив и отстоявшись в пузатых котлах, эта кровь в виде бензина течет теперь через желудочки сердец новых фантастических воздухоплавающих чудищ и позволяет им уверенно стоять на земле. Бензин и драконья кровь! Кто теперь видит разницу между ними? Это что-то вроде демонической прелюдии к Дню Страшного суда.

— Не говорите о Дне Страшного суда, доктор, — торопливо перебил его господин граф; я почувствовал, что в его голосе звучит неясная тревога, — это выглядит как предзнаменование.

Все господа удивленно вскочили:

— Предзнаменование?

— Мы хотели собраться сегодня на своего рода праздник, — начал господин граф, с трудом подыскивая нужные слова, — но до последнего часа я никак не мог выбраться с этого Маврикия. — Я смутно почувствовал, что за этим словом таится какой-то скрытый смысл и что господин граф подразумевает под ним отнюдь не остров. — И я долго терзался сомнениями, верно ли то, что я увидел в том отражении, которое восходит от земли к луне. Я опасаюсь, очень опасаюсь — и холодею от ужаса, думая об этом, — что очень скоро может случиться нечто непредвиденное и отобрать у нас победу. Вот что означает мое предчувствие — в нынешней войне может заключаться еще один тайный смысл: всемирный дух хочет отделить народы друг от друга, чтобы каждый из них существовал по отдельности, как орган будущего единого тела. Но что мне в этом пользы, если я не знаю окончательного замысла? Процессы, которые прозреть невозможно, и есть самые могущественные… Вот что я хочу сказать вам: Нечто Невидимое все растет и растет; и корней его я найти не могу.

Я толковал знамения небесные, они не дадут обмануться: да, даже сами демоны глубин готовятся к битве, и скоро по коже земли пробежит дрожь, как по шкуре коня, которого осадили поводьями. Великие властители мрака, чьи имена вписаны в книгу ненависти, уже вновь запустили комету из бездны Вселенной{20} и направили ее на этот раз прямо в сторону Земли, точно так же, как они не раз уже запускали камни небесные в сторону Солнца, но комета прошла мимо цели и полетела назад, как возвращается бумеранг, запущенный австралийским негром, обратно в руки к охотнику, если он не поразил жертву. Но с какой целью, спрашиваю я сам себя, был сделан этот вызов, если гибель человеческого рода — дело уже решенное и войско машин подписало ему смертный приговор?

И тут наконец пелена упала у меня с глаз; но я пока еще не прозрел и могу продвигаться лишь ощупью.

Неужели вы не чувствуете, подобно мне, как нечто неизмеримое, что неподвластно смерти, разбухает, превращаясь в поток, в сравнении с которым моря — это всего лишь ведро помоев?

Что же это за таинственная сила, которая за одну ночь смывает прочь все, что мелко, и делает сердце нищего столь же безграничным, как сердце апостола! Я узнал, что одна бедная учительница усыновила сироту и не стала слишком распространяться об этом — и вот тут меня обуял страх.

Куда же подевалась власть машин на этом свете, если матери ликуют, узнав о том, что сыновья их пали в бою, вместо того чтобы рвать на себе волосы? И может быть, это пророческая руна, которую до сих пор еще никто не сумел разгадать: в витринах магазинов в городах висит одна картинка, придорожное распятие где-то в Вогезах, на нем выстрелами отбита вся древесина, и только Сын Человеческий остался невредим:?

Мы слышим, как свистят над разными странами крылья ангела смерти, но уверены ли вы, что это не крылья кого-то… Другого, а вовсе не крылья смерти? Кого-то из тех, чье «я» звучит в каждом камне, в каждом цветке и каждом звере, и внутри, и вне пространства и времени?

Говорят, ничто не пропадает напрасно. Если так, то чья рука соберет весь тот восторг, который подобно новой силе природы освободится повсюду, и что за новое рождение возникнет из всего этого и кто станет преемником!

Неужто вновь грядет некто, чьим шагам преград нет — как это все вновь и вновь происходит время от времени в течение тысячелетий? Эта мысль не дает мне покоя.

— Пусть только придет! Если он и на этот раз вернется в обличии из плоти и крови, — с издевкой воскликнул господин магистр Виртциг. — Уж вы сумеете его пригвоздить — своими насмешками; ухмылки и хохот еще никому не удавалось победить.

— Но ведь он может явиться и без обличил, — пробормотал доктор Хризофрон Загрей себе под нос, — так, как недавно некий призрак за одну ночь так заговорил всех зверей, что лошади внезапно научились считать, а собаки — читать и писать. А что если он будет прорываться прямо из людей в виде некоего огня?

— Тогда нам придется побороть свет, живущий в людях, другим светом, — желчно прокаркал господин граф дю Шазаль, — мы вселимся к ним в мозг и будем жить там, изображая новый ложный блеск обманчивого, трезвого рассудка, пока они не начнут путать солнце с луной, и тогда они научатся не доверять всему, что есть свет.

Что дальше говорил господин граф, я не помню. Внезапно ко мне снова вернулась способность двигаться, и то состояние остекленения и окоченения вмиг исчезло. Какой-то голос внутри меня нашептывал, что мне следует испытывать страх, но я не прислушался к нему.

Однако я все же вытянул вперед руку с лампой, словно для защиты.

Попал ли из-за этого в лампу дополнительный воздух, или же змея в этот момент достигла-таки более широкого пространства в голове божка, так что тлеющий фитиль вспыхнул пламенем, — я не знаю. Знаю только, что ослепительный свет пронзил меня оглушающим взрывом, я вновь услышал свое имя, и затем глухо обрушился какой-то тяжелый предмет.

По-видимому, это было мое собственное тело, ибо, когда я на мгновение открыл глаза перед тем, как окончательно потерял сознание, я увидел: я лежал на полу, и прямо надо мною сияла полная луна; но комната казалась пуста, а стол и все господа исчезли.

Много недель пролежал я в тяжелом бреду, а когда постепенно начал выздоравливать, то узнал — не помню от кого, — что господин магистр Виртциг тем временем умер и сделал меня единственным наследником всего своего состояния.

Но мне пришлось долго еще пролежать в постели, и поэтому у меня было время поразмыслить над случившимся и все записать.

Лишь иногда ночью со мною происходит что-то странное и у меня появляется такое чувство, будто в груди моей разверзлось пустое пространство, которое бесконечно далеко простирается на восток, на юг, на запад и на север, а посреди него парит луна, вырастает до сияющего диска, убывает, полностью чернеет, вновь возникает узким серпом, и всякий раз фазы ее — это лица тех четверых господ, когда они в последний раз сидели вокруг круглого каменного стола. Затем, чтобы развеяться, я с интересом прислушиваюсь к звукам неистового разгула, который доносится до меня в тишине из расположенного поблизости разбойничьего замка, принадлежащего художнику — дикарю Кубинцу{21} который вместе со своими семерыми сыновьями устраивает там буйные оргии, длящиеся до утренней зари. Когда настает день, к моей постели иногда подходит старая экономка Петронелла и говорит: «Ну, как вы себя чувствуете, господин магистр Виртциг?» Она просто хочет убедить меня в том, что никакого графа дю Шазаль не существовало, начиная с 1430 года, когда прекратился его род, господин священник точно это знает, что я — лунатик, который в припадке лунатизма упал с крыши и будто бы много лет воображал себя собственным камердинером. Разумеется, никакого доктора Загрея и никакого Сакробоско Хазельмайера также не существовало.

— А вот Красный Данджур — да, он у нас есть, — всякий раз говорит она под конец угрожающим тоном. — Он вон там лежит, на печке, это книга такая китайская, с заклинаниями, так мне сказывали. Но кто его знает, что из того выйдет, ежели добрый христианин да такую книгу почитает.

В ответ я молчу, ибо если я что и знаю, то знаю твердо, но, когда старуха уйдет, я все же всегда на всякий случай тихонько встаю, и, чтобы укрепить свою уверенность, открываю готический шкаф, и убеждаюсь: ну конечно, вот же она стоит, лампа со змеей, а под нею висит зеленый цилиндр, камзол и шелковые панталоны господина доктора Хазельмайера.

Опал

Перевод И. Стребловой

Большой опал, которым был украшен перстень мисс Хант, вызвал всеобщее восхищение.

— Я получила его в наследство от отца. Мой отец долгое время служил в Бенгалии, когда-то этот камень принадлежал индийскому брахману, — сказала она, поглаживая пальчиком мерцающую поверхность. — Так играют только индийские самоцветы. Уж не знаю, в чем тут причина — в его огранке или в освещении, но иногда мне чудится в его блеске что-то подвижное и беспокойное, словно это живой глаз.

— Словно живой глаз, — задумчиво повторил мистер Харгрейв Дженнингс.

— Вас что-то удивляет, мистер Дженнингс?

Разговор шел о балах и театре, о чем угодно, но то и дело возвращался к индийским опалам.

— Я мог бы сообщить вам кое-что об этих, так сказать, камешках, — произнес мистер Дженнингс, — но боюсь, что тогда перстень с опалом перестанет радовать свою хозяйку. Впрочем, одну минуточку! Сейчас я разыщу среди моих бумаг нужную рукопись.

Общество с нетерпением ждало его рассказа.

— Итак, послушайте! То, что я вам сейчас прочту, представляет собой отрывок из записок моего брата. Вернувшись из путешествия, мы с ним решили не публиковать рассказа о наших приключениях.

Итак. Близ Махавелипура джунгли подступают к самому морскому побережью. Сеть каналов, созданная правительством, покрывает всю местность, начиная от Мадраса и доходя почти до самого Тричинопали, однако же внутренние области остаются неисследованными и представляют собой непролазные первобытные дебри, в которых гнездится лихорадка.

Наша экспедиция только что прибыла на место, и слуги — темнокожие тамилы — выгружали из лодок приехавшие с нами в большом количестве палатки, ящики и баулы; отсюда до пещерного города Махавелипур, куда путь лежал через колышущееся светло-зелеными волнами море рисовых полей, среди которых редкими островками попадались пальмовые рощи, наше снаряжение должны были понести туземцы.

Полковник Стерт, мой брат Харгрейв и я тотчас же завладели одним из маленьких храмов, высеченных, а вернее, искусно вырезанных в скалистых склонах, каждый из них представлял собой настоящее чудо древнедравидского зодчества{22}. Эти плоды беспримерного труда верующих индусов (которые, вот уже сколько веков внимая песнопениям ревностных проповедников великого Спасителя, все равно отправляют брахманский культ Шивы{23}) также остались святилищами этого бога — семь пагод с высокими сводами и колоннами, высеченные в недрах скалистого горного склона.

Над равниной курился туман, поднимаясь над рисовыми полями и заволакивая радужной пеленой контуры возвращающихся с полей горбатых быков, запряженных в неуклюжие индийские повозки. Смешение света и таинственных сумерек, угнетающее восприимчивость чувств и убаюкивающее душу, которая погружается в зачарованный сон, словно объятая ароматным дыханием жасмина и бузины.

В ущелье у подножия склона, на котором находятся пещеры, расположились наши магратские сипаи{24} в живописных дикарских нарядах, с синими и красными тюрбанами, и шум морского прибоя, отдаваясь гулким эхом от пещер, цепочкой протянувшихся вдоль берега, гремел словно торжественный гимн во славу Шивы-Всеразрушителя.

Когда дневное светило закатывалось за холмы и ночной ветер начинал гулять по старинным храмам, звучание волн делалось громче и яростней.

Слуги внесли в наш храм факелы и отправились в деревню к своим землякам. Мы посветили во все углы и ниши. В каменных недрах пролегало множество темных галерей, фантастические изображения богов в танцующих позах с выставленными наружу ладонями и сложенными в загадочных жестах пальцами заслоняли собою входы, словно стражники у ворот.

Как многим известно, эти необычайные статуи, их позы и положение относительно друг друга, число и высота колонн имеют глубокое значение в мистериях лингама{25}, о которых мы, люди Запада, не имеем ни малейшего представления.

Харгрейр показал нам орнамент на одном из подножий — жезл, перевитый двадцатью четырьмя узлами, с которого слева и справа свисали шнуры с расходящимися концами, и объяснил, что это изображение символизирует спинной мозг человека, а рядом были помещены изображения, иллюстрирующие экстазы и сверхчувственные состояния, которые переживает на пути к овладению чудодейственными силами йог, сосредоточивая все мысли и чувства на соответствующих отрезках спинного мозга.

— Вот это — пингала, великий солнечный поток, — подтвердил на ломаном английском наш переводчик Акхил Pao.

Вдруг полковник Стерт схватил меня за локоть:

— Тише! Вы ничего не слышите?

Напряженно вслушиваясь, мы повернулись в сторону галереи, вход в которую закрывала своей спиной колоссальная статуя богини Кали{26} Бхайраб.

Стояла мертвая тишина, в которой слышалось только потрескивание факелов.

Зловещее молчание, от которого дыбом встают волосы, а душа трепещет, чувствуя, как что-то непостижимое и жуткое вторгается в мир живого молниеносным ударом, точно взрыв, после которого неотвратимо должна последовать череда смертоносных событий, накатывающих из мрака неизвестности, изо всех углов и ниш.

В такие мгновения ритмические удары сердца исходят стоном, в котором выражается страх и который в точности похож на гортанный, пугающий лепет глухонемого: угг-гер, угг-гер, угг-гер.

Мы тщетно прислушивались — больше не раздалось ни звука, ни шороха.

— Это было похоже на крик, доносящийся из подземных глубин, — прошептал полковник.

Мне почудилось, будто каменное изваяние холерной богини Кали Бхайраб вдруг зашевелилось: в мечущемся свете факелов шестирукое чудовище замахало руками и размалеванные черной и белой краской глаза засверкали огнем безумия.

— Выйдем лучше из пещеры на воздух, — предложил Харгрейв. — Здесь нехорошее место.

Пещерный город был озарен зеленоватым светом, словно окаменелый стих колдовского заговора.

Море мерцало широкими полосами лунного блеска, подобно гигантскому, добела раскаленному боевому мечу, острие которого терялось за горизонтом.

Мы улеглись на выступе скалы, ночь была безветренной, и в нишах лежал мягкий песок.

Однако настоящий сон никак не шел.

Луна поднялась выше, и тени пагод и каменных слонов съежились на белой поверхности скалы фантастическими пятнами, как затаившиеся жабы.

— Говорят, что до нашествия Моголов все эти статуи богов были унизаны драгоценными камнями — изумрудными ожерельями, глаза были сделаны из оникса и опалов, — негромко начал вдруг, обращаясь ко мне, полковник Стерт, не уверенный, сплю я или не сплю.

Я не отозвался.

Нигде ни звука, кроме глубокого дыхания Акхила Pao.

Внезапно мы все подскочили как встрепанные. Нечеловеческий вопль донесся из храма — короткий троекратный всплеск рева и хохота, вслед за которым эхом прокатился звон бьющегося стекла и металла.

Мой брат сорвал со стены горящий факел, и мы, тесня друг друга, двинулись в галерею, ведущую вниз в темноту.

Мы шли вчетвером, чего нам было бояться!

Вскоре Харгрейв отбросил факел, так как впереди было искусственное ущелье, освещенное резким светом луны, оно заканчивалось гротом.

За колоннами горел свет, и мы под покровом тьмы подкрались ближе.

Перед низким каменным жертвенником в кругу света раскачивался, махая руками, факир, обвешанный ярким тряпьем и костяными ожерельями, какие носят бенгальцы, поклоняющиеся Дурге{27}.

Он творил заклинания и, тоненько подвывая, с бешеной скоростью мотал головой направо и налево, как это делают танцующие дервиши, то вдруг запрокидывал ее назад, сверкая в темноте оскаленными зубами.

Два человеческих тела с отрезанными головами лежали у его ног, и по одежде мы очень скоро узнали в них трупы двух наших сипаев. Очевидно, нечеловеческий вопль, который мы слышали, был их предсмертным криком.

Полковник Стерт и толмач накинулись на факира, но, отброшенные его рукой, отлетели к стене.

Казалось невероятным, чтобы такая сила была заключена в изможденных руках аскета. Мы бросились на помощь, но не успели — беглец уже был за пределами пещеры.

За жертвенником мы обнаружили головы обоих магратов.

Мистер Харгрейв Дженнингс сложил рукопись:

— Тут недостает одной страницы, я сам доскажу вам конец этой истории.

Лица мертвецов хранили неописуемое выражение. У меня и сейчас еще замирает сердце при воспоминании о том ужасе, который мы тогда испытали. То, что отразилось на лицах убитых, нельзя назвать даже страхом, скорее они были искажены безумным смехом. Губы и крылья носа вздернуты кверху, рты широко разинуты, а глаза… глаза… Это было ужасно; представьте себе выпученные глаза без радужки и без зрачков, светящиеся и сверкающие тем же блеском, что камень — в перстне мисс Хант.

Рассмотрев их поближе, мы обнаружили, что они действительно превратились в опалы.

Произведенный впоследствии химический анализ дал тот же самый результат. Каким образом глаза могли превратиться в опалы, для меня навсегда осталось загадкой. Когда я спросил об этом одного брахмана высокого сана, тот сказал, что это происходит под действием так называемых тантр, колдовских заклинаний, причем весь процесс протекает мгновенно, начинаясь в мозгу; однако кто же этому поверит! Он тогда еще прибавил, что все индийские опалы имеют именно такое происхождение и на всякого, кто их носит, они навлекают несчастье, ибо предназначены лишь для одной цели — служить жертвенными дарами богине Дурге, истребительнице всяческой органической жизни.

Слушатели примолкли под сильным впечатлением от его рассказа.

Мисс Хант вертела свое колечко.

— Вы и впрямь верите, мистер Дженнингс, что опалы приносят несчастье? — промолвила она наконец. — Если вы так считаете, то, пожалуйста, уничтожьте этот камень!

Мистер Дженнингс взял со стола острую железку, которая служила вместо пресс-папье, и легонько постукал ею по опалу, пока он не раскололся на переливающиеся перламутровым блеском тонкие осколки.

Болонские слезки

Перевод И. Стребловой

Видите там бродячего торговца с растрепанной бородой? Зовут его Тонио. Сейчас он подойдет к нашему столику. Купите у него маленькую гемму или несколько болонских слезок; ну знаете, этих стеклянных капелек, которые лопаются в руке, рассыпаясь на крохотные, как крупинки соли, осколки, когда отломишь волосяной кончик. Просто игрушка! Но понаблюдайте при этом за его лицом — какое на нем выражение!

Не правда ли, во взгляде этого человека есть что-то щемящее? А этот тусклый голос, когда он выкликает свой товар: «Болонские слезки, стекло тоньше женского волоса». Никогда не скажет «тоньше нити», всегда только «тоньше женского волоса». Когда пойдем домой, я расскажу вам историю его жизни, лучше уж не в этой унылой харчевне, а на вольном воздухе у озера, в парке.

Историю, которую я ни за что не мог бы забыть, не будь даже тот, кого вы видите сейчас перед собой в роли лотошника, в былые времена моим другом. Увы, ныне он перестал меня узнавать!

Да, да, хотите верьте, хотите нет, но он и правда был моим добрым приятелем, когда был человеком с живой душою и не впал еще в безумие. Отчего я ему не помогу? Тут уж ничем не поможешь! Неужели вы не чувствуете, что нельзя помочь ослепшей душе, которая сама, своими таинственными путями ощупью ищет дорогу к свету, быть может, к новому, более яркому, чем здешний? Ведь Тонио неспроста стал продавцом болонских слезок, это его слепая душа ощупью бредет туда, куда зовут ее воспоминания! Погодите и прежде послушайте! А теперь давайте уйдем отсюда!

Словно зачарованное мерцает озеро в лунном свете!

А камыш на том берегу! Темнеет ночной мглою! И сонные тени ильмов там, в заводи, словно дремлют на ее глади!

Не раз я тут сиживал ночью, на этой скамейке, слушая шепот ветра, заблудившегося в камыше, плеск сонных волн, омывающих корни прибрежных дерев, и погружался мыслью в таинственную негу озерных чудес, высматривая мелькающий блеск проплывающих в глубине рыб, сонно шевелящих красноватыми плавниками, разглядывая старые, одетые мхом камни, затонувшие ветки и мертвые бревна, и ракушки, мерцающие на белом песке.

Не лучше ли лежать мертвецом на мягкой подстилке колыхающихся водорослей, забыв о желаниях и мечтах?

Но я собирался рассказать вам про Тонио.

Все мы жили в то время там, в городе; для нас он был Тонио, хотя звали его иначе.

О прекрасной Мерседес вы, наверное, тоже ничего не слыхали? Креолка с рыжими волосами и такими светлыми странными глазами.

Каким образом она очутилась у нас в городе, я уж не помню, с тех пор я давно потерял ее из виду.

Когда мы с Тонио с ней познакомились — на балу в клубе Орхидей, — она была возлюбленной молодого русского.

Мы сидели на веранде, и из зала до нас доносились далекие пленительные звуки испанской песни.

С потолка свисали неописуемой роскоши гирлянды тропических орхидей: царица этих неумирающих цветов — cattleya aurea, одонтоглоссы и дендровии, растущие на обрубках трухлявых стволов, сияющие белизной, словно райские бабочки лоэлии. Каскады ярко-синих ликаст — заросли этих сплетенных словно в танце цветов полыхали знойным одуряющим ароматом, который всякий раз струится мне в душу, когда я вспоминаю картину этой ночи; ясно и отчетливо встает она перед моими глазами, словно в магическом зеркале: сидящая на скамье из неошкуренного дерева Мерседес, полускрытая живой завесой лиловых вандей. Тонкое страстное лицо неразличимо в густой тени.

Ни один из нас не произнес ни слова.

Словно видение из «Тысячи и одной ночи»… Мне пришла на ум сказка о султанше-гуле{28}, которая в полнолуние втайне отправлялась на кладбище, чтобы пожирать на могилах мясо покойников. Мерседес остановила на мне словно бы испытующий взгляд.

Смутное воспоминание шевельнулось в моей душе, словно когда-то давно, в прошлой далекой жизни этим взглядом, который нельзя забыть, на меня уже смотрели однажды холодные, неподвижные змеиные глаза.

Вытянув шею, она приблизила ко мне лицо, и в ее волосах подрагивали запутавшиеся пятнистые черно-лиловые языки цветущего бирманского бульбофиллюма, словно нашептывая ей на ушко про какие-то новые, неслыханные грехи. Тогда я вдруг понял, что за такую женщину можно отдать душу.

Русский возлюбленный стоял перед ней на коленях. Он тоже не проронил ни слова.

Празднество было экзотическим, как сами орхидеи, то и дело удивляя новыми неожиданностями. Из-за портьеры вдруг появился негр и поднес яшмовую вазу, полную блестящих болонских слезок. Я увидел, как Мерседес с улыбкой что-то сказала своему русскому поклоннику, и увидел, как он, взяв одну болонскую слезку, зажал ее в губах и, подержав так, протянул своей возлюбленной.

В этот миг из темной гущи спутанной листвы стремительно вытянулась вперед гигантская орхидея — демонский лик с плотоядной алчной пастью без подбородка — одни только переливчато-блестящие глаза и отверстый сизоватый зев. Страшный лик растения подрагивал на стебле; он весь дрожал от зловещего смеха, уставясь на руки Мерседес. У меня замерло сердце, словно душа заглянула в бездонную пропасть.

Вы верите, что орхидеи могут мыслить? В тот миг я почувствовал, что могут, почувствовал, как чувствуют ясновидящие, что эти фантастические цветы ликовали, радуясь за свою повелительницу. Она, эта креолка с чувственными алыми губами, с лицом, к цвету которого примешивался чуть заметный зеленоватый оттенок, с волосами цвета мертвой меди, была царицей орхидей. Нет, нет! Орхидеи — не цветы, а сатанинские твари. Эти создания, как улитки, выставляют наружу только рожки, только щупальца своего скрытого тела, притворяются, будто у них есть глаза, губы, языки, ослепляя нас вихрем умопомрачительных красок, который мешает разглядеть затаившуюся в царстве теней смертоносную гадину.

Опьяненные одуряющим ароматом, мы наконец воротились в зал.

Русский юноша крикнул нам вслед прощальные слова. Воистину прощальные, потому что смерть уже стерегла у него за плечами. На другой день взрыв котла разорвал его в клочья.

Прошло несколько месяцев, и вот его брат стал возлюбленным прекрасной Мерседес. Он был замкнутый, высокомерный человек, избегавший всяческого общения. Парочка поселилась на вилле возле городских ворот, затворясь там от всех знакомцев, целиком отдавшись безумной, страстной любви.

Тот, кто, как я, видел, как они в сумерках гуляют по парку, прижавшись друг к другу и беседуя почти шепотом, отрешенные, не замечающие ничего вокруг, тот понимал, что эти два существа охвачены всесильной страстью, несвойственной нашей крови.

И вдруг неожиданно пришла весть о том, что Иван тоже погиб от несчастного случая при полете на воздушном шаре, предпринятом ни с того ни с сего, загадочным образом выпав из гондолы.

Всем нам казалось, что Мерседес не переживет этого удара.

Несколько недель спустя, весною, она проехала мимо меня в открытой коляске. Ничто в невозмутимых чертах ее лица не выдавало пережитого горя. Мне показалось, будто это проехала египетская бронзовая статуя, сидящая с вытянутыми на коленях руками, а не живая женщина. Даже во сне меня потом преследовало это впечатление: каменная статуя Мемнона{29}, само олицетворение нечеловеческого спокойствия, глядя перед собой пустыми глазами, едет в современном экипаже в лучах утренней зари все вперед и вперед сквозь сиреневую мглу и клубы тумана, направляясь навстречу солнцу. Длинные тени от колес и коней, необычайно вытянутые, бледно лиловея, скакали по влажной от росы дороге в свете занимающегося утра.

Потом я долгое время путешествовал, посмотрел мир и повидал много удивительных картин, но мало какая произвела на меня столь сильное впечатление. Иные краски и формы служат душе материалом, из которой она творит свои сны наяву. Звяканье канализационной решетки в ночной час под ногой, всплеск весла, порыв благоуханного ветра, резкие очертания красной крыши, капли дождя, упавшие на ладонь, — все это зачастую становится тем волшебным словом, по которому в памяти всплывают такие картины во всей полноте ощущений. В этой памяти чувства слышится печальный звук, словно кто-то тронул струны арфы.

Я воротился домой и узнал, что Тонио сделался преемником русского возлюбленного Мерседес. Застал его оглушенным любовью, скованным по рукам и ногам узами сердца и чувственности, как некогда его предшественник. Я часто видел Мерседес и разговаривал с ней: той же безудержной любовью была захвачена и она. Порой я вновь ощущал на себе ее изучающий взгляд.

Как в ту орхидейную ночь.

Иногда мы с Тонио встречались у нашего общего друга Мануэля. Однажды я встретил его там сидящим у окна, это был сломленный человек. Лицо его было искажено мукой.

Мануэль молча отвел меня в сторону.

Странную историю поведал он мне торопливым шепотом: Мерседес — сатанистка, ведьма!.. Тонио догадался об этом по обнаруженным у нее письмам и рукописям. Два ее русских поклонника были убиты ею с помощью магических сил воображения, с помощью болонских слезок.

Позже я прочел эту рукопись. Как сказано там, жертва гибнет, растерзанная на клочья тотчас же, как только болонская слезинка, побывавшая в его устах и подаренная им в знак пылкой любви, разбивается в церкви во время мессы.

И какая же страшная, внезапная кончина унесла жизнь Ивана и его брата!

Мы поняли, почему Тонио оцепенел в отчаянии. Даже если смерть под воздействием колдовских чар объяснялась случайной причиной, какие же демонические бездны любовного чувства приоткрывала она в этой женщине! Чувства, настолько нездешние и непостижимые, что мы, обыкновенные люди, проваливаемся с нашими представлениями словно в зыбучий песок, попытавшись высветить понятиями разума ужасную загадку этой изъеденной раком души!

Все трое мы тогда так и просидели полночи, прислушиваясь, как тикают и точат время старинные часы, и я напрасно пытался отыскать в своем уме, в сердце слова утешения, исторгнуть их из горла; а взгляд Тонио был неотрывно прикован к моим губам: он ждал той лжи, которая заглушила бы его муку.

И вот Мануэль за спиной у меня решился и уже открыл рот, чтобы заговорить, — я почувствовал это не оборачиваясь. Вот сейчас, сейчас он скажет! Раздалось покашливание, скрипнул подвинутый стул, и вновь тишина, время тянется бесконечно. Мы почувствовали, как ложь слепыми шагами двинулась через комнату, неуверенно, ощупью прокладывая себе дорогу вдоль стен, словно неодушевленный призрак без головы.

Наконец послышались слова — лживые слова — точно вялые листья:

— Может быть… может быть… она любит тебя по-другому, чем… чем бывает у всех.

Мертвая тишина. Мы сидели затаив дыхание: только бы ложь не умерла — она колеблется на хлипких ногах и вот-вот рухнет. Еще хотя бы секунду!

Медленно, медленно что-то в чертах Тонио начало меняться: светлячок надежды!

И вот ложь стала плотью!

Хотите, чтобы я рассказал вам еще и конец? Мне страшно облечь это в слова. Давайте встанем, у меня мурашки побежали по спине, мы слишком засиделись на этой скамейке. И ночь такая холодная.

Видите ли, фатум глядит на человека змеиными глазами — от него нет спасения. Тонио вновь погрузился в вихрь безумной страсти, он не отходил от креолки ни на шаг, сделался ее тенью. Она обвила его и накрепко привязала своей дьявольской любовью, как глубоководный полип свою жертву.

Однажды в страстную пятницу рок свершился: ранним утром на бурном апрельском ветру Тонио встал перед церковной дверью с непокрытой головой, в изодранном платье, и, сжав кулаки, преградил людям вход, не пуская их на церковную службу. Мерседес прислала ему письмо, на том он и помешался; в кармане у него нашли ее записку, в которой она просила его, чтобы он подарил ей болонскую слезинку.

И с того дня его ум навсегда помрачился.

Растения доктора Синдереллы

Перевод Л. Есаковой

{30}

Видишь ту маленькую бронзовую статуэтку между подсвечниками? Она-то и стала причиной необычайных событий, пережитых мною за последние годы.

Адские потрясения, совершенно меня истощившие, связаны друг с другом словно звенья одной цепи, и теперь, когда я мысленно возвращаюсь в прошлое и заново прослеживаю их в обратном порядке, они каждый раз приводят меня к одному и тому же — к этой бронзе.

Как бы ни старался я выдумать другие причины, она неизменно вырастает вехой на моем пути.

Куда ведет этот путь, к свету ли познания или к еще большему ужасу, этого я не знаю, да и знать не хочу, судорожно цепляясь лишь за те редкие спокойные моменты, которыми наделяет меня судьба, прежде чем подвергнуть новому испытанию.

Эту бронзу я нашел совершенно случайно в Фивах{31} — просто наткнулся тростью в песке. Но стоило рассмотреть ее поближе, как мною тотчас же овладело сильнейшее, почти болезненное любопытство, желание во что бы то ни стало узнать, что означает эта фигурка. А ведь прежде я никогда не был таким любознательным!

Я стал расспрашивать всевозможных ученых, но это ни к чему не привело.

Только одни араб-коллекционер, казалось, догадался, о чем идет речь.

— Египетский иероглиф, — сказал он.

Необычное положение рук фигурки соответствовало якобы какому-то неизвестному экстатическому состоянию.

Я привез статуэтку в Европу, и с тех пор не проходило дня, чтобы я, сам того не желая, не предавался бы удивительным фантазиям о ее таинственном значении.

Страшные чувства нередко овладевали мною — будто я погружаюсь в мысли о чем-то зловещем и ядовитом, а оно с коварным злорадством освобождается благодаря мне от своих оков, чтобы неизлечимой болезнью намертво присосаться к моему телу и навсегда остаться мрачным тираном моей жизни. Но однажды — что стало тому причиной, сказать не могу — меня вдруг осенила догадка, пролившая наконец свет на мучивший меня вопрос; я даже опешил, такой неожиданной и очевидной она была.

Подобные озарения как метеоры проносятся в нашем сознании, мы не успеваем заметить откуда, видим только ослепительный свет и падение.

Это похоже на страх — как если бы… что-то потихоньку… как будто кто-то чужой… Да, о чем это я?! Извини, в последнее время я стал таким рассеянным, с тех пор как отнялась левая нога… Так вот, ответ на все мои вопросы нашелся сам собой — подражание!

Слово это как будто разрушило невидимую преграду, и на меня лавиной обрушилось сознание того, что оно и только оно есть ключ ко всем загадкам нашего бытия.

Тайное механическое подражание, неосознанное, беспрерывное — вот невидимый штурвал, управляющий всеми живыми существами!!

Всемогущий таинственный кормчий — лоцман, скрывающий под маской свое лицо и молча всходящий с рассветом на борт корабля жизни. А выходит он, наверное, из тех глубин, куда путешествуют наши души, когда глубокий сон затворяет перед нами ворота дня! И возможно, там, на самом дне этого бестелесного состояния, высится бронзовая фигура демона, который желает одного: чтобы мы стали его образом и подобием…

Слово это, «подражание», — короткий призыв из «ниоткуда» — указало мне путь, на который я, не задумываясь, ступил. Приняв ту же самую позу, что и статуэтка, я поднял руки над головой и опустил кисти так, чтобы кончики пальцев касались макушки.

Ничего не произошло.

Никаких изменений, ни вокруг, ни во мне.

Чтобы не ошибиться, я пригляделся к фигурке повнимательнее и заметил, что глаза ее были закрыты, как будто она спала.

Тут мне все стало ясно, и я отложил свои упражнения до вечера. С наступлением темноты я остановил часы и лег в кровать, приняв позу статуэтки.

Прошло несколько минут, но уверен — я не заснул.

Вдруг где-то внутри меня послышался гулкий звук, какой бывает, когда большой камень катится в пропасть.

Мое сознание, казалось, понеслось вслед за ним по огромной, небывалых размеров лестнице, перепрыгивая сначала через две, потом четыре, восемь и более ступенек; теми же гигантскими скачками удалялись от меня воспоминания о жизни, и призрак смерти наконец всецело завладел мной.

Что произошло потом, я не скажу, об этом не говорят.

Нам трудно поверить, что древние египтяне и халдеи{32} обладали магическим секретом, тайной, которую охранял Урей{33}, и ни одна живая душа из тысяч посвященных ее не выдала.

Нет такой клятвы, думаем мы, которую бы не нарушали!

Так думал и я, но в тот момент мне стало ясно все.

Это просто не укладывается в человеческом сознании, где восприятия выстраиваются последовательно, и не клятвы связывают языки, ведь стоит тебе только подумать об этом здесь, в нашем мире, как гадюки жизни уже вонзают свои ядовитые зубы тебе в самое сердце.

Потому и хранят эту тайну, что она сама себя хранит и останется тайной до тех пор, пока существует мир.

Но все это, впрочем, лишь косвенно относится к тому сразившему меня удару, от которого мне уже не суждено оправиться. Даже внешнее течение судьбы человека меняется, стоит ему только на мгновение преступить грань земного познания.

Я — живое тому свидетельство.

С той самой ночи, когда мне удалось выйти из своего тела — по-другому сказать просто не могу, — жизнь моя сошла со своей орбиты, и мое, некогда такое спокойное, существование превратилось в круговорот необъяснимых, кошмарных событий, устремляющих меня к одной непонятной, таинственной цели.

Будто чья-то дьявольская рука упорно ведет меня за собой, оставляя все меньше времени на передышки и создавая на пути леденящие душу картины, которые с каждым разом становятся все ужаснее. Медленно и осторожно ведет она меня к какому-то новому, до сих пор не известному виду безумия, не ведомому и не заметному человеку постороннему, знакомому лишь самой жертве этой мучительной пытки. На следующий же день после моего эксперимента я стал испытывать такие ощущения, которые поначалу принял за обман чувств. Среди повседневного шума мне слышались странные, резкие, пронзительные звуки, я стал замечать яркие краски, до сей поры мне не известные. Загадочные существа, неслыханные и невиданные, вырастали вдруг передо мной темными расплывчатыми силуэтами, совершая таинственные, загадочные действия. Они то меняли свою форму, то вдруг прикидывались мертвыми, а потом длинными слизистыми червяками сползали по водосточным трубам или же, словно обессилев, угрюмо сидели в темных подъездах домов.

Это состояние обострения чувств не проходит ни на минуту — оно может только убывать и расти, как луна.

Постоянное же отсутствие интереса к роду человеческому, чьи надежды и чаяния долетают теперь до меня словно издалека, свидетельствует о том, что душа моя, в сущности, все еще бродит по тому темному пути — все более и более удаляясь от людей. Если поначалу я всего лишь следовал наполнявшим меня робким предчувствиям, то теперь, как запряженная лошадь, покорно иду той дорогой, куда направляют меня невидимые поводья. Однажды ночью я вскочил с постели и пустился бродить по узеньким улочкам Малой Страны{34}, ради одного только фантастического впечатления, которое производят в это время суток старинные дома.

Нет на свете более жуткого места, чем этот район.

Здесь не бывает ни дня, ни глубокой ночи.

Бледный, неясный свет фосфорическим туманом выползает откуда-то со стороны Градчан{35} и струится на крыши домов.

Свернешь в переулок — и видишь впереди мертвую темноту, но вдруг из оконной щели вырывается призрачный тонкий луч и длинной, беспощадной иглой пронзает глаза.

Из тумана вырастает дом — с обрубленными плечами и вдавленным лбом, — словно околевшее животное, вперившее взгляд пустых глазниц чердачных окон в темное ночное небо.

Дом рядом изо всех сил тянет шею, чтобы заглянуть слюдяными окошками на дно колодца: там ли еще сын ювелира, утонувший сто лет назад. А если пойдешь дальше по неровной мостовой и резко обернешься, то готов поспорить, что из-за угла вслед тебе будет смотреть отвратительное, рыхлое лицо, но не на высоте плеч — нет, гораздо ниже, там, где обычно бывает голова у больших собак…

На улицах ни души.

Мертвая тишина.

Дома угрюмо поджали деревянные губы своих ворот. Я свернул в Тунский переулок, ведущий к дворцу графини Морцин.

Там в полумраке притаился узенький, всего в два окна, скрюченный злобный домишко. Я остановился как вкопанный, ощутив приближение знакомого мне состояния обострения чувств.

В такие минуты я действую не раздумывая, словно повинуясь чужой воле, даже не представляя себе, что прикажет она мне в следующий момент.

Так и на этот раз я толкнул незапертую дверь, вошел внутрь и стал спускаться по лестнице в подвал, как будто был у себя дома.

Внизу невидимая рука, ведущая меня за собой, как пойманное животное, отпустила поводья, и я остановился в темноте с мучительным чувством бессмысленности совершенного действия.

Зачем я пришел сюда, почему даже не попытался воспротивиться своим безумным фантазиям?! Это болезнь, просто болезнь, а никакая не зловещая, таинственная рука. Размышляя так, я несколько успокоился.

Но в следующий момент все мои надежды улетучились — мне стало ясно, что я открыл дверь, вошел в дом, спустился по лестнице так уверенно, как это сделал бы человек, хорошо с домом знакомый.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я осмотрелся вокруг.

Рядом со мной на ступеньках лестницы кто-то сидел. Как же я не задел его, когда спускался?

В темноте было трудно как следует рассмотреть сгорбленное существо.

Длинная черная борода выделялась на фоне голой груди. Руки тоже обнажены.

На ногах были то ли брюки, то ли платок.

Руки его производили какое-то неестественное, жуткое впечатление — кисти вывернуты почти под прямым углом к запястьям.

Я долго смотрел на него.

Он был неподвижен, как покойник, казалось даже, что тело его вросло в темную стену и останется там до тех пор, пока не разрушится дом.

По коже у меня побежали мурашки, я осторожно двинулся дальше, минуя сидящего человека.

На ходу я случайно коснулся рукой стены и ощутил под пальцами деревянную решетку, какие обычно используют для выращивания вьющихся растений. Она, казалось, и здесь была густо покрыта растительностью, так как я чуть было не запутался в сети из тонких переплетенных стеблей.

Удивительно! Растения, или что бы это ни было, казались теплыми и мягкими на ощупь и вообще воспринимались как нечто живое.

Я снова потянулся к стене, но тут же испуганно отпрянул назад: на этот раз мне под руку попался круглый, величиной с орех, холодный предмет, который, стоило мне только коснуться его, ловко увернулся. Может быть, это жук?

Неожиданная вспышка света на какую-то долю секунды осветила стену.

Все мои предыдущие страхи не идут ни в какое сравнение с тем, что я пережил в этот момент.

Все мое естество завопило от нестерпимого ужаса.

Немой крик, не в силах прорваться сквозь сдавленное спазмом горло, ледяной волной прокатился по телу.

Вся стена от пола до потолка была увита кроваво-красными венами, с которых гроздями свисали сотни вытаращенных глаз. Тот из них, до которого я только что дотронулся, все еще испуганно покачивался, злобно косясь на меня.

Я почувствовал, что вот-вот упаду, и сделал несколько быстрых шагов в темноту; навстречу мне пахнуло целым облаком тошнотворных запахов, кислых и гнилостных, наподобие плесени или аланта{36}.

Колени мои подогнулись, я бешено замахал руками. Впереди вдруг забрезжил слабый огонек, небольшой тлеющий круг — потухший фитиль керосиновой лампы, который через мгновение вспыхнул снова.

Одним прыжком я оказался у лампы и дрожащими пальцами подкрутил фитиль, так что едва теплящийся огонек удалось спасти.

Потом я резко повернулся, выставив лампу на вытянутой руке перед собой.

Вокруг никого.

На столе, где недавно стояла лампа, лежал какой-то продолговатый, блестящий предмет.

Рука инстинктивно потянулась к нему как к оружию.

Но это оказалась всего лишь какая-то бесполезная, легкая вещица. Вокруг все было тихо, и я облегченно вздохнул. Осторожно, чтобы не потушить огонь, я начал осматривать стену.

Везде одинаковые деревянные решетки, увитые, как я теперь уже ясно видел, очевидно сшитыми между собой венами, в которых пульсировала кровь.

Между ними жмурились и моргали отвратительные глаза, торчавшие отовсюду вперемежку с омерзительными узловатыми наростами и пристально следившие за каждым моим шагом. Глаза всех цветов и размеров. От ярко-голубых до мутно-серого глаза мертвой лошади, неподвижно смотрящего в потолок. Некоторые, сморщенные и почерневшие, напоминали гнилые ягоды белладонны{37}. Главные стволы вен уходили корнями в наполненные кровью сосуды, из которых они в результате какого-то невообразимого процесса тянули свои соки.

Тут же стояли чаши с кусками белого жира, на котором росли покрытые прозрачной кожицей мухоморы. Грибы из красного мяса, испуганно вздрагивающие от каждого прикосновения.

Все, что я видел, казалось, было вынуто из живых организмов и каким-то фантастическим образом вновь собрано воедино, но лишенное уже своей человеческой сущности и обреченное на чисто растительное существование.

В том, что все это живое, не было никакого сомнения, ведь когда я осветил лампой глаза, зрачки заметно сузились.

Что за дьявольский садовник вырастил здесь этот кошмарный сад!

Я вспомнил о человеке на лестнице.

Рука потянулась в карман за каким-нибудь оружием и нащупала там колючий предмет, найденный мной на столе. Он матово поблескивал розовыми чешуйками — еловая шишка из человеческих ногтей!

В ужасе я выронил ее, и мне пришлось собрать все свое мужество, чтобы устоять на ногах, — бежать, бежать! Что, если человек на лестнице вдруг очнется и схватит меня?!

Я как раз поравнялся с ним и хотел уже было набросится первым, как вдруг заметил, что он мертв, — кожа желтая, как воск.

На неестественно вывернутых руках вырваны ногти. Надрезы на груди и висках свидетельствовали о том, что из него вынимали органы.

Я бросился прочь, но, вероятно, все-таки задел его — он вдруг соскользнул на пару ступенек вниз и встал передо мной во весь рост — руки над головой, кисти обращены к макушке.

Египетский иероглиф, это он! Он!

Помню только, лампа разбилась, я рванул дверь и почувствовал, что демон леденящего ужаса сдавил холодными пальцами мое чуть живое сердце.

Потом, все еще как во сне, я кое-что понял — мужчина скорее всего был привязан за локти, вот почему его тело приняло вертикальное положение, когда он соскользнул со ступенек… а потом… потом меня кто-то встряхнул: «Ступайте к господину комиссару».

И я очутился в плохо освещенной комнате, курительные трубки у стены, на вешалке — форменный плащ… Это был участок.

Меня поддерживал полицейский.

Комиссар сидел за столом и не смотрел в мою сторону.

— Записали его данные? — спросил он неуверенным голосом.

— У него при себе были визитные карточки, — долетели до меня слова полицейского, — мы их изъяли.

— Что вы делали в Тунском переулке, у раскрытых дверей означенного дома?

Молчание.

— Отвечайте! — толкнул меня в бок полицейский.

Я пробормотал что-то об убитом в подвале этого дома.

Полицейский вышел из комнаты.

Комиссар, упорно отводя глаза, завел длинную речь.

Я разобрал только: «Как можно, доктор Синдерелла — известный ученый, египтолог, он выращивает редкие плотоядные растения — кротовик, солнечную росу или что там еще… кажется, не знаю… Вам следует по ночам оставаться дома».

Тут у меня за спиной отворилась дверь, я обернулся и увидел, что там стоит человек, высокий, с носом, как у цапли, — вылитый Анубис{38}{39}.

У меня потемнело в глазах, Анубис же поклонился комиссару и, поравнявшись со мной, прошептал: «Доктор Синдерелла».

Доктор Синдерелла!

Тут мне вспомнилось что-то очень важное, но что, я забыл.

Я опять взглянул на Анубиса, но теперь он был уже писарем, может быть немного похожим на птицу. Он вернул мне мои визитные карточки, на них я прочитал: «Доктор Синдерелла».

Тут комиссар вдруг впервые посмотрел на меня, и я услышал, как он сказал:

— Да, да, это вы, доктор Синдерелла! Вам следует по ночам оставаться дома.

Писарь проводил меня до дверей. Проходя мимо вешалки, я случайно задел висевший на ней плащ.

Он медленно пополз вниз и повис на рукавах.

Я видел, как его тень на белой стене с поднятыми над головой руками неуклюже пытается повторить позу египетской статуэтки.

Видишь, все это произошло со мной три недели назад. Но с тех пор я разбит параличом: лицо перекошено и волочится левая нога.

Напрасно пытался я потом найти тот убогий, скрюченный дом, и в комиссариате о той ночи никто ничего не знал.

Фиолетовая смерть

Перевод И. Стребловой

Тибетец умолк.

Его неподвижно застывшая, худая фигура некоторое время еще маячила перед глазами собеседника, затем он скрылся в джунглях.

Сэр Роджер Торнтон неподвижным взором глядел на пламя костра. Если бы это был не святой аскет саньясин, он не поверил бы ни единому слову, вдобавок тибетец был еще и паломником, направлявшимся в Бенарес, а саньясин никогда сам не лжет и никогда не поддастся обману.

И потом, откуда это коварное, жестокое выражение, на миг промелькнувшее на его азиатском лице?!

Или то был обман зрения, отблеск костра, так странно отразившийся в монгольских глазах рассказчика?

Тибетцы ненавидят европейцев и ревниво хранят тайну своих магических знаний, с помощью которых надеются когда-нибудь, когда настанет великий день, уничтожить европейцев.

Как бы там ни было, а он, сэр Ганнибал Роджер Торнтон, твердо решил своими глазами убедиться, правда ли, что этот удивительный народ владеет оккультными силами. Но для этого ему нужны товарищи, храбрецы, люди несгибаемой воли, которые не испугаются, даже если против них ополчатся все ужасы потустороннего мира.

Англичанин обвел взглядом своих спутников: единственный из всех азиатов, на кого можно рассчитывать, вон тот афганец — он бесстрашен, как хищный зверь, но суеверен!

Итак, остается только его европейский слуга.

Сэр Роджер коснулся слуги своим стеком. Помпей Ябурек совершенно оглох еще в детстве на десятом году, но он умеет читать по губам своего господина так хорошо, что понимает каждое, даже самое непривычное слово.

Сэр Роберт Торнтон поведал ему в выразительных жестах все, что узнал от тибетца. Приблизительно в двадцати переходах отсюда, в точно обозначенной долине Гималаев, находится удивительная страна. С трех сторон она окружена отвесными каменными склонами; с единственной открытой стороны доступ преграждают ядовитые газы, непрерывно выделяющиеся из земли и мгновенно умерщвляющие всякое живое существо, которое осмелится вступить в долину. В самом же ущелье, насчитывающем около пятидесяти английских квадратных миль, в окружении пышной растительности живет будто бы небольшое племя, которое принадлежит к тибетской расе, они носят островерхие шапки и поклоняются злобному, сатанинскому существу в образе павлина. Это дьявольское существо на протяжении сотен лет обучало обитателей долины черной магии и открыло им такие тайны, которые некогда преобразят весь земной шар; так, например, оно обучило их одной мелодии, которая в одно мгновение может уничтожить самого сильного человека.

Помпей язвительно усмехнулся.

Сэр Роджер объяснил ему, что собирается пройти отравленную зону с помощью водолазных шлемов и ранцев со сжатым воздухом и таким образом проникнуть внутрь таинственного ущелья.

Помпей Ябурек одобрительно кивнул, радостно потирая грязные ладони.

Тибетец не соврал. Под ногами открылось одетое роскошной зеленью чудесное ущелье; от внешнего мира его отделяла желтовато-коричневая пустынная полоса мягкого, рассыпчатого грунта, шириной в один дневной переход.

Выходивший из-под земли газ оказался чистой углекислотой.

Определив с вершины холма приблизительную ширину этой зоны, сэр Роджер Торнтон решил завтра же с утра начать экспедицию. Водолазные шлемы, выписанные из Бомбея, были в превосходном рабочем состоянии.

Помпей нес два самозарядных ружья и набор необходимых инструментов, отобранных сэром Роджером.

Афганец ни за что не согласился идти с ними и заявил, что готов залезть в логово тигра, но даже не подумает участвовать в предприятии, которое может нанести вред его бессмертной душе.

Таким образом, кроме двух европейцев, других смельчаков так и не нашлось.

Медные водолазные шлемы сверкали на солнце, отбрасывая странные тени на губчатую почву под ногами, из которой бесчисленными крошечными пузырьками поднимались ядовитые газы. Сэр Роджер двинулся в путь очень быстрым шагом, чтобы запаса сжатого воздуха хватило на переход через отравленную зону. Все предметы перед глазами колыхались, словно подернутые тонкой водяной пленкой. Солнечный свет сделался зеленым, придавая призрачный вид далеким глетчерам «Крыши мира», чьи гигантские очертания вставали впереди.

Наконец они добрались до зеленой лужайки, и сэр Роджер зажег спичку, чтобы убедиться в том, что со всех сторон их окружает свежий атмосферный воздух. Затем они оба сняли водолазные шлемы и ранцы.

Позади зыблющейся водянистой завесой стояла стена ядовитых газов.

В воздухе был разлит одуряющий аромат цветущей амберии.

На неподвижных цветках сидели переливающиеся всеми цветами радуги большие бабочки величиною с ладонь, их распахнутые крылышки, покрытые странным рисунком, были похожи на листы колдовской книги.

Двигаясь друг за другом на значительном расстоянии один от другого, путники направились к лесочку, который заслонял вид впереди.

Сэр Роджер дал знак своему глухому слуге — ему почудилось, что он услышал какой-то шум. Помпей взвел курок ружья.

Обогнув лесистый островок, они увидели перед собою луг. Впереди, на расстоянии не более четверти английской мили, стояли полукругом тибетцы в остроконечных шапках, их было человек сто; очевидно, они поджидали незваных гостей.

Сэр Роджер и шедший за ним Помпей бесстрашно двинулись навстречу толпе.

Тибетцы были одеты в обыкновенное туземное платье из овчины, но все же казались непохожими на человеческие существа, настолько ужасны были их безобразные лица, на которых отражалась страшная, нечеловеческая злобность. Они подпустили пришельцев на близкое расстояние, а затем все как один мгновенно по приказу своего предводителя вскинули руки и крепко зажали уши. Одновременно они во всю силу легких выкрикнули что-то непонятное.

Помпей Ябурек вопросительно взглянул на своего хозяина и нацелил ружье, так как странное движение толпы показалось ему знаком к нападению. Но от того, что он увидел, вся кровь внезапно прихлынула ему к сердцу.

Вокруг его господина образовалась зыблющаяся, дрожащая газовая оболочка, подобная той, через которую они недавно прошли. Фигура сэра Роджера утратила отчетливые очертания, словно их стер вращающийся вихрь, голова заострилась, и затем он весь стек книзу какой-то растопленной массой, превратившись в светло-фиолетовый конус, размером и формой похожий на сахарную голову.

Глухой Помпей весь затрясся от ярости. Тибетцы все еще продолжали кричать, и он напряженно всматривался в их лица, чтобы прочесть по губам, что они хотят сказать.

Они все время повторяли одно и то же слово.

Вдруг вперед выскочил их предводитель, и все сразу замолчали и, перестав зажимать уши, опустили руки. Как барсы ринулись они на Помпея. Тот принялся без остановки палить из самозарядного ружья по толпе, тибетцы в первый миг растерялись и остановились как вкопанные.

Помпей инстинктивно выкрикнул в их сторону то слово, которое только что прочитал у них по губам:

— Эмэлэн — Эм-эл-эн! — заорал он изо всей мочи, так что его крик громовым раскатом прокатился по ущелью.

Все закружилось у него перед глазами и поплыло, словно он надел сильные очки, земля завертелась под ногами.

Это длилось одно мгновение, затем зрение опять прояснилось.

Тибетцы исчезли, как только что исчез его господин, и перед ним выстроились бесчисленные фиолетовые сахарные головы.

Предводитель был еще жив. Ноги его уже обратились в синеватую жижу, а тело начинало сжиматься; казалось, что человека переваривает какое-то невидимое существо. На голове у него сидела не островерхая шапка, а какое-то похожее на епископскую митру сооружение, из которого смотрели по сторонам, словно живые, желтые глаза.

Ябурек со всей силы саданул его прикладом по башке, но не уберегся от брошенного предводителем в последний момент серпа, который поранил ему ногу.

Затем он огляделся. Вокруг не было ни единой живой души.

Аромат амберий еще больше сгустился и щипал ноздри. Казалось, что он исходит от фиолетовых конусов, которые разглядывал Помпей. Они были совершенно одинаковыми и состояли из светло-фиолетовой желеобразной массы. Отыскать останки сэра Роджера среди прочих фиолетовых пирамид представлялось делом невозможным.

Скрипнув зубами, Помпей пнул предводителя тибетцев в рожу и побежал обратно тем же путем, что пришел. Еще издали он разглядел в траве сверкающие на солнце водолазные шлемы. Он накачал воздухом свой ранец и вступил в отравленную газами зону.

Дороге, казалось, не будет конца. У бедняги по лицу катились слезы. Боже мой, Боже мой! Хозяин умер! Погиб в далекой Индии! Ледяные колоссы Гималаев вздымали вверх свои вершины: какое им дело до горя живого, крохотного человеческого сердца!

Помпей Ябурек подробно описал на бумаге все, что видел, слово в слово так, как оно было на самом деле и как он запомнил, ибо осмыслить случившееся он до сих пор так и не смог, и отослал свой рассказ письмом, которое было адресовано в Бомбей, на улицу Адгеритолла, 17, секретарю сэра Роджера Торнтона. Затем Помпей умер, так как серп тибетца оказался отравленным.

— Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его, — так молился афганец, кладя земные поклоны. Индийские охотники засыпали мертвое тело цветами и под священные песнопения сожгли на костре.

Секретарь Али Мурад Бей побелел, услышав ужасную весть, и тотчас же отправил рукопись в редакцию газеты «Indian Gazette».

Разразился новый всемирный потоп.

«Indian Gazette», поместившая на своих страницах сообщение о событиях, «связанных с экспедицией сэра Роджера Торнтона», вышла на следующий день с опозданием на три часа против обычного. Виною тому было странное и пугающее происшествие.

Мистер Бирендранат Наороджи, редактор, и двое служащих, которые вместе с ним перед выпуском газеты всегда просматривали ее в полночь, бесследно исчезли из запертого кабинета. Вместо них на полу остались стоять три синеватых желеобразных цилиндра, а между ними валялся свежеотпечатанный номер газеты. Не успела полиция закончить возню с составлением первых протоколов, как появились сообщения о множестве аналогичных случаев.

К ужасу движущихся по улице возбужденных толп, у всех на глазах вдруг десятками начали исчезать читающие газету и жестикулирующие люди. Повсюду, куда ни глянь, на улицах и площадях, появились маленькие фиолетовые пирамидки.

К вечеру Бомбей наполовину обезлюдел. Тотчас же во избежание распространения невиданной эпидемии — ибо чем, как не эпидемией, могли объясняться эти явления? — властями были приняты соответствующие санитарные меры — был закрыт порт и вообще прерваны все связи с внешним миром. Телеграф и кабель усиленно работали всю ночь, рассылая по всему свету ужасное сообщение об этих ужасных событиях, а также полный текст статьи обо всем «связанном с экспедицией сэра Торнтона», оповещая о случившемся все заморские страны.

На следующий же день только что введенный карантин был снят, так как выяснилось, что с его введением запоздали.

Из всех стран приходили сообщения, из которых следовало, что эпидемия «фиолетовой смерти» разразилась повсеместно почти в одно и то же время и возникла угроза гибели человечества. Всюду царила паника, и цивилизованный мир стал похож на гигантский муравейник, в который деревенский оболтус засунул раскуренную трубку.

В Германии эпидемия началась с Гамбурга; в Австрии, где, как известно, люди читают только местные новости, еще несколько недель все оставалось спокойно.

Особенно страшное впечатление произвел первый случай заболевания. Пастор Штюлькен, человек преклонного возраста, почти совсем оглохший на старости лет, завтракал утром в кругу своей семьи; за столом собрались Ген-риеттхен, его благоверная, старший сын Теобальд с длинным студенческим чубуком, две дочки — Минхен и Тинхен — словом, целиком все семейство. Почтенный старец развернул только что доставленную английскую газету и стал читать вслух статью про дела, «связанные с экспедицией сэра Роджера Торнтона». Едва он остановился после слова «Эмэлэн», чтобы подкрепиться глоточком кофе, как с ужасом увидел, что вокруг сидят одни только конусообразные сгустки из фиолетовой слизи. Из одного еще торчал студенческий чубук.

Их было четырнадцать душ, всех сразу прибрал Господь.

Набожный старец рухнул без сознания.

Спустя неделю более половины человечества было уже мертво.

Одному немецкому ученому удалось отчасти внести ясность в происходящее. То обстоятельство, что эпидемия пощадила глухих и глухонемых, навело его на совершенно правильное соображение, что все дело заключается тут в феномене чисто акустического свойства.

В уединении своего рабочего кабинета он написал длинный доклад и распространил краткое объявление о предстоящей публичной лекции.

Суть доклада в общих чертах сводилась к тому, что ученый, приведя цитаты из некоторых почти неизвестных индийских религиозных текстов, в которых речь шла об астральных вихрях, возникающих от произнесения определенных тайных слов и заговоров, в подкрепление этих фактов приводил новейшие данные из области вибрационной и лучевой теории.

Он выступил с докладом в Берлине, причем вынужден был, читая длинные фразы своей рукописи, пользоваться рупором — так много народу собралось послушать его выступление.

Заключительными словами этой достопамятной речи были следующие:

— Идите к ушному врачу и просите, чтобы он сделал вас глухими, и остерегайтесь произносить слово… «Эмэлэн».

В следующую секунду ученый и его слушатели превратились в безжизненные конусы, состоящие из слизи, но рукопись сохранилась, со временем люди с нею познакомились, последовали содержащемуся в ней совету, и это спасло человечество от полного вымирания.

С тех пор прошло несколько десятилетий, и вот в 1950 году на земном шаре уже обитает глухонемое человечество.

Изменились нравы и обычаи, сдвинулись представления о богатстве и знатности. Миром правит врач-ушник. Нотные записи выброшены на свалку вслед за рецептами средневековых алхимиков, Моцарт, Бетховен и Вагнер стали комическими фигурами, как некогда Альберт Великий{40} и Бомбаст Парацельс{41}.

В музейных застенках кое-где можно увидеть оскал запыленных ветхих роялей.

Уважаемому читателю рекомендуется ради собственной безопасности никогда не произносить слово «Эмэлэн»!

«Будда — мое прибежище»

Перевод И. Стребловой

{42}

Вот что я слышал.

Жил некогда в этом городе старый музыкант, бедный и всеми заброшенный. Каморка, в которой он жил и где проводил часть ночного и часть дневного времени, была тесной, мрачной и убогой и находилась в самом убогом, самом тесном и мрачном районе.

Старик не всегда был таким заброшенным. Знавал он и другие времена — многие годы роскошной и великолепной жизни, когда-то ему дано было испытать весь блеск, какой только может выпасть на долю самому богатому человеку на земле.

Все радости, какие только дано изведать человеку с радостной душой, были тогда открыты ему.

Все услады и все красоты, какие только доступны на этой земле для счастливца и красавца, — все они были доступны и для него.

Но однажды счастье отвратило от него свой лик. Так же, как бывает, когда ясным утром поднимется солнце на безоблачном небе, достигнет вершины своего ослепительного пути, чтобы затем опуститься, погружаясь в мутную темь, в густой, непроницаемый мрак, и, скрывшись с глаз, кануть в ночи.

И когда счастье от него отвернулось и каждый новый день уже приносил с собой новую беду, он обратился к молитве и, лежа во прахе много долгих ночей подряд, молился, прося о том, чтобы высшие силы сохранили его от неминуемой гибели.

Но померкли роскошь и великолепие, радость и блеск затмились, богатство рухнуло. Супруга покинула его, дитя умерло, когда ему, обедневшему, не на что стало кормить и поить свое чадо.

Тогда он перестал молиться и больше уж ни о чем не просил…

Так его душа вступила в область мрака.

И как в глубине ночи, когда тьма поглощает и очертания, и краски предметов и существ, так что невозможно отличить одно от другого, как в глубине ночи, когда небо тихо и незаметно светлеет, озаренное восходом луны, и шепотом пробуждает истаявшие очертания предметов и существ к иной жизни, так же тихо и незаметно шепотом зазвучали во мраке его сердца слова, когда-то услышанные, когда-то прочитанные в пору его богатства, — слова Будды:

Ни к чему ни прирастай душой —

Страх потери делает рабом.

Истинно свободен только тот,

Кто забудет и любовь, и гнев.

Скорбь проистекает из любви,

Страх проистекает из любви.

Тот, кто отречется от любви,

Страх и скорбь забудет навсегда.

Тяга к жизни порождает скорбь,

Тяга к жизни порождает страх.

Тот, кто тягу к жизни победит,

Скорбь и страх забудет навсегда.[2]

И тут в душе его занялись сумерки.

Все желания и все надежды отпали от него, отпало всякое горе, всякое алкание, всякое страдание, всякая радость.

Пробуждаясь утром, он посылал свою любовь и сострадание на восток, на запад, на юг, на север, наверх и вниз, и, начиная работу, он бормотал: «Будда — мое прибежище» и, ложась спать, бормотал: «Будда — мое прибежище».

Когда он принимался за скудную трапезу, когда принимался за питье, когда вставал и садился, когда выходил и когда возвращался, он бормотал: «Будда — мое прибежище». И тут затворились врата его чувств, и душа его сделалась недоступна для желаний и ненависти, для алка-ния, страданий и радости.

В дни праздников, когда звонили колокола, он порой доставал стеклянную доску, укладывал ее на стол и насыпал сверху немного тонких песчинок, затем проводил смычком от своей виолончели по краю стеклянной доски, и стекло, задрожав, начинало петь под смычком, и песчинки на нем плясали, складываясь в тонкие, правильные звездочки — мелодические фигуры.

И при виде возникающих звездочек и фигур, которые вырастали на глазах, исчезали и вновь возникали, он глухо вспоминал учение Будды Гаутамы о страдании, о происхождении страдания, об уничтожении страдания, о пути, ведущем к уничтожению страдания.

«Будда — мое прибежище».

Отправиться в страну, где живут те святые, которым уже ни о чем не надо молиться, в страну, где некогда жил Возвышенный, Совершенный — аскет Готамо, указавший путь к свободе, — было его самой заветной мечтой.

Отыскать там и найти круг немногих избранников, хранителей живого смысла его учения, передаваемого от сердца к сердцу, не перетолкованного, не замутненного, животворного, как дыхание, — было его заветным желанием.

Для того чтобы заработать деньги на паломничество в Индию, в страну его заветной мечты, он, замкнув все чувства, вот уже много дней, недель, много-много месяцев и лет играл на виолончели по кабакам.

Когда его товарищи вручали ему его скромную долю собранных денег, он думал о Возвышенном, о Совершенном, о том, что вот он еще на несколько шагов к нему приблизился: «Будда — мое прибежище».

Он стал уже сед и хил, и тут наконец наступил день, который принес ему последний недостающий крейцер.

В убогой своей комнатенке он стоял у стола и глядел на то, что там лежит.

К чему эти деньги, которые лежат на столе? Для чего он их копил?

Память его угасла.

Он все думал и думал — для чего на столе эти деньги! Память его угасла.

Он уже ничего не знал и ни о чем не мог думать. И только одни и те же слова, как вздымающаяся и опадающая волна снова и снова всплывали в его мозгу: «Будда — мое прибежище. Будда — мое прибежище».

Вдруг дверь отворилась, и вошел его товарищ — скрипач, человек сострадательный и щедрый на помощь бедным.

Старик не услышал, как он вошел, а все продолжал, не отрываясь, глядеть на деньги.

— Сегодня мы собираем деньги для бедных детей, — тихо произнес наконец скрипач. — Все давали — бедные и богатые. Чтобы дети не мерзли и не пропадали от нищеты, чтобы не голодали. Чтобы больных детей лечили. Неужели ты, старина, не дашь денег? Вон ты какой богатый!

Старик едва воспринимал смысл его слов; сердцем его владело смутное чувство, что от этих денег на столе нельзя отнимать ни малейшей части, нельзя ничего отдавать. Он не мог вымолвить ни слова, ему казалось, словно он забыл этот мир.

Перед глазами у него прошел ряд видений. Он видел знойное солнце Индии, стоящее над неподвижными пальмами и сверкающими пагодами, вдалеке блистали белизной горные вершины.

Неподвижная фигура Будды Гаутамы приблизилась, появившись издалека, и, словно эхо, в сердце у него зазвучал знакомый хрустальный голос Совершенного, однажды уже обращавшийся к нему в лесу под Сумсумарагирамом со странными словами:

«Так вот, где я вижу тебя, Злого! Оставь надежду, если мнишь: „Он меня не видит!“.

Я знаю тебя, Злого! Оставь надежду, если мнишь: „Он не знает меня!“ Ты — Маро{43}, ты — Злой дух.

Отстань от Совершенного! Отстань от его Ученика!..

Сгинь отсель, сгинь из сердца, Маро, сгинь отсель из сердца, Маро».

И тут старик ощутил, что рука, которая держала, отпустила его. Он вспомнил свое родное дитя, умершее оттого, что он был беден и не мог его кормить. И взял он тогда все деньги, какие лежали на столе, и отдал их скрипачу.

«Будда — мое прибежище.

Будда — мое прибежище».

Скрипач ушел, а старик достал, как бывало по праздникам под звон колоколов, стеклянную доску и укрепил ее на столе.

И насыпал на стекло мелких песчинок.

И когда провел он виолончельным смычком по краю стеклянной доски и та, задрожав, запела и зазвенела, песчинки заплясали и стали складываться в мелкие, тонкие, правильные звездочки.

И когда начали возникать, и расти, и вновь пропадать, и вновь возникать звездочки и фигуры, он смутно вспомнил учение Будды Гаутамы о страдании, о возникновении страданий и уничтожении страданий и о пути, ведущем к уничтожению страданий. И тут случилось, что сквозь прохудившуюся крышу на стол слетела снежинка, полежала немного и растаяла — маленькая, тонкая, правильная снежинка.

И подобно тому, как молния прорезает тьму, в сердце старца вдруг снизошел свет познания:

Звуки — неведомые, неслышимые, потусторонние — вот источник этих снежинок, этих звезд, в них лежат истоки природы, истоки всех форм, существ и явлений, они — источник этого мира.

Не этот мир есть истинный мир — ясно осознал старик.

Не этот мир есть истинный, не возникающий, не кончающийся, не вновь и вновь возникающий мир, он ясно это осознал.

И ясным сознанием он познал сокровенный пульс мироздания и все, что таилось в его сердце просветленном, умершем для чувственных стремлений, в котором иссяк источник мнимых обольщений и царило затишье, как в море, которое, плеснув последнею волной, погрузилось в сон:

«Будда — мое прибежище…

Будда — мое прибежище».

«В огне страданий мир горит…»

Перевод И. Стребловой

К шести часам в камерах городской тюрьмы, где сидят заключенные, уже стоит тьма — свечи жечь не положено, к тому же и время зимнее, на дворе туман и небо подернуто тучами.

Надзиратель с толстой связкой ключей прошелся по коридору и перед каждой дверью согласно инструкции посветил в зарешеченное оконце, проверил, задвинуты ли железные засовы. Наконец его шаги замерли вдалеке, и тишина безрадостного покоя воцарилась в обители несчастных узников, которые спали на деревянных топчанах в унылых камерах на четыре человека каждая.

Старик Юрген лежал на спине, глядя на маленькое тюремное оконце под потолком, которое матово блестело в темноте туманным четырехугольником. Он сосчитал медленные удары неблагозвучного башенного колокола, соображая, какие слова скажет завтра перед присяжными и вынесут ли они ему оправдательный приговор.

При мысли о том, что его, ни в чем не повинного засадили в тюрьму, чувство негодования и яростной злости не отпускало его даже во сне, так что хотелось кричать от отчаяния.

Но толстые стены и теснота — длина помещения составляла всего пять шагов — загоняют горе внутрь, не давая ему вырваться наружу; тут только и можно уткнуться лбом в стенку или залезть на табуретку, чтобы разглядеть узенькую полоску неба за тюремной решеткой.

Все прежние чувства в нем угасли, узника угнетали другие заботы, неведомые свободному человеку.

Вопрос о том, оправдают ли его завтра или засудят, волновал его теперь уже гораздо меньше, чем можно было предполагать раньше. Он уже меченый, так что остается только просить милостыню или воровать!

Если осудят, то после приговора он повесится при первом удобном случае и, значит, исполнится то, что ему приснилось в первую ночь пребывания в этих проклятых стенах.

Трое его сокамерников давно уже затихли на своих топчанах; для них впереди не предвиделось ничего нового, так что и волноваться было не из чего, да и тому, кто приговорен к долгому сроку заключения, сон только помогает коротать время. А вот Юргену никак не спалось, перед глазами проходили серые картины смутного будущего и смутных воспоминаний: поначалу, до того, как он истратил последние крейцеры, он еще как-то мог облегчить свою участь — прикупить то немного колбаски и молока, то огарок свечки, так было, пока он сидел в камерах предварительного заключения. Потом его, удобства ради, перевели к осужденным, а уж в этих камерах ночь опускается рано, что вокруг, то и в душе.

День-деньской ты сидишь, согнувшись и подперев голову руками, и перебираешь все в памяти, лишь изредка отвлекаясь, когда надзиратель отопрет замок и другой заключенный молча протянет кувшин с водой или раздаст оловянные миски с гороховой похлебкой.

Юрген часами напролет копался в воспоминаниях, гадая, кто мог совершить это убийство, и докопался-таки, что не кто иной, как братец это и сделал. Недаром сразу смылся.

Затем он опять стал думать о завтрашнем судебном заседании и об адвокате, который должен выступить в его защиту.

Адвокатишка оказался так себе. Всегда рассеянный, слушает вполуха, а при следователе вообще только знай себе кланяется и лебезит. Видать, такой уж тут у них обычай.

Издалека заслышался стук приближающейся коляски, которая всегда проезжала мимо здания суда в это время. Кто бы это мог быть? Какой-нибудь врач либо чиновник. Как звонко цокали копыта по мостовой!

Присяжные вынесли Юргену оправдательный приговор ввиду отсутствия доказательств, и он в последний раз спустился вниз в свою камеру.

Трое других заключенных тупо глядели, как он дрожащими пальцами пристегивает к рубашке воротничок и надевает потертый летний костюм, принесенный надзирателем. Тюремную одежонку, в которой он отмучился восемь месяцев, он, выругавшись в сердцах, закинул под скамью. Затем его отвели в канцелярию возле ворот, тюремный начальник что-то записал в своей книге, и его выпустили.

На улице все было точно чужое; спешащие куда-то люди, которые как ни в чем не бывало идут себе куда вздумается, и чуть не сбивающий с ног ледяной ветер. От слабости он прислонился к дереву на аллее, и его взор пробежал по каменной надписи над аркой ворот: «Nemesis honorum custos».[3] Что бы это значило?

На холоде он сразу почувствовал, что устал; на трясущихся ногах он дотащился до скамейки в кустах и, обессиленный, в изнеможении заснул.

Проснулся он в больнице с ампутированной левой ступней, которую отморозил.

Он получил почтовый перевод из России на двести гульденов. Вероятно, от братца, которого все-таки мучила совесть, и Юрген снял по дешевке подвальное помещение, чтобы заняться продажей певчих птиц.

Жил он скудно и одиноко, тут же в подвале и ночевал, отгородив себе досками закуток.

По утрам в город приходили крестьянские ребятишки, Юрген за несколько крейцеров покупал у них пойманных в ловушки и сети птичек и сажал в грязные клетки.

Посередине сводчатого потолка качалась на крюке подвешенная за четыре веревки ветхая доска, на которой сидела шелудивая обезьянка, полученная Юргеном от соседа-старьевщика в обмен на ореховку.

Что ни день перед подслеповатым оконцем собирались школьники и простаивали там часами, разглядывая обезьянку, которая беспокойно ерзала на доске и злобно скалила зубы, когда дверь открывалась и заходил покупатель.

После часу дня обыкновенно уже никто не заглядывал в лавку, и старик сидел себе на скамье, уныло поглядывал на свою деревянную ногу и предавался думам о том, как там в тюрьме поживают заключенные и что поделывают господин следователь с адвокатом — адвокатишка, поди, все так же ползает перед ним на брюхе.

Порой мимо проходил живущий по соседству полицейский, и тогда Юргена так и подмывало вскочить и отдубасить его хорошенько железной палкой, чтобы не кичился перед людьми в своем пестром мундире, поганец.

О Господи! Хоть бы народ наконец поднялся и перебил всех негодяев, которые хватают несчастных неудачников и наказывают за то, что сами с удовольствием проделывают втихомолку!

По стенам, составленные одна на другую чуть не до потолка, высились ряды клеток, и птички в них так и вспархивали, стоило кому-нибудь подойти слишком близко. Некоторые сидели печально нахохлившись, а наутро с закатившимися глазками уже лежали на полу лапками кверху.

Юрген подбирал их и спокойно выбрасывал в мусорный бак (много ли они стоили!), а поскольку это были певчие птицы, то они не могли похвастаться даже красивыми перышками, которые пригодились бы в дело.

В лавке Юргена никогда не было покоя — все время слышно было какое-то шебуршение и попискивание, — но старик по привычке даже не обращал на это внимания. Не мешал ему и неприятный гнилостный запах.

Как-то раз зашел студент, чтобы купить сороку, а после его ухода Юрген, который с утра чувствовал себя точно не в своей тарелке, обнаружил, что покупатель забыл в его лавке книгу.

Хотя в книге, переведенной, как было сказано на титульном листе, с индийского, все было написано по-немецки, Юрген почти ничего в ней не понял и только покачал головой. Но одну строфу он все время читал и перечитывал, такое грустное настроение она наводила на него:

В огне страданий мир горит.

Кто понял это как мудрец,

Тот, отвратив от жизни взор,

Путь к просветлению обрел.

Затем его взгляд скользнул по рядам маленьких пленников, которые сидели в убогих клетушках, и у него сжалось сердце, он вдруг почувствовал то же, что они, словно сам был птицей, тоскующей по утраченным просторам.

Страдание пронзило его до глубины души, и на глазах выступили слезы. Он налил птичкам свежей воды и насыпал нового корма, что обыкновенно делал только по утрам.

Притом в памяти всплыли позабытые, как давние детские сказки, зеленошумные леса, озаренные золотыми лучами солнца.

Его воспоминания нарушил приход дамы, явившейся в сопровождении слуги, который нес за ней клетку с соловьями.

— Я купила этих птичек у вас, — сказала дама, — но они слишком редко поют, поэтому вы должны их ослепить.

— Что такое? Как это — ослепить?

— Ну да, ослепить! — сказала дама. — Выколоть глаза или выжечь, как это у вас делается. Ведь вы торгуете птицами, так что вам лучше знать. Если часть околеет, это не беда. Вы просто замените их другими птицами. Да пришлите их назад поскорее. Вы ведь знаете мой адрес? Прощайте.

Юрген надолго задумался и даже спать не лег.

Всю ночь он так и просидел на скамейке, не встал даже тогда, когда постучал в окно сосед-старьевщик, забеспокоившись, отчего лавка так долго не открывается.

Во тьме он слышал порхание в клетках, и ему казалось, будто маленькие, нежные крылышки бьются об его сердце, прося, чтобы их впустили.

На рассвете он отворил дверь, вышел с непокрытой головой на безлюдную площадь и долго всматривался в просыпающиеся небеса.

Затем он тихо вернулся в лавку, медленно пооткрывал одну за другой все клетки и, если птичка не вылетала сама, то вынимал ее руками.

И вот они запорхали под ветхими сводами — все эти соловушки, чижики и красношейки, затем Юрген с улыбкой открыл перед ними дверь и выпустил их на волю, в небесный простор божественной свободы.

Он долго провожал их взглядом, пока не потерял из виду, вспоминая о зеленошумных лесах, озаренных золотым солнечным светом.

Обезьянку он отвязал и снял подвешенную под потолком доску, освободив таким образом торчащий сверху крюк.

Подвесив к нему веревку, он свил на конце петлю и просунул в нее шею. Еще раз перед его мысленным взором возникли строки из оставленной студентом книжки, затем он одним пинком деревянной ноги оттолкнул от себя табуретку, на которой стоял.

Химера

Перевод Л. Есаковой

Спелый солнечный свет лежит на серых камнях — старая площадь мирно проживает остаток воскресного дня.

Прислонившись друг к другу, дремлют усталые дома с провалившимися ступенями и укромными уголками, с неизменной мебелью красного дерева в крохотных старомодных гостиных.

Теплым воздухом дышат их зоркие растворенные оконца.

Одиночка медленно идет по площади к церкви Святого Фомы; она кротко взирает сверху вниз на спокойную картину. Входит. Благоухание ладана.

Со вздохом захлопывается тяжелая дверь. Яркие краски мира сгинули — солнечные лучи, зелено-красные, струятся сквозь узкие окна на священные камни. Там, под камнями, праведники отдыхают от мирской суеты.

Одиночка дышит мертвым воздухом. Умерли звуки, благоговейно замер собор в тени тонов. Сердце бьется тише, упиваясь густым запахом ладана.

Путник бросает взгляд на кучку скамей, благочестиво столпившихся у алтаря, как будто в ожидании предстоящего чуда.

Он — один из тех немногих живых, кто, пережив страдания, может теперь другими глазами смотреть в иной мир. Он чувствует таинственное дыхание вещей — скрытую, беззвучную жизнь сумерек.

Сокровенные, тайные мысли, зародившиеся здесь, беспокойно мечутся, чего-то ища, в пространстве. Существа, лишенные плоти, радости и боли — мертвенно-бледные, как чахлые побеги, выросшие в темноте.

Молчаливо-торжественно раскачиваются красные лампады на длинных, покорных нитях; воздух колеблют золотые крылья архангелов.

Но что это? Тихий шорох под скамьями!.. Добежал до молитвенной скамьи и притаился.

И вот уже крадется из-за колонны…

Синеватая человеческая рука!

Проворно перебирая пальцами, она, как кошмарный паук, быстро семенит по полу! Прислушивается. Карабкается по металлической стойке и исчезает в церковной кружке.

Серебряные монеты тихонько звенят.

Одиночка задумчиво провожает ее глазами, его взгляд останавливается на старике, сидящем у колонны. Они серьезно смотрят друг на друга.

— Алчных рук здесь хватает, — шепчет старик.

Одиночка кивает.

Из темноты выползают призрачные существа. Медленно, их движения едва уловимы.

Улитки-богомолки!

Женские головы, шеи, плавно переходящие в холодные, слизистые тела — с платками на голове и черными католическими глазами — беззвучно сочатся они по холодным камням.

— Они живут одними молитвами, — говорит старик. — Все их видят у дверей церкви, но никто не замечает.

Когда пастор служит мессу, они дремлют в своих углах.

— Мой приход помешал их молитвам? — спрашивает Одиночка.

Старик подходит к нему слева:

— Чьи ноги стоят в живой воде, тот сам молитва! Я знал, что сегодня придет тот, кто может видеть и слышать.

Желтые блики, словно блуждающие огоньки, скачут по камням.

— Видите золотые жилы внизу, под плитами? — Лицо старика озаряется.

Одиночка качает головой:

— Так глубоко я не вижу. Или вы о другом?

Старик берет его за руку и подводит к алтарю. Безмолвно высится Распятый.

Тихо движутся тени в темных нефах за выпуклыми, искусно выкованными решетками призраки монастырских воспитанниц давно забытых времен, которые никогда уже не вернутся, непонятные, жертвенные, как запах ладана.

Слышно шуршание их черных шелковых платьев.

Старик указывает на пол:

— Здесь оно совсем близко, почти на поверхности. Чистое золото, широкий, блестящий поток. Жилы тянутся под площадью к домам. Странно, что люди не наткнулись на них, укладывая мостовую. Я один знаю о золоте уже много лет, но никому ничего не говорил. До сегодняшнего дня. Мне еще не встречался человек с чистым сердцем.

Какой-то шум!

В стеклянном реликварии из костлявой руки Святого Фомы выпало серебряное сердце.

Старик не слышит. Он отрешен. Восторженно и неподвижно смотрит вдаль:

— Тем, кто придет, не нужно будет просить милостыни. Появится храм из чистейшего золота. Паромщик переправит их — в последний раз.

Гость внимает пророческим словам, они вкрадчиво заполняют душу, словно мельчайшая, удушающая пыль от священных останков минувших тысячелетий.

Здесь, у него под ногами! Сверкающий скипетр дремлющей, скованной власти! Глаза его загораются: кто сказал, что золото проклято? Не должен ли человек снять заклятие ради любви и сострадания к ближнему? Тысячи умирают от голода!

На башне звонят седьмой час. Воздух вибрирует.

Мысли Одиночки вслед за звоном колокола вырываются наружу, в мир, полный ярких красок, роскоши и великолепия.

Он содрогается. Смотрит на старика. Как изменилось все вокруг! Эхом раздаются шаги. Углы молитвенных скамей ободраны, каменное основание колонны в выщербинах. Белые статуи пап покрыты пылью.

— А вы видели этот… металл своими глазами? Держали его в руках?

Старик кивает.

— В монастырском саду, рядом со статуей Богоматери, под цветами лилий его можно взять руками.

Достает голубой футляр:

— Вот.

Открывает его и протягивает Одиночке маленький неровный камешек.

Оба молчат… … …

Издалека, с улицы, доносится шум внешнего мира: народ возвращается домой с веселых загородных прогулок — завтра рабочий день…

Женщины несут на руках уставших детей.

Одиночка берет камешек и пожимает старику руку. Бросает последний взгляд на алтарь. И снова ощущает таинственное веяние благодатного покоя: «Все в этом мире исходит из сердца, в сердце родится и сердцу покорно…»

Перекрестившись, уходит. У раскрытых дверей привалился усталый день. С улицы дует прохладный вечерний ветерок.

По рыночной площади громыхает телега, украшенная зелеными ветвями, полная смеющихся, веселых людей, арки старинных домов пронизаны багряными лучами заходящего солнца.

Одиночка садится у памятника посреди площади и погружается в мечты: ему кажется, что он кричит прохожим о своем открытии. Смолкает смех… … … Дома рассыпаются, церковь падает… … … Сорванные, в пыли плачут лилии из монастырского сада.

Земля содрогается; рев демонов ненависти эхом возносится к небу!

Отбойные молотки грызут, и дробят, и толкут площадь, город и кровоточащие человеческие сердца, превращая все в золотую пыль………

Он трясет головой, прислушивается к воскресшему в памяти голосу мастера, сокрытому в сердце:

«Кто не страшится дел дурных и тех не любит, что даруют счастье, — самоотвержен тот, умен, решителен и полон жизни».

Но разве может быть чистое золото таким легким?

Разжимает ладонь:

Человеческий позвонок!

Царица у Загор

Перевод И. Стребловой

Вон тот господин — доктор Йорре.

У него есть свое техническое бюро и ни одного близкого человека.

Ровно в час он всегда обедает в вокзальном ресторане, и, как только он входит, официант приносит ему «Политику».

Доктор Йорре всегда садится на газету, не потому что хочет продемонстрировать к ней свое презрение, а для того чтобы в любой момент иметь ее под рукой, так как читает ее урывками за едой.

Он вообще своеобразный человек, это автомат, который никогда не спешит, ни с кем не раскланивается и делает только то, что сам хочет.

Никто никогда не замечал за ним никаких проявлений душевного волнения.

— Я хочу построить фабрику по изготовлению кошельков, безразлично где, нужно только, чтобы она находилась в Австрии, — сказал ему однажды какой-то господин. — Я намерен потратить столько-то денег. Могли бы вы мне это устроить? Включая машины, рабочих, поставщиков и каналы сбыта и так далее, короче говоря, полный комплект.

Спустя четыре недели доктор Йорре написал этому господину, что фабричные здания готовы, они находятся рядом с венгерской границей. Предприятие соответствующим образом зарегистрировано, с первого числа текущего месяца наняты двадцать пять рабочих и два мастера, а также конторский персонал; обыкновенная кожа поставляется из Будапешта, кожа аллигаторов скоро прибудет из Огайо. Выгодные договоры на поставки для венских заказчиков уже занесены в отчетность. Обеспечено банковское обслуживание в столичных городах.

За вычетом гонорара от полученных денег осталось пять флоринов и шестьдесят три кроны, долг возвращается почтовыми марками, которые лежат в директорском кабинете в левом ящике письменного стола.

Вот какие дела проворачивал доктор Йорре.

Этой деятельностью он занимался уже в течение десяти лет и, по-видимому, заработал на том много денег.

Сейчас у него велись переговоры с одним английским синдикатом, завтра в восемь утра они должны завершиться. Как полагали конкуренты, доктор Йорре должен будет заработать на этой сделке полмиллиона, так что теперь с ним вообще бесполезно тягаться.

Того же мнения были и англичане.

А сам доктор Йорре и подавно!

— Будьте завтра в гостинице точно в назначенный час, — сказал один из англичан.

Доктор Йорре оставил его без ответа и пошел домой. Официант, который слышал эту реплику, только усмехнулся.

В спальне господина Йорре стоит только кровать, стул да умывальник.

В доме мертвая тишина.

Хозяин спит, вытянувшись на постели.

Завтра он достигнет цели своих стремлений, у него будет больше денег, чем он может потратить. Что же он тогда будет делать? Какие желания управляют этим сердцем, которое бьется так безрадостно? Об этом он, кажется, никому не рассказывал. В целом свете у него нет ни одного близкого человека.

Что волнует его — природа, музыка, искусство? Никто не знает. Он лежит, как мертвый, и почти не дышит.

Голая комната тоже спит, ничто не шелохнется. Такие старые квартиры давно потеряли ко всему интерес.

Так проходит ночь. Медленно тянутся часы.

Но что это? Как будто всхлипнул кто-то сквозь сон. Но доктор Йорре не плачет. Даже во сне.

Чу, шорох! Что-то упало. Что-то легонькое. Засохшая роза, висевшая на стене возле кровати, лежит на полу. Ниточка, на которой она держалась, вдруг оборвалась; она была такая старая, что истлела от ветхости. Какой-то отблеск промелькнул на потолке. Наверное, свет фонаря от проезжающей кареты.

На рассвете доктор Йорре проснулся, встал, умылся и вышел в соседнюю комнату. Он сел за письменный стол и молча уставил взгляд в пространство.

Какой у него сегодня усталый и старческий вид!

Под окнами ездят телеги; слышно, как они гремят по булыжной мостовой. Скучное, тоскливое утро, стоит полумрак, кажется, что небо никогда не посветлеет и не займется радостный день.

Откуда только у людей берутся силы, чтобы жить такой жизнью!

Кому это надо, со скрипом вставать и хмуро приниматься за работу в туманной мгле!

Йорре вертит в руке карандаш. Все вещи на столе аккуратно расставлены по местам. Он рассеянно постучал по стоящему перед глазами пресс-папье. Это кусок базальта с двумя желтовато-зелеными кристалликами оливина. Словно два глаза смотрят они на него. Что в них его так мучает? Он отодвигает пресс-папье.

Но то и дело его взгляд невольно к нему возвращается. Кто же это был, кто смотрел на него такими желто-зелеными очами? Еще совсем недавно…

Загоры… Загоры…

Что за слово такое — «Загоры»?

Он прижимает ладонь ко лбу и пытается вспомнить.

Видение из снов всплывает в его душе.

Нынче ночью ему снилось это слово. Да, именно. Каких-то несколько часов тому назад.

Он шел куда-то и вдруг очутился среди стылого осеннего ландшафта. Повисшие ветви ив. Кусты в пожухлой листве. Земля, покрытая толстым слоем опавших листьев, усеянных водяной пылью, словно они оплакивали солнечные деньки, когда, распустившись на ветках ивы, юные, серебристо-зеленые, радостно трепетали на ветру.

Каким тоскливым шумом шуршит под ногами сухая листва!

Бурая тропа ведет сквозь гущу кустов, разметавших в сыром воздухе свои скрюченные ветки, словно окоченелые пальцы. Он видит себя, бредущего по этой тропе. Перед ним, согнувшись в три погибели, ковыляет одетая в отрепья старуха, вылитая ведьма лицом. Он слышит глухое постукивание ее клюки. Вот она остановилась.

Впереди в тени ильмов показалось болото, зеленая пелена пятнами подернула трясину. Ведьма воздела свою клюку; покров разорвался, и Йорре заглянул в бездонную глубь.

Воды прояснились, стали прозрачными, как кристалл, и вот внизу показался удивительный мир. Видение всплывало все ближе наверх и наконец вынырнуло совсем: нагие женщины, виясь, как змеи, плавали под водой; кружился вихрем хоровод блистающих тел. И одна с зелеными очами, увенчанная короной, со скипетром в руке, вдруг взглянула на него снизу. Сердце его возопило от боли под этим взглядом; он ощутил, как ее взор пронзил его до крови и по жилам потек зеленый блеск.

Тут ведьма опустила клюку и промолвила:

Та, что прежде царила в сердце твоем,

Ныне тут, у загор, царица.

И едва отзвучали эти слова, как густая пелена задернулась над болотом.

«Та, что прежде царила в сердце твоем…»

Доктор Йорре сидит за своим письменным столом, уткнувшись лбом в скрещенные руки, и плачет.

Пробило восемь часов; он слышит это и знает, что пора идти. Но не уходит. Что ему эти деньги!

Воля покинула его.

«Та, что прежде царила в сердце твоем, ныне тут, у загор, царица».

Эти слова не идут у него из головы. Осенняя призрачная картина неподвижно стоит перед глазами, и зеленый взор, растворенный в его крови, течет по жилам.

И что только значит это слово «Загоры»? Никогда в жизни он не слышал его и не ведает его смысла. Он чувствует, что оно означает нечто ужасное, несказанно печальное, какую-то муку-мученическую, и безрадостное громыхание телег на улице проникает в его больное сердце едкой солью.

Bal macabre[4]

Перевод И. Стребловой

Лорд Хоуплес пригласил меня присоединиться к его компании и представил собравшимся.

Было уже далеко за полночь, и я не запомнил большинство имен тех, кто сидел за столом.

Доктора Циттербейна я и раньше знал.

— Что-то вы все сидите один. Жаль, что так, — сказал он, пожимая мне руку. — Отчего вы все один да один?

Я знаю, что мы выпили немного, но все равно немножко, самую чуточку захмелели, а в этом состоянии некоторые слова слышны как бы издалека, это было то состояние, которое приходит в ночные часы, когда в воздухе витает дым сигарет, и женский смех, и легкая музыка.

И как только из такого канканного настроения, из атмосферы цыганской музыки, кэкуока{44} и шампанского мог вдруг возникнуть разговор о фантастических предметах?! Лорд Хоуплес что-то такое рассказывал.

Он рассказал о некоем братстве, которое будто бы на самом деле существует, — о людях, вернее говоря, о покойниках или мнимо умерших, выходцах из самых лучших кругов, которые давным-давно умерли, даже обозначены на кладбище могильным камнем или склепом, на котором написано их имя и стоит дата смерти, тогда как на самом деле они в состоянии каталепсии лежат где-то в городе, в каком-то старинном доме под присмотром слуги-горбуна, который ходит в башмаках с пряжками и в пудреном парике и носит прозвище Пятнистого Арума{45}, там они и лежат в особых сундуках, бесчувственные, неподвластные тлению. В некоторые ночи на их устах появляется матовый фосфоресцирующий блеск, что служит горбуну знаком для того, чтобы произвести над шейными позвонками мнимого трупа определенные манипуляции. Так он рассказывал.

Их души тогда могут свободно странствовать и, ненадолго освободившись от власти тела, окунуться в порочные удовольствия большого города. Причем с такой невероятной интенсивностью и алчностью, какая неведома даже самому искушенному любителю.

Между прочим, тут происходит и такая штука, что они, как вампиры или пиявки, присасываются к предающимся порочным наслаждениям живым людям. Украдкой они как бы присваивают себе те щекочущие нервы ощущения, которые испытывают живые. У этого клуба, который, кстати, носит любопытное название «Аманита{46}», существуют даже свои правила и строгие установления касательно приема новых членов. Но все это скрыто покровом непроницаемой тайны.

Конец рассказа я не расслышал, слова лорда Хоуплеса заглушил оркестр, громко грянувший новейший шлягер на слова:

Ясно, что Клара

Мне, правда, под пару!

Траля, траля, траля

тра-ляляля-ля.

Если добавить к этому мулата с мулаткой, которые дико выламывались, отплясывая что-то негритянское, то понятно, что весь этот фон без слов усиливал нездоровое впечатление, которое произвел на мое настроение только что услышанный рассказ.

В этом ночном кабаке, среди размалеванных девок, напомаженных официантов и украшенных бриллиантовыми подковками сутенеров общее впечатление отличалось какой-то незаконченностью и клочковатостью и сложилось в моем воображении в кошмарную, полуживую гротескную картину.

В такие моменты, когда за временем не следишь, оно словно бы ускоряет свой бесшумный шаг, и часы для хмельного сознания сгорают в секунды, вспыхивая в душе беглыми искрами, рисующими болезненное полотно курьезных, своенравных видений, сплетенных из путаных понятий, в которых смешано прошлое и грядущее.

Так, мне слышится доносящийся из тьмы воспоминаний голос, произносящий слова: «Надо бы нам послать записку в клуб „Аманита"».

Из этого я заключаю, что разговор, по-видимому, все время возвращался к одной и той же теме.

В промежутке между началом разговора и этими словами я смутно припоминаю отдельные подробности, например звон разбивающейся ликерной рюмки, чей-то свист, затем какая-то француженка у меня на коленях, целующая меня, дыхнувшая мне в рот сигаретным дымом и лизнувшая в ухо. Затем мне кто-то подсунул украшенную виньетками открытку, чтобы я подписался вместе с остальными, тут у меня вывалился из руки карандаш, а потом опять не получилось, потому что кокотка опрокинула мне прямо на манжету бокал шампанского.

Отчетливо вспоминается только то, как мы все вдруг протрезвели и полезли искать под столом упавшую записку, которую во что бы то ни стало хотел отыскать лорд Хоуплес, но она пропала, точно заколдованная.

Ясно, что Клара

Мне, правда, под пару! —

пронзительно кричали в уши скрипки все тот же рефрен, погружая наше сознание в непроницаемый мрак.

Стоило закрыть глаза, казалось, что ты лежишь на толстом ковре черного бархата, на котором яркими пятнами горели редкие рубиново-красные цветы.

— Я хочу чего-нибудь съесть! — крикнул кто-то рядом.

— Чего тебе? Черной икры?

— Чушь собачья! Подайте мне… подайте мне маринованных губок!

И вот мы все принялись угощаться губками, которые плавали в приправленном пряными травами прозрачном маринаде, стекающем с ложки густыми каплями.

Ясно, что Клара

Мне, правда, под пару!

Траля, траля, траля

Тра-ляляля-ля.

Вдруг, откуда ни возьмись, за нашим столом очутился странный акробат в сморщенном трико и рядом с ним горбун в маске и парике из белой пакли.

«Как он только попал сюда… с этими?» Я обернулся — кроме меня, в зале уже никого не было. Ну и ладно!

Стол, за которым мы расположились, был очень длинный, скатерть больше чем наполовину блистала белизной, не занятая тарелками и рюмками.

— Месье Фаллоид{47}, станцуйте же нам что-нибудь! — сказал один из посетителей, похлопав акробата по плечу.

Так, значит, они знакомы друг с другом, уяснил я себе во сне. Очевидно, он уже давно с нами сидит, этот, ну как его? — тот, что в трико.

Затем я посмотрел на горбуна по правую руку от него, и наши глаза встретились. На нем была белая лакированная маска и выцветшая зеленая куртка, вся драная и сплошь в заплатах.

Уличный бродяга!

Когда он смеялся, казалось, завертелась трещотка.

— Кроталюс! Кроталюс хорридус![5] — всплыло вдруг школьное словечко; я не мог вспомнить, что оно значит, но, произнося его про себя, я почувствовал, как меня охватывает жуткое чувство.

Тут я почувствовал на своем колене руку молодой девки.

— Меня зовут Альбина Вератрина, — шепнула она несмело, как будто по секрету, когда я поймал ее руку. Она придвинулась ко мне вплотную, и я смутно вспомнил, что она не так давно вроде бы пролила мне на манжету шампанское. От ее одежды исходил едкий запах, и при каждом ее движении я едва удерживался, чтобы не чихнуть.

— Ее фамилия, разумеется, Чемеритц{48}. Фройлейн Чемеритц, вы же понимаете, — громко сказал доктор Циттербейн.

Тут акробат хохотнул, взглянул на нее и пожал плечами, как будто хотел за кого-то извиниться.

Его вид был мне противен, шея у него была покрыта наростами шириною в ладонь, словно у индюка, только опоясывающими, вроде воротника, и бледного цвета.

И его трико бледно-телесного цвета болталось на нем снизу доверху как мешок, так он был тощ и узкогруд. На голове у него была нахлобучена плоская зеленоватая покрышка в белый горошек с нашитыми пуговицами. Он поднялся и теперь танцевал с особой, у которой на шее висели бусы из пятнистых ягод.

— Еще пришли женщины? — спросил я одними глазами у лорда Хоуплеса.

— Это Игнация — моя сестрица, — сказала Альбина Вератрина. При слове «сестрица» она скосила на меня глаза и подмигнула, истерически подхихикнув.

Затем она вдруг показала мне язык, и я увидел на нем сухую, длинную красную полосу. Я ужаснулся.

«Это же признак какого-то отравления, — подумал я. — Почему у нее такая красная полоса?.. Это похоже на отравление».

И вновь до меня, словно издалека, донеслась музыка:

Ясно, что Клара

Мне, правда, под пару.

Не открывая глаз, я видел, как все кивают головами в такт музыке.

«Это же признак отравления», — продолжал я грезить и вдруг проснулся, вздрагивая от озноба.

Горбун в зеленой пятнистой куртке держал на коленях девку. Дрыгающимися резкими движениями, как будто у него началась пляска святого Витта{49} или как будто он отбивал такт неслышимой музыки, он ощипывал ее, сдергивая одежду.

Затем мучительно поднялся со своего места доктор Циттербейн и развязал ей бретельки.

— От секунды до секунды пролегает граница, она располагается не во времени, существует лишь как мысленная. Получаются такие ячейки, — говорил рядом со мной горбун, — и при сложении эти границы в сумме еще не дают времени, но все-таки мы их примысливаем: вот одна, и еще одна, и еще одна, и четвертая…

И вот, когда мы живем в этих границах, мысленно пропуская минуты и секунды, так что уже не помним о них, тогда мы живем мертвой жизнью.

Вы проживаете пятьдесят лет, десяток из них у вас крадет школа: получается сорок.

А двадцать съедает сон: получается десять.

А пять лет идет дождь: осталось пять.

Из этих пяти четыре уходит у вас на страх перед завтрашним днем, итого вы живете один год — может быть, один!

Отчего же вы не хотите умирать?!

Смерть прекрасна.

Смерть — это покой, вечный покой.

И никаких забот о завтрашнем дне.

Это — безмолвное настоящее, которое вам неведомо, там нет ни до, ни после.

Там кроется безмолвное настоящее, которое вам неведомо! Это скрытые ячейки между двумя секундами, из которых сплетен невод времени.

Слова горбуна пением отдавались в моем сердце, и я поднял взгляд и увидел, как с плеч девицы соскользнула сорочка и она осталась сидеть у него на коленях нагая. У нее не было грудей и не было тела — одна лишь фосфоресцирующая туманность от ключиц до бедер.

И он запустил пальцы в эту туманность, и оттуда раздалось дрожание басовой струны и горохом посыпались кусочки накипи. Вот какова смерть, ощутил я. Она — как накипь.

Тут вдруг середина белой скатерти вздулась пузырем и порыв ветра развеял туманность. Показались блестящие струны, натянутые внутри девки от ключицы до бедра. Странное существо — наполовину арфа, наполовину женщина!

Горбун заиграл на ней, грезилось мне, песню о смерти и похотливом стремлении к плотским радостям, под конец она незаметно превратилась в духовный гимн не нашего толка:

В страданье радость перейдет.

Не благо — радости конец.

Кто радость выбрал, пожелал,

Страданье тот себе избрал;

Кто радость целью не избрал,

Тот и страданье не избрал.

От этих слов я, словно по отчему дому, затосковал о смерти, мне захотелось скорее умереть.

Но в сердце поднялась буря, в нем что-то восстало против смерти — то был темный инстинкт жизни. Жизнь и смерть грозно ополчились одна против другой; наступила каталепсия.

Взор мой остановился, и акробат склонился надо мной, и я видел перед собой его болтающееся складками трико, зеленую покрышку на голове и кожаный воротник.

— Каталепсия, — силился я вымолвить, но не мог.

Глядя, как он обходит остальных, настороженно заглядывая каждому в лицо, я понял, что мы застыли в параличе; он похож на ядовитую губку.

Мы наелись ядовитых губок, да тут еще Вератрум аль-бум, ядовитая трава чемерица.

Все это — только ночной кошмар!

Я хотел выкрикнуть это, но не мог.

Хотел отойти в сторону, но не мог.

Горбун в белой лаковой маске тихонько встал, и остальные, последовав его примеру, безмолвно разбились на пары.

Акробат с француженкой, горбун с человеко-арфой, Иг-нация с Альбиной Вератриной. И, двинувшись вперед подпрыгивающим дрыгающим кэкуокным шагом, попарно удалились, пройдя сквозь стену.

Альбина Вератрина напоследок еще раз обернулась ко мне и попрощалась неприличным жестом.

Я хотел отвернуть взгляд или опустить веки и не мог, взгляд мой был прикован к часам на стене, не в силах оторваться от стрелок, которые по-воровски крались по кругу циферблата.

А в уши мне так и звенел нахальный куплетик:

Ясно, что Клара

Мне, правда, под пару!

Траля, траля, траля,

Тра-ляляля-ля,

а из нижнего регистра, вторя ему, словно basso ostinato,[6] звучала проповедь:

В страданье радость перейдет,

Кто радость целью не избрал,

Тот и страданье не избрал.

Я оправился от этого отравления спустя долгое, долгое время, остальные же все лежат в могиле.

Когда пришла помощь, их, как мне сказали, уже невозможно было спасти.

Но я подозреваю, что они погребены заживо, и хотя врач говорит, что каталепсия не случается от ядовитых губок и отравление мускарином дает совсем другую картину, я все равно подозреваю, что их похоронили заживо, и с ужасом вспоминаю про клуб «Аманита» и слугу-горбуна, Пятнистого Арума в белой маске.

Тайна замка Хэтевэй

Перевод И. Стребловой

Эцехиэль фон Маркс был лучшим сомнамбулой из всех, каких я только встречал за свою жизнь.

Порой он мог впасть в транс посреди разговора и поведать о событиях, происходивших где-нибудь далеко, а то и тех, что случатся в будущем, спустя несколько дней или недель. И все совпадало с точностью, которая сделала бы честь самому Сведенборгу{50}.

Но что же надо сделать, чтобы вызывать у Маркса состояние транса произвольно?

В нашу последнюю встречу мы — шестеро моих приятелей и я — перепробовали все, что только возможно, проэкспериментировали целый вечер, применяя магнетические поглаживания, обкуривая его лавровым листом и т. д. и т. д., но нам так и не удалось ввести Эцехиэля фон Маркса в состояние гипнотического сна.

— Глупости! — сказал наконец мистер Дауд Гэлехер, прирожденный шотландец. — Ясно же, что ничего не получится! Давайте-ка я вам лучше кое-что расскажу, совершенно поразительную историю, над которой можно не смыкая глаз денно и нощно потом ломать голову, чтобы понять, в чем тут загадка, и докопаться до ее непостижимой сути.

Вот уже скоро год, как я о ней услышал, и с тех пор не проходило ни единого дня, чтобы я не потратил несколько часов в попытках выстроить более или менее правдоподобное объяснение.

Я же писатель, и уже по этой причине для меня дело чести найти хотя бы теоретическое решение этой загадки.

Но все напрасно!

А я ведь владею всеми ключами, какие только могут дать для этой задачи оккультные учения Востока и Запада.

Да вы и сами это знаете!

Попытайтесь теперь вы отыскать ключ к этой загадке!

Коли сумеете, я скажу, что преклоняюсь перед вами.

Итак, слушайте же! — сказал он и откашлялся.

— Испокон веков, на протяжении всей истории графского рода Хэтевэев один и тот же темный рок преследует ее старших отпрысков.

В тот день, когда старшему сыну исполняется двадцать один год, его жизнь начинает медленно вянуть, словно на него повеяло дыханием смерти, от которого он не может оправиться до самого смертного часа.

Замкнутый, молчаливый, с тоскливым взором, он проводит жизнь в замке Хэтевэй, иногда целые дни напролет пропадая на охоте, пока, следуя неведомому закону, его не сменит, приняв печальное наследие, достигший совершеннолетия старший сын. Какими бы жизнерадостными ни были эти сыновья прежде, но, став графами, они в одно мгновение вдруг меняются до неузнаваемости, и если не успели жениться до этого времени, то уж после редко кому из них удается привести в стены своего унылого дома супругу.

И все же это горе и мучение, не покидавшие их отныне ни на минуту, ни одного из них не подвигли на решение покончить с собою.

Как-то раз мне привиделся сон, будто я лежу на острове мертвых — одном из тех магометанских кладбищ в Красном море, на которых белеют чахлые деревца, словно облитые молочно-белой пеной.

Но это не пена, а миллионы неподвижно застывших в ожидании коршунов. Я лежал на песчаном берегу и не мог пошевелиться.

Неописуемым, чудовищным запахом тления жарко веяло на меня из глубины острова.

Настала ночь. И тут земля ожила, из моря, бесшумно перебирая лапками по песку, набежали прозрачные, устрашающе крупные крабы, отъевшиеся на человеческих останках.

И один из них, как привиделось мне во сне, устроился возле моей шеи и пил из меня кровь.

Я не мог его видеть, мой взгляд не достигал этого места, и только на грудь от плеча падало мутное пятно голубоватого света, это лунные лучи просвечивали сквозь тело краба, такое прозрачное, что оно почти не отбрасывало тени.

И тут я взмолился, обращаясь к тому владыке, кто жил в моей душе, чтобы он смилостивился надо мной и погасил во мне последний огонек жизни.

Я высчитывал, когда кончится моя кровь, а сам все равно с надеждой ждал, когда же наконец покажется солнце и настанет утро… Вот так, думается мне, и среди той бескрайней и мрачной пустыни, в которую превращается жизнь графов Хэтевэев, должна еще мерцать слабая искра надежды. Дело, видите ли, в том, что мне самому довелось свести личное знакомство с нынешним наследником титула Вивианом, тогда еще виконтом Арундейлом. Он много говорил о тяготеющем над Хэтевэями роке, поскольку близился день его совершеннолетия, и, с легкомысленным задором смеясь, добавил, что никакая чума, явись она собственной персоной по его душу, не сможет своим посинелым ликом ни на час отравить ему жизнь и погасить его молодое веселье.

Мы были тогда в замке Хэтевэй.

Старый граф вот уже несколько недель пропадал в горах на охоте; мне ни разу не довелось его лицезреть.

Его супруга, мать Вивиана, леди Этельвин, погруженная в тоску и растерянность, не проронила ни слова.

Один только раз, когда я, оставшись с ней наедине на веранде, принялся рассказывать о веселых и бесшабашных проделках Вивиана, которые, на мой взгляд, служили лучшей порукой его неистребимой жизнерадостности и беззаботности, она немного оттаяла и поделилась со мной некоторыми сведениями о родовом проклятии, почерпнутыми отчасти из чтения семейных хроник, отчасти из собственных наблюдений, сделанных ею за долгие годы супружеской жизни, проведенные в одиночестве.

После этого разговора я всю ночь не спал, не в силах прогнать от себя странные, пугающие картины, навеянные словами леди Этельвин.

Оказалось, что в замке есть потайная комната, вход в которую никому не ведом, кроме графа и кастеляна — угрюмого и нелюдимого старика.

В эту комнату в назначенный час должен войти молодой наследник.

Пробыв там двенадцать часов, он выходит оттуда бледный и совершенно убитый.

Однажды леди Этельвин пришла на ум мысль развесить по всем окнам белье, и таким образом она обнаружила, что одно окно всегда оставалось пустым, а значит, это и было окно той комнаты, вход в которую невозможно было отыскать.

Но все дальнейшие попытки что-то разведать не увенчались успехом; коридоры и переходы старинного замка представляли собой такой запутанный лабиринт, что в нем невозможно было разобраться.

Между тем время от времени, причем всегда приблизительно одного и того же числа определенного месяца, всех охватывает неясное тягостное ощущение, словно бы в замке Хэтевэй поселился незримый гость.

Это чувство, усилившееся, вероятно, под влиянием целого ряда незначительных признаков, постепенно перерастало в страшную неопровержимую уверенность.

И вот однажды, когда леди Этельвин, истерзанная страхами и бессонницей, в лунную ночь выглянула в окно, она, к своему беспредельному ужасу, увидела сопровождаемое кастеляном призрачное обезьяноподобное существо неописуемо безобразного вида, которое с громким сопением крадучись переходило двор.

Мистер Дауд Гэлехер умолк и, прикрыв глаза рукой, откинулся на спинку кресла.

— Эти картины преследуют меня по сей день, — продолжил он свой рассказ, — я так и вижу перед глазами окруженный парком, стоящий среди причудливо очерченной поляны, окаймленной траурными тисами, кубический замок, похожий на брошенную игральную кость.

Передо мной встает видение полукруглых оконных арок с развевающимся бельем и среди них одно пустое и темное. И тут… и тут… Да, кстати! Я кое-что забыл вам сказать.

Всякий раз, когда чувствуется присутствие незримого посетителя, в коридорах замка витает какой-то едва уловимый, особенный дух. Один старый слуга уверял, будто бы он узнает запах лука.

Что бы все это значило?

Спустя несколько недель после того, как я покинул замок Хэтевэй, до меня дошел слух, что Вивиан впал в меланхолию! Так, значит, и он тоже!

Такой сорвиголова, способный с голыми руками вступить в схватку с тигром!

Скажите, господа! Вы можете это объяснить?

Пусть это был призрак, роковое проклятие, магическое видение, да хоть чума собственной персоной, прости Господи, но должен же был Вивиан сделать хотя бы попытку сопротивления…

Звон разбившегося бокала прервал рассказчика.

Мы все испуганно вскинули головы — Эцехиэль фон Маркс, прямой как свечка, оцепенев, застыл в своем кресле, уставив невидящий взгляд в пустоту… Сомнамбулическое состояние!

Бокал с вином выпал из его руки.

Я тотчас же установил магнетический контакт с Марксом, начав поглаживать его в области солнечного сплетения и заговорив с ним шепотом.

Скоро наш сомнамбула пришел в то состояние, когда уже было возможно обмениваться с ним короткими вопросами и ответами, и тут произошел следующий разговор:

Я. «Вы хотите нам что-то сказать?»

Эцехиэль фон Марке. «Фейгльшток».

Мистер Дауд Гэлехер. «Что это значит?»

Эцехиэль фон Маркс. «Фейгльшток».

Другой из присутствующих. «Да объяснитесь же яснее!»

Эцехиэль фон Маркс. «Фейгльшток Аттила, банкир, Будапешт, Вайценский бульвар, номер семь».

М-р Дауд Гэлехер. «Ни слова не понимаю».

Я. «Может быть, это связано с замком Хэтевэй?»

Эцехиэль фон Маркс. «Да».

Господин во фраке. «Кем было это обезьяноподобное существо с сиплым голосом?»

Эцехиэль фон Маркс. «Доктор Макс Ледерер».

Художник Кубин{51}. «И кто же такой доктор Макс Ледерер?»

Эцехиэль фон Маркс. «Адвокат и компаньон Аттилы Фейгльштока, будапештского банкира».

Третий господин. «Что нужно этому доктору Ледере-ру в замке Хэтевэй?»

Эцехиэль фон Маркс, (невнятное бормотание).

Художник Кубин. «Какое отношение имеют графы Хэтевэй к банкирской фирме Фейгльщтоков?»

Эцехиэль фон Маркс (шепотом, находясь в глубоком трансе), «…с давних пор… деловое товарищество с графским семейством».

Я. В какую тайну посвящались наследники графского титула в день своего совершеннолетия?

Эцехиэль фон Маркс, (молчит).

Я. «Отвечайте же на вопрос!»

Эцехиэль фон Маркс, (молчит).

Господин во фраке (орет). «Во что они посвящались?»

Эцехиэль фон Маркс (с заметным трудом). «Всост… В состояние фамильного банковского счета…»

Мистер Дауд Гэлехер (задумчиво сам с собой). Так вот оно что! В состояние фа-миль-ного бан-ковского сче-та?!

Кольцо Сатурна

Перевод Е. Ботовой

Ученики ощупью, мелкими шажками, поднимались по винтовой лестнице.

В обсерватории набухала темнота, а возле блестящих латунных телескопов тонкими холодными лучами — струйками падал в круглый зал звездный свет.

Если медленно поворачиваться из стороны в сторону, позволив глазам свободно блуждать по комнате, можно было увидеть, как разлетаются брызги света, разбиваясь о металлические маятники, свисающие с потолка. Мрак пола заглатывал сверкавшие капли, сбегавшие по гладким, блестящим приборам вниз.

— Мастер{52} наблюдает сегодня Сатурн, — сказал Вийкандер немного погодя и указал пальцем на большой телескоп, который, словно твердый, мокрый рог огромной золотой улитки, из ночного неба протиснулся сквозь люк обсерватории. Никто из учеников не возразил ему; они даже не удивились, когда, подойдя ближе, убедились в правоте Акселя Вийкандера.

— Для меня загадка, как может человек в полумраке, только по положению телескопа, узнать, на какую звезду он направлен, — удивленно заметил кто-то. — Откуда такая уверенность, Аксель?

— Я чувствую, комната полна тлетворных флюидов Сатурна, доктор Мохини. Поверьте, телескопы засасывают звезды, на которые направлены, они как живые воронки, и затягивают их лучи, видимые и невидимые, в завихрения своих линз!

Если человек, так же, как я — с давних пор, — ночи напролет проводит в предельном напряжении чувств, словно в засаде, он не только научается чувствовать и различать тихое, незаметное дыхание звезд, ощущать их приливы и отливы, осознавать, как они беззвучно овладевают нашим мозгом, гасят наши намерения, чтобы поместить вместо них другие — как они, исполненные ненависти, молча борются друг с другом, эти коварные силы, за право приоритета в управлении кораблем наших судеб… Он научается видеть сны бодрствуя и наблюдать, как в известные часы ночи в видимое царство прокрадываются бездушные призраки умерших небесных тел, жаждущие жизни, и в чуждой, медлительной игре, пробуждающей в нашей душе смутный, неизъяснимый ужас, обмениваются загадочными, понятными лишь им знаками… Но давайте включим свет, в темноте легко сдвинуть что-нибудь, — а Мастеру не нравится, если вещи тревожат, перемещая их с законных мест.

Один из друзей подошел к стене и нащупал выключатель. Слышен был шорох его пальцев, шарящих по стене, — потом разом стало светло, и желтая латунь маятников и телескопов ярко вспыхнула в зале.

Ночное небо, только что льнувшее своей мягкой бархатной кожей к окну, вдруг отпрянуло и скрыло свой лик далеко-далеко, в вышине, в ледяных сферах над звездами.

— Вот та большая, круглая бутыль, доктор, сказал Вийкандер, — это о ней я вам вчера говорил, ее использовал Мастер в своем последнем эксперименте.

А вот от этих двух металлических полюсов в стене — вот здесь, видите? — исходили два переменных тока, так называемые волны Герца{53}, и они образовали вокруг бутыли электрическое поле.

Вы поклялись, доктор, хранить молчание относительно всего, что вы здесь увидите и узнаете, обещали помочь нам как психиатр, конечно, насколько это возможно.

Вы правда думаете, что, когда придет Мастер и, полагая, что за ним не наблюдают, начнет производить вещи, о которых я вам намекнул, но далее открывать их вам не имею права, что вы не поддадитесь влиянию внешних его действий и на основе только лишь безмолвных наблюдений за его сущностью сможете сделать заключение о том, исключается ли в его случае безумие?

Сможете ли вы не поддаться предрассудкам, которые свойственны ученым, и, если понадобится, открыто признать: да, это неизвестное мне психическое состояние, возможно, подобное летаргии, называемое Турийя{54}, это что-то, никогда не виданное наукой, но не безумие?

Достанет ли у вас мужества открыто признать это, доктор?

Видите ли, только любовь к Мастеру и желание уберечь его от ударов судьбы, заставило нас пойти на то, чтобы привести вас сюда и, может быть, позволить вам увидеть то, чего еще никогда не видел непосвященный.

Доктор Мохини взглянул на него.

— Я честно сделаю то, что в моих силах, и приму во внимание ваши требования и вчерашние слова; но, знаете, как поразмыслю над этим, хочется за голову схватиться. Неужели и правда есть некая наука, некое тайное знание, необозримо широкое поле явлений, само существование которых остается нам неизвестным?!

Вы рассказали не только о магии — черной и белой; я услышал от вас о тайнах сокровенного зеленого царства и о невидимых жителях фиолетового{55} мира!

Вы сами занимаетесь фиолетовой магией, так вы сказали, и принадлежите к древнему братству, которое с незапамятных времен призвано было хранить эти тайны и арканы.

А о «душе» вы говорите как о чем-то достоверном, реально существующем!

Будто бы это тонко организованный, вещественный завиток, носитель совершенно определенного сознания!

Но это еще не все, вы говорите, что ваш Мастер будто бы заключил такую душу в этом стеклянном сосуде, поместив его в осциллятор Герца?!

Я не в силах поверить этому, ведь это же полнейший…

Аксель Вийкандер нетерпеливо отодвинул свой стул, в полном расстройстве чувств подошел к телескопу и уставился в него.

— Да, что же вам сказать, доктор Мохини, — помедлив, заметил наконец один из друзей. — Так оно и есть. Мастер действительно долгое время держал в этой бутылочке в изоляции человеческую душу, снял с нее теснившие ее оболочки, одну за другой, будто очистил луковицу, облагородил ее силу — и однажды она сбежала, прошла сквозь стекло и изолирующее электрическое поле… и сбежала! — В эту секунду речь его прервал громкий крик Акселя Вийкандера, и все удивленно на него посмотрели.

Вийкандер задыхался от волнения:

— Кольцо, кольцо с зубчиками! Беленькое, с дырками, это невероятно, неслыханно! — кричал он. — Новое кольцо, образовалось новое кольцо у Сатурна!

Все по очереди посмотрели в телескоп и онемели от удивления.

Доктор Мохини, который не был астрономом и такой феномен, как появление у Сатурна нового кольца, не мог ни осознать в полной мере, ни оценить последствия столь невероятного события, едва успел задать несколько вопросов, как на винтовой лестнице послышались тяжелые мужские шаги.

— Все на свои места, ради Бога, скорей! Выключите свет, Мастер идет, — приказал Вийкандер в дикой спешке. — А вы, доктор, оставайтесь в нише, что бы ни произошло, слышите! Если Мастер вас увидит, все пропало.

Мгновение спустя в обсерватории снова царили мрак и мертвая тишина.

Шаги слышались все ближе, фигура в белой шелковой мантии вошла в зал и зажгла стоявшую на столе крошечную лампу, которая отбросила слепящий узкий круг света.

— Просто сердце разрывается! — прошептал Вийкандер на ухо своему соседу. — Бедный, бедный Мастер, как исказило горе его черты!

Старик подошел к телескопу, долго смотрел в него и, пошатнувшись, волоча ноги побрел к столу.

— Кольцо растет с каждым часом — теперь у него даже появились зубчики, это ужасно, — застонал адепт и в отчаянии закрыл лицо руками.

Долго, долго сидел он так, и ученики тихо плакали в своих нишах.

Но вот Мастер вскочил, преисполнившись отчаянной решимости, подкатил бутыль поближе к телескопу и положил возле него на пол три предмета, форму которых невозможно было различить.

Потом он неловко опустился на колени посреди комнаты и начал придавать рукам и верхней части туловища странные положения, напоминавшие геометрические фигуры или угольники; одновременно он монотонно бормотал какие-то фразы, в которых время от времени звучали долгие воющие гласные.

— Всемилостивый Господь, помилуй его, ведь это заклятие Тифона!{56} — в ужасе прошептал Вийкандер своему соседу. — Он хочет силой вернуть из космоса ускользнувшую душу. Если это ему не удастся, он обречен будет покончить с собой… Братья, внимательно следите за мной и, когда я подам знак, прыгайте на него. И скрепите свои сердца, приближение Тифона заставляет их разрываться!

Мастер все еще неподвижно стоял на коленях и завывал все громче, все пронзительней.

Маленький язычок пламени отбрасывал на стол мрачный свет, но наконец он начал разгораться и вспыхивать в зале, подобно горящему глазу, и казалось, свет его постепенно, едва заметно мигая, окрасился в зеленовато-фиолетовый цвет.

Бормотание заклинателя совершенно прекратилось, только через долгие, равные промежутки времени голос его снова срывался на вой, который резал воздух, потрясая слушателей до глубины души.

И вдруг все стихло. Настала тишина, ужасная и зловещая, как грызущая смертная тоска.

Всеми овладело чувство, будто вещи вокруг обратились в прах и зал с невероятной скоростью погружается куда-то в неизвестные миры, вниз, вниз, в удушающее царство прошлого.

Вдруг — илистое, неуверенное шлепанье послышалось в зале, будто по нему короткими торопливыми прыжками перемещалось какое-то мокрое, невидимое существо.

На полу показались фиолетово поблескивающие руки, неуверенно пошарили, оскальзываясь, хотели подняться из царства плоскостей в мир объемных тел и бессильно сорвались вниз. Тощие, призрачные существа — безмозглые, ужасные останки мертвецов — отделились от стен и скользят вокруг без смысла, без цели, полуосознанно, двигаясь неуклюже, раскачиваясь, как калеки-идиоты, надувают щеки, таинственно, по-дурацки улыбаясь, они движутся медленно, совсем медленно, крадучись, как будто хотят скрыть какое-то необъяснимое, несущее гибель намерение — или коварно высматривают что-то вдали, чтобы вдруг молниеносно броситься вперед, подобно гадюке.

С потолка беззвучно падают раздутые как пузыри тела, раскатываются и ползают вокруг безобразные белые пауки, в потустороннем мире населяющие сферы самоубийц и плетущие из обрубленных крестообразных форм сеть прошлого, которая непрерывно растет час от часу.

Ледяным ужасом веет в зале — чуждый пониманию, находящийся за пределами разума удушающий страх смерти, у которого больше нет корней и причин — бесформенная праматерь ужаса.

И тут пол загудел от глухого удара — доктор Мохини рухнул замертво.

Шея вывернута, лицо очутилось на затылке, рот широко распахнут… «Скрепите сердца! Тифон…» — слышен еще крик Акселя Вийкандера, и вслед за этим со всех сторон потоком хлынули освобожденные события, опережая друг друга. Большая бутыль разбивается вдребезги, на тысячи осколков странной формы, стены фосфоресцируют.

По краям люка в потолке и возле оконных проемов начинается чуждое человеческому миру разложение, превращающее твердый камень в оплывшую массу, вроде бескровной, изуродованной десны, — и оно вгрызается в потолок и стены с молниеносной быстротой, словно языки пламени.

Адепт вскочил, покачиваясь… в смятенье духа выхватил жертвенный нож и вонзил его себе в грудь.

Ученики схватили его руку, но рана, из которой вытекает жизнь, слишком глубока — закрыть ее не удается.

Сияющий свет электрических ламп победил в круглом зале обсерватории, исчезли пауки, и призраки, и гниль.

Но бутыль разбита, на потолке видны следы пожара, и Мастер истекает кровью, лежа на циновке. Ритуальный нож искали они напрасно. Под телескопом, с искривленными судорогой членами, на груди, лежит труп Мохини, и лицо его — повернутое кверху, к потолку — искажено ухмыляющейся гримасой смертельного ужаса.

Ученики, обступив смертное ложе, умоляют Мастера поберечь себя, но он мягко отвергает их просьбы:

— Послушайте, что я вам скажу, и не печальтесь так. Мою жизнь теперь никто не удержит, и моя душа исполнена желания завершить то, чему препятствовало тело.

Разве вы не видели, как дыхание тлена объяло весь этот дом! Еще мгновение, и оно бы материализовалось — как туман выпадает вполне осязаемым инеем, — обсерватория, все, что в ней находится, вы и я, все мы были бы сейчас плесенью и гнилью.

Выжженные следы там, на полу, это следы рук обитателей преисподней, переполненных ненавистью, напрасно пытавшихся завладеть моей душой. И так же, как эти выжженные в дереве и камне знаки, и другие их козни могли бы стать видимыми и остались бы навеки, если бы вы не вмешались с таким мужеством.

Ибо все, что в этом мире «неистребимо», «вечно», как говорят глупцы, прежде было призрачно — призраком, видимым или невидимым, — и является не чем иным, как застывшим призраком.

Поэтому, что бы это ни было, прекрасное или безобразное, избранное, доброе или дурное, веселое, но с затаенной смертью в сердце или печальное, с затаенной в сердце радостью, — всегда на нем налет призрачности.

И если даже лишь немногие в мире ощущают присутствие призрачного, оно все равно здесь, вечно и во веки веков.

Главный тезис нашего учения гласит, что мы должны взбираться по отвесным стенам нашей жизни к вершине горы, где стоит гигантский маг и из обманчивых отражений своих колдовских зеркал создает нижний мир!

Видите, я стремился к высшему знанию, я искал человеческое существо, чтобы убить его, ради исследования его души. Я хотел принести в жертву одного человека, который действительно был бы абсолютно бесполезен на земле; и я смешался с народом, с мужчинами и женщинами, и я заблуждался, полагая, что легко найду такого.

С радостной уверенностью направлял я свои стопы к адвокатам, медикам и военным — среди профессоров гимназии я почти схватил одного, почти!

Всегда «почти», ибо всегда был на них маленький, часто совсем крошечный, тайный знак, и я был вынужден выпустить добычу.

И вот пришло время, когда я наконец нашел тех, кого искал. И не одно-единственное создание — нет, целую колонию таких существ.

Как бывает, когда случайно натолкнешься на целую армию мокриц, приподняв с земли в подвале старый горшок.

Пасторши!

То, что надо!

Я подслушал разговоры целой когорты пасторш, о том, как они безостановочно «стараются быть полезными», проводят публичные лекции для «просвещения курьеров», для бедных негритят, наслаждающихся райской наготой, вяжут отвратительные чулки, распределяют среди населения нравственность и протестантские хлопчатобумажные перчатки… О, как же они досаждают бедному, измученному человечеству! Нужно собирать станиоль, старые пробки, бумажные обрезки, гнутые гвозди и остальное барахло, чтобы ничего не пропадало!

А уж когда я увидел, что они собираются наплодить новых миссионерских обществ и разбавить сточными водами «морального» просветительства мистерии Святого Писания, тут чаша моего терпения переполнилась.

Над одной из них — белобрысой «немецкой» штучкой, истинной порослью вендо-кашубско{57}-оботритского{58} семени, я уже занес нож и вдруг увидел, что чрево ее — благословенно, и древний Закон Моисеев удержал мою руку. Поймал я вторую, десятую, сотую, и все они были с благословенным чревом!

Тогда я залег в засаду, сидел там и день, и ночь, как пес, охотящийся за раками, наконец мне удалось выхватить одну, в подходящий момент, прямо из кровати родильницы.

Это была гладко причесанная саксонская наседка с голубыми глазами гусыни.

Еще девять месяцев я держал ее взаперти по моральным соображениям, остерегаясь, не выродится ли все-таки что-то или, может, случится нечто вроде непорочного почкования, как у моллюсков в глубинах океана, путем «перевязывания» или вроде того.

И в те безнадзорные секунды своего плена она еще успела тайно написать увесистый том: «Сердечные напутствия германским дочерям при их вступлении во взрослую жизнь».

Но я вовремя выхватил рукопись и немедленно спалил ее в камере с гремучим газом!..

И когда я наконец отделил ее душу от тела и поместил в большую стеклянную бутыль, однажды непонятно откуда появившийся запах козьего молока заставил меня заподозрить недоброе… Прежде чем я починил сломавшийся осциллятор, несчастье совершилось и anima pastoris[7] ускользнула от меня навсегда.

Я сейчас же воспользовался сильнейшими приманками, положил на подоконник пару женских панталон из розовой бумазеи (марки «Лама»), спинную чесалку из слоновой кости и даже поэтический альбом в обложке ядовито-голубого бархата с золотыми застежками — все напрасно! Применил магический дистанционный раздражитель по законам оккультной теленергии — увы!!

Дистиллированную душу изловить трудно!

Теперь она живет на свободе, в космосе, и учит безвредных планетарных духов дьявольскому искусству женского рукоделия.

А сегодня она даже вокруг Сатурна — связала крючком новое кольцо!!

Это уж было слишком.

Я измучил свой мозг, придумывая пути спасения, — их осталось всего два; первый: применить раздражители — был Сциллой, второй: отказаться от раздражителей — Харибдой.

Вам известно гениальное учение Иоханнеса Мюллера{59}, которое гласит: «Когда сетчатку глаза освещают или подвергают давлению, нагревают или электризуют, или используют любой другой раздражитель, то не бывает ощущений, соответствующих различным объективным раздражителям, а именно: ощущения света, давления, тепла, электрического тока, но всегда присутствуют зрительные ощущения; если же освещать или оказывать давление на кожу, если подвергать ее воздействию звука или электрического тока, ответом всегда будут только тактильные ощущения, со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Этот неумолимый закон действует и в нашем случае, поскольку если на сущностное ядро пасторши о называется воздействие — все равно какое, — она рукодельничает, а если воздействие не оказывается… — голос Мастера стал тихим и приобрел неземное звучание, — то… то она плодится и размножается.

Адепт был мертв.

Потрясенный Аксель Вийкандер молитвенно сложил руки:

— Помолимся, братья! Он вошел в райское обиталище; упокой, Господи, его душу!

Доктор Ледерер

Перевод И. Стребловой

— Вы видели молнию? Должно быть, что-то стряслось на центральной электростанции. Вон там, над теми домами.

Несколько человек остановилось, обернувшись в ту же сторону. Над городом неподвижно висели тяжелые тучи, черной крышкой накрывшие всю долину, — чад, поднимавшийся от крыш и не дававший звездам позабавиться, глядя на человеческие глупости.

Снова что-то сверкнуло — от вершины холма до самого неба — и пропало.

— Бог знает, что это могло быть; только что молния вспыхнула слева и вот опять уже с другой стороны?! Никак это пруссаки{60}, — предположил кто-то.

— Да что вы! Откуда им взяться! Кстати, всего лишь десять минут назад я видел господ генералов в ресторане гостиницы «Отель де сакс».

— Ну, знаете ли, это еще ничего не значит. Но чтобы пруссаки?! Если это шутка, то совсем не остроумная, такое даже у нас невозможно…

Ослепительно яркий гигантский овальный диск внезапно появился на небе, и толпа, разинув рты, уставилась на небо.

— Компас, компас! — завопила толстая фрау Шмидль и выбежала на балкон.

— Во-первых, это называется комета{61}, а не компас, а во-вторых, у кометы должен быть хвост, — поправила ее благородно воспитанная дочь.

Громкий крик прорезал город и промчался по улицам и переулкам, заскакивая на лету в темные подворотни и черные лестницы, не пропуская ни одной, даже самой что ни на есть бедняцкой каморки. Народ раздергивал занавески и распахивал ставни, мгновенно изо всех окон по-высовывались головы: «Ах!»

Там вверху, в небесах, висел среди ночной мглы ярко светящийся диск, а посередине него вырисовывался силуэт чудовища, какого-то драконоподобного существа.

Размером с площадь Йозефсплац, оно чернело, разинув страшную пасть. Ну тютелька в тютельку, что твоя площадь Йозефсплац!

Хамелеон! Хамелеон! Какой ужас!

Не успела толпа опомниться, как фантом исчез и небо снова потемнело.

Люди еще несколько часов таращились вверх, так что у них начинала идти кровь из носа, но на небе ничего больше так и не показалось.

Какая-то дьявольская шутка!

— Зверь Апокалипсиса! — говорили католики, ретиво осеняя себя крестом.

— Нет, нет! Хамелеон! — успокаивали их протестанты.

Дзинь-дзинь-дзинь — сквозь толпу на полной скорости промчалась карета «скорой помощи», люди с воплями кинулись врассыпную. Карета остановилась перед приземистым домиком.

— С кем тут что случилось? — громко вопрошал господин городской доктор, прокладывая себе путь сквозь гущу людей. Из дома уже вытаскивали укрытые одеялами носилки.

— Беда, господин доктор, не приведи Господи! Хозяйка с перепугу разродилась, — жалостно причитала горничная. — А сроку еще только-только восемь месяцев, хозяин точно, говорит, знает.

— Загляделась госпожа Цибулька на чудище, вот и сглазила себя, — передавали в толпе чью-то догадку.

Волнение нарастало.

— Да пропустите же, Господи Боже мой! Мне надо домой! — раздавались отдельные выкрики.

— А ну-ка сбегаем домой, поглядим, как там наши жены! — завели свое уличные мальчишки, и вся толпа радостно заулюлюкала.

— Цыц, безобразники! — прикрикнул на них городской доктор, а сам тоже со всех ног кинулся домой.

Кто знает, сколько бы еще продолжалось столпотворение, кабы не пошел дождь. Тут уж площади и улицы понемногу обезлюдели, и вновь воцарился ночной покой, на пустынной мостовой тускло отражался свет уличных фонарей.

Та ночь положила конец счастливой супружеской жизни семейства Цибульки.

И ведь надо же было такому случиться в этой образцовой семье! Ладно бы ребенок умер, и дело с концом. Так нет же! А еще говорят, что восьмимесячный младенец не жилец.

Супруг, член городской управы Тарквиниус Цибулька, кипел от злости, уличные мальчишки с улюлюканьем бегали за ним по пятам; у моравской кормилицы при виде малютки высыпала крапивница, и Цибульке пришлось поместить в газете большущие объявления, что требуется незрячая кормилица.

Уже на другой день после ужасного происшествия ему пришлось отбиваться от нашествия представителей паноптикума Кастана, которые желали посмотреть на ребенка и заполучить его для следующей Всемирной выставки.

Возможно, именно один из этих людишек окончательно убил в нем радость отцовства, наведя его на роковую мысль, что жена его обманула, ибо вскоре он прибежал к господину советнику полиции, который не только охотно принимал на Рождество подношения в виде изделий из серебра, но и карьеру-то сделал на том, что неустанно подводил под полицейское расследование разных неугодных лиц.

Не прошло и восьми недель, как стало известно, что член городской управы Цибулька подал иск против некоего доктора Макса Ледерера, обвинив того в прелюбодеянии. Получив соответствующее указание от советника полиции, прокуратура, естественно, приняла это дело к производству, несмотря на отсутствие свидетелей, которые застали бы ответчика in flagranti.[8]

Судебное разбирательство приняло очень интересный ход. Обвинение, выдвинутое прокурором, опиралось на поразительное сходство маленького уродца, который заливался криком, лежа нагишом в розовой корзинке, с доктором Максом Ледерером.

— Прошу высокий суд только взглянуть на эту нижнюю челюсть и кривые ножонки, не говоря уже о низком лобике, если вообще это можно назвать лбом. Обратите внимание на выпученные глазки и на скотски тупое выражение лица ребенка и сравните все это с чертами ответчика! — говорил прокурор. — Неужели после этого вы все еще будете сомневаться в его виновности!..

— Полагаю, никому не придет в голову отрицать здесь некоторое сходство, — ответствовал адвокат, — но я должен отметить, что это сходство проистекает не из отношений родства, существующего между ребенком и отцом, а лишь из того, что здесь выражено их общее сходство с хамелеоном. Если тут и есть чья-то вина, то виновен хамелеон, а не ответчик! Высокий суд! Ведь ноги колесом, пучеглазие и даже такая нижняя челюсть…

— К делу, господин защитник!

Адвокат поклонился:

— Итак, короче говоря, я требую привлечения экспертов из области зоологии!

Суд после короткого совещания отклонил требование на том основании, что в последнее время заслушиваются только эксперты из числа писателей; тотчас же вновь встал прокурор, чтобы начать новую речь, но тут вдруг адвокат, все это время совещавшийся со своим клиентом, энергично выступил вперед, указал рукой на ножки младенца и сказал:

— Высокий суд! Я только что заметил, что у ребенка на подошвах имеются очень заметные так называемые родимые пятна. Высокий суд! Не мог ли он унаследовать их от отца? Настоятельно прошу вас расследовать этот вопрос; распорядитесь, чтобы господин Цибулька, равно как и господин Ледерер, сейчас же разулись и сняли носки. Быть может, мы, не сходя с места, прямо здесь получим ответ на загадку, кто является отцом ребенка.

Член городской управы Цибулька густо покраснел и заявил, что со своей стороны готов скорее отказаться от своего иска, чем исполнить это требование; он успокоился только тогда, когда ему было дано позволение выйти и сначала помыть ноги.

Ответчик Макс Ледерер первым снял носки.

При виде его ступней все присутствующие так и покатились от хохота: оказалось, что у него пальцы похожи на копыта — ни дать ни взять раздвоенные копыта хамелеона.

— Покорно прошу прощения, но какие же это ступни! — сердито буркнул прокурор и швырнул на пол свой карандаш.

Адвокат тотчас же обратил внимание председательствующего на тот совершенно очевидный факт, что такая представительная дама, как госпожа Цибулька, никоим образом не могла вступить в интимные отношения с этаким уродом; однако высокий суд возразил на это, что при совершении предполагаемого преступления ответчик не обязательно должен был снимать башмаки.

— Скажите, пожалуйста, господин доктор, — под неутихающий шум зала тихо обратился адвокат к медицинскому эксперту, с которым они были в дружеских отношениях, — скажите, пожалуйста, не можете ли вы, основываясь на этом уродстве ответчика, сделать заключение о его умственном неблагополучии?

— Конечно же, я это могу, я все могу, недаром я был полковым врачом; однако подождем сначала, пока не появится господин член городской управы.

Только член городской управы Цибулька все не шел и не шел.

Видать, теперь его не скоро дождешься, гласило общее мнение; заседание уже было хотели перенести на другой день, но тут вдруг из рядов публики поднялся оптик Цервенка, и дело получило другой оборот.

— Не могу больше смотреть, — сказал он, — что из-за меня страдает невинный человек. Пусть уж лучше меня подвергнут административному взысканию за нарушение ночного спокойствия. Это я вызвал тогда небесное явление. Посредством двух солнечных микроскопов, иначе говоря, прожекторов, представляющих собой мое собственное чудесное изобретение, я тогда направил на небо рассеянные, а следовательно, невидимые световые лучи. Встретившись вверху, они стали видимы и образовали светлый диск. Мнимый хамелеон представляет собой диапозитив с изображением господина Ледерера, которое я воспроизвел на облаках, так как имеющийся у меня портрет забыл дома. Дело в том, что однажды я из научного любопытства сфотографировал господина Ледерера в бане. Так вот, если госпожа Цибулька загляделась на этот портрет, в результате чего себя сглазила, становится понятным, отчего ребенок стал похож на господина Ледерера.

Тут в зал вошел судебный пристав и доложил, что на ступнях господина Цибульки и впрямь проступило нечто вроде родимых пятен, однако надо еще посмотреть, не пропадут ли они, когда ноги окончательно будут отмыты.

Однако суд вынес постановление, не дожидаясь результата, и снял с ответчика обвинение как недоказанное.

Испарившийся мозг

Перевод И. Стребловой

Сапожнику Фойгту

с почтением посвящается

Хирам Витт был гигант духа и как мыслитель даже более глубок и велик, чем Парменид{62}. И это совершенно очевидно, поскольку его труды не упоминаются вообще ни одним европейцем.

Еще двадцать лет назад ему удалось, воздействуя на животные клетки магнитными полями и механической ротацией, на стеклянных пластинках вырастить из них несколько образцов полностью сформированного мозга, причем эти экземпляры, судя по всему, даже способны были к самостоятельной мыслительной деятельности. Но хотя разрозненные сообщения об открытии появились в нескольких газетных публикациях, это не привлекло к его опытам серьезного внимания в научном мире.

Подобные вещи вообще как-то неуместны в условиях нашего времени. И потом, кому, собственно говоря, нужны в немецких землях самостоятельно мыслящие мозги?!

Когда Хирам Витт был еще молод и честолюбив, он чуть ли не каждую неделю рассылал один или два экземпляра выращенных с немалыми трудами мозгов в крупные научные институты, чтобы там их исследовали и высказали свое мнение.

В институтах эти штуковины помещали в стеклянные банки и содержали в тепле, и даже организовали для них слушание лекций знаменитого профессора гимназии Аурелиана Клякспапира о мировых загадках Геккеля{63} — последнее, разумеется, лишь после вмешательства весьма влиятельного лица, — но в результате вышел такой конфуз, что от продолжения культурно-просветительской программы поневоле пришлось отказаться. Подумать только — уже во время вводной части лекции большая часть мозгов с громким треском полопалась, другие, несколько раз судорожно вздрогнув, затем тихо сдохли и ужасающе засмердели.

А один, особенно мощный, розовый экземпляр, как говорят, завертелся волчком, разбил свою стеклянную банку и полез на стену.

Суждение, высказанное о представленных мозгах великим хирургом Вазенмейстером, звучало тоже крайне неодобрительно:

— Я понимаю, если бы это были по крайней мере аппендиксы, которые можно вырезать, — заявил он. — Но мозги! В мозгах же нету никаких аппендиксов!

Тем дело и кончилось, и на новом изобретении была поставлена точка.

Все это случилось несколько лет назад.

Хирам Витт с тех пор не посылал свои мозги никому, кроме ресторатора Кемпинского, поставляя их тому по цене на пятьдесят процентов дешевле, чем в мясной лавке, — и на этот доход жил сам и ставил новые опыты.

И вот однажды сидел он как-то в своей лаборатории, что на четвертом этаже в доме номер восемь по Чикчирикинской улице, застыв, точно каменное изваяние, перед стеклянным диском, который крутился на стальной оси сложного аппарата с такой скоростью, что мелькал перед глазами в виде светящегося туманного круга.

Всю ночь напролет Хирам Витт неотрывно следил за ходом эксперимента.

Когда для сокровенных сил природы наступает пора приоткрыть перед человеком свои тайны, они незримой рукой замыкают все пути, через которые его чувства сообщаются с окружающим миром, и тихим шепотом говорят его душе, где они обретаются, называют свое имя и открывают ему, как их можно вызвать и что ими управляет; им ненавистно присутствие соглядатаев — праздношатающихся на пороге сознания мыслей, третий лишний здесь неуместен.

В такие моменты все наше существо внезапно охватывает непривычное чувство возбужденного ожидания, и кажется, будто даже пульс стучит в каком-то небывалом ритме.

Дыхание словно выпадает из привычной жизненной сферы, и вместо грубого атмосферного воздуха какая-то иная стихия — неведомая, невесомая жидкость вливается в легкие, питая нашу кровь.

Так и Хирам Витт — затаив дыхание, с замиранием сердца, — казалось, не воспринимал ничего, кроме мерцания и жужжания быстро вращавшегося стеклянного диска, в котором материализовалась рожденная в его голове мысль.

Гулкие, протяжные звуки, которые одинокими совами проносятся по спящим улицам ночного города, не долетали до его слуха.

А незримые руки демона сна, который между вторым и пятым часом утра тихо-тихо поднимается из-под земли, неслышно вылезает из шкафов и дверей и, подкравшись сзади к бодрствующему человеку, машет гигантской черной пуховой ладонью на тлеющие искры сознания живых существ, стараясь их загасить, — эти незримые руки бессильно соскальзывали с него, не находя, за что зацепиться.

Робкой поступи утра он не расслышал. Вот уже солнце задвинуло в угол лилипутский свет его лампы — он ничего не чувствовал и не замечал.

Снизу, с оживленной улицы, неслись пронзительные звуки флейт и громкая строевая музыка — это, сверкая золотыми пуговицами, прошагали через город солдаты.

Пробило двенадцать часов, и на гавкающий уличный шум обрушился рык колоколов, и только тут рука Хирама Витта протянулась к крутящимся колесам и остановила машину.

В углублении стеклянного диска обнаружился маленький человеческий мозг, а от него, как убедился Хирам, бросив быстрый взгляд, отходил крохотный отросток нервного волокна — начальный зачаток спинного мозга!

От волнения все закружилось перед глазами Хирама Витта.

Вот оно! Вот!

Нашел! Наконец-то он нашел последнее недостающее звено цепи математических, чисто мыслительных величин, определяющих оси мироздания!

Это — все!

Сверх этого — ничего, никакого ядра, вокруг которого группируются свойства, только равновесие порождающих чисед, и в их соотношении кроется единственный корень всякой жизни. Все зримое, ощутимое, сила тяготения — все исчезло! Исчезло как ошибка в расчетах!

Головной мозг относится к спинному мозгу, как сила тяготения к центробежной силе. Такова оказалась разгадка главной тайны!

Да, да, правильно поняв это и зная простые приемы, можно перевести это в зримую и ощутимую форму — «материальную», как ее называют дураки.

Хирам Витт растерянно озирался вокруг, смущенный обуревавшим его потоком мыслей, которые, как взволнованное море, бушевали в его душе.

Надо было сориентироваться в том, к чему он сейчас пришел, он чуть было не испугался, когда его взгляд упал на голое человеческое тело у противоположной стены, которое он за двадцать лет с великим трудом вырастил из крошечных клеток, как фикус, и которое теперь предстало перед ним взрослым, наделенным сознанием существом. Хирам Витт весело улыбнулся: «Еще одна из моих бесполезных работ! Зачем было выращивать тело? Достаточно создать головной и спинной мозг, и какая мне тогда нужда утруждать себя подобными пустяками?»

И подобно тому, как призрачный Дикий Охотник{64}, не зная покоя, мчится со своей призрачной сворой вдогонку за оленем, так и его душа, захваченная причудливыми мыслями, устремилась в фантастическое будущее: скоро он сможет сделать так, чтобы по его воле исчезали из мироздания небесные тела, подобно тому, как под действием общего делителя распадаются целые скопища громадных числовых масс.

Стоголосое «ура» взорвало уличный воздух, Хирам Витт отворил окно и выглянул наружу.

Какой-то бродяга в военной фуражке с павианом в офицерском мундире подъехали на извозчике и, окруженные обступившей их полукругом восхищенной толпой и почтительно замершими полицейскими, разглядывали фасад дома.

И тотчас же эта парочка — хозяин вслед за павианом — пустилась вверх по громоотводу, вскарабкалась на второй этаж, разбила окно и залезла в квартиру.

Спустя несколько минут они стали вышвыривать из окна одежду, мебель, вслед за этим несколько чемоданов, опять вылезли на карниз и принялись карабкаться выше на третий этаж, где повторился прежний спектакль.

Хирам Витт тотчас же догадался, что его ожидает, и торопливо выгреб из карманов все деньги и ценности, какие были при нем.

В тот же миг обезьяна и бродяга показались на подоконнике и вскочили к нему в комнату.

— Я, — начал бродяга, — я…

— Да, да, я уже понял, господин капитан{65}. Вы — тот мошенник, который вчера захватил ратушу в Кёпенике, — перебил его ученый, не дав закончить.

В первый момент бродяга растерялся, но затем гордо указал на ярко-красное седалище павиана и произнес:

— Присутствие этого господина в форме служит подтверждением легитимности моих действий.

«Да уж! — подумал Хирам Витт. — Седалищу в наше время действительно стали придавать чересчур много значения». Ни слова не говоря, он протянул бродяге четыре марки и пятьдесят пфеннигов, серебряную цепочку от часов и три выпавшие из зубов золотые пломбы:

— Это все, чем я могу вам помочь.

Бродяга заботливо завернул добычу в бумагу, сунул в карман и заорал:

— Молчать, скотина! Стоять смирно!

И в то время как господин Хирам Витт стал перед ним навытяжку, павиан и бродяга с достоинством перемахнули через подоконник и удалились.

Внизу вновь раздалось громкое «ура» полицейских, приветствовавших появление обоих военных в мундирах.

Ученый печально вернулся за лабораторный стол:

— Что поделаешь! Ничего не остается, как только поскорее изготовить шесть штук мозгов для Кемпинского, чтобы возместить понесенный ущерб. Впрочем, один, кажется, еще остался от вчерашней партии.

С этими словами он вытащил из-под кровати и поставил на стол тарелку с великолепным живым мозгом.

Он запустил вращающийся стеклянный диск и уже собрался снова приняться за работу, как вдруг в дверь энергично постучали и одновременно весь дом потрясло глухое, мощное рокотание.

Хирам Витт сердито отодвинул стул:

— Что же это сегодня делается! Никакого покоя!

Тут дверь распахнулась, и в комнату, чеканя шаг, вошел бравый офицер от артиллерии, а за ним следом несколько рядовых.

— Ну-с, штафирка! Это вы тут мозгушник? Молчать, скотина! Смирр-на! Ррруки по швам!

Хирам Витт покорно встал и, растерянно поелозив руками по своим бокам, наконец, точно по внезапному наитию, засунул их между ног.

Офицер скривил рожу:

— Ну-с, молодчик! Рехнулся, что ли? Сказано — по швам! Не знаешь, где на брюках шов?

— Пардон, но у моих брюк такой фасон — шов на внутренней стороне; я не резервист и не знаю, о каких швах идет речь, — неуверенно промямлил ученый.

«Что вам вообще от меня угодно? — хотел он продолжать. — Здесь только что побывал господин капитан из Кёпеника. Или это вы — сапожник Фойгт из Кёпеника?»

Но не успел он и рта открыть, как бравый офицер перебил его:

— Ну-с! Вот-с! Удостоверение!

И Хирам Витт прочел:

УДАСТАВИРЕНИЕ

Сим удаставиряю под чесное афицерскае слова, что я — каппетан Фриц Шнипфер, дворянин фон Пей-на-Шармакк

подписано: Фриц Шнипфер,

дворянин фон Пей-на-Шармакк гвардии каппетан 1000-го полка

Начав читать, он с первого взгляда уже по почерку понял, что пишущий страдает параличом мозга в начальной стадии.

Он отвесил офицеру низкий поклон.

Между тем ритмические толчки, сотрясавшие дом, все приближались, и наконец в комнату, любопытствуя, всунулось круглое пушечное рыло.

Впрочем, это было уже излишне, поскольку ученый больше не выражал никаких сомнений, а когда капитан, махнув рукой, нечаянно выронил из кармана листок с аптекарской прописью, на которой четко значилось «сульфат цинка», уверенность, отражавшаяся на его лице, стала еще тверже.

— Ну-с! Мозгушник Витт, возраст: шестьдесят лет, профессия: индивидуум, проживает по адресу: Чикчирикинская улица, дом восемь. На протяжении двадцати лет вы делаете искусственных людей, верно? — вопросил бравый офицер, снял с себя шлем и небрежно нахлобучил его на лежащий на столе мозг.

Ученый утвердительно наклонил голову.

— И хде они? — продолжил допрос офицер.

Хирам Витт указал на прислоненного к стене голого человека.

— Состоит на воинском учете?

Ученый с удивленным видом ответил «нет».

— У, разгильдяйская морда! — рявкнул офицер и махнул рядовым, которые по его знаку начали хватать вещи и выносить стулья, перины, одежду, аппаратуру, а под конец прихватили заодно и искусственного человека.

— Может быть, вставим ему мозг, раз уж его забирают на военную службу? — спросил Хирам Витт, поняв, что тут ничего не попишешь, и приподнял с тарелки шлем.

Но то, что он увидел, так поразило его своей неожиданностью, что он выронил шлем.

Мозг, который там только что лежал, теперь вдруг исчез, а на его месте… на его месте лежало рыло.

Косое рыло с лихо закрученными кверху усами.

Хирам Витт в ужасе уставился на тарелку.

В голове закрутилась бешеная свистопляска.

Вот, оказывается, как быстро влияние воинского шлема сказывается на человеческом мозге, превращая его в рыло!

Или тут действует какая-то иная причина?

Может быть, острое металлическое навершие шлема вызвало своего рода галопирующую мозговую чахотку, от которой мозг испарился?

Наподобие того, как присутствие громоотвода способствует истечению скопившегося в земле электричества?

Не потому ли на острие полицейского шлема насажен сверху шарик, чтобы не допустить подобного испарения? Пожалуй что нет! Иначе это имело бы заметные следствия. Следствия… Заметные… Бургомистр Кёпеника… Павиан… Ноль разделить на ноль будет единица. Караул! Спасите! Это безумие! Спасите, я схожу с ума!

И Хирам Витт пронзительно закричал, завертелся волчком и грохнулся, растянувшись, лицом об пол.

Бравый офицер, рядовые и пушка давно ушли. Квартира опустела. В уголке скорчился на полу Хирам Витт, с идиотской улыбкой на устах он перебирал пуговицы на пиджаке и твердил, как считалку: «Капитан Пей-на-Шар-макк, сапожник Фойгт, Сапожник Фойгт, капитан Пей-на-Шармакк, чет — нечет, чет — нечет, сульфат цинка, чет, размягчение мозга, капитан Пей-на-Шармакк, сапожник Фойгт».

В конце концов несчастного отправили в сумасшедший дом, но безумие уже не отпустило его. В тишине воскресных дней можно слышать, как он распевает: «Дойчлянд, дойчлянд юююбер ааалес, юбер алее ин дер вельт»{66}.

Жаркий солдат

Перевод И. Стребловой

Перевязать всех раненых солдат Иностранного легиона{67} оказалось для военных врачей нешуточным делом. У аннамитов{68} были плохие ружья, и почти во всех случаях пули застревали в телах бедных солдатиков.

В последние годы медицинская наука сделала большие успехи, это знали даже те, кто не умел ни читать, ни писать, и пострадавшие охотно соглашались на любые операции, тем более что ничего другого им и не оставалось.

Большинство, конечно, умирало, но только после операции, да и то потому, что пули аннамитов перед выстрелом, судя по всему, не обрабатывались антисептиками или же после выстрела успевали на лету подхватить вредные для здоровья бактерии.

Отчеты профессора Мостшеделя, по согласованию с правительством присоединившегося к Иностранному легиону ради научных целей, не оставляли в этом ни малейшего сомнения.

Благодаря энергичным мерам, принятым по его распоряжению, как солдаты, так и жители туземной деревеньки теперь только шепотом осмеливались говорить о чудесном целителе, благочестивом индийском старце Мукхопадайе.

Спустя долгое время после окончания схватки две аннамитки внесли в лазарет последнего раненого; им оказался рядовой Венцель Завадил, чех по происхождению. Когда женщин спросили, откуда они так поздно явились, они рассказали, что нашли Завадила перед хижиной Мукхопадайи, солдатик лежал там как мертвый, и они сначала попытались отпоить его флюоресцентной жидкостью — единственным, что нашлось в покинутой хижине факира.

Не обнаружив у солдата никаких ран, врач не добился от него в ответ на расспросы ничего, кроме невнятного бурчания, которое он расценил как звуки незнакомого славянского наречия.

На всякий случай он назначил больному клистир, а сам отправился в офицерскую палатку.

Врачи и офицеры развлекались интересными разговорами: короткая, но кровавая стычка внесла живую струю в их монотонное существование.

Мостшедель только что произнес одобрительное замечание по поводу профессора Шарко{69}, чтобы несколько смягчить для своих французских коллег ощущение их собственного ничтожества в сравнении с его недосягаемым германским величием, как вдруг на пороге палатки появилась индийская сиделка Красного Креста и на ломаном французском доложила:

— Сержант Анри Серполле умер, трубач Венцель Завадил — температура сорок один и две десятых.

— Каверзный народ эти славяне, — буркнул дежурный врач, — и не ранен даже, а нате вам — температура!

Получив указание заткнуть тому, что жив, три грамма хинина в глотку, сиделка удалилась.

Зацепившись за последнюю реплику, профессор Мостшедель развил ее дальше и произнес целую ученую речь во славу науки, которая достигла великих успехов благодаря открытию хинина, обнаруженному ею в руках невежд, нечаянно наткнувшихся на него в природе, словно слепые курицы.

От этой темы он перешел к спастическому спинальному параличу, слушатели уже сидели с осоловелыми лицами, как вдруг снова явилась сиделка с докладом:

— Трубач Венцель Завадил — температура сорок девять градусов; просьба выдать более длинный термометр.

— В соответствии с показаниями термометра солдат давно мертв, — с улыбкой заметил профессор.

Штабс-лекарь медленно поднялся и с грозной миной шагнул к сиделке, которая тотчас же стала пятиться.

— Как видите, господа, — объявил он затем остальным врачам, — эта женщина такая же истеричка, как и солдат Завадил, — два одинаковых случая!

После этих слов все успокоились.

— Господин Штабс-лекарь срочно просит явиться, — громко отбарабанил нарочный в уши едва проснувшегося ученого, когда первые солнечные лучи озарили вершину ближнего холма.

Все застыли в напряженном ожидании, глядя на профессора, который сразу направился в кровати Завадила.

— Пятьдесят четыре градуса по шкале Реомюра!{70} Невероятно! — так и ахнул Штабс-лекарь.

Мостшедель недоверчиво улыбнулся, но в ужасе отдернул руку, обжегшись о горячий лоб пациента.

— Что же вы стоите и ничего не делаете! Извольте выяснить анамнез его болезни! — рявкнул Штабс-лекарь на самого младшего из врачей.

— Может быть, Бхагаван Шри Мукхопадайя мог бы… — начала было индийская сиделка.

— Помолчите! Вас еще никто не спрашивал! — прервал ее Штабс-лекарь. — Вечно эти чертовы суеверия, — продолжил он, обернувшись к Мостшеделю.

— Профаны всегда обращают внимание на второстепенные детали, — сказал профессор. — Пришлите мне потом отчет, сейчас у меня срочные дела.

— Ну, мой юный друг, что же вам удалось выяснить? — спросил ученый младшего врача, вслед за которым в палату вошла толпа любопытствующих офицеров и врачей.

— Температура поднялась уже до восьмидесяти градусов…

Профессор нетерпеливо махнул рукой:

— Ну так что же?

— Десять лет тому назад пациент переболел тифом, двенадцать лет назад дифтерией в легкой форме; отец умер от перелома черепа, бабка от сотрясения мозга! Дело в том, что пациент и его семейство родом из Чехии, — прибавил врач в виде пояснения. — Данные обследования: все показатели, кроме температуры, в норме, функция кишечника вялая, никаких ранений, кроме легкой контузии затылочной части черепа, не выявлено. Со слов очевидцев, в хижине факира Мукхопадайи пациенту давали внутрь некую мерцающую жидкость…

— Ближе к делу, мой юный друг, не отвлекайтесь на несущественные моменты! — доброжелательно остановил его профессор и, жестом пригласив присутствующих располагаться на стоящих в палате бамбуковых стульях и сундучках, продолжал: — Господа, как я установил сегодня утром с первого же взгляда, но не стал распространяться об этом подробно, чтобы дать вам возможность самостоятельно поставить верный диагноз, речь в данном случае идет о достаточно редком случае спонтанного повышения температуры в результате повреждения терморегулирующего центра, — тут он, обращаясь с несколько пренебрежительным выражением к офицерам и непосвященным, пояснил: «Это мозговой центр, регулирующий колебания температуры тела», — проявившегося на фоне наследственных и приобретенных пороков. Итак, судя по форме черепа данного субъекта, можно…

Вдруг с улицы, со стороны здания миссии, донесся звук трубы, это был сигнал местной пожарной команды, состоявшей из нескольких солдат-инвалидов и китайских кули. Все встрепенулись на этот звук, не ожидая ничего хорошего, оратор тоже умолк.

Все собравшиеся кинулись вон, первым — присутствовавший среди слушателей полковник.

С лазаретного холма к озеру богини Парвати{71} мчался, объятый пламенем, в сопровождении целой толпы орущих и жестикулирующих людей, трубач Венцель Завадил, облаченный в горящие лохмотья.

На ближних подступах к зданию миссии беднягу встретила китайская пожарная команда, направив на него толстую струю воды, которая сбила его с ног, но тотчас же обратилась в облако пара.

Пока трубач лежал в лазарете, его жар настолько повысился, что соседние предметы уже начали обугливаться, так что санитары в конце концов вынуждены были прогнать Завадила железными прутьями из здания; на полу и на ступенях лестницы остались выжженные следы его ног, словно там прошелся сам дьявол.

Сейчас Завадил, с которого струя пожарного шланга сорвала последние остатки лохмотьев, лежал во дворе миссии голый, исходя паром, словно раскаленный утюг, и стыдясь своей наготы.

Находчивый патер-иезуит бросил ему с балкона асбестовый костюм, использовавшийся прежде, когда приходилось сталкиваться с горячей лавой, и Завадил со словами благодарности облачился в этот наряд.

— Но как же, скажите на милость, объяснить тот факт, что сам молодчик не сгорел и не обратился в пепел? — спросил полковник профессора Мостшеделя.

— Я всегда восхищался вашим стратегическим даром, господин полковник, — ответил ему возмущенный профессор, — но что касается медицины, то ее уж будьте добры предоставить медикам! Мы должны исходить из реальных фактов, и нет никаких причин отказываться от такого подхода!

Врачи радовались точной постановке диагноза, и по вечерам все опять собирались в палатке капитана, где всегда весело проводили время.

О Венцеле Завадиле не вспоминал никто, кроме аннамитов; порой их можно было видеть на другом берегу озера перед каменным храмом богини Парвати, и раскаленные пуговицы асбестового костюма краснели в ночи.

Поговаривали, будто жрецы храма жарят на нем дичь; другие же говорили, будто он понемногу остывает и, остыв до пятидесяти градусов, намерен отправиться на родину.

Конец

Перевод Л. Есаковой

Хлодвиг Дона — нервный человек, которому ежесекундно — да, да, именно ежесекундно — изо всех сил, так сказать, затаив дыхание, приходится следить за тем, чтобы не потерять психическое равновесие и не стать жертвой своих необычных мыслей!! Дона, пунктуальный, как часы, молчун, который, избегая лишних слов, объясняется с официантами в клубе исключительно с помощью записок, содержащих распоряжения на следующую неделю! И он-то — нервнобольной?!

Да это просто смешно!

«Надо приглядеться к нему поближе», — решили члены клуба и, чтобы вывести Дону на чистую воду, не долго думая сговорились устроить в клубе праздник, и так, чтобы Доне не удалось отвертеться.

Им было хорошо известно, что подчеркнуто вежливое, тактичное обращение быстрее всего приводит Дону в возбужденное состояние, и действительно, он вышел из себя даже раньше, чем того ожидали.

— Ах, как бы мне хотелось снова побывать на курорте, — сказал он, — как в прежние времена. Вот только бы не видеть обнаженного тела. Дело в том, что всего каких-то пять лет назад человеческое тело в определенных условиях казалось мне даже привлекательным — греческие статуи я считал верхом совершенства. А теперь? С тех пор как я прозрел, их вид доставляет мне только боль и страдание. Современные скульптуры с их необычно выгнутыми или преувеличенно утонченными формами, еще куда ни шло, но живое обнаженное человеческое тело было и будет для меня самым страшным зрелищем, какое только можно себе представить. Классическая красота — это понятие внушается нам со школьной скамьи и передается из поколения в поколение, как наследственная болезнь. Возьмем хотя бы человеческую руку. Отвратительный кусок мяса с пятью мерзкими, разной длины, обрубками! Просто посмотрите на свою руку спокойно, отбросив все связанные с ней воспоминания, взгляните на нее, так сказать, свежим взглядом, — уверен, тогда вы поймете, что я имею в виду. А если провести этот эксперимент со всем человеческим телом вообще! Тут вас охватит ужас, вернее, отчаяние — невыносимая смертная мука. Вы на собственной шкуре почувствуете проклятие изгнанных из рая. Да, да! Действительно красивым может быть только то, что в нашем представлении не имеет материальной оболочки, например пространство; все остальное, ограниченное оболочкой, даже крылья самой великолепной бабочки, уродливо. Очертания, границы предметов когда-нибудь доведут меня до самоубийства; они сводят меня с ума, я задыхаюсь от того, что они врезаются мне в душу…

Некоторые формы, правда, мучат не так сильно — например, как я уже говорил, стилизованные линии Сецессиона{72}, но естественные, выросшие, так сказать, сами по себе, причиняют невыносимые страдания. Человек! Человек! Почему мы смущаемся при виде обнаженного человека?! Этого я не могу объяснить. Может быть, ему не хватает перьев, чешуи или же свечения? Голое тело кажется мне остовом, лишенным своей оболочки — пустым, как рама без картины… Но что же тогда делать с глазами? Они ведь другие! Глаза безграничны!

Хлодвиг Дона, с головой ушедший в свои рассуждения, вдруг вскочил и возбужденно зашагал взад и вперед по комнате, нервно кусая ногти.

— Вы, вероятно, занимались метафизикой или физиогномикой? — поинтересовался молодой русский, мосье Петров.

— Я? Физиогномикой? Нет уж, увольте. Я в этом не нуждаюсь. Да мне достаточно только раз взглянуть на брюки человека, и я уже знаю о нем больше, чем он сам. Да, да, не смейтесь, мой друг, это чистая правда.

Вопрос, казалось, все-таки помешал ему продолжить цепь рассуждений — с рассеянным видом он сел, а вскоре неожиданно сухо и церемонно откланялся, оставив присутствующих в замешательстве и явном неудовольствии из-за того, что все слишком быстро закончилось.

На следующий день Дона был найден мертвым за своим письменным столом.

Он застрелился.

Перед ним лежал огромный, длиной в фут, кристалл горного хрусталя с зеркальными гранями и острыми краями.

Всего пять лет назад умерший был жизнерадостным человеком, спешившим изведать все радости жизни и проводивший в путешествиях гораздо больше времени, нежели дома.

Но в один прекрасный день на курорте Левико в Италии он познакомился с индийским брамином{73}, мистером Лала Бульбиром Сингхом, который стал причиной столь серьезных перемен в его воззрениях.

Они частенько прогуливались вдвоем по берегу озера Кальдонаццо, и Дона восторженно внимал речам индуса, который превосходно разбирался во всех европейских науках, но говорил о них таким тоном, будто считал их не более чем детскими шалостями.

А стоило ему коснуться своей излюбленной темы — непосредственного познания истины, — то от слов, которые всегда складывались у него в своеобразную мелодию, исходила такая непреодолимая сила, что казалось, будто сердце самой природы бьется тише и беспокойный камыш замирает, напряженно вслушиваясь в древние священные мудрости.

Множество невероятных, похожих на сказки, вещей поведал он Доне: о бессмертии не только души, но и тела, о глубоких тайных познаниях секты парада{74}. В устах этого серьезного, ученого человека рассказанное звучало особенно удивительно и противоречиво. Почти как откровение воспринимал Дона непоколебимую веру, с которой индус предсказывал близкий конец света: в 1914 году после серии ужасных землетрясений огромная часть Азии, равная по величине территории Китая, постепенно превратится в гигантский кратер, заполненный морем расплавленного металла.

Гигантская раскаленная поверхность этого моря, сообразно законам химических реакций, в очень короткий срок, окислясь, израсходует весь кислородный запас атмосферы, и человечество будет обречено на смерть от удушья.

Сведения эти Лала Бульбир Сингх почерпнул из пророческих манускриптов, которые в строжайшей тайне хранятся в Индии и доступны одному-единственному верховному брамину, что исключает всякие сомнения в их достоверности.

Но больше всего потряс Дону рассказ о явлении нового европейского пророка по имени Ян Долешаль, который живет в Праге и предсказывает то же самое, основываясь исключительно на своих собственных видениях.

Как утверждал индус, Долешаль, судя по определенным тайным знакам у него на лбу и груди, являет собой новое воплощение йога из рода сикхов{75}, жившего во времена гуру Нанака{76} и вернувшегося теперь с миссией спасти некоторых избранных от гибели.

В своих проповедях он рассказывал, что три тысячи лет назад великий учитель индусов Патаньяли{77} открыл людям метод, с помощью которого, задерживая дыхание и одновременно концентрируясь на определенном нервном центре, можно полностью прекратить деятельность легких и существовать без воздуха.

Вскоре Дона в сопровождении Лала Бульбира Сингха отправился в окрестности Праги, чтобы лично познакомиться с пророком.

Встреча произошла в поместье некоего князя.

В замок допускались только члены секты или те, кого привели посвященные.

Долешаль производил еще более сильное впечатление, чем брамин, с которым его, между прочим, связывала тесная дружба.

Горячий пристальный взгляд его черных глаз был невыносим, он раскаленным лучом проникал в самый центр мозга.

Попав под столь сильное влияние этих двоих, Дона окончательно лишился покоя.

Жизнь его с тех пор продолжалась как в угаре, вместе с остальными членами их небольшой общины он выстаивал обязательные многочасовые молитвы. Словно издалека долетали до его сознания загадочные, страстные речи пророка, он их даже не понимал, но они молотками колотили по сердцу, вызывая во всем теле мучительную дрожь, не прекращавшуюся даже в глубоком сне.

Каждое утро он вместе со всеми взбирался на холм в центре парка, где рабочие под руководством индуса завершали строительство похожего на храм восьмиугольного здания, стены которого были целиком из толстого стекла.

В пол храма были вмонтированы огромные металлические трубы, ведущие к расположенному неподалеку машинному отделению.

Спустя несколько месяцев Дона в сопровождении знакомого врача появился в одной из рыбацких деревень Нормандии, нервы его были расстроены, он превратился в того странного, не в меру впечатлительного человека, с которым природа беспрерывно разговаривает на своем таинственном языке.

Его последняя встреча с пророком чуть было не стоила ему жизни, воспоминания о ней мучили его до самой смерти.

Его вместе с другими членами секты, мужчинами и женщинами, заперли в стеклянном храме.

Посередине на красном постаменте, скрестив ноги, восседает пророк. Его фигура отражается в восьмиугольных стеклах, храм словно наполнен сотнями его воплощений.

Отвратительный, едкий дым тлеющей белены поднимается над жаровней и одурманивает сознание тяжелым, как руки палача, туманом.

В полу слышится какой-то мерный, чавкающий звук: они выкачивают воздух из храма.

По толстым шлангам на потолке в храм поступает удушающий газ азот.

Удавами смерти страх сжимает горло и голову.

Дыхание превращается в хрип, сердце колотится, едва не разрываясь.

Люди хватаются за грудь.

Пророк сидит неподвижный, как изваяние, и каждый чувствует на себе грозный пристальный взгляд его черных глаз, которыми со всех сторон смотрят его отражения.

— Прекратите! Ради Бога, воздуха… воздуха! Я задыхаюсь…

Все слилось в единый клубок — извивающиеся тела, пальцы, вцепившиеся в горло.

Ноющей болью смерть отдирает плоть от скелета.

Женщины падают на пол и бьются в агонии.

Одна окровавленными ногтями разрывает себе грудь.

Отражений черных глаз все больше, они заполняют все стены.

Душе открываются сцены давно забытой жизни, сменяют друг друга отрывочные воспоминания: озеро Кальдонаццо бушует, как пожар, земля испаряется, вместо озера — море расплавленной меди, над кратером пляшут зеленые языки пламени.

В сдавленной груди грохочут удары сердца, Лала Бульбир Сингх коршуном парит над огненной лавой…

Все кончено, разрушено, убито, изуродовано.

Последняя вспышка сознания: стеклянные грани отражают окаменевшую фигуру Долешаля, его глаза мертвы, зловещая улыбка маской застыла на лице.

Risus sardonius — ухмылка мертвеца — так называли ее древние.

Темная ночь, холодный ветер обжигает тело. Его ледяные волны наполняют легкие, гул мотора стихает.

Издалека доносится мелодичный голос Лала Бульбира Сингха:

— Долешаль не умер, он впал в самадхи{78} — особое состояние пророков!

Это неизгладимое впечатление потрясло Дону, взломав ворота его души.

Да, это не для слабых…

Его раненая душа так и не излечилась.

Да будет земля ему пухом!

Мозг

Перевод Г. Снежинской

Священник так искренне радовался предстоящему возвращению Мартина, своего брата, из южных стран, но когда тот приехал и на час раньше, чем ожидалось, вошел в его старомодную комнату — вся радость вмиг пропала.

В чем тут было дело, священник понять не мог, он только удивлялся про себя, как если бы поздней осенью, в ноябре, настал испепеляющий зной.

И старая Урсула поначалу утратила дар речи.

Мартин, загорелый как египтянин, радостно улыбнулся, пожимая руку брату. Конечно же, он будет ужинать дома, и ничуть он не устал, — таковы были его первые слова. В ближайшие дни ему нужно будет побывать в столице, но уж потом он все лето проведет дома. Они заговорили о своей юности, о временах, когда был жив отец, и тут священник заметил, что странная меланхолия, и всегда-то свойственная Мартину, пожалуй, еще усилилась.

— А ты не веришь, как я, что некоторые удивительные, ошеломляющие события неизбежно случаются только потому, что мы не в силах подавить свой внутренний страх перед ними? — спросил Мартин напоследок, перед тем как уйти и лечь спать. — Помнишь ли, какой чудовищный ужас однажды напал на меня, ребенка, когда я увидел на кухне окровавленный телячий мозг?

Священнику не спалось — в комнате, прежде такой уютной, словно повисла гнетущая призрачная пелена.

«Новое в нем, непривычное», — подумал священник. Но не в новизне было дело, не в непривычности — брат принес в дом что-то иное.

Мебель, казалось, была теперь не такой, как раньше, старые картины висели так, будто незримая сила придавила их к стенам. Священник со страхом чувствовал: стоит лишь довести до конца некую странную неясную мысль, и в то же мгновение произойдут неслыханные перемены. «Не думать, только не думать о новом! Думай о прежнем или о повседневном», — предостерегал внутренний голос. Мысли опасны, как молнии!

Из головы у него не шло происшествие, пережитое Мартином после битвы при Омдурмане{79}. Он попал тогда в плен к неграм, те привязали его к стволу дерева… Колдун племени выходит из своей хижины, опускается перед пленником на колени и кладет на барабан, который держит одна из рабынь, окровавленный человеческий мозг.

Колдун вонзает в этот мозг длинную иглу, снова и снова, и всякий раз Мартин дико вскрикивает, потому что каждый укол пронзает его голову.

Да что же все это значит?!

Господи, смилуйся над ним…

Английские солдаты нашли Мартина и доставили его, полностью парализованного, в полевой лазарет.

Однажды священник, придя домой, увидел, что брат его лежит без сознания.

Старая Урсула рассказала, что приходил мясник, и едва он переступил порог со своей лоханью, полной мяса, как господин Мартин вдруг неожиданно упал в обморок.

— Дальше так нельзя, ты должен пойти в нервную клинику, показаться профессору Диоклетиану Бюффелькляйну. Этот врач славится как мировое светило, — сказал священник брату, когда тот пришел в чувство. Мартин согласился.

— Господин Шлейден? Ваш брат, священник, говорил мне о вашей болезни. Садитесь и рассказывайте, но попрошу покороче, — так встретил профессор Бюффелькляйн Мартина, когда тот вошел в его приемную.

Мартин сел и начал рассказывать:

— Через три месяца после того случая близ Омдурма-на — ну да вы ведь в курсе — последние признаки паралича…

— Покажите язык! — перебил профессор. — Гм-гм, никаких отклонений, тремор умеренный. В чем дело? Продолжайте, рассказывайте!

— Последние признаки паралича…

— Положите ногу на ногу! Так… Нет, вот так! — распорядился прославленный медик и ударил Мартина стальным молоточком по колену. Нога дернулась вверх.

— Повышенные рефлексы, — отреагировал профессор. — У вас что, и раньше были повышенные рефлексы?

— Не знаю. Я никогда не бил себя по коленям, — ответил Мартин извиняющимся тоном.

— Закройте один глаз. Теперь — другой. Откройте левый глаз… Так… Теперь — правый… Хорошо. Рефлексы зрачка в порядке. У вас всегда раньше были нормальные рефлексы зрачка, господин Шлейден? Особенно в последнее время?

Мартин удрученно молчал.

— Нужно следить за такими вещами, — заметил профессор с легким упреком и велел больному раздеться.

Последовал долгий, тщательный осмотр, в ходе которого профессор проявлял все признаки глубочайшего размышления и бормотал латинские слова.

— Вы сказали, у вас симптомы паралича. Но я их не нахожу, — вдруг объявил он.

— Нет, я хотел сказать, что через три месяца они исчезли.

— Значит, вы больны уже так давно, дорогой мой?

Мартин смутился.

— Удивительное дело — как правило, пациенты-немцы не умеют внятно рассказать о себе, — приветливо улыбаясь, заметил профессор. — Вот побывать бы вам на врачебном обходе в какой-нибудь французской клинике. Как точно выражаются там пациенты, даже из самых простых! Ну а с заболеванием вашим дела совсем не так плохи. Неврастения, больше ничего. Думаю, небезынтересный для вас факт: нам, медикам, удалось, причем в самое последнее время, докопаться до сути этих фокусов с нервами. Да-с, по счастью, у нас сегодня есть новый метод исследования, и благодаря ему мы абсолютно убеждены, что лучше всего вообще не применять никаких средств, никаких лекарств. А что нужно? Целенаправленно следить за развитием заболевания! Изо дня в день! Вы еще подивитесь, когда увидите, каких результатов мы достигнем! Да вы ведь понимаете! Главное — избегайте каких бы то ни было волнений, волноваться вам опасно. И каждые два дня — ко мне на прием. Итак, повторяю: никаких волнений! — Профессор тряхнул руку пациента, всем своим видом врач словно хотел показать — он безумно устал после пережитого мощного напряжения душевных сил.

Санаторий, массивное каменное здание, стоял на углу ровной прямой улицы, прорезавшей тихий и малолюдный район города. Вдоль другой ее стороны тянулся дворец графини Захрадка, его окна, вечно занавешенные, усиливали общее впечатление больничного покоя на этой безжизненной улице.

Прохожих тут почти не бывало, потому что ворота санатория, куда пускали многочисленных посетителей, были с другой стороны здания, там, где пестрели цветочные клумбы и росли два старых каштана.

Мартин Шлейден любил одиночество, и сад, с его подстриженными газонами, креслами на колесах, капризными больными, унылым фонтаном и нелепыми стеклянными шарами, внушал ему отвращение.

Его влекли тихая улица и старинный дворец с темными, забранными решеткой окнами. Что там, во дворце, внутри?

Старые выцветшие гобелены, ветхая мебель, зачехленные люстры. Старуха с кустистыми седыми бровями, с суровым сухим лицом, позабытая и жизнью и смертью…

Изо дня в день Мартин Шлейден прогуливался вдоль фасада дворца.

На такой пустынной улице всегда невольно держишься поближе к домам.

У Мартина была особая, размеренная походка, как у всех, кто долгое время жил в жарких странах. Мартин здесь не выделялся: улица и человек дополняли друг друга, две формы бытия, чуждые миру.

Вот уже три дня, как установилась жаркая погода, и каждый раз на одинокой прогулке ему встречался старик, который тащил куда-то гипсовый бюст.

Гипсовый бюст какой-то незнатной персоны, с лицом совершенно заурядным и незапоминающимся.

В этот раз они столкнулись — из-за неловкости старика.

Бюст накренился и стал медленно падать наземь.

Все падает медленно, просто люди об этом не догадываются, у них нет времени для подобных наблюдений.

Гипсовая голова раскололась, под белыми черепками показался окровавленный человеческий мозг.

Мартин замер, уставясь на него, и побледнел. Потом всплеснул руками и закрыл лицо…

И со стоном пал наземь.

Случайно из окна все это наблюдал профессор с двумя ассистентами.

Теперь больной лежал в приемной. Он был полностью парализован и без сознания.

Смерть наступила через полчаса.

В санаторий телеграммой вызвали священника, и вот он, в слезах, стоит перед ученым мужем.

— Отчего же все произошло так быстро, господин профессор?

— Этого следовало ожидать, любезный э-э… святой отец, — отвечал ученый. — Мы руководствовались исключительно знаниями, которые накопили за годы применения нашего метода лечения. Но если пациент не выполняет врачебных предписаний, медицина бессильна.

— Кто был тот человек с гипсовым бюстом? — перебил его священник.

— Не отвлекайте меня вопросами о малосущественных обстоятельствах. Для подобных наблюдений у меня нет времени. Позвольте закончить. Здесь, в этом самом кабинете, я тысячи раз повторял вашему брату, что ему строжайше запрещены любые волнения. Строжайше запрещены врачом! Но брат ваш не послушался. Я и сам глубоко потрясен, друг мой. Но вы должны со мной согласиться — неукоснительное соблюдение врачебных предписаний было и остается основой всякого лечения. Я был очевидцем этого несчастья. Бедняга пришел в величайшее волнение, он взмахнул руками, закрыл лицо, пошатнулся и упал наземь. Оказывать помощь было поздно. И я хоть сейчас могу сказать вам, что покажет вскрытие: крайняя анемия головного мозга вследствие диффузного склероза серого вещества коры. Ну а теперь успокойтесь, дорогой мой, послушайте-ка, что я скажу, и хорошенько усвойте: что посеешь, то и пожнешь. Жестокие слова, однако вам ли не знать: истине нужны крепкие апостолы.

Читракарна, благородный верблюд

Перевод Г. Спежинской

{80}

— Послушайте, а что это за штука такая — бусидо{81}? — сказал Леопард и пошел с туза треф.

— Бусидо?.. Гм… да… — рассеянно пробурчал Лев. — Бусидо?

— Ага, бусидо! — Лис яростно шлепнул по земле козырем. — Что еще за бусидо?

Ворон собрал карты и принялся тасовать.

— Бусидо! Это же последний крик моды, последний писк, лучше сказать, последний фасон, стиль такой новый, японский, знаете ли, правила хорошего тона, вроде нашего Книгге{82}, только на японский лад. Вот, скажем, у вас неприятности — значит, надо любезно и приветливо осклабиться. Предположим, оказались вы за одним столом с австрияком, да еще офицером., а вы тут — улыбочку! Брюхо болит — улыбайся, помирать пришла пора — опять же скаль зубы! Плюнут тебе в душу, а ты все равно в ответ — улыбочку! И притом особенно обаятельную. В общем, улыбочка, улыбочка и еще раз улыбочка!

— А, эстеты, как же, слыхал. Оскар Уайльд{83}, ох… — Лев боязливо поджал хвост и перекрестился. — А еще что?

— А то, что восточное бусидо теперь в большой моде, раз уж славянская волна пошла на убыль. Читракарна, к примеру…

— Какой еще Читракарна?

— Как, неужели не знаете? Ну и ну! Читракарна, благородный верблюд, который всех сторонится и всегда держится особняком, ведь это же такая знаменитая личность! Понимаете, однажды Читракарна прочитал что-то Оскара Уайльда, и тотчас ему донельзя опротивело общение с собственным семейством. С тех пор он странствует в долине уединения. Одно время поговаривали, что он подался на запад, в Австрию, но там и без него такая прорва…

— Тсс! Тихо! Слышите? — шикнул тут Леопард. — Кто-то шуршит!

Звери прижались к земле и притаились, неподвижные, как камни.

Шорох и треск ветвей слышался все ближе, и вдруг тень от скалы, под которой сидели все четверо, дрогнула, заколыхалась, начала пучиться и расти, расти, расти…

Надвинулась темной горой, и вот… вытянулась вверх длинная шея с набалдашником, похожим на башмак…

Лев, Леопард и Лис словно только того и ждали — одним махом прыгнули на скалу. А Ворон взмыл в воздух, точно лист черной бумаги, подхваченный порывом ветра.

Горбатая тень принадлежала верблюду, который взобрался на скалу с другой стороны. При виде хищников он затрясся всем телом в смертельном страхе и даже выронил свой шелковый носовой платочек.

Впрочем, о бегстве он помышлял не долее секунды. Напомнив себе: «Бусидо!», он приосанился и что было сил осклабился, растянув в кривоватой улыбочке побелевшие губы.

— Позвольте представиться, господа: Читракарна, — сказал он с дрожью в голосе и по-английски сдержанно поклонился. — Гарри С. Читракарна. Ради Бога, извините великодушно! Не доставило ли вам беспокойства мое вторжение? — Говоря это, он все время открывал и громко захлопывал какую-то книжку, чтобы никто не услыхал, как стучит от страха его сердце.

— Ага, вот оно — бусидо! — смекнули хищники.

— Беспокойство? Ну что вы, как можно, право! Присоединяйтесь к нам, милости просим! — учтиво сказал Лев (бусидо!). — Не стесняйтесь, пожалуйста! Будьте как дома! Обещаю, что ни один из нас ничего плохого вам не сделает, честное слово. Мое честное слово!

«Ну вот! Теперь, значит, и этот при бусидо, и конечно же, именно сейчас!» — подумал Лис злобно, но улыбочку изобразил самую что ни на есть лучезарную.

Общество расположилось в тени скалы, и вскоре завязалась непринужденная и остроумная беседа.

Верблюд действительно производил впечатление величайшего благородства.

Усы он закручивал книзу по последнему монгольскому фасону «Какая жалость!», а в левом глазу у него сиял монокль, разумеется, без шнурка.

Четверка хищников с удивлением разглядывала тщательно заутюженные складки у него на ногах и шерсть на шее, завязанную аккуратным галстучком à la[9] Рудольф Аппони{84}.

«Ах, чертовщина, вот чертовщина», — сокрушался про себя Леопард и смущенно прятал черные и грязные от вечной картежной игры когти.

Утонченные, безупречно воспитанные натуры, настоящие comme il faut,[10] легко находят общий язык в первые же минуты после знакомства.

Спустя совсем не долгое время в компании установилось самое искреннее взаимопонимание, какое только можно вообразить, и было решено отныне не разлучаться.

Натурально, никаких страхов у благородного верблюда и в помине не было. По утрам он изучал «The Gentleman's Magazine»[11] столь же невозмутимо и спокойно, как когда-то в дни своего уединения.

Правда, по ночам он иногда жутко вскрикивал и просыпался в холодном поту, но всякий раз с улыбкой извинялся, ссылаясь на то, что его нервное расстройство — это последствия бурной молодости.

Лишь немногим избранникам выпадает на долю оставить неизгладимый след в своей эпохе и в умах современников. Можно подумать, что их стремления и чувства струятся от сердца к сердцу, словно таинственный поток безмолвного красноречия, и вот уже пробиваются сегодня те идеи и воззрения, которые еще вчера детскими страхами наполняли душу робкую и безгрешную, а завтра, глядишь, они уже с полным правом считаются прописными истинами.

Так и утонченный вкус благородного верблюда уже через несколько месяцев ощущался буквально во всем.

Нигде ни намека на плебейскую суетливость.

Лев неторопливо прогуливался, не глядя по сторонам, небрежной и размеренно-плавной походкой истинного денди. Лис, по обычаю благородных жительниц Древнего Рима, ежедневно принимал терпентин и строго следил, чтобы все в его семействе делали то же самое.

Леопард день-деньской полировал когти патентованным маслом, пока они не начинали отсвечивать на солнце розовым блеском. Но самыми большими оригиналами оказались пестрые ужи, гордо заявлявшие, что вовсе не Господь Бог сотворил изысканный рисунок в шашечку у них на спине, а, как выяснилось, Коло Мозер{85} и Венские мастерские{86}.

Короче, всюду расцвел bon ton[12] и тонкий вкус, свежие веянья проникли даже в наиболее консервативные слои общества.

Однажды молва принесла весть, что сам Бегемот очнулся, стряхнул обычную флегму и теперь неустанно зачесывает волосы на лоб челочкой à la Гизела{87} и утверждает, что он — актер Зонненталь{88}.

Но вот пришла тропическая зима.

Плим-плюх, плим-плюх, плим-плим, плюх-плюх…

Так приблизительно стучит дождь в тропиках в это время года. Только гораздо дольше.

Строго говоря, без передышки, не переставая, с утра до ночи и с ночи до утра.

Солнце на небе противное, желто-бурое, точно венский шницель.

В общем, впору спятить.

Без сомнения, в такую погоду настроение не может не быть, скажем прямо, отвратительным. В особенности если ты хищник.

И нет ведь чтобы сейчас-то и расстараться, выказать самую приятную обходительность, хотя бы осторожности ради, — благородный верблюд, как раз наоборот, частенько стал брать тон иронического превосходства, и в первую очередь когда дело касалось животрепещущих вопросов стиля, шика и тому подобных материй, что, естественно, вызывало всеобщее раздражение и всем портило кровь.

Как-то вечером Ворон пришел во фраке и в черном галстуке, чем дал верблюду повод к высокомерному выпаду.

— Черный галстук при фраке можно, как известно, надеть — и то если вы родом из Саксонии — лишь в одном-единственном случае… — процедил сквозь зубы Читракарна и надменно усмехнулся.

Возникла неловкая пауза. Леопард в замешательстве стал мурлыкать какую-то песенку, но никто не решался нарушить тягостное молчание. Наконец Ворон не выдержал и спросил сдавленным голосом:

— В каком же случае?

— На собственных похоронах! — таков был ехидный ответ, вызвавший искреннее и оттого особенно обидное для Ворона веселье.

Импровизированные остроты насчет траура, узкого круга близких и друзей, семейных обстоятельств и прочее в том же духе, конечно же, лишь подлили масла в огонь.

Мало того, в другой раз, когда этот случай уже забылся, Ворон пришел в белом галстуке, но зато при смокинге, и насмешнику верблюду тут же загорелось кольнуть его поковарнее:

— Смокинг и белый галстук? М-да-с, именно так одеваются представители известного рода занятий…

— Какие такие представители? — опрометчиво выпалил Ворон.

Читракарна нагло кхекнул:

— Те, что стригут и бреют.

И этим окончательно допек Ворона. Он дал себе клятву мстить благородному верблюду до самой смерти.

Из-за неблагоприятной погоды добыча четверки плотоядных в считанные дни сошла на нет, и никто не знал, как разживиться хоть самым необходимым.

Читракарну это, разумеется, абсолютно не заботило. Неизменно в отличном расположении духа, насытившись превосходными репьями и колючками, он прогуливался в свое удовольствие — остальные, голодные и холодные, сидели у скалы, прячась под зонтиками, а он, шурша водонепроницаемым макинтошем и тихо насвистывая веселый мотивчик, фланировал прямехонько у них перед носом.

Нетрудно представить себе растущее недовольство четверки. И ведь так изо дня в день!

Видеть, как кто-то наслаждается жизнью, а самим подымать с голоду!

— Довольно, черт побери! — так начал однажды Ворон подстрекательские речи (благородный верблюд в тот вечер ушел в театр на премьеру). — На сковородку его, щеголя дурацкого, франта эдакого! Читракарна, видите ли!! Какой нам прок от этого жвачного обжоры? Что, бусидо? Ну конечно, бусидо, разумеется бусидо! Это сейчас-то, зимой? Вот глупость-то! А как же наш Лев? Нет, вы посмотрите, посмотрите, на кого он стал похож! Скелет ходячий, да и только! Он, значит, за здорово живешь пропадать должен, подыхать с голоду? Это тоже вашим бусидо предусмотрено, так, что ли?

Леопард и Лис сочли, что Ворон совершенно прав.

Лев выслушал их внимательно, и слюнки так и побежали у него из пасти, когда ему нарисовали заманчивую картину.

— Убить? Читракарну? — сказал он, однако. — Пардон, но это невозможно, полностью исключено. Не забывайте, я как-никак честное слово дал. — И Лев в волнении зашагал туда и сюда большими шагами.

Но Ворон не сдавался:

— А если бы он сам об этом попросил?

— Это, конечно, меняет дело, — сказал Лев. — Но к чему строить нелепые воздушные замки?..

Ворон с Леопардом обменялись коварным многозначительным взглядом.

В это время благородный верблюд вернулся домой из театра, повесил на сучок бинокль и тросточку и только было приготовился сказать всем несколько приятных слов, как вдруг Ворон захлопал крыльями, выскочил вперед и прокаркал:

— Зачем же погибать всем? Лучше трое сытых, чем четверо голодных. Я давно уже…

— Ах нет! Прошу прощенья, но я со всей строгостью — как старший по возрасту — требую пропустить меня вперед. — И Леопард, шепнув несколько слов Лису, деликатно, но решительно оттеснил Ворона. — Предложить себя для утоления всеобщего голода велит мне не только бусидо, это горячее желание моего сердца, я, э-э… я, гм…

— Друг бесценный, голубчик, помилуйте, да о чем вы? — закричали все наперебой, и Лев тоже: как известно, прирезать Леопарда — дело невероятно трудное. — Неужто вы и вправду решили, что мы?.. Ха-ха-ха!

«Пренеприятная ситуация, — понял благородный верблюд, и в душе у него шевельнулось дурное предчувствие. — Худо дело… Но — прежде всего, бусидо! Ладно, чему быть, того не миновать! Один раз ведь вывезла кривая… Итак, бусидо!»

Небрежным движением он уронил монокль и шагнул вперед.

— Господа, древнее изречение гласит: Dulce et decorum est pro patria mori. Сладко и почетно умереть за отечество! Так не откажите в любезности и позвольте мне…

Договорить ему не пришлось.

Целый хор дружно закричал в ответ:

— Конечно, почтеннейший, не откажем ни за что! Позволим, позволим! — издевался Леопард.

— Умереть за отечество! Ату его, ату! Вот дурень-то! Ужо попомнишь ты у меня смокинг да белый галстук! — каркал Ворон.

Страшный удар, хруст костей — и Гарри С. Читракарны не стало.

Н-да… Бусидо, видно, не для верблюдов…

Черный шар

Перевод И. Стребловой

Вначале как легенда, как неясная молва, в центры западной культуры проникла дошедшая из Азии весть о том, что к югу от Гималаев, в Сиккиме{89}, совершенно необразованные, полудикие аскеты — так называемые госаины{90} — сделали фантастическое открытие.

Хотя англо-индийские газеты тоже сообщали об этих слухах, но оказались менее информированными, нежели русские. Впрочем, знающие люди этому не удивились, поскольку в Сиккиме, как известно, не любят англичан и всячески избегают всего, что с ними связано.

Очевидно, по этой причине случилось так, что загадочное изобретение попало в Европу кружным путем, через Петербург и Берлин.

Ученые круги Берлина пришли в небывалое волнение, воочию ознакомившись с этим феноменом.

Огромный зал, где проводились исключительно ученые заседания, был переполнен до отказа.

Посередине на подиуме стояли индийские экспериментаторы — госаин Деб Шумшер Джунг, на лице которого были начертаны знаки, нанесенные священным пеплом, и смуглокожий Раджендралаламитра, чью грудь украшал слева тонкий хлопчатобумажный шнурок — знак его принадлежности к касте брахманов.

К потолку были подвешены на высоте человеческого роста химические колбы из огнеупорного стекла, в которых находилось небольшое количество белого порошка. Как пояснил переводчик, это были, очевидно, йодиды — легко взрывающиеся вещества.

В безмолвной тишине перед затаившей дыхание аудиторией вперед вышел госаин и, подойдя к одной колбе, обвил ее горлышко тонкой золотой цепочкой, а концы скрепил на лбу брахмана. Затем он встал у него за спиной, воздел руки и стал бормотать мантры{91} — таинственные заклинания, принятые в его секте.

Изможденные аскеты замерли, словно статуи. Такую неподвижность можно наблюдать только у представителей арийских племен Азии, когда они погружаются в религиозную медитацию. Черные глаза брахмана были неподвижно устремлены на колбу. Толпа замерла, как зачарованная.

Многие невольно опускали глаза или смотрели в сторону, чтобы не упасть в обморок. Зрелище таких окаменелых фигур оказывает гипнотическое действие, и многие из сидящих в зале шепотом спрашивали соседа, не кажется ли ему тоже, что лицо брахмана временами скрывается в туманной дымке.

Однако такое впечатление возникало у них просто под воздействием священного знака тилак{92} — начертанного на темной коже брахмана большого белого U, которое является символом вседержителя Вишну и которое все верующие носят на лбу, на груди и на плечах.

Внезапно в колбе сверкнула искра, которая вызвала взрыв порошка. На мгновение ее внутренность окуталась дымом, затем за стеклом появился индийский ландшафт неописуемой красоты. Мысль брахмана воплотилась в материальный образ!

Это был Тадж-Махал{93} в Агре, дивный дворец Великого Могола Аурунгджеба{94}, в котором тот несколько столетий тому назад заточил своего отца.

Украшенное куполом здание, отливающее голубоватой белизной снежных кристаллов, со стройными минаретами по бокам, сияющее таким великолепием, перед которым человек невольно повергается на колени, отбрасывало свое отражение в большое продолговатое зеркало мерцающего водоема, протянувшегося в теснине дремлющих кипарисов.

Картина, вызывающая в душе смутную тоску по забытой отчизне, канувшей в веренице бесчисленных перерождений.

Зрительный зал загомонил, зазвучали удивленные вопросы. Подвешенную колбу сняли, она пошла по рукам.

Такой зафиксированный мысленный образ может держаться несколько месяцев, пояснил переводчик, особенно когда он вызван могучим, устойчивым воображением Раджендралаламитры. Европейские же умы, в отличие от него, не идут ни в какое сравнение по красочной яркости и долговечности изображения.

Затем последовала демонстрация еще ряда экспериментов, во время которых золотая цепочка прикреплялась то к голове брахмана, то к головам того или иного из самых выдающихся ученых.

Ясные картины воображения получались, собственно говоря, только у математиков; а вот воображение светил юриспруденции давало самые странные результаты. Зато всеобщее удивление и недоумение вызвала картина, возникшая стараниями знаменитого профессора психиатрии советника здравоохранения Пустебрехта. Тут даже степенные азиаты разинули рты; у этого профессора появилась в колбе целая куча каких-то кусочков противного цвета, затем конгломерат непонятных комьев и загогулин.

— Прямо-таки итальянский салат, — насмешливо высказался один теолог, который из осторожности вообще не принимал участия в эксперименте.

Особенно в самой середке, где, как подчеркнул переводчик, при научном мышлении концентрируются физические и химические понятия, получилась совершеннейшая каша.

Относительно характера и причин возникновения продемонстрированного феномена от индийцев не удалось добиться никаких объяснений.

— Это потом, потом, — сказали они на ломаном немецком.

Через два дня была проведена еще одна демонстрация аппаратов в другой европейской столице, на этот раз для широкой публики.

И опять — сначала затаивший дыхание зал, затем восхищенные возгласы, когда у брахмана возникла в колбе картина удивительной тибетской крепости Таклакот.

Затем снова последовали в основном довольно маловыразительные картинки, вызванные первыми лицами города.

Медики только снисходительно посмеивались, но никто так и не поддался на уговоры помыслить в колбочку.

И тут вдруг к подиуму приблизилась компания офицеров гражданского ополчения, все почтительно расступились. Как же иначе!

— Слышь, Густль! Может, ты чего намыслишь? — обратился один прилизанный лейтенант с масляно блестящими волосами к своему товарищу.

— He-a! Тут одни штатские, вона их скока набилось!

Но тут майор раздраженно потребовал:

— Прошу, прошу, господа! Давайте кто-нибудь из вас!

Вперед выступил капитан и обратился к переводчику:

— Послушайте-ка, голубчик! А можно намыслить что-нибудь этакое, идеальное? Я желаю намыслить что-нибудь идеальное!

— И что же вы выбрали, господин капитан?

(«Цвоккель — это интересно! Посмотрим на Цвоккеля!» — послышалось из толпы.)

— Ну хоть бы, к примеру, правила нового дуэльного кодекса для офицеров гражданского ополчения!

Переводчик что-то промычал и потер подбородок:

— Гм, гм, господин капитан, я думаю… гм… такого… гм… опыта колбы не выдержат… Не та прочность.

Вперед протиснулся старший лейтенант:

— Раз так, давай, друг, я пойду!

— Давайте, давайте, пустите Качмачека! — загалдели вокруг. — Уж он-то мыслитель что надо!

Старший лейтенант повязал цепочку на свою голову.

— Вот, прошу вас! — Переводчик смущенно протянул ему платок. — Извольте! А то, знаете ли, помада действует как изолятор.

Деб Шумшер Джунг, госаин в красной набедренной повязке с набеленным лицом, встал за спиной офицера. Сейчас у него был еще более потусторонний вид, чем в Берлине.

Затем он воздел руки.

Пять минут…

Десять минут… Ничего.

Госаин от напряжения стиснул зубы. Пот заливал ему глаза.

И вот! Наконец-то!

Порошок не взорвался, зато в колбе возник бархатночерный шар величиной с яблоко, который свободно парил за стеклом.

— Чегой-то там, видать, не сработало! — извиняющимся тоном сказал офицер и со смущенной улыбкой спустился с подиума. Толпа взревела от смеха.

Брахман удивленно взял в руки колбу. И свободно паривший в пространстве шар от встряски коснулся стенки. Стекло лопнуло, а все осколки, точно притянутые магнитом, слетелись к шару и исчезли в нем без следа.

Бархатно-черное круглое тело неподвижно висело в пространстве.

Вообще эта штука была совсем не похожа на шар, скорее на зияющую дыру. Это и было не что иное, как самая настоящая дыра.

Это было абсолютное, математическое ничто!

То, что произошло далее, было всего-лишь неизбежным следствием этого «ничто». Все, что оказывалось вблизи этого «ничто», неизбежно устремлялось к нему, чтобы тоже превратиться в «ничто», то есть исчезнуть в нем без следа.

Так и случилось — тотчас раздался резкий воющий звук, который становился все громче и громче, — это воздух зала начал всасываться в шар. Обрезки бумаги, перчатки, дамские вуалетки — все устремилось вместе с потоком.

А когда один из офицеров гражданского ополчения ткнул саблей в черную дыру, клинок исчез в ней, словно растворился.

— Ну, это уж слишком! — воскликнул майор при виде такой картины. — Я этого не потерплю! Пойдемте отсюда, господа! Пойдемте! Прошу вас!

— И о чем же это ты подумал, Качмачек? — спросили господа офицеры, выходя из зала.

— Я-то? Да ни о чем таком особенном. Просто думал как всегда, по-обыкновенному.

Толпа, которая не понимала, что происходит, и только слышала ужасный, все нарастающий гул, в страхе перед необъяснимым феноменом ринулась вон.

Остались только два индийца.

— Вся Вселенная, которую создал Брахма, которую поддерживает Вишну и разрушает Шива, постепенно провалится в этот шар, — торжественно объявил Раджендра-лаламитра. — Вот какую беду мы навлекли, брат, отправившись на Запад!

— Ну и что в том! — пробормотал госаин. — Когда-нибудь нам всем суждено отправиться в тот мир, который есть отрицание бытия.

Мудрость брахманов

Перевод И. Стребловой

Когда солнце скрывается за холмами и на землю опускается могильная тьма, из гробовой тишины поднимается исполненный смертной тоски крик и незрячим зверем мчится в страхе прочь из джунглей, обгоняя ветер, в сторону монастыря, словно вспугнутая лань, убегающая от ловца. Он звучит непрестанно, не понижаясь и не повышаясь, не переводя дыхания, не затихая и не делаясь громче.

— Это маска демона Мадху, древняя, гигантская, высеченная из камня, полузатонувшая, глядящая из трясины посреди дикого леса белыми пустыми очами над гладью мертвой воды, — тихо бормотали монахи… бормотали монахи…

— Это вестник чумы, демон Мадху!

И магараджа в страхе пустился бежать со своей свитой на север.

— Когда пойдут мимо направляющиеся на празднество Бала Гопала святые паломники свами{95}, чей путь пролегает через эту местность, мы спросим их, отчего каменная маска в джунглях по ночам во тьме поднимает крик, — решили пустынножители.

И вот накануне Бала Гопала на белой дороге показались свами, в молчании шли они, потупив очи, облаченные в унылые монашеские одежды, словно живые мощи… словно живые мощи…

Четверо святых мужей, отринувших узы этого мира.

Четверо безрадостных, беспечальных, отринувших бремя треволнений.

Свами Вивекананда из Тревандрума.

Свами Сарадананда из Шамбалы.

Свами Абхедананда из Майавати.

И четвертый — древний старец из касты брахманов, чье имя никто уж не помнил… чье имя никто уж не помнил…

Они вошли в монастырь, дабы в пути отдохнуть, и там чувства свои укротившие свами ночь провели с вечера до утра, бдения сном не нарушив.

День сокрылся, и вот на крылах своих ветер снова принес страшный, воющий вопль каменноликого идола, словно некую грозную весть… грозную весть…

Тот же вой непрестанный, без понижений и повышений, непрестанный, как будто не переводящий дыхания.

И в час первой стражи ночной пустынники, приблизясь к почтенному брахману, коего имени ныне никто уж не помнил, старцу столь древнему, что сам Вишну забыл затерявшийся в веках час его рождения, трижды обошли его слева и затем вопросили, какая причина побуждает демона-гиганта, что белея стоит среди болот, кричать во мраке ночи.

Почтенный же молчал… он молчал…

И вновь в час второй и третьей стражи монахи трижды обошли почтенного с левой стороны и вновь спросили, отчего каменноликий оглашает по ночам джунгли устрашающим криком.

И вновь и вновь почтенный ответил молчанием.

Но когда в час четвертой стражи пустынники трижды обошли почтенного с левой стороны и задали тот же вопрос, тот отверз уста и сказал:

— Не он, о пустынники, не Мадху, чья маска стоит в чаще, изваянная из белого камня, кричит беспрестанно.

Разве, о пустынники, может то быть оный демон?

И вопль тот жалобный не смолкает при свете дня, когда поднимется солнце. Как может солнце, о пустынники, заставить его умолкнуть?!

Когда наступает ночь, просыпается ветер, и, повеяв, он подхватывает эти стоны и мчит их над водой и над деревьями джунглей, пока не достигнут они монастыря Санток-Дас, монастыря Санток-Дас.

Жалобный стон тот звучит, не переставая, от зари до зари, от зари до зари из уст аскета, не достигшего знания… не достигшего знания…

А кроме него, о пустынники, сдается мне, больше некому там кричать… там кричать…

Так сказал почтеннейший.

Монахи же, прождавши год, дождались опять праздника Бала Гопала и тогда попросили древнего старца-брахмана, чье имя никто уж не помнил, чтобы он успокоил этого аскета.

И почтенный молча поднялся и побрел на рассвете к стоячим водам.

Звенящий бамбук сомкнулся за ним, занавесив его, как занавешиваются зубья серебряных гребней, когда царские танцовщицы чешут свои длинные волосы.

Путь мудрецу показывал демон Мадху, чья белая маска блистала издалека.

Полузатонувшая, обращенная ликом к небесам, стояла она, уставясь в их глубину пустыми очами.

И дышала из уст отверстых ледяным хладом, истекающим из каменной глотки.

Дрожащими струями тумана поднимался болотный пар из пузырящейся трясины, стекая книзу по каменному лицу блестящими каплями… блестящими каплями…

Из пустых зениц стекали они тысячелетиями, бороздя морщинами гладко высеченный лик, и черты его ныне исказились страдальческой гримасой.

Так плачет демон Мадху… плачет демон Мадху…

А на челе его проступает смертная испарина, от полуденного зноя среди лесной пустыни… от полуденного зноя среди лесной пустыни…

И тут на поляне брахман узрел аскета, тот стоял с вытянутой рукой и громко вопил от боли. Непрестанно, не замолкая ни на миг, не останавливаясь, чтобы передохнуть, и не понижая голоса.

Тело его было столь изможденным, что выпирающие позвонки сделались с виду похожи на женскую косу, а бедра на корявые палки, а глаза — запавшие в глазницы — на черные высушенные ягоды… черные высушенные ягоды…

Пальцы же вытянутой руки стискивали тяжелое железное ядро, усаженное шипами, и чем сильнее сжимались пальцы, тем глубже шипы вонзались в плоть… шипы вонзались в плоть…

Пять дней брахман стоял не шелохнувшись и ждал, и, убедившись, что аскет ни на миг — даже на то мгновение, которое потребовалось бы здоровому человеку, чтобы только пожать плечами, — не прекращает кричать от боли, старец трижды обошел его слева, затем остановился с ним рядом.

— Пардон, сударь, — обратился он наконец к аскету, — пардон, сударь, — сказал он, кашлянув светски. — Позвольте узнать, какая причина заставляет вас беспрестанно изливать вслух свое горе? Хм, хм, изливать вслух свое горе?

На что аскет молча, одними глазами показал на свою руку.

И тут мудреца охватило глубокое удивление.

Его дух окунулся в бездны бытия и в царство причин и сравнил вещи грядущие и вещи давно минувшие.

Он вспомнил веды и перебрал мысленно весь текст и все толкования, но так и не нашел того, что искал.

Все глубже погружался он в размышления и задумался так, что казалось, даже сердце его перестало биться и остановилось дыхание, так, что замерли его приливы и отливы… замерли приливы и отливы…

Болотные травы побурели и завяли; настала осень и попрятала все цветы, и по коже земли прошел трепет… трепет прошел по коже земли.

А брахман все так же стоял, застыв в глубоком раздумье.

Тысячелетний тритон выполз из болота, показал на него пятнистым пальцем и шепотом сказал чете уховерток:

— О, мне хорошо знаком этот древний старик, мудрость его беспредельна, это почтенный свами.

В недрах земли, где лежит моя отчизна, я прочел его медицинскую карточку и точно знаю его имя и звание: его величества обыкновенный брахман в отставке, свами Прапади-Ани-Фсе Аднакамавда из Ко-ширша, из Ко-ширша он родом.

Вот что шепнул на ушко уховертке тритон перед тем, как слопать мужа и жену.

А мудрец тем временем пробудился.

И обратясь к аскету, он сказал:

— Вы-вы-выпустите, сударь, ядро!

И как только аскет разжал руку, ядро скатилось наземь, и в следующий миг боль прошла.

— Ур-ра! — завопил на радостях аскет, и в радостном возбуждении, не ощущая никакой боли, он кубарем поскакал прочь… кубарем поскакал прочь…

Кабинет восковых фигур

Перевод Л. Есаковой

— Это была превосходная идея, Синклер, — вызвать телеграммой Мельхиора Кройцера! Думаешь, он согласится выполнить нашу просьбу? Если он выехал первым же поездом, — Зебальдус посмотрел на часы, — то с минуты на минуту будет здесь.

Стоявший у окна Синклер вместо ответа указал на улицу.

К ним быстрым шагом приближался высокий худощавый мужчина.

— Знаешь, порой наше сознание всего на несколько секунд вдруг меняется, заставляя видеть привычные, обыденные вещи в неожиданно новом, пугающем свете… Случается ли с тобой такое, Синклер? Как будто ты вдруг проснулся и тут же снова заснул, но за это короткое, не дольше одного удара сердца, мгновение тебе открылось нечто таинственное и невероятно важное.

Синклер внимательно посмотрел на друга:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Какая нелепая, роковая случайность толкнула меня пойти в кабинет восковых фигур, — продолжал Зебальдус. — Я сегодня что-то уж слишком чувствительный; вот, к примеру, сейчас, наблюдая, как Мельхиор идет к нам и его фигура, по мере того как он приближался, становилась все больше и больше, — в этом было что-то мучительное, что-то — как бы тебе объяснить? — абсолютно естественное, ведь расстояние, как известно, поглощает всё: тела, звуки, мысли, фантазии и события. Или наоборот, мы сначала видим их крохотными вдалеке, а потом они становятся больше, все, все, даже те, которые не имеют материальной оболочки и не нуждаются в пространственном перемещении. Нет, не могу выразить это словами. Понимаешь, что я имею в виду? Кажется, все подчинено одним и тем же законам!

Его друг задумчиво кивнул:

— Да, и некоторые события или мысли ускользают из нашего поля зрения, как будто где-то «там» существует возвышение или что-то подобное, за которым они могут прятаться. А потом вдруг снова выскакивают из своего укрытия и неожиданно встают перед нами, огромные, во весь свой рост.

Хлопнула входная дверь, и в кабачок вошел доктор Кройцер.

— Мельхиор Кройцер — Кристиан Зебальдус Оберайт, химик, — представил их Синклер.

— Кажется, я догадался, зачем вы меня позвали, — сказал вошедший. — Давняя боль госпожи Лукреции?! У меня самого мороз пошел по коже, когда я прочел во вчерашней газете имя Мохаммеда Дарашеко. Вам уже удалось что-нибудь выяснить? Это он?

Посреди немощеной рыночной площади раскинулся шатер кабинета восковых фигур, в сотнях зеркальных осколков, из которых на матерчатой крыше цветистым шрифтом были составлены слова: «Мистер Конго-Браун представляет восточный паноптикум Мохаммеда Дарашеко», отражались последние лучи заходящего солнца.

Парусиновые стены шатра, вульгарно размалеванные дикими, вызывающими сценами, колыхались и выпячивались, как надутые щеки, оттого что внутри кто-то ходил и прислонялся к ним.

Две деревянные ступеньки вели ко входу в шатер, рядом с которым под прозрачным колпаком стояла восковая фигура женщины в ярком трико.

Бледное лицо со стеклянными глазами плавно поворачивалось, обводя взглядом людей, собравшихся возле шатра — одного за другим, — затем отводило взгляд в сторону, как будто ожидая приказа от сидевшего возле кассы темнокожего египтянина, потом вдруг тремя резкими лихорадочными рывками опрокидывалось назад, так что длинные черные волосы взлетали волной, и через некоторое время опять медленно возвращалось в первоначальное положение, безысходно глядя перед собой, чтобы через секунду повторить все сначала.

Время от времени кукла вдруг выворачивала ноги и руки, как будто их свело судорогой, затем резко запрокидывала голову и изгибалась назад так, что касалась лбом пяток.

— А вот и мотор, который приводит в движение механизм, отвечающий за эти отвратительные ужимки, — тихо проговорил Синклер, указывая на блестящий корпус машины с другой стороны от входа, откуда доносился мерный гул работающего четырехтактного двигателя.

— Электрисити, жизнь, да, все живое, да, — затараторил египтянин и протянул им программку. — Начало через половина часа, да.

— Думаете, эта обезьяна действительно может что-нибудь знать о Мохаммеде Дарашеко? — спросил Оберайт.

Мельхиор Кройцер не слушал. Он сосредоточенно изучал программку, тихо повторяя вслух особенно поразившие его номера.

— «Магические близнецы Ваю и Данандшая, пение» — что это? Вы видели их вчера? — вдруг спросил он.

— Нет, — ответил Синклер. — Живые артисты выступают только сегодня и…

— Вы ведь, кажется, были хорошо знакомы с Тома Шарноком, супругом Лукреции, не так ли, доктор Кройцер? — перебил Зебальдус Оберайт.

— Конечно, мы были друзьями долгие годы.

— Неужели вы не заподозрили, что он задумал что-то недоброе с ребенком?

Доктор Кройцер покачал головой:

— Я действительно замечал в его поведении некоторые признаки надвигающейся душевной болезни, но никто и представить себе не мог, что она проявится так скоро и в конце концов превратится в полное безумие. Он изводил бедную Лукрецию жуткими сценами ревности, а когда мы, его друзья, пытались доказать всю беспочвенность его подозрений, он не желал нас слушать. Ревность стала его манией! Когда же появился на свет их малыш, мы решили, что теперь-то он наконец успокоится. И поначалу все выглядело именно так. Но на самом деле он только научился скрывать свою подозрительность, и однажды до нас долетело страшное известие — с нашим другом случился приступ буйства, он кричал и топал ногами, а потом выхватил ребенка из колыбели и исчез вместе с ним в неизвестном направлении.

Все наши поиски ни к чему не привели. Говорили, будто его вместе с Мохаммедом Дарашеко видели на одной из железнодорожных станций. Через несколько лет из Италии пришло сообщение: там был найден изуродованный труп иностранца по имени Тома Шарнок, которого раньше часто видели вместе с ребенком и мужчиной восточной наружности. Дарашеко и ребенок исчезли без следа.

Где мы только не искали — все без толку! И теперь я не верю, что надпись на этом балагане может иметь что-то общее с тем азиатом. С другой стороны, необычное имя Конго-Браун?! Мне не дает покоя мысль, что Тома Шарнок раньше неоднократно его упоминал. Но ведь Мохаммед Дарашеко был персом очень знатного происхождения и обладал поразительными знаниями во многих областях науки! Что общего у него с кабинетом восковых фигур?!

— Может быть, Конго-Браун был его слугой и теперь спекулирует на имени хозяина? — предположил Синклер.

— Возможно! Надо все выяснить. Не удивлюсь, если узнаю, что это он внушил Тома Шарноку идею украсть собственного ребенка, а может, даже помог привести ее в исполнение.

Лукрецию он ненавидел всей душой. Из некоторых случайно оброненных ею слов я заключил, что он постоянно домогался ее, но она его отвергала.

Хотя, по-видимому, должна была быть и другая, куда более страшная причина, породившая столь необычную жажду мести Дарашеко! Но из Лукреции больше не вытянуть ни слова — она начинает страшно волноваться, почти лишается чувств, стоит мне только коснуться этой темы.

Дарашеко стал настоящим демоном этой семьи. Тома Шарнок целиком и полностью подчинился его воле и не раз признавался нам, что считает перса единственным живым существом, посвященным в ужасные таинства некого древнего искусства. Ради каких-то своих, совершенно непостижимых целей он якобы мог разделять человека на отдельные части, которые при этом оставались живыми. Мы, естественно, этому не верили, считая Тома выдумщиком и фантазером, а Дарашеко отвратительным шарлатаном, но нам никак не удавалось найти неопровержимые доказательства…

Кажется, начинается представление! Египтянин зажигает огни вокруг палатки.

Только что закончился номер «Фатима — жемчужина Востока», зрители прогуливались по шатру или же сквозь проделанные в красных матерчатых стенах маленькие окошки рассматривали грубо нарисованную панораму взятия Дели.

Другие молча стояли над стеклянным гробом с умирающим турком, он еле дышал, его грудь была пробита пушечным ядром — края раны опаленные и почерневшие.

Когда восковая фигура поднимала свои тяжелые веки, из ящика доносился тихий скрежет пружин механизма; некоторые зрители даже прикладывали ухо к стеклу, чтобы лучше слышать.

Мотор у входа работал медленнее, теперь с его помощью приводился в движение похожий на шарманку музыкальный инструмент.

Заунывные, скрипучие звуки сбивчивой музыки казались и громким и глухими одновременно, в них было что-то необычное, протяжное, как будто они шли из-под воды.

Палатка насквозь пропахла воском и копотью керосиновых ламп.

— Номер триста одиннадцать. «Обеа-ванга, заколдованные головы Вуду{96}», — прочитал Синклер в своей программке, рассматривая вместе с Зебалъдусом стеклянную витрину с тремя отсеченными человеческими головами, которые выглядели необыкновенно правдоподобно — разинутые рты, вытаращенные глаза — и производили самое отвратительное впечатление.

— Знаешь, а ведь они не из воска! Они настоящие! — удивленно воскликнул Оберайт и достал из кармана лупу. — Непонятно только, как их препарировали. Удивительно, вся поверхность среза на шее покрыта кожей, или же она срослась. Но я не вижу ни одного шва! Все это выглядит так, как будто они выросли сами по себе, как тыквы на грядке, и никогда не были у человека на плечах. Вот если бы приподнять крышку!

— Все воск, да, живой воск, да, мертвые головы… слишком дорого и пахнут… фу!.. — неожиданно раздался у них за спиной голос египтянина.

Он незаметно подкрался к ним сзади; его лицо подергивалось, как будто он изо всех сил старался сдержать улыбку.

Друзья испуганно переглянулись.

— Надеюсь, он ничего не расслышал, ведь всего лишь секунду назад мы говорили о Дарашеко, — произнес Синклер после недолгого молчания. — Интересно, удастся ли доктору Кройцеру расспросить Фатиму?! В противном случае нам придется вечером пригласить ее на бутылочку вина. Он все еще продолжает разговаривать с ней на улице.

В эту минуту музыка смолкла, прозвучал гонг и из-за занавеса послышался пронзительный женский голос:

— Ваю и Данандшая, магнетические близнецы восьми лет, — самое удивительное чудо света. Они поют!

Зрители толпой повалили в дальний угол палатки, где был устроен подиум.

Доктор Кройцер подошел к друзьям и остановил Синклера за рукав.

— Я все узнал, — прошептал он, — перс под чужим именем живет в Париже, вот его адрес. — Он украдкой показал им крохотный клочок бумаги. — Следующим же поездом в Париж!

— Ваю и Данандшая, они поют! — снова объявил визгливый женский голос.

Занавес распахнулся, и одетое пажом, с каким-то свертком в руках, неуверенной, шаткой походкой на сцену вышло ужасного вида существо.

Ходячий утопленник, выряженный в разноцветный бархат и золотые кружева.

Волна отвращения прокатилась по толпе.

Ростом он был со взрослого человека, а лицом — совсем еще ребенок. Лицо, руки, ноги — все тело, даже пальцы, были каким-то необъяснимым образом увеличены в размерах.

Казалось, его просто надули, как резиновый мяч.

Кожа на губах и руках была бесцветная, почти прозрачная, как будто под ней находился воздух или вода, глаза пустые, без малейших признаков мысли.

Он беспомощно озирался кругом.

— Ваю, старшей прат, — объяснил женский голос с каким-то странным акцентом; и из-за занавеса, со скрипкой в руке, вышла здоровенная тетка в костюме дрессировщицы и красных, отороченных мехом, польских сапогах.

— Ваю, — повторила она еще раз, указывая смычком на ребенка.

Затем раскрыла тетрадь и зачитала громким голосом:

— Величайший чудо свет! Близнецы восьми лет. Один и другой связывать невидимая пуповина — длина три локтя. Если отрезать одного, другой тоже умирать. Загадка для всех ученых. Ваю, он развит. Далеко за свой возраст. Но умственно отстал. Данандшая, наоборот, очень умный, но маленький. Как новорожденный. Он родиться без кожа, теперь не может расти. Сидит в пузырь с теплая вода. Родители неизвестны. Величайший чудо природы!

Она подала Ваю знак, и он начал медленно разворачивать сверток, находившийся у него в руках.

Оттуда появилась маленькая, величиной с кулак, головка с крохотными колючими глазками.

Лицо, покрытое сетью голубоватых жилок, лицо младенца, с гримасой старика, искаженное такой презрительной ненавистью, преисполненное такой злобы и настолько порочное, что у зрителей вырвался стон.

— М-м-мо-й братец Д-д-данандшая, — с трудом проговорило надутое существо и снова беспомощно уставилось в публику.

— Боже всемогущий! Немедленно выведите меня отсюда, иначе я упаду, — прошептал Мельхиор Кройцер.

Под пристальным взглядом египтянина они вывели своего чуть живого друга на улицу.

Женщина в это время достала скрипку, и из шатра послышалось ее пиликанье и глухой голос надутого Ваю, напевавшего песенку:

Был у миня товались,

вирнейсый длуг в беде…

Младенец же — не в состоянии выговаривать слова — визгливым, истошным голосом выкрикивал одни только гласные:

Ыыы — у-и-а — о-аа-и

ии-е-ый — уу — и-ее.

Доктор Кройцер, опираясь на руку Синклера, судорожно глотал воздух.

Из шатра послышались аплодисменты.

— Это лицо Шарнока! Какое жуткое сходство, — стонал Мельхиор Кройцер, — но как такое может быть, не понимаю. У меня все поплыло перед глазами, я почувствовал, что вот-вот упаду… Зебальдус, пожалуйста, вызовите машину. Я немедленно обращаюсь к властям… Нужно действовать, а вы оба отправляйтесь в Париж! Мохаммед Дарашеко… Схватите его, пока он еще там.

Снова два друга сидели у окна в небольшом винном погребке и наблюдали, как Мельхиор Кройцер поспешно идет к ним по улице.

— Все как тогда, — проговорил Синклер, — до чего же судьба иногда бывает скупа на разнообразие!

Хлопнула дверь, и в кабачок вошел доктор Кройцер. Друзья пожали ему руку.

— А теперь ждем вашего отчета, доктор Кройцер, — проговорил Зебальдус Оберайт, после того как Синклер завершил свой подробный рассказ о двух месяцах безуспешных поисков перса в Париже. — Вы нам почти ничего не писали!

— В то время я был просто не в состоянии писать, впрочем, как и говорить, — извинился Мельхиор Кройцер. — Я как будто состарился с тех пор. Постоянное движение наугад среди новых и новых загадок — это изнуряет гораздо сильнее, чем может показаться. Мало кто понимает, что ощущает человек, обреченный всю жизнь нести на своих плечах груз неразгаданной тайны! Да еще ежедневно быть свидетелем приступов отчаяния несчастной Лукреции!

Как я уже писал, она недавно скончалась от горя и тоски.

Конго-Браун сбежал из следственной тюрьмы, и с его побегом оборвались последние ниточки, которые могли бы привести нас к разгадке.

Когда-нибудь я обязательно вам все подробно расскажу, но только не сейчас — воспоминания еще слишком свежи и слишком больно ранят.

— Неужели вы не нашли ни единой зацепки? — спросил Синклер.

— Все, что раскрылось, было настолько невероятно, что наши судебные медики не смогли или не захотели в это поверить. Они называли это темными суевериями, ложью, истерическими галлюцинациями, и тем не менее многие факты ужасают своей очевидностью.

Я тогда первым делом помчался в полицию, и их всех арестовали. Конго-Браун признался, что близнецов, да и вообще весь свой паноптикум, получил в подарок за какие-то услуги от Мохаммеда Дарашеко. Ваю и Данандшая были искусственно созданными существами, которых перс сделал восемь лет назад из одного ребенка (ребенка Тома Шарнока), не нарушив при этом его жизнедеятельности. Он просто разделил магнетические потоки, которыми обладает любое живое существо, а затем, используя дополнительный материал, взятый у животных, ухитрился получить из одного тела целых два, находящихся на разных уровнях развития и обладающих различными физическими свойствами.

По словам Конго-Брауна, Дарашеко владел тайнами какого-то магического искусства. Головы Обеа-ванга — тоже результат его экспериментов, и раньше они долгое время были живыми. Это подтвердили и Фатима, любовница Конго-Брауна, и все остальные, которые, как оказалось, не имели со злодеем ничего общего.

Фатима также рассказала, что Конго-Браун был эпилептиком, в определенные фазы луны он впадал в состояние необычного возбуждения и отождествлял себя с Мохаммедом Дарашеко. При этом у него останавливалось сердце и прекращалось дыхание, а черты лица изменялись так, что все, кто знал Дарашеко — а они его раньше часто видели в Париже, — были уверены, что это действительно он. Кроме того, в этом состоянии Конго-Браун обладал непреодолимой магнетической силой, не произнося ни слова, он мог заставить любого человека повторять за собой любые телодвижения и выверты.

На окружающих как будто нападала пляска святого Витта, которой они не могли сопротивляться. В гибкости Конго-Брауну не было равных, он в совершенстве овладел всеми необычными позами дервишей, с помощью которых, как говорят, можно вызывать загадочные явления и перемещение сознания — перс лично его обучил; эти фокусы были настолько трудны, что их не смог бы повторить ни один акробат на свете, даже из тех, которых называют «человек-змея».

Путешествуя из города в город вместе с кабинетом восковых фигур, Конго-Браун якобы временами использовал свою магнетическую силу, чтобы тренировать мальчиков на таких акробатов-змей. Большинство, правда, в результате его упражнений ломали себе хребет, у остальных же они оказывали слишком сильное воздействие на мозг, так что бедняги навсегда становились идиотами. Слушая признания Фатимы, наши врачи, само собой, только качали головами, но позднее произошло нечто, что, вероятно, все-таки заставило их призадуматься. Конго-Браун исчез прямо с допроса через соседнее помещение, и следователь рассказывал, что только он собирался приступить к записи показаний чернокожего, как тот вдруг уставился на него, странно жестикулируя. Заподозрив неладное, следователь хотел позвать на помощь, но его тело уже оцепенело, язык как-то вывернулся, теперь он уже не может этого описать (состояние это, по-видимому, прежде всего поражает язык), и затем упал без сознания.

— Удалось ли выяснить что-нибудь о том, каким образом Мохаммед Дарашеко разделил ребенка на две части, не лишив его при этом жизни? — перебил Зебальдус.

— Нет, — покачал головой доктор Кройцер. — Но я нередко вспоминаю то, о чем рассказывал мне Тома Шарнок.

Человеческая жизнь представляет собой нечто совершенно иное, чем мы думаем, говорил он не раз, она состоит из различных магнетических потоков, циркулирующих как внутри, так и снаружи нашего тела; и те ученые, которые утверждают, будто бы человек не сможет жить без кожи из-за нехватки кислорода, глубоко ошибаются. Вещество, которое наша кожа получает из воздуха, вовсе не кислород, а некий флюидум. Вернее, кожа его не получает, а служит лишь своего рода решеткой, обеспечивающей ему поверхностное натяжение. Наподобие металлической решетки — если ее опустить в мыльную воду, каждая отдельная ячейка будет затянута мыльным пузырем.

Душевные качества человека тоже зависят от преобладания одних течений над другими, говорил он. Так, например, если слишком много одного из них, то возникает характер настолько порочный и развращенный, что мы даже не в силах представить себе такое.

Мельхиор на минуту замолчал, погрузившись в свои мысли.

— И когда я вспоминаю об отвратительной натуре карлика Данандшая, которая, впрочем, одновременно служила ему источником жизни, то с ужасом понимаю, что эта теория, возможно, не так уж далека от истины.

— Вы говорите так, как будто близнецов уже нет в живых, — удивился Синклер. — Неужели они умерли?

— Несколько дней назад! И это к лучшему. Жидкость, в которой один из них проводил большую часть своего дня, испарилась, а состав ее был неизвестен.

Мельхиор Кройцер неподвижно смотрел прямо перед собой.

— Было и еще многое другое, — начал он с дрожью в голосе, — невообразимое, чудовищное, кошмарное… слава Богу, что Лукреция этого никогда не узнает, на ее долю и так выпало немало! Бедняжке стоило только раз взглянуть на ужасное раздвоенное существо, как она тут же рухнула замертво! Ее материнское чувство словно раскололось на две половины.

Позвольте мне на сегодня закончить! Едва вспомню о Ваю и Данандшая — чувствую, начинаю сходить с ума…

Он что-то пробурчал себе под нос, затем вдруг вскочил и закричал:

— Налейте мне вина! Я больше не хочу об этом думать. Немедленно, что-нибудь другое. Музыку, что угодно — лишь бы не думать об этом! Музыку!

Он бросился к стоявшему у стены лакированному музыкальному автомату и опустил монетку.

Дзинь. Она полетела вниз.

Послышалось шипение.

Зазвучали первые аккорды песни, сначала приглушенно, затем все громче. Через мгновение комната заполнилась дребезжащим голосом:

Был у меня товарищ,

вернейший друг в беде…{97}

Козловая закваска

Перевод Е. Ботовой

Малага{98} прекрасна.

Но горяча.

Солнце целый день изливается на отвесные склоны холмов, и виноград, растущий на естественных терассах, наливается спелостью.

Вдали, на тихом голубом море — белые парусники, они парят словно чайки.

Толстые монахи, там, наверху, в монастыре Алькацаба, стали горды и богаты гуиндре, вином, которое пьют только герцоги.

Кто же не знает гуиндре из монастыря Алькацаба?!

Такое огненное, такое сладкое, такое тяжелое; о нем говорит вся Испания.

Но только избранные этой страны наливают его в мерцающие бокалы; ведь оно драгоценно, как жидкое злато.

Бел монастырь в тенях синих ночи, высоко над городом заливаем слепящими лучами.

Когда-то братья были так бедны, что нищенствовали и благословляли малагуэнос{99}, подававших им скромную милостыню: молоко, овощи, яйца.

Потом явился новый аббат, падре Сесарео Окариц, тишайший, и принес с собой счастье земное.

Доволен собой и округл как шар, он приносил с собой радость, куда бы ни шел.

Стройные девушки из деревень стекались к нему на исповедь. Как они его любили! Ведь за самые жаркие поцелуи он налагал легчайшие покаяния.

_____

— Умер Вальса, виноградарь, и свои невеликие земли, граничащие с монастырским садом, отписал братьям, так как утешение доброго пастыря сделало его последние часы такими легкими.

Падре Окариц благословил завещание покойного. Он открыл Святое Писание и указал монахам на сходное место о винограднике. И братья копали и копали, так что пласты земли чернотою блестели на пылающем солнце, и погонщики мулов на пыльных дорогах останавливались в удивленье.

Да, тогда это было возможно, тогда братья были и юны, и тощи, и их усердные руки не чувствовали болезненных волдырей.

В тени сидел настоятель в своем старом кресле и бросал хлебные крошки белым голубям, прилетавшим на монастырский двор.

Его круглое красное лицо довольно блестело, и он одобрительно кивал, если один из усердных замирал и вытирал пот со лба. Иногда он хлопал грозно в мясистые ладоши, если какой-нибудь испанский сорванец отваживался слишком близко подобраться к монастырскому саду.

А когда отзвенит колокол, зовущий к вечерней молитве, и легкий бриз навевает благословенную прохладу с моря, в этот час он часто сиживал под шелковицей и смотрел, как играют волны далеко внизу, в бухте. Как тонущие лучи солнца жмутся к поблескивающим гребням, смешиваются с ними в светящуюся пену, — тогда воцаряется мир, и темные долы лсдут и молчат.

Вот тогда-то, наверное, он и послал за старым Мануэлем, садовником торговца Отеро, который знал тайны виноделия, как никто другой во всей стране, и слушал его.

А листья шелковицы беспокойно шумели, как будто хотели развеять тихие речи, чтобы их не услышал кто-то незваный.

И качал головой добрый пастырь, внимая словам о том, что в сусло нужно бросить куски старой кожи, чем грязнее, тем лучше, дабы улучшить букет, и смотрел испытующе в изборожденный морщинами лик старца, желая понять, правду ли тот говорит.

А когда стемнело и солнце скрылось за зелеными холмами, то он просто сказал:

— Ступай домой, сын мой, спасибо тебе. Смотри, вон уже разлетались окаянные ласточки. — Так называл он летучих мышей, которых терпеть не мог. — Да благословит Божья Мать твой путь.

Потом пришла синяя молчаливая ночь с тысячей добрых глаз, и тлели искры в дремлющей гавани. А тяжелые гроздья винограда всё наливались соком.

О как бушует молодое бурное вино в подвалах, как будто рвется прочь из тьмы, на волю, где оно рождено!

Бочонков было мало, и монахи жаловались, что плоды их тяжкой работы так скудны.

Падре Сесарео Окариц не промолвил ни слова, только хитро улыбался, когда пришла курьерша и принесла письма торговцев — голубые, красные, зеленые, — с гербами и затейливой вязью, со всех концов Испании.

Когда же пришло послание двора, с королевской печатью, то уже не было тайной: монастырское вино Алькацаба стало жемчужиной Малаги. Подобно пурпуру древности драгоценному его отпускали на вес золота, и букет его воспевали поэты.

Властители пили его и к ним приближенные дамы, и поцелуями собирали его капли с края кубка.

Богатство поселилось в монастыре, и подвалы опорожнялись от вина, и ларцы полнились сверкающими сокровищами.

Великолепная часовня «del Espíritu Santo»[13] вознеслась на месте старой, и мощный серебряный колокол возносил хвалу Господу, звеневшую благою вестью над долинами.

Братья поглядывали мирно, стали толстыми и круглыми и величественно восседали на каменных скамьях. А с рытьем уже давно было покончено.

Но виноград родился, как и прежде, — сам собой. И это было монахам по душе.

Они ели и пили; только раз в году — как на праздник — они отправлялись со своим аббатом в подвал, когда бродило вино, и, подмигивая друг другу, смотрели, как он бросал в каждый бочонок пол старого сапога. Вот и вся тайна, как они считали, и они радовались вместе с благочестивым старцем, который всегда для этого торжественного момента сберегал свои старые сапоги и сам их резал.

Старый Мануэль, правда, часто говорил, что это, собственно, чудо, что одна только кожа не может быть причиной столь чудесного вкуса вина. Кожу-то кладет каждый третий винодел в Малаге в свое сусло, когда оно бродит. Видно, благодати исполнена сама земля, доставшаяся им в наследство.

Но все это мало заботило братьев: солнце светило, виноград рос, а поставщик королевского двора из Мадрида приезжал год из года, забирал бочонки и привозил деньги.

Одним ясным осенним днем падре Окариц уснул в своем кресле под шелковицей и больше не проснулся.

В долине внизу звонили колокола.

Зеленое, простое, прохладное ложе земли!

Возле умерших аббатов спит он теперь. И остатки стены на вершине холма отбрасывают свою тихую, почтенную тень на его могилу. Там много мелких синих цветочков и узкая каменная доска: «Requiescat in расе».[14]

Кардинал Сарагосский прислал молодого аббата, падре Рибаса Собри.

Ученый муж, имевший глубокие познанья, воспитывался в школах братства Сердца Христова. С уверенным, пронзительным взглядом, худой и волевой. Прошли времена сладкого безделья — работники отпущены, — и снова, кряхтя, согнули спины толстые монахи, собирая виноград; до глубокой ночи они должны стоять на коленях и молиться, молиться.

В монастыре царит строгий чин: свинцовое молчание. Склонив головы, стоя прямо, с молитвенно сложенными руками, учат братья, тихо бормоча: «Non est sanitas in carne mea a facie irae tuae: non est pax ossibus meis a facie peccatorum meorum».[15]

На дворе меж камнями растет трава, и белые голуби улетели. Из-за голых стен келий доносится горестное «Созерцание наказаний»:

«Unusquisque carnem brachii sui vorabit».[16]

А когда заблестит холодное утро, ты увидишь процессию темных теней, тянущуюся к часовне, и при вздрагивающем свете свечей гудят голоса, повторяя молитву «Salve Regina».[17]

Сбор винограда окончен. Строго следует дон Педро Рибас Собри рецептам своего покойного предшественника: собственные башмаки кидает в открытые бочки, точно как тот.

И отзывается эхом от сводов подвала, как молодое вино и шумит, и играет, и рвется.

Король будет доволен гуиндре.

Прекрасные девушки уже не приходят на покаянье. Они боятся.

Страх тяжело навалился — безмолвно, как недовольная всем зима, что кладет свои костлявые руки на мертвые пашни.

И весна проходит мимо, и танцующее юное лето., и напрасно зовут и манят.

Недовольно грузят погонщики мулов тяжелые бочки за половинную плату на тележки.

Дон Педро Рибас читает и хмурит мрачный лоб. «Досточтимый отец, верно, ошибся и послал другое вино. Ведь это не старое гуиндре, а обыкновенное „Dulce del Color", как и любое другое вино из Малаги» — вот что написали из столицы.

Ежедневно отосланный груз возвращают обратно. Полные бочки. Из Лиссабона, Мадрида, из Сарагосы.

Аббат пробует, пробует и сравнивает. Сомнений нет — не хватает того самого, чужого, пряного аромата.

Призывают старого Мануэля, он пробует и печально пожимает плечами.

Да, да, у старого, доброго дона Сесарео была легкая рука; более сподобившаяся благодати, чем у молодого падре. Но об этом нельзя громко говорить, монахи шепчут это друг другу.

Дон Педро просиживает ночь за ночью в своей келье над странными ретортами, и при свете свечи его остро очерченный профиль отбрасывает тень на белую известку стены.

Его длинные тощие пальцы колдуют над искрящимися склянками с безобразными узкими горлышками. Фантастические приборы и колбы стоят вокруг. Испанский алхимик!

Забыт строгий чин — бедные измученные монахи крепко и глубоко спят.

От этого толку не будет! С помощью белых порошков и желтых едких жидкостей Люцифера не найти тебе того, что молчаливая природа записала в тайные книги тайной рукой.

Видно, не пивать больше герцогам великолепного, благоухающего вина гуиндре!

Вот снова стоят, как на параде, бочонки с бродящим суслом. В каждом — куски от разных сапог: один от толстого брата Теодосио, а вон там самого старого Мануэля.

Старого аббата — вон в том бочонке, слева в углу.

Прошел еще один год, вино снова пробуют: хорошо, да не гуиндре; и только в одном бочонке таилось оно.

В том самом, что стоял в углу, с сапогом старого аббата.

Пошлите его королю!

Педро Рибас Собри обладает сильной волей, он не устанет искать, пробовать, сравнивать. Он говорит, теперь-то он наконец знает секрет. Монахи молчат и сомневаются в этом. Они ни о чем не спрашивают и слепо выполняют приказы аббата — они знают его железную волю.

Мануэль качает головой.

Работники снова служат монастырю, копают и переворачивают черные пласты земли, подрезают виноградные лозы, а братья и пальцем не шевельнут, и снова они толстые и круглые, как и прежде.

Так захотел аббат.

Когда палящие лучи солнца немилосердно выжигают монастырский двор Алькацабы, и ветви шелковицы обвисают, страдая от жажды, у живой изгороди собираются загорелые девушки в цветастых мантильях, заглядывают за нее, вытягивая шеи, и хихикают.

— Бедные монахи получили от дона Педро наказ лежать рядком на деревянных скамьях — потея, — одетые в мучительную жару шерстяными рясами, — толстые ноги втиснуты в высокие сапоги и обмотаны, будто бинтами, широкой лентой из резины.

Потому что Педро Рибас Собри похвалялся, что вернет старое гуиндре; он волевой человек, он не устанет искать, пробовать, сравнивать.

А я скажу, что, даже если вино и станет лучше, все напрасно, никто не заквасит такого вина, как у старого аббата.

Смерть колбасника Шмеля

Сонная история

Перевод Е. Ботовой

Если кто-то полагает, что тайные учения Средневековья умерли вместе с охотой на ведьм, или даже думает, что они основываются на сознательном или бессознательном обмане, — как же он ошибается.

Никто не понимал этого лучше, чем Амадеус Веверка, которого возвысили сегодня в оккультном Ордене Герметического братства{100} Луксора{101} в символической роскоши до «supérieur inconnu»,[18] и вот он сидит в задумчивости — потрясенный до глубины души учениями книги Амберткенда — на обтесанной каменной ступени Нусельской лестницы{102} и смотрит сонно в синюю ночь.

Перед взглядом юноши вновь проходят все те неведомые картины, которые он видел сегодня вечером — он еще слышит монотонный голос архицензора Ганеши{103}, будто доносящийся откуда-то издалека: «Первая фигура, над которой нужно произнести слово „Ом“{104}, появляется под черной и желтой смешанной краской, она располагается в доме Сатурна. Если дух наш занят лишь этой фигурой, если глаза наши устремлены лишь на нее, и мы произнесем внутри себя имя Ом, то отверзутся глаза разума, и ты узнаешь тайну…»

А братья Ордена стояли вокруг, у каждого лоб повязан синей лентой, а жезлы увенчаны розами. Свободные исследователи, познающие тайну божества, одетые масками и белыми мантиями, чтобы один не узнал другого и никто ничего не знал о другом. (Но если встретятся они случайно на улице, то узнают друг друга по рукопожатию.) Да, да, такие институты часто непознаваемы и чудесны.

Амадеус Веверка лезет рукой под жилет, чтобы проверить, тут ли еще знак его нового достоинства, золотая медаль с эмалированным виноградным зерном, и наслаждается чувством гордости и превосходства над этими спящими в ночном море домов людьми, которые не знают лучших развлечений, чем мистерии указов магистрата да как бы послаще поесть и побольше выпить.

Он повторяет про себя, загибая пальцы, все то, что отныне надлежит хранить в строгой тайне.

«Если и дальше так пойдет, — нашептывает ему то низменное внутреннее „я“, которое вдохновенные немецкие поэты так красиво прикрыли метафорой „черный рыцарь слева“, — то в конце концов мне придется хранить в тайне и таблицу умножения».

Разумеется, он энергичным пинком прогнал этого беса назад в его мрачный мир, как и пристало юному Supérieur inconnu, как и ожидают от него члены братства.

Придушен-погашен последний уличный фонарь поблизости, и над городом, подернутым дымкой, мерцает только слабый свет звезд. Скучая, поблескивают они над серой Прагой и печалясь вспоминают о тех давних временах, когда еще Валленштейн, погружен в размышления, взглядывал на них из своего замка на Малой Стране. И как алхимики императора Рудольфа варили что-то по ночам в своих ласточкиных гнездах на улице Далиборку{105} и бормотали при этом, и испуганно гасили огонь, когда Марс вступал в соединение с Луной. Время размышлений окончено, Прага лежит развалясь и храпит, как базарная торговка. А вокруг нее холмистая страна. Серьезно и таинственно молчит Нусельская долина перед мечтательным учеником тайного братства, далеко позади виднеется темный массив леса, на просеках спят бродяги, которые еще не поступили на службу в пражскую полицию.

Белые туманы танцуют на мокрых лужайках — из дальней дали доносятся гудки паровозов и пробуждают в душе болезненную тоску.

Амадеус Веверка думает и думает: что говорилось в том древнем манускрипте об обещанном откровении внутренней природы, который читал брат Сесторис во время непринужденного обсуждения?

«Если ты смотришь в ночное небо и желаешь увидеть нечто, то направь свой взгляд на некую точку, в твоем представлении расположенную неизмеримо далеко, и отодвигай ее все дальше и дальше от себя, пока не почувствуешь, что лучи твоих глаз более не пересекаются. Тогда ты будешь видеть глазами души: серьезные, печальные и смешные вещи — те, что записаны в книге природы, — вещи, которые не отбрасывают тени. И твой взгляд сольется с мыслью».

Юноша вглядывается в безоблачную темноту, пока не теряет ощущения реальности. На небе появляются геометрические фигуры, они растут и меняют свои очертания, они темнее, чем ночь.

Потом они исчезают и появляются предметы домашнего обихода, необходимые в обыкновенной жизни: конторские счеты, кувшин, гвозди, лопата… Потом кресло, обтянутое зеленым репсом, со сломанной спинкой.

Веверка мучительно пытается вообразить вместо сломанной спинки целую. Напрасно. Каждый раз, когда он оказывается почти у цели, картина растекается и принимает прежнюю форму. Наконец она совсем исчезает, воздух становится как вода, и в него вплывают огромные рыбы со светящейся чешуей в золотых крапинах. Когда они шевелят пурпурными плавниками, Амадеус слышит, как бурлит вода. Он испуганно вздрагивает. Будто только что проснулся. Монотонное пение пронизывает ночь. Он встает: какие-то простолюдины. Славянские песни. Тоскливыми называют их те, кто рассказывают о них, но никогда их не слышали.

Счастлив тот, кто никогда не внимал им!

На западе возвышается дворец колбасника Шмеля.

Кто не знает этого высокочтимого человека! Слава ею распространилась по всем странам до самого синего моря.

Готические окна гордо взирают вниз, на долину.

Рыбы исчезли, и Амадеус Веверка снова ищет узреть что-то в бесконечности. Светлое пятно, абсолютно круглое, вспыхивает на небе и становится все больше и больше. В центре появляются розовые существа, микроскопические и все-таки видимые отчетливо, будто под лупой. Заливаемые ослепительным светом и не отбрасывающие тени.

Процессия, которую не охватить взглядом, приближается, все идут в ногу, топают так, что земля дрожит. Да ведь это свиньи — настоящие свиньи! Встали на задние ноги и идут! Впереди — благороднейшие из благородных, первые в великом переселении душ, они и на земле были храбрейшими — и теперь они носят фиолетовые шапочки и цветные ленты буршей, чтобы каждый видел, в кого они со временем перевоплотятся.

Громко взвизгивают флейты музыкантов — все шире ряды розовых тел, а в середине их покачиваясь идет кто-то темный, сгорбленный, похожий на человека, скованный по рукам и ногам. Шествие направляется к Судной площади — место отмечено двумя скрещенными свиными костями. Тяжелые цепи из сосисок свисают с пленника и волочатся за ним в поднятой столбом пыли.

Флейты умолкли, над площадью зазвучал хор голосов:

Вот он, колбасник Шмель!

Вот он, колбасник Шмель!

Дубленый наш, дубленый наш,

да-да, колбасник Шмель!

Вот он, колбасник Шмель…

Вот они остановились, встали кругом и ждут приговора. Обвиняемого спрашивают, имеет ли он что-то сказать в свое оправдание. Каждой свинье известно, что обвиняемому следует огласить все пункты обвинения. Точно как в офицерском суде чести. Огромный хряк в окровавленном фартуке произносит речь в защиту подсудимого.

Он указывает на то, что преступник, поставляя ненасытному брюху города тысячи и тысячи их собратьев, руководствовался исключительно пламенной любовью к местной промышленности.

Все напрасно. Избранных в судьи свиней не собьешь с толку статьями Уголовного кодекса, и они безжалостно вытаскивают из карманов уже заготовленный приговор. При жизни они часто такое наблюдали, так уж принято на этом свете.

Осужденный в мольбе воздевает руки и падает.

Картина застывает — исчезает и появляется вновь. Так исполнялось наказание, пока не была отомщена последняя свинья.

Амадеус Веверка очнулся от дремоты, стукнувшись головой о трость, на которую опирался обеими руками. Но глаза его снова закрываются и в мозгу продолжается хаотический танец образов.

В этот раз он все хорошенько запомнит, чтобы не забыть, когда проснется.

Мелодия все звучит в его голове:

«Кто с горочки сошел?

Кто с горочки сошел?

Кто с горочки дубленой, дубленой

в долину к нам сошел?»

И он не может от нее избавиться.

Керосин, керосин!

Перевод В. Балахонова

Чтобы сохранить права на данное

предсказание, заявляю, что следующая

новелла была написана в 1903 году.

В пятницу после обеда доктор Кунибальд Йессегрим медленно вылил в ручей раствор стрихнина.

На поверхность всплыла рыбина — мертвая — кверху брюхом.

«Вот и ты был бы сейчас таким же мертвым», — сказал себе Йессегрим и потянулся, радуясь, что вместе с ядом избавился и от мыслей о самоубийстве.

Три раза он вот так смотрел в глаза смерти, и каждый раз его удерживало какое-то смутное предчувствие, что он предназначен для большего — для дикой, всеобъемлющей мести.

В первый раз он хотел покончить с собой, когда украли его изобретение, потом, годы спустя, — когда его выгнали с должности за то, что он не переставал преследовать и разоблачать человека, укравшего изобретение, а теперь, потому что… потому что…

Мысли о дикой боли вновь ожили, и Кунибальд Йессегрим застонал.

— Все пропало, все, к чему он был привязан, все, что было когда-то мило и дорого его сердцу.

И виной тому только слепая, тупая, беспричинная ненависть подгоняемой лозунгами толпы, которая противится всему, что не укладывается в шаблон.

Чего он только не предпринимал, не выдумывал, не предлагал! Едва взявшись за дело по-настоящему, он вынужден был остановиться — перед ним китайская стена: твердолобая толпа милых людей и слово «но».

«„Бич Господень" — да, в этом спасение. Господь на небесах, Всемогущий, сделай меня Аттилой{106}!» — полыхала ярость в сердце Йессегрима.

Чингисхан{107}, Тамерлан{108}, хромающий по Азии и опустошающий земли Европы желтой монгольской ордой, — предводители вандалов, успокоившиеся лишь на руинах римского искусства, — все они были людьми его склада — сильные, грубые братья, родившиеся в одном орлином гнезде.

Неимоверная, безграничная любовь к этим созданиям Шивы{109} проснулась в нем. Духи погибших великих завоевателей с ним заодно, почувствовал он, в него тут же вселился кто-то другой — молниеносно.

Если бы в этот момент он увидел себя в зеркале, то понял бы, что это такое — чудо преображения.

Так темные силы природы проникают в кровь человека — глубоко и быстро.

Доктор Йессегрим обладал основательными знаниями — он был химиком, и заработать себе на жизнь не было для него проблемой. В Америке такие люди быстро продвигаются, неудивительно, что и он вскоре нажил денег, даже разбогател.

Он поселился в Тампико в Мексике и заработал миллионы, наладив оживленную торговлю мескалем, наркотическим возбуждающим средством, которое он получал химическим способом.

Ему принадлежали многие квадратные мили земли вокруг Тампико, они были богаты нефтью, и это обещало увеличить его состояние до невообразимых размеров.

Но не к этому стремилось его сердце.

Новый год приходил в страну.

«Завтра наступит 1 января 1951 года, и у этих ленивых креолов опять появится повод напиваться и танцевать фанданго три выходных дня подряд», — думал доктор Йессегрим и смотрел со своего балкона на спокойное море.

И в Европе все будет не намного лучше. Сейчас в это время в Австрии уже выходят ежедневные газеты, которые в два раза толще обычных и в четыре раза глупее. Новый год, изображенный в виде голого мальчика, новые календари с висящими в воздухе женщинами и рогами изобилия, статистические диковинки:

«Во вторник днем в 11 часов 35 минут 16 секунд пройдет ровно 9 миллиардов секунд с того момента, как изобретатель двойной бухгалтерии закрыл глаза и отправился на вечный заслуженный отдых», и так далее.

Доктор Йессегрим еще долго сидел и всматривался в неподвижное море, так особенно мерцавшее в свете звезд.

Пока не пробило двенадцать.

Полночь!

Он вытащил часы и стал медленно заводить их, пока кончики пальцев не почувствовали сопротивление колесика.

Он надавил, потом сильнее… вот!

Тихий щелчок, пружина сломана, часы остановились.

Доктор Йессегрим насмешливо улыбнулся: «Вот так сверну я пружину и вам, мои дорогие, милые…»

Страшный взрыв испугал город. Он прогремел вдалеке, на юге, и капитаны говорили, что искать его причину надо рядом с большим мысом — примерно между Тампико и Вера-Круз.

Огня никто не видел, и маяки тоже не дали сигнала.

Гром? Сейчас? И среди ясного неба! Невозможно. Вероятно, землетрясение!

Все перекрестились, только трактирщики ругались на чем свет стоит, так как несколько посетителей бросились из кабаков и устремились на городские холмы, где стали рассказывать друг другу страшные истории.

Доктор Йессегрим не обращал на это никакого внимания, он вошел в свой кабинет, напевая что-то вроде: «Прощай, Тироль — земля моя…»

Он был в хорошем расположении духа и достал из ящика стола карту, повертел над ней циркулем, сравнил что-то в своей записной книжке и порадовался, что все совпало: до Омахи, может быть еще дальше на север, простиралась нефтяная область, теперь никаких сомнений в этом не было, а то, что нефть под землей должна образовывать целые моря, большие как Гудзонский залив, это он знал.

Он знал это, он это высчитал — целых двенадцать лет ушло на расчеты.

Вся Мексика, по его мнению, стояла на подземных пещерах, которые в большинстве своем, по крайней мере если они были заполнены нефтью, соединялись между собой.

Задачей всей его жизни постепенно стало взорвать имевшиеся перегородки. Долгие годы на него трудились десятки рабочих, а уж сколько денег он истратил!

Многие миллионы, заработанные на торговле мескалем, пошли на это.

А если бы он однажды наткнулся на нефтяной источник — все было бы кончено. Правительство, конечно, сразу бы обвинило его во взрывах, против которых оно и так всегда было настроено.

«Сегодня ночью должны пасть последние стены, отделяющие пещеры от моря — на мысе — и находящиеся севернее, у Сент-Луиса де Потоси».

Взрыв обеспечивали автоматические устройства.

Доктор Кунибальд Йессегрим взял пару тысячедолларовых купюр, которые остались у него, и поехал на вокзал. В четыре часа утра отходил скорый поезд до Нью-Йорка.

Что еще ему делать в Мексике?!

Точно, вот уже во всех газетах напечатали телеграмму, пришедшую из населенных пунктов на побережье Мексиканского залива, причем напечатали международным телеграфным кодом:

«Эфраим телячья почка ягодный отвар», что в переводе на обычный язык примерно означает: «Все море покрыто керосином, причина неизвестна, повсюду ужасный запах. Губернатор».

Янки это необыкновенно заинтересовало, ведь такое происшествие, несомненно, должно отразиться на состоянии биржи и ценах на нефть, недвижимость, инвестиции — это же полжизни!

Банкиры с Уолл-стрит, которых правительство спросило, вызовет ли происшедшее рост или падение котировок, пожали плечами и отказались отвечать, пока не станет известна причина феномена; ну а потом, если на бирже предпринять действия, противоположные тем, которые диктует здравый смысл, то можно заработать много денег.

В Европе эта новость не произвела особого впечатления — во-первых, люди были защищены льготным пошлинами, а во-вторых, как раз принимались новые законы. Уже вовсю снедрялся план так называемой трехлетней добровольной номерной обязанности; были отменены фамилии для лиц мужского пола — эти меры должны были возбудить любовь к отечеству и лучше приспособить души к военной службе.

Между тем нефть, в точности как рассчитал доктор Йессегрим, прилежно вытекала в море из подземных бассейнов Мексики и образовывала на поверхности воды сверкающий слой, пятно все больше расширялось и вскоре, подгоняемое Гольфстримом, могло разлиться по всему заливу.

Побережья опустели, население переезжало в глубь страны.

Жаль цветущие города!

При этом вид на море был изумительно красивый — необозримая поверхность, сверкающая и переливающаяся всеми цветами: красный, зеленый, фиолетовый и глубокий, глубокий черный, как фантазии сказочного мира звезд.

Нефть была гуще, чем обычный керосин, и, попав в соленую морскую воду, она никак не изменялась, только постепенно теряла запах.

Ученые полагали, что подробное исследование причин данного явления имеет высокую научную ценность, а поскольку доктор Йессегрим неспроста имел репутацию в стране — по крайней мере, как практик и знаток мексиканских нефтяных месторождений, то не замедлили выслушать и его мнение.

Оно было коротким и ясным, хотя не касалось темы с той стороны, с которой ожидалось:

«Если нефть будет вытекать и дальше в таком же объеме, то, по моим расчетам, через двадцать семь — двадцать девять недель ею будут покрыты все океаны Земли, и больше никогда не будет дождя, поскольку вода не сможет испаряться, — в лучшем случае дождь пойдет нефтяной».

Такое легкомысленное пророчество вызвало бурное неодобрение, но с каждым днем становилось все более вероятным, а потом стало ясно, что невидимые притоки вовсе не иссякали — наоборот, они, казалось, необычайно увеличивались. Все человечество охватил панический ужас.

Каждый час приходили новые сообщения из обсерваторий Америки и Европы, и даже Пражская обсерватория, которая до тех пор только и делала, что фотографировала Луну, начала постепенно обращать внимание на новые странные явления.

В Старом Свете вскоре уже никто не говорил о новом военном законопроекте, а его отец, заслуженный майор одной европейской армии Дрессель рыцарь фон Глупингер фон Цински цу Троттельгрюн и вовсе был всеми забыт.

Как всегда в смутные времена, когда в небе виден угрожающий знак беды, подали голос беспокойные умы, которые, будучи всегда недовольны настоящим, осмеливаются покушаться на древние уважаемые институты:

«Долой армию, которая ест, ест, ест наши деньги! Лучше стройте машины, ищите средство, чтобы спасти отчаявшееся человечество от проклятого керосина!»…

«Но это же абсолютно невозможно, — напоминали рассудительные люди, — нельзя же вдруг оставить без пропитания столько миллионов людей!»

«Почему без пропитания? Стоит только распустить рядовой состав — ведь каждый из них чему-то учился, пусть даже самому простому ремеслу» — таким был ответ.

«Ну да, хорошо — рядовой состав! Но как быть с огромным количеством офицеров?»

Это был, конечно, весомый аргумент.

Препирательства затянулись, ни одна из сторон не могла одержать верх, но однажды по кабелю пришла шифрованная депеша из Нью-Йорка:

«Дикобраз в огромных количествах воспаление брюшины Америка», что в переводе значит:

«Нефтяные источники постоянно увеличивают производительность, ситуация в высшей степени опасная. Немедленно телеграфируйте обратно: у вас вонь так же невыносима? Сердечный привет! Америка».

Это переходит все границы!

Один оратор, абсолютный фанатик, поднялся, могучий, как утес на пути прибоя, блистательный, и силой своих речей подтолкнул народ на поступки, в высшей степени необдуманные.

— Отпустите солдат по домам, не надо нам таких игр — офицеры тоже должны хоть раз оказаться полезными. Мы дадим новую форму, если это доставляет им столько радости, по мне так зеленую, как лягушка, в красный горошек. И послать их на берег моря, пусть собирают там керосин промокашками, пока человечество будет размышлять, как бороться с ужасной бедой.

Толпа восторженно аплодировала.

Возражения, что такие мероприятия неэффективны, что намного лучше бороться химическими средствами, не были услышаны.

— Знаем, все знаем, — говорили они. — Но куда же в таком случае деть множество лишних офицеров, а?

Внушение

Перевод Е. Ботовой

23 сентября

Ну вот. Готова моя система, и теперь никакой страх меня преследовать не будет.

Тайнопись никому не расшифровать. Хорошо, когда заранее все продумаешь и при этом располагаешь новейшими сведениями, относящимися к самым разным областям знаний. Это будет мой дневник; никто, кроме меня, не сможет его прочесть, значит, я могу без опасений записывать все, что считаю нужным, для самоконтроля. Просто спрятать — нет, этого недостаточно, все может открыться совершенно случайно.

На тайники-то как раз мало надежды. Насколько же реальная жизнь отличается от того, чему учат в детстве! Но я с течением лет научился смотреть в корень вещей и совершенно точно знаю, что нужно делать, чтобы в душе моей не проснулся даже отзвук страха.

Одни говорят, что совесть существует, другие говорят, — ее нет; для тех и других она повод для размышлений и споров. А истина-то лежит на поверхности: совесть есть — и ее нет, в зависимости от того, верят в нее или не верят. Если я верю в совесть, то я ее себе внушаю. Совершенно естественно.

Странно только, что, если я в нее верю, то совесть не только появляется, но и может совершенно независимо от меня воспротивиться моим желаниям и воле.

Воспротивиться! Странно! Значит, «я», которое я себе воображаю, восстает против того «я», с помощью которого я и создал его, и начинает играть совершенно самостоятельную роль.

Хотя, собственно, и с другими вещами то же самое. Например, у меня иногда сердце начинает биться учащенно, когда говорят об убийстве, а я ведь абсолютно уверен, что они никогда не выйдут на мой след. У меня ни тени страха нет в таких случаях — точно знаю, я ведь слежу за собой, вряд ли это могло бы ускользнуть от моего внимания; и все-таки сердце бьется учащенно.

Эта сказочка про совесть — вот уж действительно дьявольское наваждение, насланное проповедниками.

Интересно, кто первым запустил эту выдумку в мир? Преступник? Вряд ли! Или невиновный? Так сказать, тот, на чьей стороне правда? Да как бы он догадался, что за этим потянется?!

Есть только одно объяснение: какой-то старик припугнул этой сказкой детей. Потому что инстинктивно почувствовал, что скоро будет беззащитен перед нарождающейся брутальной силой молодости…

Помню, как я, уже большой мальчик, верил, что призраки убитых могут преследовать душегуба по пятам, являясь ему в ужасном обличье.

Душегуб! Как же хитро подобрано и устроено это слово. Душегуб! В нем слышится достаточно хрипящих звуков.

Наверное, буква «ш» вызывает это ужасное впечатление…

Как хитро обложили человека суггестиями!

Но я-то уже знаю способ выхолостить их. Я повторял это слово в тот вечер тысячи раз, пока оно не потеряло для меня весь свой ужас.

Теперь оно для меня такое же, как любое другое слово.

Вполне могу себе представить, что какого-нибудь необразованного убийцу навязчивая идея о преследующих его мертвецах может свести с ума, но только если он не умеет мыслить, взвешивать, продумывать ситуацию наперед. Кто из ныне живущих привык хладнокровно встречать гаснущий взор, полный смертельного ужаса, не получая от этого зрелища страшных пробоин в душе, или способен задушить проклятия, клокочущие в глотке жертвы, не испытывая все-таки тайного страха перед ними. Неудивительно, что такая картина может ожить и породить в душе что-то вроде совести, которая в конце концов и приводит к гибели.

Что касается меня, должен сказать, что я действовал просто гениально!

Отравить одного за другим двух человек и замести все следы — тут, конечно, много ума не надо; но вот чувство вины, задушить в зародыше собственное чувство вины, это… Это удалось, кажется, мне одному…

Да, если бы существовал на земле такой несчастный, который бы знал абсолютно все, — вот ему было бы трудно защититься от самого себя! Я, однако, мудро воспользовался своим незнанием и выбрал яд, действие которого мне абсолютно неизвестно и должно остаться таковым: морфий, стрихнин, цианистый калий, — их действие мне известно, или я могу его себе представить: скрюченные пальцы, судороги, внезапное падение, пена на губах. Но курарин! Я понятия не имею, как выглядит агония, вызываемая этим ядом, и каким образом я составил бы понятие об этом?! Читать об этом мне и в голову не придет, а случайно или невольно услышать об этом — исключено. Да кто вообще знает такое название — курарин?!

Итак! Если я не могу представить себе последние минуты моих жертв — что за дурацкое слово, — то как они могут меня преследовать? А если они мне приснятся, то, проснувшись, я всегда смогу доказать себе несостоятельность такой суггестии. Какая суггестия оказалась бы сильней такого доказательства!

26 сентября

Странно, но как раз сегодня ночью мне приснилось, что оба мертвеца идут за мной, один справа, другой слева. Вероятно, это оттого, что я вчера записал свою мысль о сновидениях?!

Теперь есть только два способа преградить путь этим снам: или все время заставлять себя смотреть их, чтобы выработать привычку, как было с этим нелепым словом «душегуб», или же, во-вторых, вырвать с корнем всякое воспоминание о них.

Выбрать первое? Хм… Сон был слишком отвратительный… Выберу способ номер два.

Итак: «Я не буду больше думать об этом! Не буду! Я не буду, не буду, не буду больше думать об этом! Слышишь, ты!..

Ты не смеешь больше думать об этом!»

Собственно, если разобраться, такая форма: «Ты не смеешь и так далее» — выбрана мной необдуманно, нельзя обращаться к себе на «ты» — посредством этого мы расщепляем, так сказать, свое «я» на «я» и «ты», и со временем это может привести к фатальным последствиям!

5 октября

Если бы я не изучил столь досконально сущность суггестии, то очень сильно бы теперь нервничал: сегодня была восьмая по счету ночь, в течение которых я вижу один и тот же сон. Все время эти двое идут за мной по пятам. Сегодня вечером пройдусь и, пожалуй, выпью рюмочку-другую.

Сходить бы в театр — но, как нарочно, сегодня дают «Макбета».

7 октября

Век живи, век учись. Теперь я знаю, почему так долго должен был смотреть эти сны. Парацельс же ясно сказал: чтобы постоянно видеть яркие сны, достаточно один-два раза записать их. В будущем эта оплошность не повторится. Интересно, имеют ли об этом понятие нынешние господа ученые? Вот высмеивать Парацельса — это они могут.

13 октября

Сегодня надо точно описать то, что произошло, иначе мои воспоминания обрастут подробностями, которых вовсе не было.

С недавних пор у меня появилось такое чувство — от снов я, слава Богу, избавился, — как будто кто-то все время идет за мной слева.

Можно, конечно, обернуться, удостовериться в обмане чувств, но это было бы большой ошибкой… Потому что тем самым я бы невольно подтвердил себе, что существование чего-то подобного в реальности возможно.

Так продолжалось несколько дней. Я все время был настороже.

И вот сажусь сегодня завтракать, и снова появляется это тягостное чувство, и вдруг я слышу позади себя треск. И прежде чем я успел сообразить, что делать, на меня накатил ужас и я обернулся. В течение нескольких секунд я в состоянии бодрствования отчетливо видел покойного Рихарда Эрбена, очень печального, — потом фантом юркнул за мою спину, но все-таки не спрятался совсем: если я как следует выпрямлюсь и сильно скошу глаза влево, то вижу его контуры, только краем глаза, но если поверну голову, он отодвигается на то же расстояние.

Мне совершенно ясно, это старуха служанка чем-то брякнула в коридоре, она ни минуты не посидит спокойно и вечно толчется у моей двери.

С сегодняшнего дня ей позволено заходить в квартиру только в мое отсутствие. Я вообще не желаю никого видеть.

У меня просто волосы дыбом встали! Думаю, оттого, что кожа обладает способностью стягиваться.

А призрак? Первоначальные ощущения были навеяны виденными снами — это же так естественно; а то, что он стал видимым, обусловлено, в свою очередь, внезапным испугом. Испуг… страх, ненависть, любовь — это те силы, что расщепляют наше «я» и потому могут сделать видимыми наши мысли, даже не отчетливые, так что они отражаются в нашем восприятии, как в зеркале.

Придется теперь некоторое время посидеть дома и хорошенько понаблюдать за собой, потому что так дальше дело не пойдет.

Неприятно и то, что вся история случилась как раз тринадцатого числа. Надо было мне с самого начала энергично бороться с этим суеверием, засевшим, очевидно, и у меня в голове. Кстати, что такого особенного в этом незначительном обстоятельстве?

20 октября

Больше всего мне хочется собрать чемоданы и уехать в другой город.

Опять старуха ошивается у двери.

Опять тот же звук — теперь справа от меня.

Та же самая история, что на прошлой неделе. Теперь справа я вижу своего отравленного дядю, а если я опускаю подбородок на грудь и как бы кошусь себе за плечи, — то вижу обоих, слева и справа. Ноги их не видны. Между прочим, призрак Рихарда Эрбена проступил, кажется, более отчетливо и переместился ближе ко мне. Старуху надо гнать из дома — она мне кажется все более подозрительной, но недельку я еще поулыбаюсь ей, чтобы она чего не подумала.

И с переездом не надо торопиться, это всем бросится в глаза, осторожность никогда не помешает.

Завтра я еще поупражняюсь со словом «душегуб» пару часов — оно снова неприятно на меня действует. Надо опять привыкнуть к его звучанию…

Я сделал сегодня странное открытие: понаблюдал себя в зеркале и увидел, что при ходьбе опираюсь теперь больше на носок, отчего немного покачиваюсь. Выражение «твердая поступь», кажется, имеет глубокий, сокровенный смысл, и вообще, в словах, мне кажется, скрыта некая психологическая тайна. Буду следить за тем, чтобы ступать на пятку.

Господи, если бы только ночью не забывать половину того, что я решил днем. Чисто, как будто сон все стер.

1 ноября

Прошлый раз я специально ничего не написал о втором призраке, и все-таки он не исчезает. Ужасно, как ужасно… Неужели сопротивление невозможно?

Ведь я однажды совершенно четко обозначил два способа вызволить себя из сферы этих видений. Ведь я решил избрать второй путь и все-таки все время иду первым!

Я что же, был тогда не в себе?

Являются ли эти призраки моим расщепленным «я» или ведут независимое существование?

Нет, нет! Ведь тогда я подпитывал бы их собственной жизнью! Значит, они действительно существуют! Ужасно! Но нет, ведь я их только рассматриваю как самостоятельные существа, а то, что рассматриваешь как реальность, и является… и является… Господи, будь милостив ко мне, я пишу не так, как всегда! Я пишу, как будто мне диктуют…

Это, наверное, из-за тайнописи, мне ее всегда надо сперва перевести, чтобы потом спокойно читать.

Завтра перепишу всю тетрадь. Господи, охрани меня в эту долгую ночь.

10 ноября

Они настоящие, во сне они рассказали мне о своей агонии. Господи Иисусе, спаси и сохрани, ох… Господи, Господи… Они хотят удушить меня! Я потом прочитал: они рассказали правду — курарин так и действует, точно так.

Откуда бы им это знать, если бы они были ненастоящие?..

… … …

Отче наш! Почему Ты никогда не говорил мне, что есть жизнь после смерти? Я бы никогда не убил.

Почему Ты не явился мне в детстве?

Я опять пишу, будто под диктовку — против своей воли.

12 ноября

Теперь мне снова все ясно, после того как я переписал всю тетрадь. Я болен. Помочь мне могут только хладнокровие и знание.

Назавтра я пригласил к себе доктора Веттерштранда, он должен сказать мне, где я ошибся. Расскажу ему все, до мельчайших подробностей, он спокойно выслушает меня и откроет мне о суггестии то, чего я еще не знаю.

Он не поверит сразу, что я действительно мог убить, — подумает, я просто сумасшедший.

А чтобы он и дома больше об этом не думал, об этом я позабочусь:

Бокальчик вина!!!

13 ноября

«Болен»

Перевод М. Кореневой

В общей комнате санатория, как всегда, было людно. Все тихо сидели и ожидали выздоровления.

Никто ни с кем не разговаривал — оттого что никому не хотелось выслушивать чужие истории болезни или жалобы на то, как здесь лечат.

Было невыразимо тоскливо и скучно, и от пошлых немецких изречений, написанных черными блестящими буквами на белом картоне, просто тошнило. Против меня за столом сидел маленький мальчик, на которого невольно все время падал мой взгляд, мне некуда было деться от него, потому что я и так сидел неудобно.

Безвкусно одетый, узколобый, он сидел с бесконечно тупым видом. На манжеты бархатной курточки и низ панталон матушка нашила ему кружева.

Время давило на нас тяжким грузом, оно присосалось к нам, как полип.

Я бы нисколько не удивился, если бы все эти люди, как один, вскочили бы безо всякого, что называется, на то повода и с диким криком разнесли здесь все в щепки — столы, окна, лампы — в приступе бешенства.

Почему я сам этого не делал, оставалось для меня загадкой. Наверное, просто боялся, что другие не успеют сразу присоединиться ко мне и тогда мне придется пристыженно вернуться на свое место.

Я снова посмотрел на белые кружева, и тяжелая, мучительная тоска с новой силой подступила ко мне; у меня было такое чувство, будто в горле застрял огромный серый каучуковый шар, который постепенно становился все больше и больше, подбираясь к самому мозгу.

В такие минуты тоскливого одиночества сама мысль о том, чтобы что-нибудь изменить, превращается почему-то в невыносимую муку.

Мальчик укладывал в коробку костяшки домино, время от времени он лихорадочно вытряхивал их на стол и принимался укладывать заново. На этот раз у него не осталось ни одной костяшки, и, хотя он вроде бы все уложил, в коробке все равно еще было пустое место, не хватало целого ряда. Не зная, что делать, он уцепился за мать и принялся отчаянно теребить ее, чтобы показать эту явную асимметрию. Единственное, что он мог выдавить из себя при этом, было слово «мама».

Матушка в это время беседовала со своей соседкой о прислуге и прочих не менее важных вещах, которые волнуют женское сердце. Оторвавшись от беседы, она посмотрела на коробку тусклым взглядом — такой бывает у деревянных лошадок.

— Сложи поперек, — сказала она.

Луч надежды мелькнул в глазах мальчика, и он снова с невероятным усердием принялся за работу.

И снова прошла вечность.

Рядом со мною зашуршала газета.

Снова мне попались на глаза мудрые изречения, и я почувствовал, что скоро сойду с ума.

Вот! Вот, наконец! — это чувство пришло откуда-то извне, оно навалилось на меня сверху, как палач.

Я уставился на мальчика — это шло от него. Коробка теперь была полной, но одна костяшка не влезла!

Мальчик едва не стянул мать со стула. Она закончила свою беседу о прислуге, встала и сказала:

— Все, теперь пора в постель, ты уже и так долго играл.

Мальчик не произнес ни единого звука, он просто стоял и озирался по сторонам с безумным взором — такого неистового отчаяния я еще никогда в жизни не видел.

Я не мог спокойно сидеть в своем кресле, я сжал кулаки — на меня тоже что-то накатило.

Они вышли, и я заметил, что на улице начался дождь. Не знаю, сколько еще времени я так просидел. Я погрузился в воспоминания о самых мрачных событиях в моей жизни — они уставились друг на друга расширенными зрачками, как точечки на белых костяшках домино, словно искали что-то неясное и смутное, а я хотел уложить их в зеленый гробик памяти, но всякий раз их оказывалось либо слишком много, либо слишком мало.

Шум в ушах

Перевод Г. Снежинской

На Малой Стране есть старый дом, где живут одни недовольные жизнью люди. На всякого, кто сюда войдет, нападает мучительное недовольство. Здание угрюмое, по брюхо ушедшее в землю.

В подвале на полу лежит железная плита — если поднять ее, увидишь узкую черную шахту с осклизлыми холодными стенами, уходящими далеко в глубь земли.

Уже многие опускали в шахту факелы на веревке. Глубоко вниз, в самую тьму, и свет становился все слабее, тусклее, потом он гас, и говорили: там нет воздуха.

И потому никто не знает, куда ведет эта шахта.

Но тот, у кого взгляд ясен, видит и без света, видит во мраке, когда другие спят.

Когда люди покоряются ночи и сознание покидает их, алчные души отрываются от маятника сердца, зеленоватые в сумраке, со смутными очертаниями, мерзкие, ибо нет любви в сердцах человеческих.

Люди устали до изнеможения после дневных трудов, которые зовут они своим долгом; сон им нужен, чтобы набраться новых сил и назавтра, при свете дня, вновь разрушать счастье своих собратьев, замышлять все новые убийства.

Они засыпают и храпят во сне.

И тогда их алчные тени сквозь щели в дверях и стенах ускользают на волю — в чуткую к шорохам ночь, и спящие звери скулят во сне, чуя своих палачей.

Тени бесшумно крадутся к старому мрачному дому, проникают в затхлый подвал с тяжелой железной плитой. Железо невесомо, когда его поднимают бесплотные руки. Глубоко внизу шахта становится шире — там призраки собираются вместе. Они не здороваются и ни о чем друг друга не спрашивают — здесь каждый сам по себе.

Посреди зала бешено кружится со свистом и скрежетом точильный круг из серого камня. Дьявол закалил его в огне ненависти тысячи лет назад, задолго до того, как появилась Прага.

На точильном камне, со свистом рассекающем воздух, алчные призраки точат когти, ибо днем затупили их люди.

Искры летят от ониксовых когтей вожделения, от стальных крючьев алчности.

И когти становятся острыми как нож, ибо дьяволу нужно, чтоб наносились все новые раны.

Когда человек распрямляет пальцы во сне, призрак его спешит вернуться в человеческое тело: когти не должны распрямиться, чтобы человек не смог сложить руки для молитвы.

Точильный камень Сатаны все кружится… непрестанно… день и ночь…

Он будет кружится, пока не остановится Время и не распадется Пространство.

Если заткнуть уши, можно услышать в себе этот свист.

Ужас

Перевод И. Стребловой

Гремят ключи, партия заключенных выходит на тюремный двор. Пробило двенадцать, и им положено ходить по кру-iy и дышать воздухом, шагая попарно в затылок друг другу.

Двор вымощен камнем. Только посредине могильными холмиками зеленеет несколько пятнышек темной травы. Четыре чахлых деревца да печальный куст бирючины.

Вокруг желтые старые стены с мелкими зарешеченными тюремными оконцами.

Заключенные в серых тюремных робах почти не разговаривают, они так и ходят по кругу, в затылок друг другу. Почти все нездоровы: цинга, распухшие суставы. Лица серые, как оконная замазка, потухшие глаза. Арестанты уныло бредут, держа строевой шаг.

Надзиратель в фуражке и при сабле стоит в дверях и глядит в пространство.

Под самыми стенами — полоска голой земли. Здесь ничего не растет, сквозь каменную кладку сочится горе.

— Лукавски только что был у председателя, — вполголоса сообщает кто-то из окна камеры. Шагающий строй не останавливается.

— А что там у него? — спрашивает один новичок у соседа.

— Лукавски осужден за убийство к казни через повешение, а сегодня вроде бы должно было решиться, будет приговор утвержден или нет. Его вызвали к председателю, и тот сообщил ему, что приговор утвердили. Лукавски ни словечка не сказал, только зашатался. Зато как вышел, заскрипел зубами и забился в припадке. Надзиратели надели на него смирительную рубаху и ремнями привязали к скамейке, так что до утра он не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой. Перед ним поставили распятие.

Все это заключенные услышали урывками от того же заключенного, проходя мимо его окна.

— Он в двадцать пятом номере, — сообщил один из старожилов тюрьмы.

Все взоры обратились к номеру двадцать пять.

Надзиратель скучает у ворот, машинально он отбрасывает носком сапога сухую хлебную корку, валяющуюся на дороге.

В узких коридорах старого тюремного здания одна подле другой теснятся двери камер — низкие дубовые двери, прочно вставленные в толстые стены, уснащенные крепкими замками и запорами. На каждой двери есть зарешеченное квадратное оконце в одну пядь шириной. Через эти отверстия и прилетела последняя новость, и пошла гулять из уст в уста, от оконца к оконцу:

— Завтра утром его казнят!

В коридорах и во всех помещениях здания царит тишина, но все же там бродит какой-то шорох. Совсем тихо, неуловимо для слуха, а чувствуется. Этот шорох проникает сквозь каменные стены, носится в воздухе, как мошкара. Это шуршит жизнь — пленная жизнь, жизнь, заключенная в тюрьму!

У главного входа в вестибюле стоит в самой кромешной тьме старый сундук.

Медленно, беззвучно приподнимается крышка. И тут словно по всему зданию пробежало дуновение смертного страха. У заключенных слова замирают на языке. Все разом стихло, только слышно, как бьется сердце и как звенит в ушах.

Деревья и кусты оцепенели, ни один листок не шелохнется, и только осенние ветки растопырились в мглистом воздухе, не зная, за что ухватиться. Кажется, будто они еще больше потемнели.

Партия заключенных как по команде остановилась: чу, кажется, послышался крик?

Из старого сундука медленно выползает омерзительная гадина — громадная пиявка. Темно-желтая с черными пятнами, она, изгибаясь и вытягиваясь на присоске, медленно поползла мимо камер по коридору. Утолщаясь и утончаясь, она движется вперед, ощупью разыскивая что-то. На ее голове пучком сидят пять вытаращенных, голых и неподвижных глазных яблок. Это — ужас.

Ужас подкрадывается к осужденным и выпивает их кровушку, присосавшись под самым горлом к тому месту, где проходит большая жила, по которой течет жизнь от сердца к мозгу, обвивается склизкими кольцами вокруг теплого человеческого тела.

Вот она добралась до камеры, в которой заперт убийца.

Жуткий вопль, беспрерывный, звучащий протяжно на одной нескончаемой ноте, доносится до людей на дворе. Надзиратель у дверного косяка вздрагивает и рывком распахивает обе створки дверей.

— Все наверх, по камерам! — орет он, и заключенные бегут мимо него, не поднимая глаз, по каменным ступеням. Только громко топают ноги в тяжелых, неуклюжих башмаках. Протопали, и снова все смолкло.

Порыв ветра пронесся по опустелому двору, сорвал со скрежетом ставни на чердачном окошке, так что сброшенные обломки с деревянным стуком разлетелись по мостовой.

Осужденный может пошевелить только головой. Перед собой он видит белые от известки стены тюремной камеры. Нигде ни щелочки. Завтра в семь утра за ним придут. Осталось еще восемнадцать часов. Еще семь часов, и наступит ночь. Скоро наступит зима, потом весна и жаркое лето. Тогда он встанет спозаранку, на самом рассвете, и выйдет на дорогу, и увидит тележку молочника и запряженную в нее собаку… Воля-вольная! Делай что хочешь!

И тут ему опять стиснуло горло: хотя бы пошевелиться! Проклятье, проклятье! Хотя бы колотить кулаками по стене! Вырваться! Все разломать и разорвать зубами ремни! Он не хочет сейчас умирать… Не хочет… Не хочет! Пусть бы тогда и повесили, когда он убил человека — старика, который и без того одной ногой был в могиле. Сейчас он бы этого не сделал! Адвокат про это ничего не сказал. Ну почему он сам не крикнул этого присяжным?! Они бы вынесли другое решение. Надо сейчас сказать это председателю. Пускай надзиратель отведет его к нему. Скорее! Утром будет поздно, тогда председатель будет в мундире и к нему уже не подступишься. Тогда уже будет поздно, когда столько полицейских поднято на ноги, их уже просто так не пошлешь обратно. Председатель на это не пойдет!

Палач надевает ему на шею петлю, у него карие глаза, он так и следит, чтобы ты рот не открывал. Вот дернуло, все завертелось… Стойте! Погодите! Мне надо еще сказать! Это важно!

Неужели надзиратель не придет еще раз, чтобы отвязать его от скамейки? Нельзя же так пролежать все восемнадцать часов! Конечно, нельзя! Еще должен прийти священник, чтобы его исповедать. Так пишут в книгах. Это положено по закону… Он уже ни во что не верит, но все равно будет требовать, он имеет право… А как тот придет, он размозжит голову подлому попу вон той глиняной кружкой… Язык совсем сухой… Воды хочется… Жажда замучила… Господи Боже мой! Да что же они пить-то не дают! Он будет жаловаться инспектору, когда придут с проверкой на той неделе. Он ему покажет, подлецу надзирателю, псу поганому! Он будет орать, пока они не придут и не развяжут его, орать все громче и громче, пока стены не рухнут. И окажется, что он лежит высоко-высоко, под открытым небом, так высоко, что им ни за что его не найти, когда начнут ходить и искать… Наверное, он откуда-то упал, так ему вдруг показалось, дернуло вдруг так, что рывок сотряс все тело.

Неужто он спал? Кругом сумерки.

Он потянулся было, чтобы дотронуться до своей головы — нет, руки связаны!.. С высоты старой башни бухнул колокол: раз, два… Господи, да который же это час? Шесть. Господи помилуй, осталось только тринадцать часов, пока есть еще чем дышать. Тогда его казнят, повесят и не помилуют. От озноба он застучал зубами. А на сердце так и сосет, а что сосет, ему не видать. И тут черная тьма затопила мозг. Он кричит и сам себя не слышит, все в нем кричит — руки, грудь, ноги, все тело, не переставая, без передышки…

К отворенному окну служебного кабинета, единственному, на котором нет решетки, подходит старик с белой бородой и жестким, мрачным лицом и смотрит вниз на двор. Крик раздражает его, он хмурит лоб и, бормоча что-то, захлопывает раму.

По небу полосами мчатся тучи, их концы загибаются крючками… Рваные иероглифы, похожие на древние, выцветшие письмена: «Не судите, да не судимы будете!»{110}

G. M

Перевод Г. Снежинской

— Макинтош вернулся, этот паршивец!

Весть облетела город, точно огонь. Джорджа Макинтоша, переселившегося в Америку немца, который распростился со всеми пять лет назад, здесь отлично помнили, да и невозможно было забыть его выходки, его смуглое, резко очерченное лицо. Итак, нынче он опять объявился на Грабене{111}.

— Да что же ему теперь-то от нас надо?!

Тогда, пять лет назад, его медленно, но верно выживали из города, уж тут все постарались, кто с улыбкой, якобы доброжелательной, кто — интригами и лживыми сплетнями, но все, пустив в ход — осторожно, с оглядкой, — клевету. И все эти мелкие пакости в итоге оказались колоссальной подлостью, которая любого другого наверняка бы раздавила, но Макинтош только хлопнул дверью — уехал.

Профиль у Макинтоша был что твой нож для разрезания бумаги, а ноги длиннющие. Уже это отталкивало людей, и более всего — осуждавших расовые теории.

Ненавидели его люто, а он — нет чтобы смягчить злобу, приспособившись к расхожим взглядам, он вечно держался наособицу и чуть ли не каждый час потчевал публику чем-нибудь новеньким. То гипноз, то спиритизм с хиромантией, а однажды угостил их новым истолкованием «Гамлета» в духе символизма. Естественно, добрых обывателей это привело в ярость, и пуще всего нарождавшихся гениев, скажем, господина Тевингера, газетчика, ведь он только-только издал книгу, озаглавленную «Мои воззрения на Шекспира».

И вот этот-то сучок в глазу вернулся! И поселился со своим слугой-индийцем в гостинице «Красное солнышко».

— Конечно, лишь временно? — спросил его один из старых знакомых.

— Разумеется. В собственный дом я въеду только пятнадцатого августа. Я, видите ли, приобрел дом на Фердинанд-штрассе.

Физиономия города порядком вытянулась. Дом на Фердинанд-штрассе? Откуда у проходимца деньги?

Да еще слуга-индус… Ну ладно, посмотрим, надолго ли его хватит!

А Макинтош, конечно же, снова кое-что выдумал — электрическую машину, которая позволяла учуять в земных недрах не что-нибудь, а золотые жилы. Вроде научно обоснованной, вполне современной рамки лозоходца.

Естественно, большая часть горожан этим слухам не поверила.

Была бы вещь стоящая, так до нее уж давным-давно додумались бы!

Но никак нельзя было отрицать, что за пять лет американец неимоверно разбогател. Во всяком случае, так заявили — твердо и непреклонно — служащие сыскного бюро «Пронюхаль и Крышка».

И верно: не проходило недели, чтобы Макинтош не купил новый дом. Причем покупал дома ну просто где попало — один у Фруктового рынка, другой на Херренгассе, но все в центре города.

Господи помилуй, уж не в бургомистры ли метит?

Все ломали себе головы, но впустую.

— А визитную карточку его видели? Нет, вы только полюбуйтесь, это же верх наглости — инициалы и больше ничего, даже имя не написано! Имя ему, представьте, не требуется, раз, дескать, деньги есть. Каково?

Макинтош поехал в Вену и, говорят, встречался там со многими парламентскими, те вокруг него так и вились с утра до ночи.

И какие такие у них дела, совершенно не удавалось разузнать, но, несомненно, Макинтош приложил руку к новому законопроекту насчет бурения в черте города.

В газетах каждый день писали о новом законопроекте. — шли дебаты, и, похоже, все шло к тому, что закон скоро будет-таки принят, а значит, разрешат бурить — разумеется, только в особых, чрезвычайных случаях! — не то что в городской черте, а даже в центре.

Странная история, и всеобщий приговор гласил: наверняка не обошлось тут без профсоюза угольщиков.

Сам Макинтош, судачили горожане, не слишком этими делами интересовался, скорей всего его просто выдвинула какая-то группа…

Кстати, скоро он вернулся из Вены, и, говорят, в превосходнейшем настроении. Таким приветливым его вообще никто еще не видал.

— Да ведь дела-то у него идут блестяще — только вчера опять приобрел недвижимость, это уже тринадцатая, — высказался в казино, за столиком, где обычно собирались чиновники, старший ревизор ведомства земельного регистра. — Вы этот дом знаете, угловой, он еще называется «У сомнительной девицы», а наискосок напротив — «Три непрошибаемых простофили», там еще городская комиссия контроля заседает, та, что местными водоемами занимается.

— Погодите, этот парень еще свернет себе шею на спекуляциях, — заметил советник по строительству. — А знаете ли, господа, какое заявление он нам опять подал? Хочет снести три из недавно приобретенных домов. Те, что на Перл-гассе. И четвертый — справа от Пороховой башни и Нумеро конскрипционис… Планы нового строительства уже утверждены.

Все рты поразевали.

По улицам гонялся осенний ветер — природа хочет вволю надышаться, перед тем как улечься спать.

Небо синее, холодное, а облака такие толстощекие и вдохновенные, словно добрый Господь Бог повелел нарисовать их мастеру Вильгельму Шульцу{112}.

Ах как прекрасен и чист был бы город, если бы противный американец в своей безумной жажде разрушения не наводнил прозрачный воздух мелкой строительной пылью. И как это разрешают у нас подобное безобразие?

Снес три дома — ладно, куда ни шло, но чтобы разом все тринадцать — это же ни в одни ворота!..

И так все кашляют, а уж глаза щиплет от проклятой кирпичной пыли, просто не передать!

Не иначе, построит он нам что-нибудь совершенно несуразное. Сецессион{113}, разумеется. Готов пари держать. Так говорили в городе.

— Нет, наверное, вы все-таки ослышались, господин Шебор! Что? Как это — вообще ничего не собирается строить? Да что он, спятил, что ли? Для чего было представлять властям планы строительства?

— А чтобы получить разрешение на снос.

— ???

— Господа, вы уже слышали последнюю новость? — Аспирант Выскочиль, специалист по строительству дворцов, едва перевел дух. — В городе золото! Да-да, золото! Может, прямо здесь, у нас под ногами!

Весь Грабен сбежался.

— Кто тут сказал «золото»? — закричал коммерции советник Левенштайн.

— Мистер Макинтош, кажется, обнаружил золотоносную породу в почве, когда снес дом на Перл-гассе, — подтвердил чиновник горного ведомства. — Уже и телеграмму послали — комиссия из Вены прибудет.

Прошло два-три дня, и Макинтош стал самым уважаемым человеком в городе. В каждой лавке висела его фотография — острый профиль и ехидная улыбочка на тонких губах.

Газеты писали о его ¿кизни, спортивные обозреватели откуда-то разузнали, сколько он весит да какой у него объем груди, бицепсов и даже вместимость легких.

Получить у него интервью? Не было ничего проще.

Он опять поселился в отеле «Красное солнышко», всех принимал, всем предлагал великолепные сигары и с восхитительной любезностью рассказывал о том, как однажды ему пришло в голову снести свои дома и поискать на земельных участках золото.

Пустив в ход машину, которая по колебаниям электрического напряжения определяла, есть в земле золото или нет — а машину эту сам Макинтош изобрел, — он ночью тщательно обследовал не только подвалы своих домов, но и всех соседних, куда сумел пробраться тайком.

— Смотрите! Вот официальные отчеты горного департамента и заключение выдающегося эксперта, профессора Перпендикуля из Вены. Он, кстати, мой старый друг.

И правда — черным по белому там значилось, да еще было официально заверено печатью, что на всех тринадцати участках, которые приобрел Джордж Макинтош, американец, обнаружено золото. Вернее, известная его разновидность — золотой песок. Причем в таких количествах, что в более глубоких слоях почвы можно с уверенностью предполагать наличие колоссальных залежей драгоценного металла. Такие месторождения до сих пор были известны только в Америке и Азии, но вполне можно согласиться с мистером Макинтошем, а он говорит, что у нас в земле, очевидно, проходит русло доисторической реки. Рентабельность предприятия, конечно, не рассчитаешь с точностью до последнего гроша, но в том, что речь идет о месторождении первой величины, может быть, даже уникальном, — в этом нет никаких сомнений.

Особенно интересна была нарисованная американцем карта с обозначением предположительного хода золотой жилы. Экспертная комиссия единодушно этот план одобрила. На нем было видно, что бывшее речное русло начинается возле одного из домов американца, потом затейливо петляет под соседними домами, а заканчивается у углового дома Макинтоша на Цельтнер-гассе, тут оно исчезает.

Объяснение, что жила проходит именно тут и нигде больше, было таким простым и ясным, что убедило всех, даже тех, кто не хотел верить в великие возможности электрического металлоискателя.

Какая удача, что новый закон о бурении уже вступил в силу!

Ах как предусмотрительно и без лишнего шума американец все, ну просто все предвидел!

Хозяев домов, под фундаментами которых, оказывается, лежали сокровища, распирало от важности, целыми днями они сидели в кафе и не могли нахвалиться на своего находчивого соседушку, которого раньше кое-кто безосновательно, подло поносил!

— Тьфу на них, очернителей человеческого достоинства!

Каждый вечер господа домовладельцы устраивали долгие собрания и консультировались с адвокатом — из спешно созванного небольшого комитета — о том, как лучше действовать.

— Очень просто! Делайте все, как мистер Макинтош, — посоветовал юрист. — Подавайте властям какие-нибудь планы застройки, раз уж по закону положено, и сносите, сносите, сносите! Чем скорей доберетесь до почвы, тем лучше. А по-другому, без сноса, и не получится, копать землю в подвалах бесполезно и, кстати, запрещено согласно параграфу сорок семь «а» подраздела «у» дробь двадцать три римское.

Итак, началось.

Какой-то иностранец, всезнайка-инженер предложил сперва проверить, не подбросил ли Макинтош тайком золотого песка туда, где его нашел, не одурачил ли комиссию, — его подняли на смех.

На улицах грохот и треск, сверху падают балки, рабочие орут, тарахтят повозки со щебнем, да еще этот чертов ветер поднимает густые клубы пыли. Спятить можно.

У всех в городе конъюнктивит, приемные окулистов переполнены, яблоку некуда упасть, столько там пациентов, брошюру профессора Писучего «О неблагоприятном влиянии современного строительства на состояние роговицы» расхватали за считанные дни.

Положение ухудшалось.

Транспорт не ходил. Гостиницу «Красное солнышко» осаждала толпа народу, всем надо было поговорить с американцем, спросить, не думает ли он, что под другими зданиями тоже проходит золотая жила, а не только под теми, которые обозначены на его карте.

В городе появились военные патрули, на всех углах расклеили объявления властей: впредь до особого распоряжения министерства сносить дома строго запрещается. Полицейские ходили вооруженными, да что толку!

Пронеслась весть об ужасных случаях помешательства — некая вдова где-то в пригороде ночью, в одной рубашке залезла на крышу дома и принялась бросать вниз черепицу, оглашая воздух пронзительным визгом. Молодые мамаши точно пьяные шатались по улицам, забыв о бедных детках, которые изнывали от жажды в заброшенных квартирах.

Над городом повисла темная пелена, словно над ним простер свои крылья гигантский нетопырь — демон золота.

И вот настал долгожданный день. Импозантные строения исчезли без следа, словно сметенные могучим ураганом, На смену строительным рабочим явилась армия горняков.

Застучали кирки и заступы.

Золота — ни грамма! Наверное, залегает глубже, чем думали…

И тут в газетах появилось странное, громадных размеров, объявление:

«Джордж Макинтош — своим дорогим знакомым и искренне любимому городу.

Обстоятельства вынуждают меня навсегда проститься с вами.

Мой прощальный подарок городу — большой воздушный шар. Сегодня после обеда он в первый раз поднимется над площадью Йозефсплац. Подниматься разрешается бесплатно. Посетить каждого из моих знакомых и попрощаться было затруднительно, поэтому я оставляю городу одну большую визитную карточку».

— Выходит, все-таки сумасшедший!

— Оставляю городу визитную карточку?.. Сущая ерунда!

— Да что все это вообще значит? Вы что-нибудь понимаете? — Горожане терялись в догадках.

Фотограф Молох — вот кто в конце концов внес ясность в эту историю. Он поднялся на воздушном шаре над городом и с высоты птичьего полета обозрел картину разрушений.

Сделанную фотографию он повесил в витрине своего ателье, и вскоре перед ней столпился народ — всем хотелось посмотреть.

Что же они увидели?

Посреди темного моря крыш зияли светлые участки, на которых были снесены дома, они составляли угловатые буквы: G. М.

Инициалы американца!

Многих домовладельцев хватил удар, и только старик Шлюссельбайн, коммерции советник, сохранил невозмутимую мину. Его дом все равно шел на снос. Старик сердито протер воспаленные глаза и проворчал:

— Я же всегда говорил, от этого Макинтоша нельзя ожидать чего-то серьезного.

Голем

Роман

Перевод Д. Выгодского

I. Сон

Лунный свет падает на край моей постели и лежит там большой сияющей плоской плитой.

Когда лик полной луны начинает ущербляться и правая его сторона идет на убыль — точно лицо, приближающееся к старости, сперва покрывается морщинами и начинает худеть, — в такие часы мной овладевает тяжелое и мучительное беспокойство.

Я не сплю и не бодрствую, и в полусне в моем сознании смешивается пережитое с прочитанным и слышанным, словно стекаются струи разной окраски и ясности.

Перед сном я читал о жизни Будды Готамы, и теперь на тысячу ладов проносятся в моем сознании, постоянно возвращаясь к началу, следующие слова:

«Ворона слетела к камню, который походил на кусок сала, и думала: здесь что-то вкусное. Но не найдя ничего вкусного, она отлетела прочь. Подобно вороне, спустившейся к камню, покидаем мы — ищущие — аскета Готаму, потеряв вкус к нему».

И образ камня, походившего на кусок сала, вырастает в моем мозгу неимоверно.

Я ступаю по руслу высохшей реки и собираю гладкие камешки.

Серо-синие камни с выкрапленной поблескивающей пылью, над которыми я размышляю и размышляю и все-таки не знаю, что с ними предпринять, — затем черные, с желтыми, как сера, пятнами, как окаменевшие попытки ребенка вылепить грубую пятнистую ящерицу.

И мне хочется отбросить их далеко от себя, эти камешки, но они выпадают все у меня из рук, из поля зрения моего не могу их прогнать.

Все камни, которые когда-либо играли роль в моей жизни, встают и обступают меня.

Одни, как крупные, аспидного цвета крабы, перед возвращающимся приливом, напрягая силы, стараются выкарабкаться из песка на свет, всячески стремятся обратить на себя мой взор, чтобы поведать мне о чем-то бесконечно важном.

Другие, истощенные, бессильно падают назад, в свои ямы и отказываются когда-либо что-нибудь сказать.

Время от времени я выхожу из сумерек этого полусна и на мгновение вижу снова на выпученном краю моего одеяла лунный свет, лежащий большой сияющей плоской плитой, чтобы затем в закоулках вновь ускользающего сознания беспокойно искать мучающий меня камень, что где-то, в отбросах моего воспоминания, лежит, похожий на кусок сала.

Возле него на земле, вероятно, когда-то помещалась водосточная труба — рисую я себе, — загнутая под тупым углом, с краями, изъеденными ржавчиной, и упорно я стараюсь разбудить в своем сознании такой образ, который обманул бы мои вспугнутые мысли и убаюкал бы их.

Это мне не удается.

Все снова и снова, с бессмысленным упорством, неутомимо, как ставень, которым ветер через равные промежутки времени бьет в стену, твердит во мне упрямый голос: это совсем не то, это вовсе не тот камень, который похож на кусок сала.

От этого голоса не отделаться.

Хоть бы сто раз я доказывал себе, что это совершенно не важно, он умолкает на одно мгновение, потом опять незаметно просыпается и настойчиво начинает сызнова: хорошо, хорошо, пусть так, но это все же не камень, похожий на кусок сала.

Постепенно мною овладевает невыносимое чувство полной беспомощности.

Что дальше произошло, не знаю. Добровольно ли я отказался от всякого сопротивления, или они — мои мысли — меня одолели и покорили.

Знаю только, что мое тело лежит спящим в постели, а мое сознание отделилось от него и больше с ним не связано.

Кто же теперь мое Я? Хочется вдруг спросить, но тут я соображаю, что у меня нет больше органа, посредством которого я мог бы вопрошать, и я начинаю бояться, что глупый голос снова проснется во мне и снова начнет бесконечный допрос о камне и сале.

И я отмахиваюсь от всего.

II. День

Я стоял в темном дворе и сквозь красную арку ворот видел на противоположной стороне узкой и грязной улицы старьевщика-еврея, прислонившегося к лавчонке, увешанной старым железным хламом, сломанными инструментами, ржавыми стременами и коньками, равно как и множеством других отслуживших вещей.

Эта картина заключала в себе мучительное однообразие ежедневных впечатлений, врывающихся, как уличные торговцы, через порог нашего восприятия, и не возбуждала во мне ни любопытства, ни удивления.

Я сознавал, что в этой обстановке я уже давно дома.

Но и это сознание не возбудило во мне глубоких чувств, хотя шло вразрез с тем, что я так недавно пережил, и с тем, каким образом я дошел до настоящего состояния.

Я, должно быть, когда-то слыхал или читал странное сравнение камня с кусочком сала. Оно пришло мне на ум в то время, как я поднимался к себе в комнату по истоптанным ступенькам и мельком подумал о засаленном и каменном пороге.

Тут я услышал впереди себя чьи-то шаги, и когда я подошел к своей двери, увидел, что это была четырнадцатилетняя Рыжая Розина, дочь старьевщика Аарона Вассертрума{114}.

Я должен был вплотную протиснуться около нее; она стояла спиной к перилам, похотливо откинувшись назад.

Она положила свои грязные руки на железные перила, чтоб держаться, и в тусклом полумраке я заметил ее светящиеся обнаженные руки.

Я уклонился от ее взгляда.

Мне противна была ее навязчивая улыбка и это восковое лицо карусельной лошадки.

У нее, должно быть, рыхлое белое тело, как у тритона, которого я недавно видел в клетке с ящерицами у одного продавца птиц, — так почувствовал я.

Ресницы рыжих противны мне, как кроличьи.

Я взбежал и быстро захлопнул за собою дверь.

Из своего окна я мог наблюдать старьевщика Аарона Вассертрума у его лотка.

Он стоял, прислонившись к выступу темной арки, и стриг себе ногти.

Дочь или племянница ему Рыжая Розина? У него никакого сходства с ней.

Среди еврейских лиц, которые ежедневно попадаются мне на Петушьей улице, я ясно различаю несколько пород; несмотря на близкое родство отдельных индивидуумов, их так же трудно смешать между собой, как масло с водой. Здесь не приходится говорить: это — братья, или это — отец и сын.

Этот принадлежит к одной породе, тот — к другой, — вот все, что можно прочесть на лицах.

Что же из того, если бы Розина и была похожа на старьевщика.

Эти породы питают друг к другу тайное отвращение и неприязнь, прорывающиеся даже сквозь стены узкого кровного родства, но они скрывают это от внешнего мира, как опасную тайну.

Ни один не выдает себя, и в этом единодушии все похожи на озлобленных слепцов, что бредут, держась за грязную веревку — кто обеими руками, кто одним пальцем, но все с суеверным ужасом перед бездной, в которую каждый должен упасть, как только исчезнет общая поддержка и люди потеряют друг друга.

Розина — из той породы, рыжий тип которой еще отвратительнее других. Принадлежащие к этой породе мужчины узкогруды, с длинной шеей и выступающим кадыком.

Они кажутся целиком покрыты веснушками, они несут всю жизнь тяжелые муки, эти мужчины — и тайно ведут непрерывную и безрезультатную борьбу со своей похотью, в постоянном отвратительном страхе за свое здоровье.

Мне было неясно, почему, собственно, я подумал, что Розина родственница старьевщика Вассертрума.

Ведь никогда же я не видел ее рядом со стариком, никогда не замечал, чтоб один из них окликнул другого.

Почти всегда они были на нашем дворе или же пробирались по темным уголкам и проходам нашего дома.

Я уверен, что все жильцы моего дома считали ее близкой родственницей или по меньшей мере воспитанницей старьевщика, и тем не менее я не сомневаюсь, что ни один из них не привел бы оснований для своего предположения.

Я хотел отвлечь мысли от Розины и взглянул в раскрытое окно комнаты на Петушью улицу, и вдруг, точно почувствовав мой взгляд, Аарон Вассертрум повернул лицо в мою сторону.

Отвратительное неподвижное лицо, с круглыми рыбьими глазами и с отвислой заячьей губой.

Он показался мне пауком среди людей, тонко чувствующим всякое прикосновение к паутине, при всей своей кажущейся безучастности.

Чем он живет? Что думает, чем занимается?

Я не знал.

На каменных выступах его лавчонки, изо дня в день, из года в год, висят все те же мертвые, бесполезные вещи.

Я мог бы их представить себе даже с закрытыми глазами: тут согнувшаяся жестяная труба без клапанов, тут пожелтевшая картинка со странно расположенными солдатами, там связка заржавевших шпор на потертом кожаном ремешке и всякий прочий полуистлевший хлам.

А спереди земля так густо уставлена рядом железных сковород, что невозможно переступить через порог лавчонки.

Эти вещи не убывали и не возрастали в числе. Если какой-нибудь прохожий все же останавливался и осведомлялся о цене того или иного предмета, старьевщик впадал в жесточайшее возбуждение.

Он ужасно выпячивал тогда свою заячью губу, лепетал что-то невразумительное своим клокочущим прерывистым басом, так что у покупателя отбивало всякую охоту спрашивать дальше, и, испуганный, он проходил мимо.

Взгляд Аарона Вассертрума с быстротой молнии отпрянул от меня и с напряженным интересом остановился на голой стене соседнего с моим окном дома.

Что он мог там увидеть?

Дом стоит спиной к Петушьей улице, и окна его выходят во двор. Только одно на улицу.

Случайно в этот момент в квартиру, расположенную рядом с моей, в том же этаже — по-видимому, это угловое ателье, — вошли люди: через стену я вдруг услышал голоса — мужской и женский.

Но не может быть, чтобы старьевщик заметил это снизу.

У моей двери показался кто-то, и я догадался, что это все еще Розина, которая стоит в темноте, в похотливом ожидании, что, может быть, я ее все-таки позову.

Внизу же, на пол-этажа ниже, на ступеньках, прыщеватый полувзрослый Лойза, затаив дыхание, караулит, не открою ли я дверь, и я буквально чувствую дыхание его ненависти и его бурлящую ревность.

Он боится подойти ближе, чтоб Розина не заметила его. Он знает, что зависит от нее, как голодный волк от своего сторожа. Но как охотно он вскочил бы и в беспамятстве дал бы выход своей ярости!

Я присел к письменному столу и взялся за свои клещи и резцы.

Но я ничего не мог сделать, моя рука не была достаточно спокойна, чтобы исправить тонкую японскую резьбу.

Темная мрачная жизнь, которая висит над этим домом, не дает мне покою, и все время встают во мне старые картины.

Лойза и его брат — близнец Яромир — вряд ли старше Розины, разве на один год.

Их отца, который был просвирником, я с трудом припоминаю; теперь заботится о них, кажется, какая-то старуха.

Я только не знаю, какая именно из множества старух, живущих здесь, как кроты, в своих норах.

Она опекает обоих мальчиков; это значит — она дает им приют, за что те отдают ей все, что им удается украсть или выпросить.

Кормит ли она их? Не думаю, потому что старуха приходит домой поздно вечером.

Она, должно быть, убирает покойников.

Лойзу, Яромира и Розину я видывал часто, когда они еще детьми беспечно играли на дворе.

Но это время давно уже прошло.

По целым дням теперь Лойза увивается за рыжеволосой девочкой.

Иногда он подолгу тщетно ищет ее и, нигде не находя, прокрадывается к моей двери и с искаженным лицом ждет, не придет ли она сюда тайком.

И, сидя за работой, я вижу, как он привидением бродит по извилистым переходам и прислушивается, изгибая голову на изможденной шее.

Порою прорезывает тишину внезапный дикий шум.

Глухонемой Яромир, все думы которого наполнены страстной и неослабевающей мечтой о Розине, диким зверем блуждает по дому, и нечленораздельный воющий лай, который он издает, обезумев от ревности и подозрений, звучит так жутко, что стынет кровь в жилах.

В слепом бешенстве он рыщет, надеясь отыскать их вместе в одном из тысячи грязных закоулков. Его влечет стремление всегда следовать за братом по пятам, чтоб ничего не случилось с Розиной без его ведома.

И именно эти беспрестанные муки калеки кажутся мне обстоятельством, побуждающим Розину постоянно путаться с другим.

Как только ее склонность или податливость ослабевают, Лойза изобретает все новые гадости, чтоб снова распалить жадность Розины.

Они нарочно, как бы нечаянно, дают глухонемому застичь их, коварно заманивают безумного в темные коридоры и там из заржавевших обручей, ударяющих, если на них наступить, и из железных грабель, лежащих остриями кверху, устраивают злые ловушки, в которые тот падает и разбивается в кровь.

Время от времени Розина самостоятельно выдумывает какой-нибудь адский план, чтобы довести мучения Яромира до последней степени.

Она внезапно меняет свое отношение к нему и делает вид, что он вдруг понравился ей.

С ее постоянной улыбкой она поспешно сообщает калеке такие вещи, которые приводят его почти в безумное неистовство; у нее есть для таких случаев таинственный с виду и полупонятный язык знаков; последний неизбежно опутывает глухонемого сетью неизвестности и гложущих надежд.

Однажды я видел, как она стояла перед ним во дворе и что-то говорила ему такими оживленными движениями губ и жестами, что казалось, вот-вот он упадет в диком исступлении.

По лицу его струился пот от сверхчеловеческого усилия схватить смысл намеренно неясного, спешного сообщения;

Весь последующий день он в лихорадочном ожидании бродил по темным лестницам другого полуразрушенного дома, расположенного дальше по узкой и грязной Петушьей улице. Он даже упустил время выпросить на углу пару крейцеров.

И когда поздно вечером, полумертвый от голода и возбуждения, он хотел войти домой, его приемная мать давно уже закрыла дверь.

…………………

Веселый женский смех донесся ко мне через стену из соседнего ателье.

Смех. В этих домах веселый смех. Во всем гетто{115} нет ни одного человека, который умел бы весело смеяться.

Тут я вспомнил, что рассказывал мне на днях старый хозяин марионеточного театра Цвак: молодой богатый господин снял у него это ателье за дорогую плату, очевидно, для того, чтобы без помехи встречаться с избранницей сердца.

Надо было постепенно, по ночам, одну вещь за другой, перенести туда, наверх, дорогую мебель нового жильца, так, чтобы никто в доме не заметил этого.

Добродушный старик потирал руки от удовольствия, рассказывая мне об этом, и, как ребенок, радовался, что ему удалось все ловко обставить: никто из жильцов не мог иметь и представления о романтической парочке.

Проникнуть в ателье можно было из трех домов. Даже через подъемную дверь имелся проход!

Да, если поднять железную дверь чердака — а это было оттуда очень легко, — можно было через мою комнату попасть на лестницу нашего дома и использовать ее как выход.

Снова доносится веселый смех, пробуждая во мне неясное воспоминание об одной роскошной квартире и об одном аристократическом семействе, куда меня часто приглашали для незначительного ремонта разных ценных старинных вещей.

Вдруг я слышу рядом пронзительный крик. Слушаю в испуге.

Железная дверь быстро поднялась, и через мгновение в мою комнату влетела дама.

С распущенными волосами, бледная, как стена, с наброшенной на голые плечи золотой брокатной материей.

— Майстер Пернат, спрячьте меня… ради Бога!., не спрашивайте, спрячьте меня.

Не успел я ответить, как дверь снова поднялась и быстро захлопнулась.

На одну секунду отвратительной маской оскалилось лицо старьевщика Аарона Вассертрума.

…………………

Круглое светлое пятно снова передо мной, и в лунных лучах я узнаю снова край моей постели.

Тяжелым, мягким покрывалом лежит еще на мне сон, и золотыми буквами в памяти моей блестит имя Пернат.

Где вычитал я это имя — Атанасиус Пернат?

Кажется мне, кажется, где-то давно-давно обменял я свою шляпу, и тогда удивляло меня, что новая шляпа была как раз по мне, хотя у меня совсем особенная форма головы.

Я заглянул в эту чужую шляпу тогда, и — да, да, там на белой подкладке было написано золотыми бумажными буквами:

АТАНАСИУС ПЕРНАТ

Я боялся, мне было жутко от этой шляпы — я не знал почему.

Забытый мною голос, с забытым вопросом, где камень, похожий на сало, летит в меня, как стрела.

Быстро рисую себе острый, слащаво улыбающийся профиль Рыжей Розины, и мне удается таким образом избежать стрелы, которая теряется тотчас в темноте.

Да, лицо Розины. Оно еще сильнее, чем глухо звучащий голос, и теперь, когда я снова буду скрыт в моей комнате по Петушьей улице, я могу быть совершенно спокоен.

III. «I»

Если я не ошибся, что кто-то равномерным шагом подымается по лестнице, чтобы зайти ко мне, то он должен быть теперь приблизительно на последних ступенях.

Теперь он огибает угол, где находится квартира архивариуса Шемайи Гиллеля, и подходит к выступу площадки верхнего этажа, выложенной красным кирпичом.

Теперь он идет ощупью вдоль стены и в эту минуту должен с трудом в темноте разбирать мое имя на дверной доске.

Я встал посреди комнаты и смотрю на дверь.

Дверь открылась, и он вошел.

Он сделал несколько шагов по направлению ко мне, не сняв шляпы и не сказав мне ни слова привета.

Так ведет он себя, когда он дома, почувствовал я, и я нашел вполне естественным, что он держит себя именно так, не иначе.

Он полез в карман и вытащил оттуда книгу.

Затем он долго перелистывал ее.

Переплет книги был металлический, и углубления в форме розеток и печатей были заполнены красками и маленькими камешками.

Наконец он нашел то место, которое искал, и указал на него пальцем.

Глава называлась «Ibbur»[19]{116} — «чреватость души», — расшифровал я.

Большое, золотом и киноварью выведенное заглавие «I» занимало почти половину страницы, которую я невольно пробежал, и было у края несколько повреждено.

Я должен был исправить это.

Заглавная буква была не наклеена на переплет, как я это до сих пор видал в старинных книгах, а скорее было похоже на то, что она состоит из двух тонких золотых пластинок, спаянных посередине и захватывающих концами края пергамента.

Значит, где была буква, должно быть отверстие в листе.

Если же это так, то на следующей странице должно было быть обратное изображение буквы «I».

Я перевернул страницу и увидел, что предположение мое правильно. Невольно я прочитал и всю эту страницу, и следующую.

И стал читать дальше и дальше.

Книга говорила мне, как говорит сновидение, только яснее и значительно отчетливее. Она шевелилась в моем сердце как вопрос.

Слова струились из невидимых уст, оживали и подходили ко мне. Они кружились и вихрились вокруг меня, как пестро одетые рабыни, уходили потом в землю или расплывались клубами дыма в воздухе, давая место следующим. Каждая надеялась, что я изберу ее и не посмотрю на следующую.

Некоторые из них выступали пышными павами в роскошных одеяниях, и поступь их была медленной и размеренной.

Другие, как королевы, но старые, отжившие, с подведенными веками, с выражением проститутки у губ и с морщинами, которые были покрыты отвратительными румянами.

Я провожал взглядом одних, встречал других, и мой взор скользил по длинному ряду серых существ, с лицами настолько обыкновенными и невыразительными, что казалось невозможным сохранить их в памяти.

Затем они притащили женщину, совершенно обнаженную и огромную, как медная статуя.

На одну секунду женщина остановилась и наклонилась передо мною.

Ее ресницы были такой величины, как все мое тело. Она молча указала на пульс ее левой руки.

Он бился, как землетрясение, и я чувствовал в ней жизнь целого мира.

Издалека выплывало шествие корибантов{117}. Мужчина и женщина обнимали друг друга. Я видел их приближающимися издали, и все ближе подходила процессия.

Теперь я услышал звонкие и восторженные песни совсем возле меня, и мой взор искал обнявшиеся пары.

Она обратилась, однако, в одну фигуру, и полумужчиной, полуженщиной — Гермафродитом{118} — сидела на перламутровом троне.

И корона Гермафродита заканчивалась доской из красного дерева, на которой червь разрушения начертал таинственные руны.

Между тем в облаке пыли с топотом вошло стадо маленьких слепых овечек: животных, которых погонял гигантский Гермафродит в своей свите, чтобы поддерживать жизнь пляшущих корибантов.

Иногда среди существ, струившихся из невиданных уст, появлялись выходцы из могил — с платками, закрывавшими лицо.

Они останавливались передо мной, внезапно роняли покрывала и голодным взглядом хищных зверей смотрели в мое сердце, так что леденящий ужас проникал до мозга костей, а кровь в жилах останавливалась, как поток, в который падают с неба обломки скал — внезапно и в самое русло.

Мимо промелькнула женщина. Лица ее я не видел, она отвернулась — на ней было покрывало из льющихся слез.

Маски неслись мимо с плясом и не обращали на меня внимания.

Только Пьеро задумчиво оглядывается на меня и возвращается назад. Вырастает передо мной, заглядывает в мое лицо, как в зеркало.

Он делает такие странные гримасы, взмахивает и двигает руками, то колеблясь, то молниеносно быстро, и мной овладевает необоримое стремление подражать ему: мигать глазами, как он, дергать плечами и стягивать углы губ, как он.

Но тут толпящиеся за ним существа, желая попасть в поле моего зрения, нетерпеливо отталкивают его.

Но все они не имеют плоти.

Они — скользящие жемчужины на шелковом шнуре, отдельные тона мелодии, льющейся из невидимых уст.

Это уже больше не книга со мной говорила. Это был голос. Голос, который чего-то хотел от меня, чего я не понимал, как ни старался. Он мучил меня жгучими непонятными вопросами.

Но голос, произносивший эти видимые слова, умер без отзвука. Каждый звук, который раздается в мире настоящего, порождает много откликов, как каждая вещь бросает одну большую тень и много маленьких; но эти голоса были без всякого эха — они давным-давно отзвучали и развеялись.

Я прочел книгу до конца и еще держал ее в руках, и казалось мне, что я в поисках чего-то перелистывал свои мозги, а вовсе не книгу.

Все, что сказал мне голос, я нес в себе всю жизнь, но скрыто было все это, забыто, где-то было запрятано от моей мысли до сегодняшнего дня.

Я оглянулся.

Где человек, который принес мне книгу?

Ушел!

Он придет за ней, когда она будет готова?

Или я сам должен отнести ее ему?

Но не припомню, сказал ли он, где живет.

Я хотел воскресить в памяти его фигуру, но мне это не удавалось.

Как он был одет? Стар он был или молод? Какого цвета были его волосы, борода?

Ничего, решительно ничего я не мог себе теперь представить. Всякий образ, который я себе рисовал, неудержимо распадался, прежде чем я мог сложить его в моем воображении.

Я закрыл глаза, придавил пальцами веки, чтоб поймать хоть малейшую черточку его облика.

Ничего, ничего.

Я стал посреди комнаты и смотрел на дверь; как прежде, когда он пришел, я рисовал себе: теперь он огибает угол, проходит по кирпичной площадке, теперь читает мою дощечку на двери «Атанасиус Пернат», теперь входит…

Напрасно.

Ни малейшего следа воспоминания о том, каково было его лицо, не вставало во мне.

Я увидел книгу на столе и хотел себе представить его руку, как он ее вынул из кармана и протянул мне.

Я не мог представить себе ничего: была ли она в перчатке или нет, молодая или морщинистая, были на ней кольца или нет.

Здесь мне пришла в голову странная вещь.

Точно внушение, которому нельзя противиться.

Я набросил на себя пальто, надел шляпу, вышел в коридор, спустился с лестницы, затем я медленно вернулся в комнату.

Медленно, совсем медленно, как он, когда он пришел. И когда я открыл дверь, я увидел, что в моей комнате темно. Разве не ясный день был только что, когда я выходил?

Долго же, по-видимому, я раздумывал, так что даже не заметил, как уже поздно.

И я пытался подражать незнакомцу в походке, в выражении лица, но не мог ничего припомнить.

Да и как бы я мог подражать ему, когда у меня не было никакого опорного пункта, чтобы представить себе, какой он имел вид.

Но случилось иначе. Совсем иначе, чем я думал.

Моя кожа, мои мускулы, мое тело внезапно вспомнили, не спрашивая мозга. Они делали движения, которых я не желал и не предполагал делать.

Как будто члены мои больше не принадлежали мне.

Едва я сделал два шага по комнате, моя походка сразу стала тяжелой и чужой. Это походка человека, который постоянно находится в положении падающего.

Да, да, да, такова была его походка!

Я знал совершенно точно: это он.

У меня было чужое безбородое лицо с выдающимися скулами и косыми глазами.

Я чувствовал это, но не мог увидеть себя.

«Это не мое лицо», — хотел я в ужасе закричать, хотел его ощупать, но рука не слушалась меня, она опустилась в карман и вытащила книгу.

Точно так же, как он это раньше сделал.

И вдруг я снова сижу без шляпы, без пальто, у стола, и я опять я. Я, я, Атанасиус Пернат.

Я трясся от ужаса и испуга, сердце мое было готово разорваться, и я чувствовал: пальцы призрака, которые только что еще копошились в моем мозгу, отстали от меня.

Я еще осязал на затылке их холодное прикосновение.

Теперь я знал, каков был незнакомец, я мог снова чувствовать его в себе, каждое мгновение, как только я хотел, но представить себе его облик, видеть его лицом к лицу — это все еще не удавалось мне и никогда не удастся.

Он, как негатив, незримая форма, понял я, очертаний которой я не могу схватить, в которую я сам должен внедриться, если только я захочу осознать в собственном «я» ее облик и выражение.

В ящике моего стола стояла железная шкатулка — туда я хотел спрятать книгу, чтобы только, когда пройдет у меня состояние душевной болезни, извлечь ее и заняться исправлением попорченной заглавной буквы «I».

И я взял книгу со стола.

Но у меня было такое чувство, как будто я ее не коснулся; я схватил шкатулку — то же ощущение. Как будто чувство осязания должно было пробежать длинное, длинное расстояние в совершенной темноте, чтобы войти в мое сознание. Как будто предметы были удалены от меня на расстояние годов и принадлежали прошлому, которое мною давно изжито!

…………………

Голос, который, кружась в темноте, ищет меня, чтобы помучить сальным камнем, исчез, не видя меня. И я знаю, что он приходит из царства сна. Но то, что я пережил, это была подлинная жизнь — потому голос этот не мог меня видеть и напрасно стремится ко мне, чувствую я.

IV. Прага

Возле меня стоял студент Харусек{119} с поднятым воротником своего тонкого и потертого пальто, и я слышал, как у него стучали зубы от холода.

«Он может до смерти простудиться на этом сквозняке под аркой ворот», — подумал я и предложил ему перейти через улицу в мою квартиру.

Но он отказался.

— Благодарю вас, майстер Пернат, — прошептал он дрожа, — к сожалению, я не располагаю временем, я должен спешить в город. Да мы к тому же промокнем до костей, если выйдем на улицу. Даже за несколько шагов! Ливень не думает ослабевать!

Потоки воды стекали с крыш и бежали по лицам домов, как ручьи слез.

Подняв немного голову, я мог видеть в четвертом этаже мое окно; сквозь дождь его стекла казались мягкими, непрозрачными и бугристыми.

Желтый грязный ручей бежал вдоль улицы, и арка ворот наполнилась прохожими, которые все хотели переждать непогоду.

— Вот плывет подвенечный букет, — вдруг произнес Харусек, указывая на пучок увядших миртов, проплывший в грязной канаве.

Кто-то позади нас негромко рассмеялся этому.

Я обернулся и увидел, что это был старый, хорошо одетый господин с седыми волосами и с надутым лягушечьим лицом.

Харусек тоже бросил взгляд назад и что-то пробурчал.

Что-то неприятное было в старике; я отвернулся от него и смотрел на бесцветные дома, которые жались передо мной друг к другу, как старые обозленные под дождем животные.

Как неуютно и убого смотрели они.

Они казались построенными без всякой цели, точно сорная трава, пробивающаяся из земли.

К низкой, желтой каменной стене, единственному уцелевшему остатку старого длинного здания, прислонили их два-три столетия тому назад как попало, не принимая в соображение соседних построек. Тут кривобокий дом с отступающим назад челом; рядом другой, выступающий, точно клык.

Под мутным небом они смотрят, как во сне, и когда мрак осенних вечеров висит над улицей и помогает им скрыть едва заметную тихую игру их физиономий, тогда не видно и следа той предательской и враждебной жизни, что порою излучают они.

За годы жизни, которую я провел здесь, во мне сложилось твердое, неизгладимое впечатление, что для них существуют определенные часы ночи и утренних сумерек, когда они возбужденно ведут между собою тихие таинственные совещания. И порою сквозь стены пробегает слабый неизъяснимый трепет, бегут шумы по их крышам, падают вещи по водосточным трубам — и мы небрежно и тупо воспринимаем их, не доискиваясь причин.

Часто грезилось мне, что я прислушиваюсь к призрачной жизни этих домов, и с жутким удивлением я узнавал при этом, что они тайные и настоящие хозяева улицы, что они могут отдать или снова вобрать в себя ее жизнь и чувства — дать их на день обитателям, которые живут здесь, чтобы в ближайшую ночь снова потребовать обратно с ростовщическими процентами.

И когда я пропускаю сквозь свое сознание этих странных людей, живущих здесь, как тени, как существа, не рожденные матерями, кажущихся состряпанными в своих мыслях и поступках как попало, представляющих какую-то окрошку, я особенно склоняюсь к мысли, что такие сновидения заключают в себе таинственные истины, которые наяву рассеиваются во мне, как впечатления красочных сказок.

Тогда во мне оживает загадочная легенда о призрачном Големе, искусственном человеке, которого однажды здесь в гетто создал из стихий один опытный в Каббале{120} раввин, призвал к безразумному автоматическому бытию, засунув ему в зубы магическую тетраграмму.

И думается мне, что, как тот Голем оказался глиняным чурбаном в ту же секунду, как таинственные буквы жизни были вынуты из его рта, так и все эти люди должны мгновенно лишиться души, стоит только потушить в их мозгу — у одного какое-нибудь незначительное стремление, второстепенное желание, может быть бессмысленную привычку, у другого — просто смутное ожидание чего-то совершенно неопределенного, неуловимого.

Какое неизменное испуганное страдание в этих созданиях!

Никогда не видно, чтобы они работали, эти люди, но тем не менее встают они рано, при первых проблесках утра, и затаив дыхание ждут — точно чуда, которое никогда не приходит.

И если уже случается, что кто-нибудь попадает в их владение, какой-нибудь безоружный, за счет которого они могли бы поживиться, их вдруг сковывает страх, загоняет их обратно по своим углам и тушит в них всякое намерение.

Нет существа достаточно слабого, чтобы у них хватало мужества овладеть им.

— Выродившиеся беззубые хищники, у которых отняты сила и оружие, — медленно произнес, взглянув на меня, Харусек.

Как он мог угадать, о чем я думаю?

Иногда человек так напрягает свои мысли, почувствовал я, что они в состоянии перескочить, как искра, из одного мозга в другой.

— Чем они могут жить! — сказал я через минуту.

— Жить?.. Чем!.. Среди них имеются миллионеры!

Я взглянул на Харусека. Что хотел он этим сказать!

Но студент молчал и смотрел на облака.

На секунду шум голосов под аркой смолк, и явственно слышался стук дождя.

Что хотел он этим сказать: «Есть среди них миллионеры!»?

Опять случилось так, точно Харусек угадал мои мысли.

Он указал на лоток возле нас, у которого вода коричнево-красными струями омывала ржавую железную рухлядь.

— Аарон Вассертрум! Он, к примеру, — миллионер. Почти треть еврейского города принадлежит ему. Вы не знали этого, господин Пернат?

У меня захватило дыхание: «Аарон Вассертрум! Старьевщик Аарон Вассертрум — миллионер!»

— О, я знаю его хорошо, — раздраженно продолжал Харусек, как будто он только того и ждал, чтобы я спросил его, — я знал и его сына, доктора Вассори. Вы не слыхали о нем? О докторе Вассори, знаменитом окулисте? Еще в прошлом году весь город оживленно говорил о нем как о великом ученом. Никто не знал тогда, что он переменил фамилию и прежде назывался Вассертрум. Он охотно разыгрывал ушедшего от мира человека науки, и когда однажды зашла речь о его происхождении, он скромно и взволнованно сказал, полусловами, что еще его отец происходил из гетто, что ему с самого начала приходилось пробиваться к свету со всевозможными огорчениями и невыразимыми заботами.

Да! С огорчениями и заботами.

Но с чьими огорчениями и заботами и какими средствами — этого он не сказал. А я знаю, при чем тут гетто.

Харусек схватил мою руку и потряс ее сильно.

— Майстер Пернат, я едва сам постигаю, как я беден. Я должен ходить полунагой, оборванцем, как видите, а я студент-медик, я образованный человек.

Он приоткрыл пальто, и я с ужасом увидел, что на нем не было ни пиджака, ни рубахи: пальто у него было на голом теле.

— И таким нищим я был уже тогда, когда привел к гибели эту бестию, этого всемогущего, знаменитого доктора Вассори, и до сих пор еще никто не подозревает, что именно я, только я — настоящий виновник происшедшего.

В городе думают, что это некий доктор Савиоли обнаружил все его проделки и довел его до самоубийства.

Доктор Савиоли был только моим орудием, говорю я вам! Я сам создал план, собрал все материалы, достал улики и тихо, незаметно вытаскивал камень за камнем из строения доктора Вассори, довел его до такого состояния, что никакие деньги в мире, никакая хитрость гетто не могли уже предотвратить катастрофы, для которой нужен был только едва ощутимый толчок.

Знаете, так… так, как играют в шахматы.

Точно так, как играют в шахматы.

И никто не знает, что это был я!

Старьевщику Аарону Вассертруму часто не дает спать жуткая мысль, что кто-то, кого он не знает, кто всегда находится рядом с ним, но кого он не может поймать, что кто-то, кроме доктора Савиоли, должен был сыграть роль в этом деле.

Хотя Вассертрум один из тех людей, чьи глаза способны видеть сквозь стены, но он все же не представляет себе, что есть такие люди, которые в состоянии высчитать, как длинной, невидимой, отравленной иглой можно сквозь стены, минуя камни, минуя золото, минуя бриллианты, попасть прямо в скрытую жилу жизни.

Харусек хлопнул себя по лбу и дико засмеялся.

— Аарон Вассертрум узнает это скоро, как раз в тот день, когда он захочет отомстить доктору Савиоли. Как раз в тот самый день!

И эту шахматную партию я рассчитал до последнего хода. На этот раз будет гамбит королевского слона. Вплоть до горького конца нет ни одного хода, на который я не умел бы гибелью ответить.

Кто вступит со мною в подобный гамбит, тот, говорю вам, висит в воздухе, как беззащитная марионетка на нитке — на ниточке, которую я дергаю, — слышите, которую я дергаю, у которой нет никакой свободной воли.

Студент говорил как в бреду, и я с ужасом смотрел на него.

— Что с вами сделали Вассертрум и его сын, что вы так полны ненависти?

Харусек резко перебил:

— Оставьте это, спросите лучше, как доктор Вассори сломал себе шею. Или вы предпочитаете в другой раз поговорить об этом? Дождь проходит — не хотите ли вы пойти домой?

Он понизил голос, как человек, который вдруг успокоился. Я покачал головой.

— Вы слышали когда-нибудь, как теперь лечат катаракту? Нет? Я должен вам это пояснить, майстер Пернат, чтобы вы все хорошо поняли.

Слушайте: катаракта — это злокачественное заболевание глаза, которое приводит к слепоте, и есть только одно средство предотвратить несчастье — так называемая иридоктомия{121}: она состоит в том, что из радужной оболочки глаза вырезают клиновидный кусочек.

Неизбежное следствие этого — сильное помутнение зрения, которое остается на всю жизнь, но процесс потери зрения удается большей частью приостановить.

Однако диагноз катаракты имеет свои особенности.

Бывают периоды, особенно в начале болезни, когда ясные симптомы как будто исчезают, и в таких случаях врач, если он даже не находит никаких признаков болезни, все же не может сказать определенно, что его предшественник, державшийся другого мнения, непременно ошибся.

Но если эту самую иридоктомию, которую можно одинаково проделать и над больным, и над здоровым глазом, произвели, то уже нет никакой возможности твердо установить, была катаракта или нет.

Вот на этих и подобных обстоятельствах доктор Вассори построил свой гнусный план.

Бесконечное число раз, особенно у женщин, констатировал он катаракту там, где было самое безвредное ослабление зрения, для того чтобы произвести операцию, которая, не доставляя ему больших хлопот, приносила хорошие деньги.

Тут-то, наконец, имел он в руках совершенно беззащитных, тут-то для грабежа не требовалось даже и признака мужества.

Видите, майстер Пернат, здесь выродившийся хищник был поставлен в такие условия жизни, где без оружия и без усилий он мог терзать свою жертву.

Ничего не ставя на карту! Вы понимаете? Ничем не рискуя!

Путем целого ряда лживых сообщений в специальных журналах доктор Вассори мог создать себе славу выдающегося специалиста. Он знал, как пустить пыль в глаза даже своим коллегам, которые были слишком простодушны и благородны, чтобы распознать его.

Естественным следствием был поток пациентов, которые все искали у него помощи.

Стоило только прийти к нему кому-нибудь с ничтожным ослаблением зрения и дать осмотреть себя, как доктор Вассори с гнусной планомерностью брался за дело.

Сперва он устраивал обычный врачебный опрос, причем, чтобы на всякий случай потом все было скрыто, искусно отмечал те ответы, которые говорили за катаракту.

Он осторожно зондировал, не был ли раньше кем-либо поставлен диагноз.

В разговоре он вскользь замечал, что получил из-за границы настойчивое приглашение важного научного характера и завтра же должен ехать.

При исследовании глаза электрическим светом, которое он потом предпринимал, он намеренно причинял больному как можно больше боли.

Все преднамеренно! Все преднамеренно!

Когда исследование кончалось и пациент осторожно задавал обычный вопрос, есть ли основание опасаться чего-нибудь серьезного, доктор Вассори делал свой первый ход.

Он усаживал больного против себя, минуту молчал, потом размеренным и звучным голосом произносил:

«Слепота на оба глаза уже в самое ближайшее время совершенно неизбежна!»

………………………………….

Следовавшая за этим сцена бывала ужасна.

Часто люди падали в обморок, плакали, кричали, в диком отчаянии бросались на пол.

Потерять зрение — значит, потерять все.

Затем снова наступал обычный момент, несчастная жертва обнимала колени доктора Вассори и, умоляя, спрашивала, неужели на Божьем свете нет никакого средства помочь. Тогда бестия делала второй ход и сама обращалась в того бога, который призван помочь.

Все, все в мире, майстер Пернат, игра в шахматы!

Немедленная операция, говорил задумчиво доктор Вассори, — единственное, что, вероятно, может спасти. И с диким, жадным тщеславием, которое вдруг на него находило, он разражался потоком красноречивых описаний разных случаев, из которых каждый имел изумительно много общего с настоящим, — какое множество больных обязано ему одному сохранением зрения! И дальше в таком же роде.

Его опьяняло сознание, что его считают каким-то высшим существом, в руках которого находится счастье и горе людей.

Беспомощная жертва сидела с сердцем, полным жгучих вопросов, совершенно разбитая, в поту, и не решалась прервать его, страшась разгневать единственного, имеющего силу помочь.

И заявлением, что, к сожалению, он сможет приступить к операции только через несколько месяцев, когда он вернется из своей поездки, доктор Вассори кончал свою речь.

Надо надеяться — в таких случаях всегда надо надеяться на лучшее, — будет еще и тогда не поздно, говорил он.

Конечно, больной вскакивал в ужасе, говорил, что он ни в коем случае не хочет ждать ни одного дня, со слезами умолял порекомендовать другого окулиста, который мог бы произвести подобную операцию.

Здесь наступал момент, когда доктор Вассори наносил решительный удар.

Он ходил в глубоком раздумье по комнате, досадливо морщил свой лоб и наконец сокрушенно заявлял, что обратиться к другому врачу значит непременно подвергнуть глаза вторичному освещению электрической лампой, а это из-за резкости лучей — пациент сам знает уже, как это болезненно, — может подействовать роковым образом.

Другому врачу — не говоря уже о том, что большинство из них не имеет достаточного опыта в иридоктомии, — придется, прежде чем приступить к хирургическому вмешательству, произвести новое исследование, но не иначе как спустя некоторое время, чтобы дать оправиться нервам глаз.

Харусек сжал кулаки.

— Это мы называем в шахматной игре вынужденным ходом, милый майстер Пернат. То, что дальше следует, опять вынужденный ход — один за другим.

Полуобезумев от отчаяния, пациент начинает заклинать доктора Вассори сжалиться над ним, отложить поездку хотя бы на один день и лично сделать операцию. Ведь здесь идет речь больше чем о близкой смерти. Ужасный, мучительный страх каждое мгновение сознавать, что должен ослепнуть, — это ведь самое ужасное, что может быть на свете.

И чем больше изверг артачился и плакался, что отсрочка в его отъезде может принести ему неисчислимые убытки, тем большую сумму добровольно предлагал пациент.

Когда сумма казалась доктору Вассори достаточно высокой, он сдавался, и непременно в тот же день, раньше чем какой-нибудь случай мог бы расстроить его план, наносил обоим здоровым глазам несчастного непоправимый ущерб, вызывая постоянное чувство помутнения зрения, которое должно было обратить жизнь в непрерывную муку. Следы же преступления были раз и навсегда заметены.

Подобными операциями над здоровыми глазами доктор Вассори не только увеличивал свою славу выдающегося врача, умеющего приостановить грозящую слепоту, но одновременно удовлетворял свою безмерную страсть к деньгам и ублажал честолюбие, когда недогадливые, пострадавшие телом и деньгами жертвы смотрели на него как на благодетеля и называли спасителем.

Только человек, который всеми корнями всосался в гетто, в его бесчеловечные, невидимые, но необоримые источники, который с детства выучился караулить, как паук, который знал в городе каждого, разгадывал до подробностей все взаимоотношения, материальное положение окружающих, только такой — полуясновидящий, как можно было его назвать, мог из года в год совершать такие гнусности.

И не будь меня, он до сих пор практиковал бы свое ремесло, практиковал бы до глубокой старости, чтобы наконец маститым патриархом в кругу близких, окруженным великими почестями — блестящий пример для грядущих поколений, — наслаждаться вечером жизни, пока наконец и его не взяла бы кондрашка.

Но я тоже вырос в гетто, кровь моя тоже пропитана атмосферой адской хитрости; вот почему я смог поставить ему западню, невидимо подготовить ему гибель, подобно молнии, ударившей с ясного неба.

Доктор Савиоли, молодой немецкий врач, приобрел славу разоблачителя — я его подсунул, подбирал улику к улике, пока прокурор не наложил свою руку на доктора Вассори.

Но тут бестия прибегла к самоубийству! Да будет благословен этот час!

Точно мой двойник стоял возле него и водил его рукой — он лишил себя жизни при помощи того пузырька амилнитрита{122}, который я нарочно при случае оставил в его кабинете, когда я принудил его поставить и мне фальшивый диагноз катаракты — оставил нарочно, с пламенным желанием, чтоб именно этот амилнитрит нанес ему последний удар.

В городе говорили, что с ним случился удар.

Амилнитрит при вдыхании убивает, как удар. Однако долго такой слух не держался.

………………………………….

Харусек вдруг посмотрел вокруг бессмысленно, как будто потерявшись в разрешении глубочайшей проблемы, затем двинул плечом в ту сторону, где находился лоток Аарона Вассертрума.

— Теперь он один, — прошептал он, — совершенно один со своей страстью и-и-и со своей восковой куклой!

………………………….

Сердце билось во мне лихорадочно.

С испугом я взглянул на Харусека.

Он сошел с ума? Это, должно быть, бред заставляет его выдумывать такие вещи.

Безусловно, безусловно! Он все это выдумал, все это ему приснилось.

Не может быть, чтобы были правдой эти ужасы, рассказанные им про окулиста. У него чахотка, и в мозгу у него призраки смерти.

Я хотел успокоить его несколькими шутливыми словами, сообщить его мыслям более дружественное направление.

Но не успел я подобрать слово, в голове моей как молния мелькнуло лицо Вассертрума с рассеченной верхней губой, заглянувшее тогда круглыми рыбьими глазами в мою комнату через поднятую дверь.

Доктор Савиоли! Доктор Савиоли? Да, да, это было имя молодого господина, сообщенное мне шепотом марионеточным актером Цваком, имя того самого богатого жильца, который снял у него ателье.

«Доктор Савиоли!» Точно криком раздалось это у меня внутри.

Целый ряд туманных картин пронесся через мою душу, с ужасными предположениями, овладевшими мною.

Я хотел спросить Харусека, в ужасе рассказать ему немедленно то, что я тогда пережил, но им овладел жестокий приступ кашля, едва не сбивший его с ног. Я мог только наблюдать, как он с трудом, держась рукой за стену, скрылся в дожде, кивнув мне головой небрежно на прощание.

Да, да, он прав, он не бредил, почувствовал я; непостижимый дух греха бродит по этим улицам днем и ночью и ищет воплощения.

Он висит в воздухе, но мы не видим его. Он вдруг внедряется в какую-нибудь человеческую душу — мы и не знаем этого — то тут, то там, — и, прежде чем мы можем опомниться, он уже теряет форму, и все исчезает.

И только смутные вести о каком-нибудь ужасном происшествии доходят до нас.

В одно мгновение я постиг эти загадочные существа, жившие вокруг меня, в их сокровенной сущности: они безвольно несутся сквозь бытие, оживляемое невидимым магнитным потоком — совсем так, как недавно проплыл в грязном дождевом потоке подвенечный букет.

У меня было такое чувство, будто все дома смотрели на меня своими предательскими лицами, исполненными беспредметной злобы. Ворота — раскрытые черные пасти, из которых вырваны языки, горла, которые ежесекундно могут испустить пронзительный крик, такой пронзительный и враждебный, что ужас проникнет до мозга костей.

Что же, в конце концов, сказал студент о старьевщике? Я шепотом повторил его слова: «Аарон Вассертрум теперь один со своей страстью и — со своей восковой куклой».

Что подразумевает он под восковой куклой?

Это, должно быть, какое-нибудь иносказание, успокаивал я себя, одна из тех болезненных метафор, которыми он обычно огорошивает, которых никто не понимает, но которые, неожиданно потом воскресая, могут испугать человека, как предмет очень необычной формы, если на него внезапно упадет поток яркого света.

Я глубоко вздохнул, чтобы успокоить себя и стряхнуть с себя то ужасное впечатление, которое произвел на меня рассказ Харусека.

Я стал всматриваться пристальнее в людей, стоявших рядом со мной в воротах. Рядом со мной стоял теперь толстый старик. Тот самый, который прежде так отвратительно смеялся.

На нем был коричневый сюртук и перчатки, он пристально смотрел выпученными глазами под арку ворот противолежащего дома.

Его гладко выбритое широкое лицо с вульгарными чертами тряслось от волнения.

Я невольно следил за его взглядом и заметил, что он как заколдованный остановился на Розине, с обычной улыбкой на губах стоящей по ту сторону улицы.

Старик старался подать ей знак, и я видел, что она заметила это, но притворялась, будто не понимает.

Наконец старик больше не выдержал; он на цыпочках перешел на ту сторону, как большой черный резиновый мяч, с забавной эластичностью походки.

Его, по-видимому, здесь знали, потому что с разных сторон я услышал замечания, относившиеся к нему. Сзади меня какой-то босяк, с красным вязаным платком на шее, в синей военной фуражке, с Виргинией за ухом, оскалив зубы, сделал гримасу, смысла которой я не уразумел.

Я понял только, что в еврейском квартале старика называли «масоном»; на здешнем языке этим прозвищем награждали тех, кто связывался с девочками-подростками и в силу интимных отношений с полицией был свободен от каких бы то ни было взысканий.

Лица Розины и старика исчезли в темноте двора.

V. Пунш

Мы открыли окно, чтобы рассеялся табачный дым из моей комнатки.

Холодный ночной ветер ворвался в комнату, захватил висящее пальто и привел его в движение.

— Почтенный головной убор Прокопа хочет улететь, — сказал Цвак, указывая на большую шляпу музыканта, широкие поля которой колыхались, как черные крылья.

Иосуа Прокоп весело подмигнул.

— Он хочет, — сказал Прокоп, — он хочет, вероятно…

— Он хочет к Лойзичек на танцы, — вставил слово Фрисландер{123}.

Прокоп рассмеялся и начал рукой отбивать такт к шуму зимнего ветра над крышей.

Затем он взял мою старую разбитую гитару со стены и, делая вид, что перебирает ее порванные струны, запел визгливым фальцетом прекрасную песенку на воровском языке:

An Beid-el von Eisen

recht alt

An Stran-zen net gar

a sol kalt

Messining, a Raucherl

und Rohn

Und immerrz nur putz-en…

………………………….

— Как он ловко овладел языком негодяев, — громко засмеялся Фрисландер и затем подхватил:

Und stok-en sich Aufzug

und Pfiff

Und schmahem an eisemes

S’süff

iuch, —

Und Handschuhkren, Harom net san…

………………………….

— Эту забавную песенку распевает гнусавым голосом у Лойзичек каждый вечер помешанный Нафталий Шафранек в зеленых очках, а нарумяненная кукла играет на гармонике, визгливо подбрасывая ему слова, — объяснил мне Цвак. — Вы должны как-нибудь разок сходить с нами в тот кабачок, майстер Пернат.

— Может быть, погодя, вот как покончим с пуншем, — что скажете? В честь вашего сегодняшнего дня рождения.

— Да, да, пойдемте потом с нами, — подхватил Прокоп и захлопнул окно. — Есть на что посмотреть.

Затем мы принялись за горячий пунш и погрузились в размышления.

Фрисландер вытачивал марионетку.

— Вы нас совершенно отрезали от внешнего мира, Иосуа, — нарушил молчание Цвак, — с тех пор как вы закрыли окно, никто не произнес ни слова.

— Я думал о том, как раньше колыхалось пальто. Так странно, когда ветер играет безжизненными вещами, — быстро ответил Прокоп, как бы со своей стороны извиняясь за молчание. — Так необычно смотрятся мертвые предметы, когда они вдруг начинают шевелиться. Разве нет?.. Однажды я видел, как на пустынной площади большие обрывки бумаги в диком остервенении кружились и гнали друг друга, точно сражаясь, тогда как я не чувствовал никакого ветра, будучи прикрыт домом. Через мгновение они как будто успокоились, но вдруг опять напало на них неистовое ожесточение, и они опять погнались в бессмысленной ярости, — забились все вместе за поворотом улицы, чтобы снова исступленно оторваться друг от друга и исчезнуть наконец за углом.

Только один толстый газетный лист не мог следовать за ними, он остался на мостовой, бился в неистовстве, задыхаясь и ловя воздух.

Смутное подозрение явилось тогда у меня: что, если мы, живые существа, являемся чем-то очень похожим на зти бумажные обрывки? Разве не может быть, что невидимый, непостижимый «ветер» бросает и нас то туда, то сюда, определяя наши поступки, тогда как мы, в нашем простодушии, полагаем, что мы действуем по своей свободной воле?

Что, если жизнь в нас не что иное, как таинственный вихрь?! Тот самый ветер, о котором говорится в Библии: знаешь ли ты, откуда он приходит и куда он стремится?.. Разве не снится нам порою, что мы погружаемся в глубокую воду и ловим там серебряных рыбок — в действительности же всего только холодный ветерок дохнул нам на руку?

— Прокоп, вы говорите словами Перната. Что это с вами? — сказал Цвак и недоверчиво посмотрел на музыканта.

— Это история с книгой «Ibbur» так его настроила. Ее только что рассказывали (жаль, что вы так поздно пришли и не слышали ее), — сказал Фрисландер.

— История с книгой?

— Собственно, про человека, который принес книгу и имел странный вид. Пернат не знает ни как этого человека зовут, ни где он живет, ни чего он хочет; и хотя вид у него был необычный, его никак нельзя описать.

Цвак насторожился.

— Это чрезвычайно интересно, — сказал он после некоторой паузы. — Незнакомец — без бороды и с косыми глазами?

— Кажется, — ответил я, — то есть, собственно, я… я… в этом уверен. Вы его знаете?

Марионеточный актер покачал головой:

— Он только напоминает мне Голема{124}.

Художник Фрисландер опустил свой резец.

— Голема? Я уже так много слышал о нем. Вы знаете что-нибудь о Големе{125}, Цвак?

— Кто может сказать, что он что-нибудь знает о Големе, — ответил Цвак, пожав плечами. — Он живет в легенде, пока на улице не начинаются события, которые снова делают его живым. Уже давно все говорят о нем, и слухи разрастаются в нечто грандиозное. Они становятся до такой степени преувеличенными и раздутыми, что в конце концов гибнут от собственной неправдоподобности. Начало истории восходит, говорят, к XVII веку. Пользуясь утерянными теперь указаниями Каббалы, один раввин[20]{126} сделал искусственного человека, так называемого Голема, чтобы тот помогал ему звонить в синагогальные колокола и исполнял всякую черную работу.

Однако настоящего человека из него не получилось, только смутная, полусознательная жизнь тлела в нем. Да и то, говорят, только днем, и поскольку у него во рту торчала магическая записочка, втиснутая в зубы, эта записочка стягивала к нему свободные таинственные силы Вселенной.

И когда однажды перед вечерней молитвой раввин забыл вынуть у Голема изо рта талисман, тот впал в бешенство, бросился по темным улицам, уничтожая все по пути.

Пока раввин не кинулся вслед за ним и не вырвал талисман.

Тогда создание это упало бездыханным. От него не осталось ничего, кроме небольшого глиняного чурбана, который и теперь еще показывают в Староновой синагоге{127}.

………………………….

— Этот же раввин был однажды приглашен к императору во дворец, чтобы вызвать видения умерших, — вставил Прокоп. — Современные исследователи утверждают, что он пользовался для этого волшебным фонарем.

— Разумеется, нет такого нелепого объяснения, которое не находило бы одобрения у современных ученых, — невозмутимо продолжал Цвак. — Волшебный фонарь! Как будто император Рудольф, увлекавшийся всю жизнь подобными вещами, не заметил бы с первого взгляда такого грубого обмана. Я, разумеется, не знаю, на чем покоится легенда о Големе, но я совершенно уверен в том, что какое-то существо, которое не может умереть, живет в этой части города и связано с ней. Из поколения в поколение жили здесь мои предки, и вряд ли у кого-либо хранится, и в мозгах и в унаследованных воспоминаниях, столько периодических воскресений Голема, сколько у меня.

Цвак внезапно смолк, и все почувствовали, как его мысль погружается в прошлое.

Он сидел у стола, подперев голову, и при свете лампы его розовые, совсем молодые щеки странно дисгармонировали с его седыми волосами, и я невольно сравнивал его черты с маскообразными лицами марионеток, которые он так часто показывал нам.

Странно, как этот старик походил на них всех.

То же выражение и те же черты лица.

Есть на свете предметы, подумал я, которые не могут обойтись друг без друга. Передо мною проносится простая судьба Цвака, и мне кажется загадочным и чудовищным, что такой человек, как он, получивший лучшее воспитание, чем его предки, имевший перед собой карьеру актера, вдруг вернулся назад к плохонькому марионеточному ящику. И вот снова он таскается по ярмаркам и заставляет тех же кукол, которые доставляли скудное пропитание его предкам, выделывать жесты и показывать мертвые сцены.

Он не может расстаться с ними, подумал я, они живут его жизнью, и когда он был вдали от них, они превратились в его мысли, поселились в его мозгу, не давали ему ни отдыха, ни покоя, пока он не вернулся к ним опять. Поэтому он так любовно обращается с ними теперь и одевает их в блестящую мишуру.

— Не расскажете ли вы нам еще что-нибудь, Цвак? — попросил Прокоп старика, вопросительно посмотрев на Фрисландера и на меня, желаем ли мы того же.

— Я не знаю, с чего начать, — задумчиво сказал старик. — Историю о Големе нелегко передать. Это как Пернат говорил: знает точно, каков был незнакомец, но все же не может его описать. Приблизительно каждые тридцать три года на наших улицах повторяется событие, которое не имеет в себе ничего особенно волнующего, но которое все же распространяет ужас, не находящий ни оправдания, ни объяснения.

Неизменно каждый раз совершенно чужой человек, безбородый, с желтым лицом монгольского типа, в старинной выцветшей одежде, идет по направлению от Старосинагогальной улицы — равномерной и странно прерывистой походкой, как будто он каждую секунду готов упасть, — идет по еврейскому кварталу и вдруг — становится невидим.

Обычно он сворачивает в какой-нибудь переулок и исчезает.

Одни говорят, что он описывает круг и возвращается к тому месту, откуда вышел: к одному старенькому дому возле синагоги.

Другие с перепугу утверждают, что видели его идущим из-за угла. Он совершенно ясно шел им навстречу и тем не менее становился все меньше и меньше и, наконец, совершенно исчезал, как исчезают люди, теряясь вдали.

Шестьдесят шесть лет тому назад впечатление, вызванное им, было, по-видимому, особенно глубоко, потому что помню — я был тогда еще совсем мальчиком, — как сверху донизу обыскали тогда здание на Старосинагогальной улице.

И было твердо установлено, что в этом доме действительно существует комната с решетчатыми окнами, без всякого выхода.

На всех окнах повесили белье, чтобы сделать это очевидным с улицы. Этим все дело и было обнаружено.

Так как пробраться в нее было никак нельзя, один человек спустился по веревке с крыши, чтобы заглянуть туда. Однако, едва он достиг окна, канат оборвался, и несчастный, упав, разбился о мостовую. И когда впоследствии повторили попытку, то мнения об этом окне так разошлись, что о нем перестали говорить.

Я лично встретил Голема первый раз в жизни приблизительно тридцать три года тому назад.

Он встретился мне под воротами, и мы почти коснулись друг друга.

Я и теперь еще не могу постичь, что произошло тогда со мной. Ведь не несет же в себе человек постоянно, изо дня в день, ожидание встретиться с Големом.

Но в тот момент, прежде чем я мог заметить его, что-то во мне явственно воскликнуло: Голем! И в то же мгновение кто-то мелькнул из темноты ворот и прошел мимо меня. Спустя секунду меня окружила толпа бледных возбужденных лиц, которые осыпали меня вопросами, не видал ли я его.

И когда я им отвечал, я чувствовал, что мой язык освобождается от какого-то оцепенения, которого раньше я не ощущал.

Я был форменным образом поражен тем, что могу двигаться, и для меня стало совершенно ясно, что хотя бы самый короткий промежуток времени — на момент одного удара сердца — я находился в столбняке.

Обо всем этом я впоследствии много и долго думал, и кажется мне, я подойду всего ближе к истине, если скажу: в жизни каждого поколения через еврейский квартал с быстротой молнии проходит однажды психическая эпидемия, устремляет души к какой-то непостижимой цели, создает мираж, облик какого-то своеобразного существа, которое жило здесь много сотен лет тому назад и теперь стремится к новому воплощению.

Может быть, оно всегда с нами, и мы не воспринимаем его. Ведь не слышим же мы звука камертона, прежде чем он не коснется дерева и не вызовет вибрации.

Может быть, это нечто вроде какого-то душевного порождения, без участия сознания — порождения, возникающего наподобие кристалла по вечным законам из бесформенной массы.

Кто знает?

В душные дни электрическое напряжение достигает последних пределов и рождает наконец молнию — может быть, постоянное накопление неизменных мыслей, отравляющих воздух гетто, тоже приводит к внезапному разряжению — душевному взрыву, бросающему наше сонное сознание к свету дня, чтобы проявиться то молнией в природе, то призраком, который своим обличьем, походкой и видом обнаруживает в каждом символ массовой души, если только верно истолковать тайный язык внешних форм.

И подобно тому, как некоторые явления предвещают удар молнии, так и здесь определенные страшные предзнаменования говорят заранее о грозном вторжении фантома в реальный мир. Отвалившаяся штукатурка старой стены принимает образ шагающего человека, и снежные узоры на окне принимают вид застывших лиц. Песок с крыши кажется падающим не так, как он падает всегда, и будит у подозрительного наблюдателя предположение, что невидимый и скрывающийся от света разумный дух сбрасывает его вниз и тешится в тайных попытках вызывать разные странные фигуры. Смотрит глаз на однотонное строение или на неровности кожи, и вдруг нами овладевает невеселый дар повсюду видеть грозящие знаменательные формы, принимающие в наших сновидениях чудовищные размеры. Сквозь все эти призрачные попытки мысленных скоплений, проникая через стены будничной жизни, тянется красной нитью мучительное сознание, что наша внутренняя сущность преднамеренно и против нашей воли кем-то высасывается, чтобы сделать пластичным образ фантома.

Когда я слышал рассказ Перната о том, что ему повстречался человек без бороды и с косо поставленными глазами, передо мной предстал Голем таким, каким я его тогда видел.

Как выросший из-под земли, стоял он передо мною.

И какой-то смутный страх овладевает мною на мгновение: вот-вот явится что-то необъяснимое, тот самый страх, что испытал я когда-то в детстве, когда первое призрачное очертание Голема бросило свою тень. Это было шестьдесят шесть лет тому назад и сливается с вечером, когда пришел в гости жених моей сестры и мы все должны были назначить день свадьбы. Мы тогда лили олово, играя. Я стоял с открытым ртом и не понимал, что это означает. В моем беспорядочном детском воображении я приводил это в связь с Големом, о котором мне дедушка часто рассказывал, и мне все казалось, что ежесекундно должна открыться дверь и незнакомец должен войти.

Сестра вылила ложку расплавленного олова в сосуд с водой, весело посмеиваясь моему явному возбуждению.

Морщинистыми дрожащими руками дед вынул блестящий обрывок олова и поднес к свету. Сейчас же возникло всеобщее волнение. Все сразу заговорили, громко; я хотел протиснуться вперед, но меня оттолкнули.

Впоследствии, когда я стал старше, отец рассказывал мне, что расплавленный кусок металла застыл в форме маленькой, совершенно отчетливой головки — гладкой и круглой, точно вылитой по модели, и до такой степени схожей чертами с Големом, что все испугались.

Я часто беседовал с архивариусом Шемайей Гиллелем{128}, который хранит реликвии Староновой синагоги, в том числе и некий глиняный чурбан времен императора Рудольфа. Гиллель занимался Каббалой и думает, что эта глыба земли с членами человеческого тела, может быть, не что иное, как древнее предзнаменование, совсем как свинцовая головка в рассказанном случае. А незнакомец, который тут бродит, вернее всего представляет собою фантастический или мысленный образ, который средневековый раввин оживил своею мыслью раньше, чем он мог облечь его плотью. И вот через правильные промежутки времени, при тех же гороскопах, при которых он был создан, Голем возвращается, мучимый жаждой материальной жизни.

Покойная жена Гиллеля тоже видела Голема лицом к лицу и почувствовала, подобно мне, что была в оцепенении, пока это загадочное существо держалось вблизи.

Она была вполне уверена в том, что это могла быть только ее собственная душа. Выйдя из тела, она стала на мгновение против нее и обликом чужого существа заглянула ей в лицо.

Несмотря на отчаянный ужас, овладевший ею тогда, она ни на секунду не потеряла уверенности в том, что тот, другой, мог быть только частицей ее собственного духа.

………………………….

— Невероятно, — пробормотал Прокоп, глубоко задумавшись.

Художник Фрисландер казался тоже погруженным в размышление.

Постучались в дверь, и старуха, приносящая мне вечером воду и прислуживающая мне вообще, вошла, поставила глиняный кувшин на пол и молча вышла.

Мы все взглянули на нее и, как бы проснувшись, осмотрелись, но еще долго никто не произносил ни слова.

Как будто вместе со старухой в комнату проникло что-то новое, к чему нужно было еще привыкнуть.

— Да! У Рыжей Розины тоже личико, от которого не скоро освободишься; из всех уголков и закоулков оно все появляется перед вами, — вдруг заметил Цвак без всякого повода. — Эту застывшую наглую улыбку я знаю всю жизнь. Сперва бабушка, потом мамаша!.. И все то же лицо… Никакой иной черточки! Все то же имя Розина… Все это воскресение одной Розины за другой…

— Разве Розина не дочь старьевщика Аарона Вассертрума? — спросил я.

— Так говорят, — ответил Цвак, — но у Аарона Вассертрума не один сын и не одна дочь, о которых никто ничего не знает. Относительно Розининой матери тоже не знали, кто ее отец, и даже, что с ней стало. Пятнадцати лет она родила ребенка, и с тех пор ее не видали. Ее исчезновение, насколько я могу припомнить, связывали с одним убийством, происшедшим из-за нее в этом доме.

Она кружила тогда, как нынче ее дочь, головы подросткам. Один из них еще жив — я встречаю его часто, не помню только имени. Другие вскоре умерли, и я думаю, что это она свела их преждевременно в могилу. Вообще, из того времени я припоминаю только отдельные эпизоды, которые бледными образами живут в моей памяти. Был тогда здесь один полупомешанный. Он ходил по ночам из кабака в кабак и за пару крейцеров вырезывал гостям силуэты из черной бумаги. А когда его напаивали, он впадал в невыразимую тоску и со слезами и рыданиями вырезывал не переставая все один и тот же острый девичий профиль, пока не кончался весь запас его бумаги.

Я уже забыл теперь, из чего тогда заключали, что он еще почти ребенком так сильно любил какую-то Розину, — очевидно, бабушку этой Розины, — что потерял рассудок.

Соображая годы, я вижу, что это не кто иная, как бабушка нашей Розины.

………………………….

Цвак замолчал и откинулся назад.

………………………….

Судьба в этом доме идет по кругу и всегда возвращается к той же точке, пробежало у меня в голове, и одновременно перед моим взором возникла отвратительная картина, когда-то мною виденная: кошка с вырезанной половиной мозга кружится по земле.

………………………….

— Теперь — голова! — услышал я вдруг громкий голос художника Фрисландера.

Он вынул из кармана круглый кусок дерева и начал вытачивать.

Тяжелая усталость смыкала мои глаза, и я отодвинул свой стул в темную глубину комнаты.

Вода для пунша кипела в котле, и Иосуа Прокоп снова наполнил стаканы. Тихо, тихо доносились звуки музыки через закрытое окно. Иногда они совсем замирали, затем снова оживали — смотря по тому, заносил ли их к нам ветер с улицы или терял по дороге.

Не хочу ли я с ним чокнуться, спросил меня через минуту музыкант.

Я ничего не ответил. У меня настолько исчезло желание двигаться, что мне не пришло даже в голову шевельнуть губами.

Мне казалось, что я сплю, так крепок был внутренний покой, овладевший мной. И я должен был щуриться на блестящий нож Фрисландера, без устали отрезавший от дерева маленькие кусочки, чтобы удостовериться в том, что я бодрствую.

Далеко где-то гудел голос Цвака и продолжал рассказывать разные странные истории про марионеток и пестрые сказки, которые он придумывал для своих кукольных представлений.

Шла речь и о докторе Савиоли, и о знатной даме, жене одного аристократа, которая тайно приходит в ателье в гости к Савиоли.

И снова я мысленно увидел издевающуюся, торжествующую физиономию Аарона Вассертрума.

Не поделиться ли с Цваком тем, что тогда произошло, подумал было я. Но это показалось мне незначительным и не стоящим труда. Да я и знал, что у меня пропадает охота при первой же попытке заговорить.

Вдруг все трое у стола внимательно посмотрели на меня, и Прокоп громко сказал: «Он заснул». Сказал он это так громко, что это прозвучало почти как вопрос.

Они продолжали разговаривать, понизив голос, и я понял, что речь идет обо мне.

Нож Фрисландера плясал в его руках, ловил свет от лампы и бросал блестящее отражение мне в глаза.

Мне послышались слова: «сойти с ума», — и я стал прислушиваться к продолжавшейся беседе.

— Таких вопросов, как Голем, при Пернате не следует касаться, — сказал с упреком Иосуа Прокоп. — Когда он раньше рассказывал о книге «Ibbur», мы молчали и ни о чем не расспрашивали, — держу пари, что это ему все приснилось.

Цвак кивнул головой.

— Вы совершенно правы. Это — как если зайти с огнем в запыленную комнату, где потолок и стены увешаны истлевшими коврами, а пол по колено покрыт трухой прошлого. Стоит коснуться чего-нибудь — и все в огне.

— Долго ли Пернат был в сумасшедшем доме? Жаль его, ведь ему еще не более сорока лет, — сказал Фрисландер.

— Не знаю, я не имею никакого представления, откуда он родом и чем он занимался раньше; внешностью, стройной фигурой и острой бородкой он напоминает старого французского аристократа. Много, много лет тому назад один мой приятель, старый врач, просил меня, чтобы я принял некоторое участие в Пернате и подыскал ему небольшую квартиру на этих улицах, где никто не будет тревожить его и беспокоить расспросами о прошлом… — Цвак снова бросил на меня тревожный взгляд.

— С тех пор он и живет здесь, реставрирует старинные предметы и вырезывает камеи. Это его недурно устраивает. Его счастье, что он, по-видимому, забыл все то, что связано с его сумасшествием. Только, ради Бога, никогда не спрашивайте его ни о чем, что могло бы разбудить в нем воспоминания о прошлом. Об этом неоднократно просил меня старый доктор! «Знаете, Цвак, — говорил он мне всегда, — у нас особый метод… мы с большим трудом, так сказать, замуровали его болезнь, если можно так выразиться, как обводят забором злополучные места… с которыми связаны печальные воспоминания».

………………………….

Слова марионеточного актера ударили меня, как нож ударяет беззащитное животное, и сжали мне сердце грубым, жестоким охватом.

Уже давно грызла меня какая-то неопределенная боль, какое-то подозрение, как будто что-то отнято у меня, как будто длинную часть моего жизненного пути я прошел, как лунатик, по краю бездны. И никогда не удавалось мне доискаться причины этой боли.

Теперь задача была разрешена, и это решение жгло меня невыносимо, как открытая рана.

Мое болезненное нежелание предаваться воспоминаниям о прошлых событиях, странный, время от времени повторяющийся сон, будто я блуждаю по дому с рядом недоступных мне комнат, тревожный отпор моей памяти во всем, что касается моей юности, — всему этому вдруг нашлось страшное объяснение: я был сумасшедшим, меня загипнотизировали, заперли комнату, находившуюся в связи с покоями, созданными моим воображением, сделали меня безродным сиротой среди окружающей жизни.

Никаких надежд вернуть обратно утерянные воспоминания.

Пружины, приводящие в движение мои мысли и поступки, скрыты в каком-то ином, забытом бытии, — понял я, — никогда я не смогу узнать их: я — срезанное растение, побег, который растет из чужого корня. Да если бы мне и удалось добраться до входа в эту закрытую комнату, не попал ли бы я в руки призракам, которые заперты в ней.

История о Големе, только что рассказанная Цваком, пронеслась в моем уме, и я внезапно ощутил какую-то огромную, таинственную связь между легендарной комнатой без входа, в которой будто бы живет этот незнакомец, и моим многозначительным сном. Да, и у меня «оборвется веревка», если я попытаюсь заглянуть в закрытые решеткой окна моих глубин.

Странная связь становилась для меня все яснее и яснее и заключала в себе нечто невыразимо пугающее.

Я чувствовал здесь явления непостижимые, привязанные друг к другу и бегущие, как слепые лошади, которые не знают, куда ведет их путь.

То же и в гетто: комната, пространство, куда никто не может найти входа, — загадочное существо, которое там живет и только изредка пробирается по улицам, наводя страх и ужас на людей.

………………………….

Фрисландер все еще возился с головкой, и дерево скрипело под острым ножом.

Мне было больно слышать это, и я взглянул, скоро ли уже конец.

Головка поворачивалась в руках художника во все стороны, и казалось, что она обладает сознанием и ищет чего-то по всем углам. Затем ее глаза надолго остановились на мне, — довольные тем, что наконец нашли меня.

Я в свою очередь не мог уже отвести глаз и не мигая смотрел на деревянное лицо.

На одну секунду нож художника остановился в поисках чего-то, потом решительно провел одну линию, и вдруг деревянная голова странным образом ожила.

Я узнал желтое лицо незнакомца, который приносил мне книгу.

Больше я ничего не мог различить, видение продолжалось только одну секунду, но я почувствовал, что мое сердце перестает биться и робко трепещет.

Но лицо это, как и тогда, запечатлелось во мне.

Я сам обратился в него, лежал на коленях Фрисландера и озирался кругом.

Мои взоры блуждали по комнате, и чужая рука касалась моей головы. Затем я вдруг увидел возбужденное лицо Цвака и услышал его слова: Господи, да ведь это Голем!

Произошла короткая борьба, у Фрисландера хотели силой отнять фигурку, но он оборонялся и, смеясь, закричал:

— Чего вы хотите, она мне совсем не удалась. — Он вырвался, открыл окно и швырнул фигурку на улицу.

Тут я потерял сознание и погрузился в глубокую тьму, пронизанную золотыми блестящими нитями. И когда я, после долгого, как мне показалось, промежутка времени, очнулся, только тогда я услышал стук дерева о мостовую.

………………………….

— Вы так крепко спали, что не чувствовали, как мы трясли вас, — сказал мне Иосуа Прокоп, — пунш кончился, и вы все прозевали.

Жгучая боль, причиненная всем, что я слышал, овладела мной опять, и я хотел крикнуть, что мне вовсе не снилось то, что я рассказал им о книге «Ibbur», что я могу вынуть ее из шкатулки и показать им.

Но эти мысли не воплотились в слова и не повлияли на настроение гостей, готовых уже разойтись.

Цвак сунул мне насильно пальто и сказал, смеясь:

— Идемте с нами к Лойзичек, майстер Пернат, это вас освежит.

VI. Ночь

Цвак помимо моей воли свел меня с лестницы.

Я чувствовал, как запах тумана, который проникал с улицы в дом, становился все сильнее и сильнее. Иосуа Прокоп и Фрисландер ушли на несколько шагов вперед, и слышно было, как они разговаривали у ворот.

«Она, очевидно, прямо в водосток попала. Что за чертовщина!» Мы вышли на улицу, и я видел, как Прокоп нагнулся и искал марионетку. «Я очень рад, что ты не можешь найти этой глупой головы», — ворчал Фрисландер. Он прислонился к стене, и лицо его то ярко освещалось, то скрывалось через короткие промежутки времени, когда он затягивался из своей трубки.

Прокоп сделал быстрое предупреждающее движение рукой и согнулся еще ниже. Он почти опустился на колени на мостовую.

— Тише! Вы ничего не слышите?

Мы подошли к нему. Он молча указал на решетку водостока и, насторожившись, приложил руку к уху. Минуту мы все неподвижно стояли и прислушивались.

Ничего.

— Что это было? — прошептал наконец старый марионеточный актер, но Прокоп быстро схватил его за руку.

Одно мгновение — миг сердцебиения — мне казалось, что там внизу чья-то рука ударила по железному листу, едва слышно.

Когда я подумал об этом спустя секунду, все уже прошло, только в моей груди звучало еще эхо и медленно расплывалось в неопределенное чувство страха.

Шаги, послышавшиеся по улице, рассеяли впечатление.

— Идемте же, чего тут стоять, — сказал Фрисландер.

Мы пошли вдоль ряда домов.

Прокоп нехотя пошел за нами.

— Я готов голову дать на отсечение, что там раздался чей-то предсмертный крик.

Никто из нас не ответил ему, но я почувствовал, что какой-то темный страх сковал нам язык.

Через некоторое время мы стояли перед окном кабачка с красными занавесками.

САЛОН ЛОЙЗИЧЕК

Сегодня большой Концерт

Это было начертано на картоне, покрытом выцветшими женскими портретами.

Не успел еще Цвак дотронуться до ручки двери, как она отворилась внутрь, и дюжий парень, с напомаженными черными волосами, без воротничка, с зеленым шелковым галстуком на голой шее, в жилетке, украшенной связкой свиных зубов, встретил нас поклоном.

— Да, да — вот это гости… Пане Шафранек, живо — туш! — приветствовал он нас, оборачиваясь в переполненный зал.

Дребезжащий звук — точно по фортепианным струнам пробежала крыса — послышался в ответ.

— Да, да, вот это гости, вот это гости, это видно сразу, — все бормотал толстяк, придерживая нас за рукава. — Да, да, сегодня вся здешняя аристократия собралась у меня, — торжествующе отвечал он на удивленное выражение Фрисландера. В глубине кабака, на чем-то вроде эстрады, отдаленной перилами и лесенкой в две ступеньки от публики, мелькнули два приличных молодых человека во фраках.

Клубы едкого табачного дыма висели над столами, позади которых длинные деревянные скамейки вдоль стен были заняты разными оборвышами: тут были проститутки, нечесаные, грязные, босые, с упругими грудями, едва прикрытыми безобразного цвета платками; рядом с ними сутенеры в синих солдатских фуражках, с сигарою за ухом; торговцы скотом с волосатыми кулаками и неуклюжими пальцами, у которых каждое движение изобличало их вульгарную низость; разгульные кельнеры с нахальными глазами, прыщеватые приказчики в клетчатых брюках.

— Я поставлю кругом испанские ширмы, чтобы вам никто не мешал, — проскрипел жирный голос толстяка, и тотчас же возле углового столика, за которым мы уселись, появились ширмы, оклеенные маленькими танцующими китайцами.

При резких звуках арфы шум в комнате стих. На секунду воцарилась ритмическая пауза.

Мертвая тишина, точно все затаили дыхание. До жути ясно стало слышно, как железные газовые рожки с шипением изрыгали из своих уст плоские сердцеподобные огни… но музыка вновь нахлынула на этот шум и заглушила его.

Неожиданно из табачного дыма выросли передо мной две странные фигуры.

С длинной вьющейся седой бородой пророка, в черной шелковой ермолке, типа тех, что носят старые еврейские патриархи, на лысой голове, со слепыми молочно-синего цвета стеклянными глазами, неподвижно устремленными к потолку, — сидел там старик, безмолвно шевелил губами и жесткими пальцами, точно когтями ястреба, перебирал струны арфы. Рядом с ним, в лоснящемся от жира черном платье из тафты, с разными блестками и крестиками на груди и на руках, воплощенный образ лицемерной мещанской морали — рыхлая женщина с гармоникой на коленях.

Дикие звуки вырывались из инструментов, затем мелодия стихла, став простым аккомпанементом.

Старик несколько раз глотнул воздух, раскрыл рот, так широко, что можно было видеть черные корни зубов. Медленно, сопровождаемый своеобразным еврейским хрипом, выполз из груди его дикий бас.

Кру-у-глые, си-ни-е звезды…

«Ри-ти-тит», — пищала в это время женская фигура, сжимая затем немедленно губы, как если бы она проговорилась.

Круглые, синие звезды,

Пряники очень люблю.

«Ри-ти-тит».

Красная, синяя борода,

Разные звезды…

«Рити-ти-тит».

………………………….

Начались танцы.

— Это песенка о хомециген борху[21]{129}, — объяснил нам с улыбкой кукольный актер, тихо отбивая такт оловянной ложкой, которая зачем-то была приделана на цепочке к столу. — Лет сто тому назад, а может быть и больше, два подмастерья-булочника — Красная Борода и Зеленая Борода — вечером в гиабес-гагодел[22] отравили хлеб-звезды и пряники, чтобы вызвать всеобщую гибель в еврейском городе, но мешоресс — служка общины каким-то божественным прозрением своевременно узнал об этом и передал обоих преступников в руки властей. В память чудесного избавления от смертной опасности и сочинили тогда ламдоним и бохерлах[23] странную песенку, которую мы здесь слышим под аккомпанемент кабацкой гармоники, «Рити-тит, Ри-ти-тит».

«Круглые, синие звезды…» — все глуше и фанатичнее раздавалось завывание старика.

Вдруг мелодия, смешавшись, перешла постепенно в ритм чешского шлопака — медлительного и замирающего танца, во время которого парочки крепко прижимались друг к другу потными щеками.

— Отлично. Браво. Хватай! Лови, гоп! — крикнул арфисту с эстрады стройный молодой человек во фраке, с моноклем в глазу, полез в карман жилетки и бросил серебряную монету. Но не попал в цель: я видел, как она сверкнула над танцующими и вдруг исчезла. Какой-то босяк — его лицо показалось мне очень знакомым, кажется, это был тот самый, который недавно во время дождя стоял возле Харусека, — вытащил руку из-под передника своей партнерши, где все время держал ее, — один взмах в воздухе, — с обезьяньей ловкостью, без пропуска единого такта музыки, и монета была поймана. Ни один мускул не дрогнул на лице парня, только две-три ближайшие пары тихо усмехнулись.

— Вероятно, из «батальона», судя по ловкости, — смеясь, заметил Цвак.

— Майстер Пернат, наверное, еще никогда не слыхал о «батальоне», — быстро подхватил Фрисландер и незаметно подмигнул марионеточному актеру. Я отлично понял: это было то же самое, что раньше, наверху в моей комнате. Они считали меня больным. Хотели меня развлечь. И Цвак должен был что-нибудь рассказывать. Что бы то ни было.

Добрый старик так сострадательно посмотрел на меня, что у меня кровь бросилась в голову. Если бы он знал, как мне больно от его сострадания!

Я не расслышал первых слов, которыми марионеточный актер начал свой рассказ, — знаю только, что мне казалось, будто я медленно истекаю кровью. Мне становилось все холоднее. Я застывал. Совсем как тогда, когда я лежал на коленях у Фрисландера со своим деревянным лицом. Потом вдруг я очутился среди рассказа, который странно опутывал меня, как безжизненный отрывок из хрестоматии.

Цвак начал:

— Рассказ об ученом юристе Гульберте и его «батальоне».

………………………….

Ну, что мне вам сказать? Лицо у него было все в прыщах, ноги кривые, как у таксы. Уже юношей он не знал ничего, кроме науки. Сухой, изможденный. На тот скудный заработок, который он имел от уроков, он должен был содержать свою больную мать. Какой вид имеют зеленые луга и кусты, холмы, покрытые цветами, леса — все это узнал он только из книг. А как мало солнечного цвета на черных улицах Праги, вы сами знаете.

Свою докторскую диссертацию он защитил блестяще — это само собой разумеется.

Ну а с течением времени он стал знаменитым юристом. Таким знаменитым, что все судьи и старые адвокаты обращались к нему, когда чего-либо не понимали. Он, однако, продолжал жить, как нищий, в мансарде, окно которой выходило на грязный двор. Так шел год за годом, и слава доктора Гульберта как светила науки разлилась по всей стране. Никто не поверил бы, что такой человек, как он, может порой оказаться доступным для мягких, сердечных порывов, тем более что он уже начал седеть, и никто не мог вспомнить, чтобы он когда-либо говорил о чем-нибудь, кроме юридических наук. Но именно в таких замкнутых сердцах живет особенно пламенная тоска.

В тот день, когда доктор Гульберт достиг цели, которая ему еще в студенческие годы казалась высочайшей, когда его величество император австрийский назначил его ректором нашего университета, — в тот самый день пронесся слух, что он обручился с одной молодой и необычайно красивой девушкой из бедной, правда, но аристократической семьи.

И действительно, казалось, что счастье свалилось на доктора Гульберта. Правда, брак его оказался бездетным, но он носил свою молодую жену на руках. Величайшей радостью его было исполнять малейшее желание, которое он прочитывал в ее взоре.

Но в своем счастье он ни в малейшей степени не забыл, как это обычно бывает с другими, о страждущих ближних. «Бог утешил мою тоску, — будто сказал он однажды. — Он обратил в действительность образ, который с раннего детства мне преподносился. Он дал мне прекраснейшее из земных существ. И я хочу, чтобы отблеск моего счастья, поскольку это в моих силах, падал и на других»…

Вот почему он принял такое горячее участие в судьбе одного бедного студента, как если бы тот был его сыном. Вероятно, ему приходила в голову мысль, как хорошо было бы, если бы кто-нибудь поступил так с ним во дни его тяжелой юности. Но на земле часто поступок хороший и честный ведет к таким же последствиям, как и самый дурной, потому что мы, люди, не умеем отличать ядовитого семени от здорового. Так случилось и на этот раз: вызванный состраданием поступок доктора Гульберта причинил ему самому горе.

Молодая жена очень быстро воспылала тайной любовью к студенту, и безжалостной судьбе было угодно, чтобы ректор, как раз в тот момент, когда он, неожиданно вернувшись домой, хотел порадовать жену букетом роз, подарком к именинам, застал ее в объятиях того, кого он столь щедро осыпал своими благодеяниями.

Говорят, что голубой василек может навсегда потерять свой цвет, если на него упадет тускло-желтый, серый отблеск молнии. Вот так навсегда ослепла душа старика в тот день, когда вдребезги разлетелось его счастье. Уже в тот вечер он, который никогда ни в чем не знал излишества, просидел здесь, у Лойзичек, потеряв сознание от водки, до рассвета. И Лойзичек стал его пристанищем до конца его разбитой жизни. Летом он спал на щебне у какой-нибудь постройки, зимой же — на деревянной скамейке.

Звание профессора и доктора обоих прав за ним молчаливо сохранилось.

Ни у кого не хватало мужества бросить ему, еще недавно знаменитому ученому, упрек в его возбуждающем всеобщее огорчение образе жизни.

Мало-помалу вокруг него собрался весь темный люд еврейского квартала, и так возникло странное сообщество, которое еще до сих пор называется «батальоном».

Всеобъемлющее знание законов, которым обладал доктор Гульберт, стало оградою для всех, на кого полиция слишком внимательно посматривала. Умирал ли с голода какой-нибудь выпущенный арестант — доктор Гульберт высылал его совершенно голым на Старогородской проспект, и правление так называемого Фишбанка оказывалось вынужденным заказать ему костюм. Подлежала ли высылке из города бездомная проститутка — он немедленно венчал ее с босяком, приписанным к округу, и делал ее таким образом оседлой.

Сотни таких обходов знал доктор Гульберт, и с его заступничеством полиция бороться не могла. Все, что эти отбросы человеческого общества «зарабатывали», они честно, до последней полушки, сдавали в общую кассу, которая обслуживала все их жизненные потребности. Никто не попадался даже и в ничтожной нечестности. Может быть, именно из-за железной дисциплины и сложилось наименование «батальон».

Каждое первое декабря ночью — годовщина несчастья, постигшего старика, — у Лойзичек происходило оригинальное празднество. Сюда набивалась толпа попрошаек, бродяг, сутенеров, уличных девок, пьяниц, проходимцев. Царствовала невозмутимая тишина, как при богослужении, — доктор Гульберт помещался в том углу, где сейчас сидят музыканты, как раз под портретом его величества императора, и рассказывал историю своей жизни: как он выдвинулся, как стал доктором, а потом ректором. Как только он подходил к тому моменту, когда он вошел в комнату молодой жены с букетом роз в честь дня её рождения и в память о том часе, в который он пришел к ней сделать предложение и она стала его возлюбленной невестой, — голос его обрывался. В рыданиях склонялся он над столом. Часто случалось, что какая-нибудь распутная девка стыдливо и осторожно, чтобы никто не заметил, вкладывала ему в руку полуувядший цветок.

Слушатели долго не шевелились. Плакать этим людям непривычно. Они только опускают глаза и неуверенно перебирают пальцами.

Однажды утром нашли доктора Гульберта мертвым на скамейке внизу у Молдавы. По-видимому, он замерз.

Его похороны и сейчас стоят перед моим взором. «Батальон» из кожи лез, чтобы все было возможно торжественнее.

Впереди в парадной форме шел университетский педель; в руках у него была пурпурная подушечка с золотой цепью, а за катафалком необозримые ряды… «батальон», босый, грязный, оборванный и ободранный. Многие продали последние свои тряпки и шли, покрыв тело, руки и ноги обрывками старых газет.

Так оказали они ему последнюю почесть.

На его могиле стоит белый камень с тремя высеченными фигурами: «Спаситель, распятый между двумя разбойниками». Памятник воздвигнут неизвестно кем. Говорят, его поставила жена доктора Гульберта.

………………………….

В завещании покойного юриста был пункт, согласно которому все члены «батальона» получали у Лойзичек бесплатно тарелку супа. Для этого-то здесь приделаны на цепочках к столу ложки, а углубления в столе заменяют тарелки. В двенадцать часов является кельнерша с большим жестяным насосом, наливает туда суп, и если кто-нибудь оказывается не в состоянии доказать свою принадлежность к «батальону», она тем же насосом выкачивает обратно жидкость.

Обычаи этого стола вошли в пословицу и распространились по всему миру.

………………………….

Поднявшийся в зале шум вывел меня из летаргии. Последние фразы, произнесенные Цваком, еще заполняли мое сознание. Я еще видел, как он разводил руками, чтобы пояснить, как насос ходил взад и вперед. Затем возникавшие вокруг нас картины стали мелькать с такой быстротой и автоматичностью и при всем том с такой неестественной отчетливостью, что я мгновениями забывал самого себя и чувствовал себя каким-то колесиком в живом часовом механизме.

Комната превратилась в сплошное человеческое месиво. Наверху, на эстраде, обычные господа в черных фраках. Белые манжеты, сверкающие кольца. Драгунский мундир с аксельбантами ротмистра. В глубине дамская шляпа со страусовым пером цвета лососины.

Сквозь решетку барьера смотрело искаженное лицо Лойзы. Я видел: он едва держался на ногах. Был тут и Яромир, он неподвижно смотрел вверх, совсем тесно прижавшись к боковой стене, как бы притиснутый туда невидимой рукой.

Танец вдруг оборвался: очевидно, хозяин крикнул что-то такое, что испугало всех. Музыка продолжала играть, но тихо, как бы неуверенно. Она дрожала — это ясно чувствовалось. А на лице у хозяина все же было выражение коварной, дикой радости… У входной двери стоял полицейский комиссар в форме. Он загородил руками выход, чтобы никого не выпустить. За ним — агент уголовного розыска.

— Здесь все-таки танцуют! Несмотря на запрещение. Я закрываю этот притон. Ступайте за мной, хозяин. Все прочие — марш в участок.

Слова звучат командой.

Дюжий парень не отвечает, но коварная гримаса не сходит с его лица.

Она кажется застывшей.

Гармоника поперхнулась и едва посвистывает.

Арфа тоже поджала хвост.

Лица все вдруг видны в профиль: они с ожиданием всматриваются в эстраду.

Аристократическая черная фигура спокойно сходит с лесенки и медленно направляется к комиссару.

Взоры агента прикованы к блестящим лаковым ботинкам приближающегося.

Последний останавливается на расстоянии одного шага от полицейского и обводит его скучающим взором с головы до ног, потом с ног до головы.

Остальные господа на эстраде, перегнувшись через перила, стараются задушить свой смех серыми шелковыми носовыми платками.

Драгунский ротмистр вставляет золотую монету в глаз и выплевывает окурок в волосы девушки, стоящей внизу.

Полицейский комиссар изменился в лице и, не отводя глаз, смущенно смотрит на жемчужину на манишке аристократа.

Он не может вынести хладнокровного тусклого взгляда этого бритого неподвижного лица с крючковатым носом.

Оно выводит его из себя, подавляет его.

Мертвая тишина в зале становится все мучительнее.

— Так смотрят статуи рыцарей, что лежат со сложенными руками на каменных гробах в готических церквах, — шепчет художник Фрисландер, кивая в сторону кавалера.

Наконец аристократ нарушает молчание:

— Э… Гм… — Он подделывается под голос хозяина: — Да, да, вот это гости, это видно. — По залу проносится оглушительный взрыв хохота, стаканы дребезжат, босяки хватаются за животы от смеха. Бутылка летит в стену и разбивается вдребезги. Толстый хозяин почтительно шепчет нам, поясняя: «Его светлость, князь Ферри Атенштадт».

Князь подал полицейскому визитную карточку. Несчастный берет ее, отдает честь и щелкает каблуками.

Снова становится тихо. Толпа ждет затаив дыхание, что будет дальше.

Князь опять говорит:

— Дамы и господа, которых вы здесь видите… эээ… это мои милые гости. — Его светлость небрежным жестом указывает на весь сброд. — Не разрешите ли, господин комиссар… эээ… представить вас.

С вынужденной улыбкой комиссар отказывается, что-то бормочет… что, «к сожалению, обязанность службы», и наконец, оправившись, добавляет:

— Я вижу, здесь все в порядке.

Это вызывает к жизни драгунского ротмистра. Он бросается к дамской шляпе со страусовым пером и в ближайшее мгновение, при торжественном одобрении аристократической молодежи, выводит… Розину в зал.

Она так пьяна, что едва стоит на ногах, глаза ее закрыты. Большая дорогая шляпа сидит криво. На ней нет ничего, кроме розовых чулок и мужского фрака, надетого на голое тело.

Сигнал: музыка, обезумев, начинает…

…Ри-ти-тит, Ри-ти-тит… и смывает гортанный крик, вырвавшийся у глухонемого Яромира, когда он увидел Розину.

Мы собираемся уходить.

Цвак зовет кельнершу.

Общий шум заглушает его слова.

Картины, мелькающие передо мной, становятся фантастическими: как в чаду опиума.

Ротмистр обнял полуголую Розину и медленно в такт кружится с ней.

Толпа почтительно расступается.

Затем раздается шепот со скамеек: «Лойзичек, Лойзичек». Шеи вытягиваются, и к танцующей паре присоединяется еще одна, еще более странная. Похожий на женщину юноша в розовом трико, с длинными светлыми волосами до плеч, с губами и щеками, нарумяненными, как у проститутки, опустив в кокетливом смущении глаза, прижимается к груди князя Атенштадта.

Арфа струит слащавый вальс.

Дикое отвращение к жизни сжимает мне горло.

В ужасе глаза мои ищут дверь. Там, отвернувшись, чтобы ничего не видеть, стоит комиссар и что-то быстро шепчет агенту, который прячет какой-то предмет. Слышится звон ручных кандалов.

Оба пристально смотрят на рябого Лойзу, который на один миг обнаруживает намерение спрятаться, но потом, оцепенев, с лицом белее извести и перекосившимся от страха, остается на месте.

Один образ вспыхивает в моем воспоминании и тотчас потухает: картина, которую я видел час тому назад. Прокоп прислушивается, перегнувшись через решетку водостока, а из земли раздается предсмертный крик.

………………………….

Я хочу вскрикнуть и не могу. Холодные пальцы лезут мне в рот и прижимают язык к передним зубам, язык каким-то комом затыкает мне горло, и я не могу произнести ни слова.

Самих пальцев я не вижу — знаю только, что они существуют невидимо, — и все же я их воспринимаю как нечто телесное.

В моем сознании ясно вырисовывается: они принадлежат руке того призрака, который дал мне книгу «Ibbur», в моей комнате на Петушьей улице.

— Воды, воды! — кричит возле меня Цвак. Они держат мою голову и освещают мне зрачки свечой.

— Отнести его домой, позвать врача… архивариус Гиллель знает толк в этом… к нему… — совещаются они.

Я лежу на носилках неподвижно, как труп, а Прокоп и Фрисландер выносят меня.

VIL Явь

Цвак взбежал по лестнице впереди нас, и я слышал, как Мириам{130}, дочь архивариуса Гиллеля, тревожно расспрашивала его, а он старался ее успокоить.

Я нисколько не старался вслушиваться в то, о чем говорили, и скорее догадался, чем понял из слов: Цвак рассказывал, что мне стало худо и они ищут первой помощи, чтобы привести меня в сознание.

Я все еще не мог шевельнуть ни одним членом, и невидимые пальцы все еще сжимали мне язык, но мысли мои были тверды и ясны, а чувство страха оставило меня. Я точно знал, где я был, что со мной случилось, и находил вполне естественным, что меня внесли, как покойника, в комнаты Шемайи Гиллеля, опустили на пол и оставили одного.

Мной овладело спокойное естественное удовлетворение, которое испытывают при возвращении домой после долгого странствования.

В комнате было темно. Крестовидные очертания оконных рам расплывались в светящемся тумане, проникавшем с улицы.

Все казалось мне вполне естественным, и я не удивился ни тому, что Гиллель вошел с еврейским субботним семи-свечником, ни тому, что он спокойно сказал мне «добрый вечер», как говорят человеку, которого поджидали.

Нечто в этом человеке вдруг бросилось мне в глаза, пока он расхаживал по комнате, поправляя разные предметы на комоде и зажигая второй семисвечник. А ведь мы встречались с ним часто, три или четыре раза в неделю, на лестнице, и ничего особенного я в нем не замечал за все то время, что я жил в этом доме.

Мне бросились в глаза пропорциональность всего его тела и отдельных членов, тонкий очерк лица с благородным лбом.

Он должен был быть, как я теперь рассмотрел при свете, не старше меня, самое большее ему могло быть 45 лет.

— Ты пришел, — заговорил он немного погодя, — на несколько минут раньше, чем я предполагал, не то свечи были бы уже зажжены. — Он указал на канделябры, подошел к носилкам и направил свои темные, глубокие глаза, как мне показалось, на кого-то, стоявшего у меня в головах на коленях, но на кого именно, я не мог рассмотреть. Затем он зашевелил губами и беззвучно произнес какую-то фразу.

Тотчас же невидимые пальцы отпустили мой язык, и оцепенение прошло. Я приподнялся и оглянулся назад: никого, кроме Шемайи Гиллеля и меня, в комнате не было.

Так что и его «ты», и замечание, что он ожидал меня, относились ко мне?!

Еще больше, чем все эти обстоятельства, поразило меня, что я не был в состоянии почувствовать даже малейшее удивление.

Гиллель, очевидно, угадал мои мысли, потому что он дружески улыбнулся, помогая мне подняться с носилок, и, указывая на кресло, он сказал:

— И ничего удивительного в этом нет. Ужасают только призраки — «кишуф». Жизнь язвит и жжет, как власяница, а солнечные лучи духовного мира ласкают и согревают.

Я молчал, потому что решительно не знал, что бы я мог сказать. Он, по-видимому, и не ждал ответа, сел против меня и спокойно продолжал:

— И серебряное зерцало, если бы оно обладало способностью чувствовать, ощущало бы боль только тогда, когда его полируют. Гладкое и блестящее, оно отражает все образы мира, без боли и возбуждения.

— Благо человеку, — тихо прибавил он, — который может сказать про себя: я отполирован. — На минуту он задумался, и я слышал, как он прошептал по-еврейски: «Лишуосхо кивиси Адошем».[24]

Затем его голос отчетливо заговорил:

— Ты явился ко мне в глубоком сне, и я воззвал тебя к бодрствованию. В псалмах Давида сказано:

«Тогда я сказал себе самому: ныне начну я, лестница Божия совершила преображение сие».

Когда люди подымаются с ложа сна, они воображают, что они развеяли сон, и не знают, что становятся жертвой своих чувств, что делаются добычей нового сна, более глубокого, чем тот, из которого они только что вышли. Есть только одно истинное пробуждение, и это то, к которому ты теперь приближаешься. Если ты скажешь это людям, то они подумают, что ты болен, ибо им тебя не понять. Бесполезно и жестоко говорить им об этом. Они исчезают, как поток.

Они — точно сон.

Точно трава, которая сейчас завянет.

Которая к вечеру будет срезана и засохнет.

………………………….

— Кто был незнакомец, который приходил ко мне и дал мне книгу «Ibbur»? Наяву или во сне видел я его? — хотел я спросить, но Гиллель ответил мне раньше, чем я успел произнести эти слова.

— Знай, что человек, который посетил тебя и которого ты зовешь Големом, означает воскресение из мертвых внутри духа. Все на земле есть не что иное, как вечный символ в одеянии из праха.

Как думаешь ты глазами? Ведь каждую форму, видимую тобою, ты обдумал глазом. Все, что приняло форму, было раньше призраком.

У меня было чувство, точно все понятия, твердо стоявшие в моем уме на своих якорях, вдруг сорвались и, как корабли без руля, устремились в безбрежное море.

Гиллель спокойно продолжал:

— Кто пробудился, тот уже не может умереть. Сон и смерть — одно и то же.

«…не может умереть?» Смутная боль охватила меня.

— Две тропинки идут рядом: путь жизни и путь смерти. Ты получил книгу «Ibbur» и читал ее. Твоя душа зачала от духа жизни… — слышал я слова его.

«Гиллель, Гиллель, дай мне идти путем, которым идут все люди, — путем смерти», — дико кричало все существо мое.

Лицо Шемайи Гиллеля стало неподвижным и серьезным.

— Люди не идут никаким путем, ни путем жизни, ни путем смерти. Вихрь носит их, как солому. В Талмуде сказано: «Прежде, чем Бог сотворил мир, он поставил перед своими созданиями зеркало, чтобы они увидали в нем страдания бытия и следующие за ними блаженства. Одни взяли на себя страдания, другие отказались, и вычеркнул их Бог из Книги Жизни». А вот ты идешь своим путем, свободно избранным тобой, пусть даже неведомо для тебя: ты несешь в себе собственное призвание. Не печалься: по мере того как приходит знание, приходит и воспоминание. Знание и воспоминание — одно и то же.

Дружеский, почти любезный тон, звучавший в словах Гиллеля, вернул мне покой, и я почувствовал себя в безопасности, как больной ребенок, который знает, что отец возле него.

Я огляделся и заметил, что комната сразу наполнилась людьми, обступившими нас: некоторые в белых саванах, какие носили старые раввины, другие в треугольных шляпах, с серебряными пряжками на башмаках, — но Гиллель провел рукой по моим глазам, и комната снова опустела.

Затем он вывел меня на лестницу, дал мне зажженную свечу, чтоб я мог посветить себе на пути к моей комнате.

………………………….

Я лег в постель и хотел заснуть, но сон не приходил, и я впал в какое-то странное состояние: я не грезил, не спал, но и не бодрствовал.

Свет я загасил, но, несмотря на это, в комнате все было так ясно, что я четко различал все очертания предметов. При этом я чувствовал себя хорошо, не было того мучительного беспокойства, которое охватывает обычно человека в таком состоянии.

Никогда за всю мою жизнь я не был способен так остро и четко мыслить, как теперь. Здоровый ритм пробежал по моим нервам и привел в стройный порядок мои мысли — точно войско, которое ждало моих приказаний.

Мне стоило только скомандовать, и они маршировали передо мной и исполняли все, что я хотел.

Мне пришла на память камея из авантюрина, которую я пробовал за последние недели вырезать и все никак не мог, потому что рассыпанные в этом минерале кусочки слюды никак не совпадали с рисовавшимися мне чертами лица. Теперь в одно мгновение способ был найден, и я знал совершенно точно, как надо держать резец, чтобы справиться со структурой материала.

Еще недавно игралище фантастики и всяческих видений, о которых я часто не знал, идеи это или чувство, тут вдруг я владыка и король в собственном царстве.

Вычисления, которые я раньше делал с большим трудом на бумаге, теперь сами собой легко слагались, как бы шутя, в результаты. Все это давала мне новая, пробудившаяся во мне способность видеть и удерживать в памяти именно то, что мне нужно было: цифры, формы, предметы, краски. И если дело касалось вопросов, в которых эти орудия являлись бессильными, — философских проблем или чего-нибудь в этом роде, — то вместо внутреннего зрения являлся слух, причем роль говорящего принадлежала голосу Шемайи Гиллеля.

Мне стали доступны чудеснейшие откровения.

То, что я тысячи раз в жизни пропускал мимо ушей, небрежно, как пустые слова, вставало передо мной в своей громадной значительности; то, что я заучивал «наизусть», я теперь схватывал сразу, как свое собственное. Тайны словосочетаний, которым прежде я был чужд, обнажались передо мной.

Высокие идеалы человечества, которые до сих пор с благородной миной советника коммерции и с грудью, покрытой орденами, говорили со мной сверху вниз, покорно сняли шутовские маски и просили извинения: они сами ведь нищие, но все еще могут поддержать какой-нибудь еще более наглый обман.

Не приснилось ли мне все это? Может быть, я вовсе не говорил с Гиллелем.

Я ухватился за стул возле моей постели.

Все правильно, там была свеча, которую дал мне с собой Шемайя. Счастливый, как ребенок, который в рождественскую ночь убедился в том, что чудесный гном действительно существует, я снова уткнулся в подушки.

Точно ищейка, я проник дальше в толщу окружавших меня духовных загадок.

Сперва я попытался дойти до того пункта моёй жизни, до которого хватило мне моих воспоминаний. Только оттуда, думалось мне, может быть, мне удастся осмотреть ту эпоху моего существования, которая, по странному сплетению судеб, остается для меня погруженной во мрак.

Но, несмотря на все мои усилия, я оставался в пределах темного двора нашего дома и только различал через ворота лоток Аарона Вассертрума.

Точно целый век жил я резчиком камей в этом доме, всегда в одном возрасте, никогда не быв ребенком!

Я уже готов был отказаться от безнадежной попытки проникнуть дальше в тайники прошлого, но тут я внезапно с изумительной ясностью ощутил, что в моих воспоминаниях проходит широкая полоса событий, замыкаясь воротами, и что множество маленьких узких тропинок, всегда сопровождавших главную дорогу, еще до сих пор совершенно мною не обследовано. «Откуда, — услышал я почти явственный крик, — дались тебе знания, благодаря которым ты теперь влачишь свое существование? Кто научил тебя вырезыванию камей, гравированию и всему прочему? Читать, писать, говорить, есть, ходить, дышать, думать, чувствовать?»

Я тотчас же ухватился за прозвучавший внутри меня совет.

Я систематически обозрел мою жизнь. Я заставил себя в опрокинутом, но непрерывном ракурсе решать: что было исходным пунктом того, что случилось только что, что произошло до того и т. д.

Вот и опять я оказался у ворот…

Вот, вот! Один маленький скачок в пустоту, и бездна, отделяющая меня от забытого, будет преодолена… Но тут всплыла передо мной картина, которой я не заметил при анализе прошлого: Шемайя Гиллель провел рукой по моим глазам, совсем так, как недавно в своей комнате. И все исчезло. Даже желание продолжать думать об этом. Но одно прочное приобретение осталось у меня, а именно следующее открытие: весь ряд событий в жизни есть тупик, как бы широко и доступно они, по-видимому, ни располагались. Узенькие, скрытые тропинки — они ведут к потерянной родине: то, что нежно, едва заметно, запечатлелось в нашем теле, а не страшные рубцы, причиняемые нам внешней жизнью, — здесь разгадка последних тайн.

Так же, как я могу перенестись ко дням моей юности, стоит только пройтись по алфавиту, в обратном порядке, от Зет до А, и вот я уже вижу себя учащимся в школе, — так, понял я, должен я странствовать и в иную далекую родину, лежащую по ту сторону всяких дум.

Бесконечная работа навалилась на мои плечи. И Геркулес одно время держал на своей голове громаду неба, — припомнилось мне, и я вдруг понял скрытое значение этой легенды. И как Геркулес освободился хитростью, попросив гиганта Атланта: «Позволь мне только сделать веревочную подушечку на голову, чтобы ужасная ноша не размозжила мне черепа», — так, понял я, должен я странствовать и в иную далекую родину, лежащую по ту сторону всяких дум.

Внезапно глубокая досада овладела мною при мысли о необходимости слепо ввериться ходу моих размышлений, я растянулся на спине, закрыл пальцами глаза и уши, чтобы не отвлекаться никакими ощущениями, чтобы убить всякую мысль.

Но моя воля разбилась о железный закон: одну мысль я мог прогнать только посредством другой, умирала одна, ее трупом питалась следующая. Я убегал по шумящим потокам моей крови, — но мысли преследовали меня по пятам. Я искал убежища в закоулках моего сердца — одно мгновение, и они меня там настигали.

Опять пришел ко мне на помощь ласковый голос Гиллеля: «Следуй своей дорогой и не уклоняйся! Ключ от искусства забвения находится у наших собратьев, идущих путем смерти, — ты же зачал от духа жизни».

Передо мной появилась книга «Ibbur», и две буквы загорелись на ней: одна обозначала бронзовую женщину с мощным, как землетрясение, биением пульса, другая в бесконечном отдалении: Гермафродит на перламутровом троне, с короной из красного дерева на голове.

Тут Шемайя Гиллель провел в третий раз рукой по моим глазам, и я заснул.

………………………….

VIII. Снег

«Дорогой и уважаемый майстер Пернат!

Я пишу Вам это письмо очень спешно и в величайшей тревоге.

Прошу Вас уничтожить его немедленно по прочтении — или, еще лучше, верните его мне обратно, вместе с конвертом, иначе я не буду спокойна.

Не говорите никому, что я Вам писала. И о том, куда Вы сегодня пойдете.

Ваше благородное, доброе лицо совсем недавно внушило мне такое доверие (этот маленький намек на виденное вами событие даст вам понятие, кто пишет это письмо, — я боюсь подписаться), к тому же Ваш добрый покойный отец был моим учителем в детстве. Все это дает мне смелость обратиться к Вам как к единственному человеку, который в состоянии помочь мне.

Умоляю Вас прийти сегодня в пять часов в собор на Градчине».

Добрых четверть часа я просидел с этим письмом в руках. Исключительное благоговейное настроение, которое владело мной со вчерашнего вечера, сразу рассеялось, — одно свежее дыхание нового суетного дня снесло его. Ко мне, улыбаясь, полная обещаний, приблизилась судьба, юного существа, дитя весны. Человеческое сердце просит у меня помощи. У меня! Моя комната сразу стала какой-то новой. Ветхий резной шкаф выглядел таким довольным, и четыре кресла показались мне старыми приятелями, собравшимися вокруг стола, чтобы, посмеиваясь, начать игру в тарок.

Мои часы наполнились содержанием, сиянием и богатством.

Неужели сгнившему дереву суждено еще принести плоды?

Я чувствовал, как бегут по мне спавшие до сих пор животворные силы — они были спрятаны в глубинах моей души, засыпаны мелким щебнем повседневности и вырвались потоком, прорвавшим лед зимы.

И с письмом в руке я сознавал уверенно, что я приду на помощь, чего бы это ни стоило. В сердечном восторге я чувствовал, что случившееся незыблемо, как здание.

Снова и снова я перечитывал это место: «…к тому же Ваш добрый покойный отец был моим учителем в детстве…» У меня захватывало дыхание, не звучало ли это как обещание: сегодня ты будешь со мной в раю?!

Протянувшаяся ко мне за помощью рука несла мне подарок: дорогое мне воспоминание откроет мне тайну, поможет приподнять завесу, скрывающую мое прошлое!

«Ваш добрый покойный отец…» Как чуждо звучали эти слова, когда я повторил их! Отец! На миг припомнилось мне утомленное лицо седого старика, в кресле у моего сундука — чужое, совершенно чужое и все же необычайно знакомое. Затем мои глаза вернулись к действительности, и громкое биение моего сердца стало созвучным с реальным мигом.

Я вскочил в испуге, не пропустил ли?

Взглянул на часы: слава Богу, только половина пятого. Я вошел в спальню, надел шляпу и стал спускаться по лестнице. Какое дело мне сегодня до шепота темных углов, до злых досадливых колебаний, которые непрерывно возникали: «Мы не пустим тебя — ты наш, мы не хотим, чтоб ты радовался, — не хватает еще, чтобы кто-нибудь радовался в этом доме!»

Тонкая, ядовитая пыль, которая обычно поднималась, удушая меня, из всех этих углов и закоулков, сегодня исчезла от живого дыхания моих уст. На секунду я остановился у двери Гиллеля. Зайти?

Тайная робость не дала мне постучаться. Мне так странно было сегодня — как будто я не смею зайти к нему. И уже толкала меня жизнь вперед, с лестницы вниз.

Белая от снега улица.

Вероятно, многие здоровались со мной, но не помню, отвечал ли я им. Я беспрестанно нащупывал письмо на моей груди.

Оттуда веяло теплом……….

…………………

Я шел под арками переплетающихся аллей Старогородского Кольца, мимо бронзового фонтана, вырезанные решетки которого были увешаны сосульками, дальше через каменный мост со статуями святых и с фигурой Иоанна Непомука{131}.

Внизу гневно разбивались волны о стены набережной.

В полусне упал мой взор на высеченную в песчанике нишу святой Луитгарды с «муками осужденных»; снег густо лежал на бровях страждущих и на цепях молитвенно воздетых рук.

Ворота втягивали меня и отпускали. Передо мной медленно проплывали дворцы с их резными надменными порталами, где львиные головы на бронзовых кольцах раскрывали свои пасти.

И тут тоже снег, повсюду снег. Мягкий, белый, как шкура огромного полярного медведя.

Высокие, гордые окна с сияющими карнизами смотрели безучастно на облака.

Меня удивляло, что в небе было так много птиц.

По мере того как я подымался в Градчину по бесчисленным гранитным ступеням, каждая шириной в четыре человеческих туловища, из моего кругозора постепенно исчезал город с его крышами и балконами……………….

………………………….

Уже ползли сумерки вдоль домов, когда я очутился на пустынной площади; там посредине тянулся собор к трону небес.

Стены, обледенелые по краям, вели к боковому входу.

Откуда-то из далекой квартиры доносились в вечернем безмолвии тихие, затерянные звуки гармоники. Как горестные слезы, ниспадали они в забвение.

Я услышал вздох дверной обшивки, когда за мной затворилась церковная дверь. Я стоял в темноте, и золотой алтарь сверкнул мне сквозь зеленое и синее мерцание умирающего света, падавшего сквозь цветные окна на церковные стулья. Сверкали искры из красных стеклянных лампад.

Слабый запах воска и ладана.

Я сажусь на скамью. Кровь моя странно замирает в этом царстве покоя.

Жизнь с остановившимся сердцебиением наполняет пространство. Затаенное терпеливое ожидание.

Серебряные реликвии покоились в вечном сне.

Вот. Издали донесся шум копыт, задел мой слух, хотел приблизиться и затих.

Неясный шум хлопнувшей дверцы кареты…………………

…………………

…………………

Шуршание шелкового платья приблизилось ко мне, и тонкая, нежная женская рука коснулась моей.

— Пожалуйста, пожалуйста, идем туда, к колонне. Мне не хочется здесь, на церковных скамьях, говорить с вами о том, что я должна вам сказать.

Священные картины рассеялись в трезвой ясности, внезапно охватили меня будни.

— Я, право, не знаю, майстер Пернат, как мне благодарить вас за то, что вы из любезности ко мне совершили в такую скверную погоду этот долгий путь.

Я пробормотал несколько банальных слов.

— …Но я не нашла другого места, где я была бы более защищена от преследований и опасности, чем здесь. Сюда, в собор, наверное, никто за нами не следовал.

Я вынул письмо и протянул его даме.

Она была вся укутана в дорогие меха, но по звуку ее голоса я узнал в ней ту самую, что недавно в ужасе от Вассертрума бежала в мою комнату на Петушьей улице. Я даже не удивился этому, потому что никого другого не ожидал встретить.

Я всматривался в ее лицо, которое в полутьме ниши казалось еще бледнее, чем было, по-видимому, в действительности. От ее красоты у меня захватило дух, и я стоял как зачарованный. С какой радостью я пал бы перед ней и целовал бы ее ноги за то, что она обратилась к моей помощи, за то, что меня избрала она для этой цели.

………………………….

— Забудьте, я прошу вас от всей души — по крайней мере, пока мы здесь, о той странной ситуации, в которой вы тогда увидали меня, — смущенно продолжала она. — …Я и не знала даже, как вы смотрите на такие вещи…

— Я уже старик, но ни разу в жизни я не решился стать судьей над моими ближними, — вот все, что я мог сказать.

— Спасибо вам, майстер Пернат, — тепло и просто сказала она. — Теперь терпеливо выслушайте меня, не можете ли вы выручить меня или, по крайней мере, дать мне совет в моем отчаянном положении. — Я чувствовал, что ею овладел безумный страх, голос ее дрожал. — Тогда… в ателье… у меня появилась ужасная уверенность, что это страшное чудовище выследило меня. Уже целый месяц, как я замечаю, куда бы я ни шла, одна ли, с мужем ли, или с… с… с доктором Савиоли, всегда, всегда, где-нибудь вблизи появляется страшное, преступное лицо этого старьевщика. Во сне и наяву преследуют меня его косые глаза. Он еще не показывает, чего он хочет, но тем мучительнее гнетет меня по ночам ужас, когда же он, наконец, набросит мне петлю на шею!

Сперва доктор Савиоли пробовал успокоить меня, говоря, что жалкий старьевщик, как этот Аарон Вассертрум, не может мне вообще повредить; в худшем случае дело может дойти до какого-нибудь ничтожного вымогательства или чего-нибудь в этом роде. Однако каждый раз его губы бледнели, как только произносилось имя Вассертрума. Я боюсь, что доктор Савиоли скрывает что-то, чтобы меня успокоить, что-то ужасное, что может стоить жизни ему или мне.

Впоследствии я узнала то, что он так заботливо хотел скрыть от меня: старьевщик не раз ночью являлся к нему на квартиру!

Я знаю, я чувствую всем существом своим, происходит нечто, что медленно стягивается вокруг нас, как кольца змеи. Что нужно было там этому разбойнику? Почему доктор Савиоли не может отделаться от него? Нет, нет, я больше не могу видеть этого, я должна что-нибудь предпринять. Что угодно, иначе это сведет меня с ума…

Я хотел возразить ей несколькими словами утешения, но она не дала мне закончить фразы.

— А в последние дни кошмар, который грозит задушить меня, принял более конкретные формы. Доктор Савиоли внезапно заболел, — я не могу с ним теперь сноситься, не смею навещать его, так как иначе моя любовь к нему может быть обнаружена ежечасно. Он лежит в бреду, и единственное, что я могла узнать, это то, что он в бреду видит себя преследуемым каким-то мерзавцем с заячьей губой, и этот мертвец — Аарон Вассертрум!

Я знаю смелость доктора Савиоли, и тем ужаснее — можете себе это представить — мое настроение, когда я вижу его совершенно подавленным и парализованным перед опасностью, которую я сама чувствую как приближающуюся ко мне страшную петлю.

Вы скажете, что я трусиха, зачем я не объяснюсь открыто с доктором Савиоли, зачем не пожертвую всем, раз я так уж люблю его, всем: богатством, честью, славой и т. д., — вскричала она так громко, что эхо отозвалось в галереях хора, — но я не могу! Ведь у меня ребенок, моя милая, белокурая, маленькая девочка! Не могу же я пожертвовать своим ребенком? Да разве вы думаете, что мой муж позволил бы мне это!.. Вот, вот, возьмите это, майстер Пернат. — Она выхватила в безумном порыве мешочек, полный нитями жемчуга и драгоценными камнями. — Отдайте это негодяю, я знаю — он жадный… Пусть берет все, что у меня есть, пусть только оставит мне ребенка… Правда, он не выдаст меня?..

Говорите же, Христа ради, скажите хоть слово, что вы хотите мне помочь!

С большим трудом удалось мне успокоить ее и заставить ее сесть на скамью.

Я говорил ей все, что приходило в голову, бессмысленные и бессвязные фразы.

Мысли мчались в моем мозгу, и я едва понимал, что говорил мой язык — фантастические идеи расплывались, едва родившись.

Мой взор рассеянно остановился на фигуре монаха, изображенного на стене. Я говорил и говорил. Мало-помалу очертания фигуры преобразились: ряса стала потертым пальто с поднятым воротником, а из него выросло молодое лицо с впалыми щеками, покрытыми чахоточными пятнами.

Не успел я еще уразуметь этого видения, как передо мной снова был монах. Мой пульс бился слишком сильно.

Несчастная женщина склонилась на мою руку и тихо плакала.

Я сообщил ей часть силы, родившейся во мне при чтении письма и еще сейчас меня переполнявшей.

И я заметил, как она постепенно стала приходить в себя.

— Я хочу вам объяснить, почему я обращаюсь именно к вам, майстер Пернат; — снова тихо заговорила она после долгого молчания. — Вы однажды сказали мне несколько слов, и я никогда в течение долгих годов не могла забыть их…

Многих годов? У меня кровь остановилась в жилах.

— Вы прощались со мной — я уже не помню, при каких обстоятельствах, я была еще ребенком, — и вы сказали так ласково и грустно: «Пусть никогда этого не случится, но все же вспомните обо мне, если когда-нибудь вы окажетесь в безвыходном положении. Может быть, Господь Бог устроит так, что именно я в состоянии буду вам по-мочь». Я тогда отвернулась и быстро бросила свой мяч в фонтан, чтобы вы не заметили моих слез. Потом я хотела вам подарить мое красное коралловое сердечко, которое я косила на шелковой ниточке на шее, но мне было стыдно — это было бы так смешно.

Воспоминание!

Судорога сжимала мне горло. Точно проблеск света из далекой манящей страны мелькнуло передо мной — вдруг и ужасно: маленькая девочка в белом платьице, вокруг зеленая лужайка парка, обрамленная старыми вязами. Я отчетливо увидел это опять………………………….

………………………….

………………………….

Я, должно быть, побледнел, я понял это по поспешности, с какою она продолжала: «Я отлично знаю, что эти слова были вызваны настроением разлуки, но они часто были утешением для меня, и я благодарю вас за них».

С усилием стиснул я зубы и задержал в груди кричащую боль, разрывавшую мне сердце. Я понял. Милостивая рука задержала поток моих воспоминаний. Ясно стало теперь в моем сознании все то, что внес в него короткий проблеск умчавшихся дней: любовь, слишком большая для моего сердца, годами разлагала мои мысли, и ночь безумия стала бальзамом для больного духа.

Постепенно спускалось спокойствие умирания, и высыхали слезы в моих глазах. Колокольный звон проплывал важно и гордо в соборе, и я был в состоянии с радостным смехом смотреть в глаза той, которая пришла сюда искать моей помощи.

………………………….

Снова услышал я сухой стук дверцы экипажа и топот копыт.

………………………….

………………………….

По снегу, мерцавшему голубоватым светом, я направился в город. Фонари, подмигивая, смотрели на меня. Скрученные груды елок своими блестками, посеребренными орехами, шептали мне о близящемся Рождестве.

На площади Ратуши, возле статуи Марии, при мигании свечей, нищенки с серыми платочками на голове перебирали четки перед образом Божьей Матери.

У темного входа в еврейский квартал грудились лавки рождественского базара. Посредине площади ярко вырисовывалась при свете факелов обтянутая красным открытая сцена кукольного театра.

Помощник Цвака в пурпурном и фиолетовом одеянии, с кнутом в руках и с привязанным к нему черепом, стуча, скакал на деревянной лошадке по доскам сцены.

Рядами, тесно прижавшись друг к другу, разинув рты, смотрели туда дети в меховых шапках, надвинутых на уши, — как зачарованные слушали стихи покойного пражского поэта Оскара Винера{132}.

Мой друг Цвак декламировал их, сидя внутри ящика:

Паяц торжественно идет,

Он тощ и бледен, как поэт,

Он строит рожи и поет,

В заплаты пестрые одет..

………………………….

Я свернул в переулок, темным углом выходивший на площадь.

Здесь, в темноте, перед каким-то объявлением молча стояла, голова к голове, группа людей.

Кто-то зажег спичку, и я смог прочесть несколько отрывочных строк. Слабеющим сознанием воспринял я несколько слов.

Исчез!

1000 флоринов вознаграждения

Пожилой мужчина… в черном…

…приметы:

…полное, бритое лицо

…цвет волос: седой…

Полицейское Управление… Комната.

Безвольно, равнодушно, как живой труп, шел я между рядами неосвещенных домов.

Горсточка маленьких звезд поблескивала на узком темном небесном пути над кровлями.

Умиротворенно неслись мои мысли обратно к собору, мой душевный покой стал еще блаженнее и глубже, как вдруг с редкой отчетливостью, точно прозвучав над самым ухом, донеслись до меня по морозному воздуху слова кукольного актера:

А где сердечко из коралла?

Оно на ленточке висело

И на заре сияло алой…

………………………….

ÏX. Наваждение

До глубокой ночи я беспокойно шагал по моей комнате и напрягал мозг, все измышляя, как бы я мог оказать ей помощь.

Порою я уже решался спуститься вниз к Шемайе Гиллелю, чтобы рассказать ему то, что я выслушал, и просить у него совета, но каждый раз я отказывался от этого решения.

Он стоял передо мной столь великий духом, что мне казалось кощунством докучать ему повседневными вещами.

Затем мгновениями нападало на меня жгучее сомнение, наяву ли я все это пережил. Все это случилось совсем недавно, а уже побледнело в памяти сравнительно с яркими переживаниями истекшего дня.

Уж не приснилось ли мне все это?

Я, переживший неслыханное, забывший свое прошлое, мог ли я хоть на секунду принять за действительность то, чему единственным свидетелем была моя память?

Мой взгляд упал на свечу Гиллеля, все еще лежавшую на стуле.

Слава Богу, хоть одно несомненно: я был в тесном соприкосновении с ним!

Не побежать ли к нему без всяких размышлений, обнять его колени и, как человек человеку, пожаловаться ему на то, что невыразимое горе терзает мое сердце.

Я уже коснулся дверной ручки, но снова отпустил ее. Я предвидел, что должно было произойти: Гиллель будет ласково проводить рукой по моим глазам и… нет, нет, только не это!.. Я не имел никакого права желать облегчения. «Она» надеялась на меня и на мою помощь, и если даже опасность, в которой она находится, кажется мне порою маленькой и ничтожной, «она» воспринимает ее как огромную.

Просить совета у Гиллеля можно и завтра. Я заставлял себя спокойно и трезво думать: теперь, ночью, тревожить его — это неразумно. Так может поступать только сумасшедший.

Я хотел было зажечь лампу, но отказался от этого — отраженный лунный свет падал с противоположных крыш в мою комнату, и становилось светлее, чем мне хотелось. Я опасался, что ночь протянется еще дольше, если я зажгу свет.

Было столько безнадежности в сознании, что нужно зажечь лампу, чтобы только дождаться дня, являлось такое опасение, что это отодвинет утро в недостижимую даль.

Как призрак, как воздушное кладбище, тянулись ряды кровель… это были точно надгробные плиты с полуистертыми надписями, нагроможденные над мрачными могилами, «обителями», насыщенными стонами людей.

Долго стоял я и смотрел наверх, пока не стало мне страшно, отчего не пугает меня шум сдержанных шагов. А ведь он совсем отчетливо доносился до меня сквозь стены.

Я насторожился: не было сомнений — там ходил кто-то, по тихому скрипу пола было ясно, как пугливо ступает он подошвами.

Я сразу пришел в себя. Я точно умалился физически, так сжалось все во мне от прислушивания. Я воспринимал только настоящий миг.

Еще один пугливый, отрывистый скрип — и все умолкло. Мертвая тишина. Стерегущая жуткая тишина, предающая себя своим внутренним криком и превращающая минуту в бесконечность.

Я стоял неподвижно, прижав ухо к стене, — меня мучила мысль, что по ту сторону стены кто-то стоит так же, как я, и делает то же самое.

Я продолжал прислушиваться.

Ничего!

Соседнее ателье казалось вымершим.

Бесшумно, на цыпочках прокрался я к стулу возле постели, взял свечу Гиллеля и зажег ее.

Затем я соображал: железная дверь снаружи, на площадке, ведущая в ателье Савиоли, открывается только с той стороны.

Я схватил первый попавшийся крючковатый кусок проволочки, который лежал на столе под моими гравировальными резцами. Такие замки легко открываются, стоит только нажать на пружину.

А что произойдет потом?

Это мог быть, только Аарон Вассертрум, — соображал я, — он тут, может быть, роется в ящиках, чтобы найти новые доказательства и новые улики.

Что пользы, если я ворвусь туда?

Я не раздумывал долго: действовать, не думать! Только бы освободиться от этого страшного ожидания утра.

И я уже стоял перед железной дверью, нажимал на нее, осторожно вставил крючок в замок и слушал. Правильно: там, в ателье, осторожный шорох, как будто кто-то выдвигает ящик.

В следующее мгновение замок отскочил.

Я оглядел комнату, и, хотя в ней было совершенно темно, а моя свечка едва мерцала, я увидел, как человек в длинном черном пальто в ужасе отскочил от письменного стола… Одну секунду он не знал, куда деваться, — сделал движение, будто хотел броситься на меня, потом сорвал с головы шляпу и быстро прикрыл ею лицо.

«Что вам здесь нужно?» — хотел я крикнуть, но тот предупредил меня:

— Пернат! Это вы? Ради Бога! Тушите свечку. — Голос показался мне знакомым, но ни в коем случае не принадлежал старьевщику Вассертруму.

Я машинально задул свечу.

Слабый свет проникал в окно. В комнате было так же полутемно, как и в моей, и мне пришлось напрячь глаза, прежде чем я различил над пальто исхудавшее лицо студента Харусека.

«Монах», — вертелось у меня на языке, и я сразу уразумел вчерашнее мое видение в соборе: Харусек! Вот человек, к которому мне следует обратиться! Я снова услышал слова, произнесенные им когда-то в дождливый день под воротами: «Аарон Вассертрум узнает, что можно отравленными, невидимыми иглами прокалывать стены. Как раз в тот день, когда он захочет погубить доктора Савиоли».

Имею ли я в лице Харусека союзника? Знает ли он, что случилось? Его пребывание здесь в такое необычное время вроде бы указывало на это, но я боялся все же поставить вопрос прямо.

Он поспешил к окну и взглянул через занавеску вниз, на улицу.

Я догадался: он боялся, как бы Вассертрум не заметил моей свечи.

— Вы думаете, вероятно, что я вор и роюсь ночью в чужой квартире, майстер Пернат, — начал он нетвердым голосом после долгого молчания, — но клянусь вам…

Я тотчас прервал и успокоил его.

И чтобы показать ему, что у меня не было никаких подозрений относительно него, что я скорее видел в нем союзника, я рассказал ему с некоторыми, показавшимися мне необходимыми, недомолвками, какое отношение я имею к ателье и что я опасаюсь, как бы одна близкая мне дама не пала жертвой вымогательства со стороны старьевщика.

По деликатности, с какою он выслушал меня, не прерывая вопросами, я заключил, что он все отлично знает, хотя, может быть, и не во всех деталях.

— Так и есть, — задумчиво сказал он, когда я закончил.

— Значит, я не ошибался. Этот негодяй хочет погубить Савиоли, что ясно. Но очевидно, он еще не собрал достаточного количества материала. Иначе зачем бы он здесь шатался! Вчера как раз «случайно» я шел по Петушьей улице, — пояснил он, видя мое недоумевающее лицо, — и заметил, что Вассертрум долго, как будто бесцельно, бродил внизу у ворот, а потом, думая, что его никто не видит, быстро прошмыгнул в дом. Я пошел за ним и сделал вид, что иду к вам, постучал в вашу дверь. Тут я застал его врасплох, он возился с ключом у железной двери. Разумеется, как только я подошел, он тотчас же отскочил от нее и тоже постучался к вам. Вас, впрочем, по-видимому, не было дома, потому что никто не открыл дверь.

Осторожно расспрашивая потом в еврейском квартале, я узнал, что некто, кто по описанию мог быть только Савиоли, имел здесь тайную квартиру. Так как доктор Савиоли тяжело болен, я привел все остальное в связь.

— Видите, это все я нашел здесь в ящиках, чтобы, во всяком случае, предупредить Вассертрума, — заключил Харусек, указывая на пачку бумаг на письменном столе, — это все, что я мог найти здесь. Надо думать, что больше бумаг здесь нет. Во всяком случае, я обыскал все ящики и шкафы, насколько это можно было сделать в темноте.

Пока он говорил, я обводил глазами комнату и непроизвольно остановил взгляд на подъемной двери, находившейся в полу. Я смутно помнил, что Цвак как-то однажды рассказывал мне о тайном ходе снизу в ателье.

Это была четырехугольная доска с кольцом вместо ручки.

— Куда спрятать письма? — продолжал Харусек. — Вы. господин Пернат, и я — мы единственные во всем гетто, которых Вассертрум считает безвредными для себя; почему именно меня — это имеет свои особенные основания. (Я видел, как его лицо исказилось дикой ненавистью, когда он с яростью пробормотал последние слова.) А вот вас он считает… — Слово «сумасшедший» он прикрыл искусственным кашлем. Но я угадал, что он хотел сказать. Меня это не задело — сознание, что я должен помочь «ей», наполняло меня таким счастьем, что всякая обида исчезла.

Мы сошлись на том, чтобы спрятать письма у меня, и перешли в мою комнату.

Харусек давно ушел, но я все еще не мог решиться лечь в постель. Мне мешало странное чувство внутреннего недовольства, которое грызло меня. Я чувствовал, что я еще должен что-то сделать, — но что? Что?

Набросать для студента план того, что должно дальше произойти?

Этого было мало. Харусек уж проследит за старьевщиком, в этом никаких сомнений не было. Я ужасался, когда думал о ненависти, которой дышали его слова. Что ему, собственно, сделал Вассертрум?

Странное внутреннее беспокойство росло во мне и едва не повергло меня в отчаяние. Что-то невидимое, потустороннее звало меня, но я не понимал, что именно.

Я казался себе дрессированным жеребцом. Его дергают за уздцы, а он не знает, что он должен проделать, не понимает воли своего господина.

Сойти к Шемайе Гиллелю?

Все во мне протестовало.

Видение монаха, на плечах которого показалась голова Харусека, было как бы ответом на мою немую мольбу о совете, было как бы предупреждением не пренебрегать смутными чувствами: тайные силы вырастали во мне уже давно, это было несомненно; я слишком ясно это сознавал, чтобы даже пытаться отвергнуть это.

Чувствовать буквы и читать их не только глазами, создать в себе истолкователя немого языка человеческих инстинктов — вот ключ к тому, чтобы ясным языком говорить с самим собою.

«Они имеют глаза и не видят, они имеют уши и не слышат», — вспомнился мне библейский текст как подтверждение этому.

«Ключ! ключ! ключ!» — механически повторяли мои губы в то время, как разум мой комбинировал эти странные идеи.

«Ключ, ключ?..» Мой взгляд упал на кривую проволоку в моей руке, посредством которой я только что открывал дверь, и острое любопытство охватило меня — узнать, куда ведет четырехугольная подъемная дверь из ателье.

Не долго думая, я вернулся в ателье Савиоли. Потянул ручку подъемной двери, и с трудом мне удалось наконец поднять доску.

Сначала — только темнота.

Затем я увидел узкие круглые ступеньки, сбегающие вниз в глубокую тьму.

Я стал спускаться.

Долго нащупывал я рукой стены, но им не было конца: углубления, влажные от гнили и от сырости, повороты, углы, изгибы, ходы вперед, направо и налево, обломки старых деревянных дверей, перекрестки, и затем снова ступени, ступени, ступени — вверх и вниз.

Повсюду спертый, удушливый запах плесени и земли.

И все еще ни луча света.

Ах, если бы я захватил с собой свечку Гиллеля!

Наконец розная, гладкая дорога.

По хрусту под ногами я понял, что ступаю по сухому песку.

Это мог быть только один из тех бесчисленных ходов, которые как будто без цели и смысла ведут подземным путем к реке.

Я не удивлялся: половина города уже с незапамятных времен стоит на таких подземных ходах, жители Праги издавна имели достаточно оснований бояться дневного света.

Несмотря на то что я шел уже целую вечность, по отсутствию малейшего шума над головой я понимал, что все еще нахожусь в пределах еврейского квартала, который на ночь словно вымирает. Оживленные улицы или площади надо мной дали бы знать о себе отдаленным шумом экипажей.

На мгновение меня охватил страх: что, если я не выберусь отсюда?

Попаду в яму, расшибусь, сломаю ногу и не смогу идти дальше?!

Что будет тогда с ее письмами в моей комнате? Они неизбежно попадут в руки Вассертрума.

Мысль о Шемайе Гиллеле, с которым я смутно связывал представление о защитнике и руководителе, незаметно успокоила меня. Из предосторожности все же я пошел медленнее, нащупывая путь и держа руку над головой, чтобы нечаянно не стукнуться, если бы свод стал ниже.

Время от времени, потом все чаще и чаще я доставал рукой до верха, и наконец свод спустился так низко, что я должен был продолжать путь согнувшись.

Вдруг мои руки очутились в пустом пространстве.

Я остановился и огляделся.

Мне показалось, что с потолка проникает скудный, едва ощутимый луч света.

Может быть, здесь кончался спуск в какой-нибудь погреб?

Я выпрямился и обеими руками стал ощупывать над головой четырехугольное отверстие, выложенное по краям кирпичом.

Постепенно мне удалось различить смутные очертания горизонтального креста. Я изловчился, ухватился за его концы, подтянулся и влез наверх.

Я стоял теперь на кресте и соображал.

Очевидно, если меня не обманывает осязание, здесь оканчиваются обломки железной винтовой лестницы.

Долго, неимоверно долго нащупывал я, пока не нашел вторую ступеньку и не влез на нее.

Всего было восемь ступеней.

Одна выше другой на человеческий рост.

Странно: лестница упиралась вверху в какую-то горизонтальную настилку, через переплет которой проходил свет, замеченный мною уже внизу.

Я нагнулся как можно ниже, чтобы издали яснее различить направление линий, и, к моему изумлению, увидел, что они образовывали шестиугольник, какой обыкновенно встречался в синагогах.

Что бы это могло быть?

Вдруг я сообразил: это была подъемная дверь, которая по краям пропускала свет. Деревянная подъемная дверь в виде звезды!

Я уперся плечом в доску, поднял ее и тут же очутился в комнате, залитой ярким лунным светом.

Комната была небольшая, совершенно пустая, если не считать кучи хлама в углу; единственное окно было загорожено частой решеткой.

Как старательно ни обыскивал я все стены, ни двери, ни какого-нибудь другого входа, кроме того, которым я только что воспользовался, я отыскать не мог.

Решетка окна была усеяна так тесно прутьями, что я не мог просунуть голову. Однако вот что я увидел: комната находилась приблизительно на высоте третьего этажа, потому что дома напротив были двухэтажные и стояли ниже.

Один край улицы внизу был доступен взору, но из-за ослепительного лунного света, бившего прямо в глаз, он казался совершенно темным, и я не мог разглядеть деталей.

Во всяком случае, эта улица принадлежала к еврейскому кварталу: окна были или заложены кирпичом, или обозначены только карнизами, а лишь в гетто дома так странно обращены друг к другу спиной!

Тщетно пытался я сообразить, что это было за странное здание, в котором я очутился.

Может быть, это заброшенная боковая башенка греческой церкви? Или эта комната находилась в Староновой синагоге?

Но окружавшее не соответствовало этому.

Снова осмотрелся я: в комнате ничего, что могло бы дать мне хоть малейший намек на объяснение. Голые стены и потолок с давно отвалившейся штукатуркой, ни дырочки от гвоздя, ни гвоздя, который бы указывал на то, что когда-то здесь жили люди.

Пол был покрыт толстым слоем пыли, как будто десятилетия уже никто не появлялся здесь.

Мне было противно разбираться в куче хлама. Она лежала в глубокой темноте, и я не мог различить, из чего она состояла.

С виду казалось, что это тряпье, связанное в узел.

Или, может быть, несколько старых черных чемоданов?

Я ткнул ногой, и мне удалось таким образом вытянуть часть хлама к полосе лунного света. Длинная темная лента медленно развертывалась на полу.

Светящаяся точка глаза?..

Быть может, металлическая пуговица?

Мало-помалу мне стало ясно: рукав странного старомодного покроя торчал из узла.

Под ним была маленькая белая шкатулка или что-то в этом роде: она рассыпалась под моей ногой и распалась на множество пластинок с пятнами.

Я слегка толкнул ее — один лист вылетел на свет.

Картинка?

Я наклонился: пагад{133}?

То, что мне казалось белой шкатулкой, была колода игральных карт.

Я поднял ее.

Могло ли быть что-либо комичнее: карты, здесь, в этом заколдованном месте.

Так странно, что я не мог не улыбнуться. Легкое чувство страха подкралось ко мне.

Я искал какого-нибудь простого объяснения, как могли эти карты очутиться здесь, при этом я механически пересчитал их. Полностью: 78 штук. И уже во время пересчитывания я заметил, что карты были словно изо льда.

Морозным холодом веяло от них, и, зажав пачку в руке, я уже не мог выпустить ее, так закоченели пальцы. Снова я стал искать естественного объяснения.

Легкий костюм, долгое путешествие без пальто и без шляпы по подземным ходам, суровая зимняя ночь, каменные стены, отчаянный мороз, проникавший с лунным светом в окно, — довольно странно, что я только теперь начал мерзнуть. До сих пор мешало этому возбуждение, обуявшее меня…

Дрожь пробежала по мне, все глубже и глубже она проникала в мое тело.

Я чувствовал холод в костях, точно они были холодными металлическими прутьями, к которым примерзло мое тело.

Я бегал по комнате, топал ногами, хлопал руками — ничто не помогало. Я крепко стиснул зубы, чтобы не слышать их скрежета.

Это смерть, подумал я, она касается холодными руками моего затылка.

И, как безумный, я стал бороться с подавляющим сном замерзания; мягко и удушливо покрывал он меня, как плащом.

Письма в моей комнате — ее письма! — раздался во мне какой-то вопль. Их найдут, если я здесь умру. А она надеется на меня. Моим рукам она доверила свое спасение!

— Гиллель! Гибну! Гибну! Помогите!

И я кричал в оконную решетку вниз, на пустынную улицу, а оттуда слышалось эхом: «Помогите, помогите, помогите!»

Я бросался на землю и снова вскакивал. Я не смею умереть, не смею! Ради нее, только ради нее! Хотя бы пришлось высекать искры из своих собственных костей, чтобы согреться.

Мой взгляд упал на тряпье в углу, я бросился к нему и дрожащими руками накинул что-то поверх своей одежды.

Это был обтрепанный костюм из толстого темного сукна, старомодного, очень странного покроя.

От него несло гнилью.

Я забился в противоположный угол и чувствовал, как моя кожа постепенно согревается. Но страшное ощущение ледяного скелета внутри моего тела не покидало меня. Я сидел без движения, блуждая взором: карта, которую я раньше заметил — пагад, — все еще лежала среди комнаты в полосе лунного света.

Я смотрел на нее не отрываясь.

Насколько я мог видеть, она была раскрашена акварелью неопытной детской рукой и изображала еврейскую букву «алеф» в виде человека в старофранконском костюме, с коротко остриженной седой острой бородкой, с поднятой левой рукой и опущенной правой.

Не имеет ли лицо этого человека странного сходства с моим? — зашевелилось у меня подозрение. Борода так не шла к пагаду… Я подполз к карте и швырнул ее в угол к прочему хламу, чтобы освободиться от мучительной необходимости смотреть на нее.

Так лежала она светло-серым, неопределенным пятном, просвечивая из темноты.

Я с трудом заставил себя подумать о том, что бы такое предпринять для возвращения домой.

Ждать до утра! Кричать на улицу прохожим, чтобы они при помощи лестницы подали мне свечу или фонарь!.. (У меня появилась тяжелая уверенность в том, что без света я не проберусь по бесконечно пересекающимся ходам.) Или, если окно слишком высоко, чтобы кто-нибудь с крыши по веревке?.. Господи! — точно молния пронзила меня мысль, — теперь я знаю, где я нахожусь, комната без входа с одним только решетчатым окном, старинный дом на Старосинагогальной улице, всеми избегаемый. Однажды, много лет тому назад, уже кто-то пытался спуститься по веревке с крыши, чтобы заглянуть в окно, — веревка оборвалась и — да: я был в том доме, куда обычно исчезал таинственный Голем!..

Я напрасно боролся с тяжелым ужасом, даже воспоминание о письмах не могло его уменьшить. Он парализовал всякую мысль, и сердце мое стало сжиматься.

Быстро шепнул я себе застывшими губами: ведь это, пожалуй, ветер так морозно повеял из-за угла. Я повторял себе это все быстрее и быстрее со свистящим дыханием. Но ничто не помогало. Там это белесоватое пятно… карта… Она разрасталась, захватывая края лунного света, и уползала опять в темноту… звуки, точно падающие капли, не то в мыслях, не то в предчувствиях, не то наяву… в пространстве, и вместе с тем где-то в стороне, и все-таки где-то… в тайниках моего сердца и затем опять в комнате… Эти звуки проснулись, точно падает циркуль, но острие его еще в дереве. И снова белесоватое пятно… белесоватое пятно!.. «Ведь это карта, жалкая, глупая карта, идиотская игральная карта», — кричал я себе… Напрасно…

Но вот он… вот он облекается плотью…

Пагад… забивается в угол и оттуда смотрит на меня моим собственным лицом.

………………………….

Долгие часы сидел я здесь, съежившись, неподвижно, в своем углу — закоченевший скелет в чужом истлевшем платье! И он там: он — это я.

Молча и неподвижно.

Так смотрели мы друг другу в глаза — один жуткое отражение другого…………………………

[312]

Видит ли он, как лунный свет лениво и медлительно ползет по полу и, точно стрелка невидимых в беспредельности часов, взбирается по стене и становится все бледнее и бледнее………………………………..

Я крепко пригвоздил его своим взглядом, и ему не удавалось расплыться в утренних сумерках, несших ему через окно свою помощь.

Я держал его крепко.

Шаг за шагом отстаивал я мою жизнь, жизнь, которая уже принадлежала не мне…………

И когда он, делаясь все меньше и меньше в свете утренней зари, снова влез в свою карту, я встал, подошел к нему и сунул его в карман — пагада.

Улица все еще безлюдна и пустынна.

Я перерыл угол комнаты, облитой мутным утренним светом: горшок, заржавленная сковородка, истлевшие лохмотья, горлышко от бутылки. Мертвые предметы и все же так странно знакомые.

И стены — на них вырисовывались трещины и выбоины, — где только я все это видел?

Я взял в руку колоду карт — мне померещилось: не я ли сам разрисовывал их когда-то? Ребенком? Давно-давно?

Это была очень старая колода с еврейскими знаками… Номер двенадцатый должен изображать «повешенного», — пробежало во мне что-то вроде воспоминания. Головой вниз?.. Руки заложены за спину?.. Я стал перелистывать: вот! Он был здесь.

Затем снова полусон-полуявь, передо мной встала картина: почерневшее школьное здание, сгорбленное, покосившееся, угрюмое, дьявольский вертеп с высоко поднятым левым крылом и с правым, вросшим в соседний дом… Нас несколько подростков — где-то всеми покинутый погреб…

Затем я посмотрел на себя и снова сбился с толку: старомодный костюм показался мне совсем чужим…

[313]

Шум проезжавшей телеги испугал меня. Я посмотрел вниз — ни души. Только большая собака стояла на углу неподвижно.

Но вот! Наконец! Голоса! Человеческие голоса!

Две старухи медленно шли по улице. Я, сколько можно было, всунул голову через решетку и окликнул их.

С разинутыми ртами посмотрели они вверх и начали совещаться. Но, увидев меня, они с пронзительным криком бросились бежать.

«Они приняли меня за Голема», — сообразил я.

Я ожидал, что сбегутся люди, с которыми я мог бы объясниться. Но прошел добрый час, и только с разных сторон осторожно посматривали на меня бледные лица и тотчас же исчезали в смертельном ужасе.

Ждать, пока через несколько часов, а может быть, и завтра придут полицейские — ставленники государства (как обычно называл их Цвак)?

Нет, лучше уж попробую проследить подальше, куда ведут подземные ходы.

Может быть, теперь, при дневном свете, сквозь трещины в камнях пробивается вниз хоть сколько-нибудь света?

Я стал спускаться по лестнице, шел той дорогой, которой пришел вчера — по грудам сломанных кирпичей, сквозь заваленные погреба, — набрел на обломки лестницы и вдруг очутился в сенях… почерневшего школьного здания, только что виденного мною во сне.

Тут налетел на меня поток воспоминаний: скамейки, сверху донизу закапанные чернилами, тетради, унылый напев; мальчик, выпускавший майских жуков в классе; учебники с раздавленными между страниц бутербродами, запах апельсиновых корок. Теперь я был уверен: когда-то, мальчиком, я был здесь. Но я не терял времени на размышления и поспешил домой…

Первым человеком, которого я встретил на улице, был высокий старый еврей с седыми пейсами. Едва заметив меня, он закрыл лицо руками и стал, выкрикивая, читать слова еврейской молитвы.

По-видимому, на его крик выбежало из своих жилищ много народу, потому что позади меня поднялся невообразимый гул. Я обернулся и увидел огромное, шумное скопление смертельно бледных, искаженных ужасом лиц.

[314]

Я с изумлением перевел глаза на себя и понял: на мне все еще был, поверх моей одежды, странный средневековый костюм, и люди думали, что перед ними Голем.

Быстро забежал я за угол в ворота и сорвал с себя истлевшие лохмотья.

Но тотчас же толпа с поднятыми палками с криком пронеслась мимо меня.

X. СВЕТ

Несколько раз в течение дня я стучался к Гиллелю — я не находил себе покоя: я должен был поговорить с ним и спросить, что означали все эти необыкновенные события, — но его все не было дома.

Его дочь сейчас же даст мне знать, как только он вернется из еврейской ратуши.

Странная девушка, между прочим, эта Мириам!

Тип, какого я еще никогда не встречал.

Красота такая особенная, что с первого взгляда ее нельзя уловить; красота, от которой немеешь, когда взглянешь на нее, она пробуждает необъяснимое чувство легкой робости.

По закону пропорций, затерявшемуся в глубине веков, было создано это лицо, соображал я, воссоздавая его перед собой с закрытыми глазами.

И я думал о том, какой бы камень мне выбрать, чтобы вырезать на нем камею и при этом сохранить художественность выражения, но затруднения возникали в простых внешних деталях, в черно-синем отблеске волос и глаз, не сравнимых ни с чем… Как же тут врезать в камею неземную тонкость лица, весь его духовный облик, не впадая в тупоумное стремление к сходству согласно требованиям теоретического канона.

Только мозаикой можно добиться этого, ясно понял я, но какой избрать материал? Целую жизнь пришлось бы искать подходящего…

Куда же девался Гиллель?

Я тосковал по нему, как по старому любимому другу.

Поразительно, как сроднился я с ним в несколько дней. А ведь, собственно, я только один раз в жизни с ним говорил.

Ï315]

Да, вот в чем дело: необходимо получше припрятать письма, ее письма, чтобы быть спокойнее, если бы мне опять пришлось надолго отлучиться из дому.

Я вынул их из ящика: в шкатулке будет вернее.

Из кучи писем выпала фотография. Я не хотел смотреть, но было уже поздно.

В бархате на обнаженных плечах — такая, какой я видел ее в первый раз, когда она вбежала ко мне в комнату из ателье Савиоли, взглянула она мне в глаза.

Безумная боль сверлила меня. Я прочел, не понимая слов, надпись на карточке и имя:

«Твоя Ангелина».

Ангелина!!!

Как только я произнес это имя, завеса, отделявшая от меня годы юности, разорвалась сверху донизу.

Мне казалось, что я не вынесу скорби. Я ломал себе пальцы, стонал, кусал себе руки, только бы снова исчезнуть.

— Господи, только бы жить в летаргическом сне, как до сих пор! — умолял я.

Боль переполняла меня, разливалась по мне. Я ощущал ее во рту странной сладостью, как кровь… Ангелина!!..

Имя это кружилось в крови и переходило в какую-то невыносимо призрачную ласку.

Невероятного усилия стоило мне прийти в себя и заставить себя, скрежеща зубами, смотреть на портрет, пока я его не одолел.

Пока не одолел!

Как сегодня ночью игральную карту.

Наконец: шаги! Мужские шаги.

Он пришел!

Я в восторге бросился к двери и распахнул ее.

Перед ней стоял Шемайя Гиллель, а за ним — я упрекнул себя в том, что был этим раздосадован, — с розовыми щечками и с круглыми детскими глазами, стоял старый Цвак.

[316]

— Я с радостью вижу, что вы вполне здоровы, майстер Пернат, — начал Гиллель.

Холодное «вы»?

Мороз. Пронизывающий, мертвящий мороз водворился вдруг в комнате.

Оглушенный, я только наполовину слышал слова, которыми, задыхаясь от возбуждения, Цвак засыпал меня.

— Вы знаете, что Голем появился снова? Только что мне рассказывали о нем, вы еще не знаете, Пернат? Весь еврейский квартал взбудоражен. Фрисландер сам видел его, Голема. И, как всегда, это опять началось с убийства. — (Я насторожился — «убийства»?)

Цвак теребил меня:

— Вы ничего не знаете об этом, Пернат? На всех улицах расклеено воззвание полиции: толстый Цоттманн, масон, ну, словом, я говорю про директора страхового общества, убит… Лойза… тут в доме уже арестован. Рыжая Розина бесследно пропала… Голем… Голем… тут волосы встанут дыбом.

Я ничего не ответил и смотрел в глаза Гиллелю: почему он так пристально глядел на меня?

Сдержанная улыбка заиграла вдруг в уголках его губ.

Я понял. Она относилась ко мне.

Броситься бы ему на шею.

Вне себя от восторга, я без толку бегал по комнате. Что бы ему принести? Стаканы? Бутылку бургундского? (У меня была только одна.) Сигары? Наконец я нашел слова:

— Отчего же вы не садитесь?! — быстро подал я стулья обоим друзьям…

Цвак начал сердиться:

— Почему вы все улыбаетесь, Гиллель? Вы не верите, что Голем появился. Кажется, вообще вы не верите в Голема?!

— Я бы не поверил в него, если бы даже он предстал передо мной в этой комнате, — спокойно ответил Гиллель, бросая взгляд на меня.

(Я понял двусмысленность его слов.)

Цвак в изумлении поставил стакан с вином:

— Свидетельство сотни людей для вас, Гиллель, ничего не значит? Но подождите, Гиллель, запомните мои слова: убийство за убийством пойдут теперь в еврейском городе!

[317]

Я знаю это. За Големом всегда такал страшная свита событий.

— Совпадение одинаковых событий не заключает в себе ничего чудесного, — возразил Гиллель. Он говорил, расхаживая, подошел к окну и посмотрел вниз на лоток старьевщика. — Когда веет теплый ветер, это чувствуют и корни — и сладкие корни, и ядовитые. — Цвак весело подмигнул мне и кивнул головой в сторону Гиллеля.

— Если бы только рабби захотел, он бы рассказал нам такие вещи, что у нас волосы стали бы дыбом, — вполголоса заметил он.

Шемайя обернулся.

— Я не рабби, хотя и мог бы называть себя этим именем. Я только ничтожный архивариус ратуши и веду регистрацию живых и мертвых.

Тайный смысл был в этих словах, почувствовал я. И марионеточный актер, казалось, бессознательно понял это, — он замолчал и некоторое время никто из нас не произнес ни слова…

— Послушайте, рабби, простите, я хотел сказать: господин Гиллель, — снова заговорил Цвак через несколько минут, и голос его звучал необычайно серьезно. — Я уже давно хотел кой о чем спросить вас. Вы мне не отвечайте, если не хотите или не можете…

Шемайя подошел к столу и начал играть стаканом вина — он не пил; может быть, ему запрещал это еврейский закон.

— Спрашивайте спокойно, господин Цвак.

— Знаете ли вы что-нибудь о еврейском тайном учении, о Каббале, Гиллель?

— Очень мало.

— Я слышал, что существует источник, по которому можно изучить Каббалу: «Зогар»{134}…

— Да, «Зогар» — Книга Сияния.

— Видите, вот оно, — вырвалось у Цвака, — ведь это вопиющая несправедливость, что книга, которая содержит, по-видимому, ключи к пониманию Библии и к блаженству…

Гиллель перебил его:

— Только несколько ключей…

— Хорошо, пусть, пусть несколько ключей. И вот эта книга из-за ее высокой цены и редкости доступна только богатым. Имеется лишь один-единственный экземпляр, да и то в лондонском музее, как мне рассказывали. При этом она написана по-халдейски, по-арамейски, по-еврейски — и Бог еще знает на каких других языках! Ну имел ли я когда-нибудь в жизни возможность изучить эти языки или съездить в Лондон?

— А вы действительно горячо и сильно стремились к этому? — спросил Гиллель с легкой усмешкой.

— Откровенно говоря, нет, — ответил Цвак, несколько смутившись.

— Тогда вы не должны жаловаться, — сухо сказал Гиллель. — Кто не ловит знания каждым атомом своего существа, как задыхающийся — воздух, тот не может уразуметь тайн Господних{135}.

«Должна же быть еще книга, в которой не несколько ключей, а все ключи к разгадкам иного мира», — пронеслось у меня в голове, причем рукой я все время машинально теребил пагада, который лежал еще у меня в кармане, но не успел еще я облечь свою мысль в слова, как Цвак ее уже выразил.

У Гиллеля снова появилась улыбка сфинкса:

— Каждый вопрос, рождающийся в человеке, получает свой ответ в то мгновение, когда он поставлен его духом.

— Вы понимаете, что он хочет этим сказать? — обратился ко мне Цвак.

Я ничего не ответил и затаил дыхание, чтобы не пропустить ни одного слова Гиллеля.

Шемайи продолжал:

— Вся жизнь не что иное, как ряд вопросов, принявших форму и несущих в себе зародыши ответов, и ряд ответов, чреватых новыми вопросами. Кто видит в ней нечто другое, тот глуп.

Цвак ударил кулаком по столу.

— Ну да, вопросы, которые каждый раз звучат по-новому, и ответы, которые каждый понимает по-своему.

— Именно так, — ласково сказал Гиллель. — Лечить всех людей из одной ложки — это привилегия врачей. Вопрошающий получает тот ответ, который ему нужен, иначе люди не шли бы по путям своих стремлений. Вы думаете, что наши еврейские книги просто по прихоти написаны только согласными буквами? Каждый должен для самого себя подыскать к ним тайные гласные, которые открывают только ему одному понятный смысл — иначе живое слово обратилось бы в мертвую догму.

Марионеточный актер горячо оборонялся.

— Это, рабби, только слова, слова. Пусть меня назовут «pagad ultimo»{136}, если я тут хоть что-нибудь пойму.

«Пагада!!» Это слово ударило в меня молнией. Я едва не упал со стула от страха.

Гиллель не смотрел на меня.

— «Pagad ultimo»? Кто знает, не зовут ли вас в действительности так, господин Цвак, — точно издали донеслись до меня слова Гиллеля. — Не следует никогда быть слишком уверенным в своем деле. Кстати, вот вы заговорили о картах: господин Цвак, вы играете в тарок?{137}

— В тарок? Разумеется. С детских лет.

— В таком случае меня удивляет, как вы спрашиваете о книге, в которой заключена вся Каббала, если вы сами тысячу раз держали ее в руках.

— Я? Держал в руках? — Цвак схватился за голову.

— Да, да, вы. Вам никогда не приходило в голову, что в колоде тарочной игры двадцать два козыря — ровно столько, сколько букв в еврейском алфавите? Да и в наших богемских картах не достаточно разве ясно символических фигур: дурак, смерть, черт, Страшный суд? Уж слишком, милый друг, вы хотите, чтобы жизнь кричала вам на ухо ответы.

Вы, конечно, можете не знать, что «tarok» или «tarot» значит то же самое, что еврейское «Тога» — закон, или древнеегипетское «tarut» — вопрошаемый, или архаическое зендское «tarisk» — «я требую ответа». Но ученые должны были бы это знать, прежде чем утверждать, что тарок появился в эпоху Карла Шестого. И точно так же, как пагад является первой картой в колоде, так и человек — первая фигура в своей собственной книжке с картинками, свой собственный двойник: еврейская буква «алеф», воспроизводящая форму человека, указывает одной рукой на небо, другой вниз, это значит: то, что наверху, то и внизу, то, что внизу, то и наверху. Поэтому я и сказал раньше: кто знает, действительно ли вас зовут Цвак, а не «пагад»?

Не протестуйте против этого. (Гиллель пристально посмотрел на меня, и я понял, что за его словами открывается бездна все новых смыслов.) Не протестуйте против этого, господин Цвак. Тут можно попасть в темные проходы, откуда еще никто без талисмана не вышел. Существует предание, что однажды три человека спустились в царство тьмы; один сошел с ума, другой ослеп, и только третий, рабби Акива{138}, вернулся невредимым и рассказал, что он встретил самого себя. Вы скажете, что многие, например Гете, встречали самих себя, обычно на мосту или вообще на какой-нибудь перекладине, переброшенной с одного берега на другой, смотрели сами себе в глаза и не помешались. Но это была только игра собственного сознания, а не настоящий двойник: не то, что называют «дыхание костей», «habal garmin»,[25] о котором сказано: «как нетленным он сошел в могилу, в костях, так и восстанет он в день последнего суда». (Взгляд Гиллеля впивался все глубже в мои глаза.) Наши бабушки говорят о нем: «Он живет высоко над землей в комнате без дверей с одним только окном, через которое невозможно столковаться с людьми. Кто сможет справиться с ним и… облагородить его, тот будет в мире с самим собой…» Что же касается, в заключение, тарока, то вы знаете не хуже меня, что у каждого из игроков карты выпадают по-иному, но тот, кто правильно использует козыри, тот выиграет партию. Но пойдемте, господин Цвак! Пойдемте, не то вы выпьете все вино майс-тера Перната, и для него самого ничего не останется…

XI. Нужда

За моим окном бушевала снежная вьюга. Полками проносились снежные звездочки-солдатики в белых пушистых плащах, один за другом, все мимо, целые минуты все в том же направлении, словно в панике убегая от исключительно жестокого противника. Но вдруг прекращали они свое бегство, впадали в ярость по непонятным причинам, снова уносились назад, но сверху и снизу окружали их свежие вражеские армии, и все вместе превращались в безнадежный вихрь.

Казалось мне, что уже месяцы прошли после этих столь недавних и столь странных событий, и не будь ежедневных новых разных слухов о Големе, постоянно меня волновавших, я мог бы в минуты сомнений заподозрить, не сделался ли я жертвой какого-нибудь душевного помрачения.

Из пестрых арабесок, что рисовали вокруг меня события, выступало в кричащих красках все то, что рассказал мне Цвак о загадочном убийстве так называемого масона.

Причастность рябого Лойзы к этому делу представлялась мне неправдоподобной, хотя я не мог освободиться от смутного подозрения: почти непосредственно вслед за тем, как в ту ночь Прокопу послышался страшный крик из водостока, мы встретили юношу у Лойзичек.

Да, в сущности, и не было никаких оснований считать крик из-под земли, только, вероятно, померещившийся мне, криком о помощи.

………………………….

Снежный вихрь ослепил меня, и все заплясало передо мной. Я снова направил свое внимание на камею — лежавшую передо мною восковую модель, которую я вылепил с лица Мириам, лучше всего было перенести на голубоватый, блестящий лунный камень. Я обрадовался: это было счастьем, что среди моих запасов нашелся такой подходящий материал. Глубоко-черные жилки роговой оболочки придавали камню подходящий отблеск, а очертания были таковы, как будто природа сама пожелала навеки закрепить тонкий профиль Мириам.

Сперва я хотел вырезать из него камею с египетским богом Озирисом и с видением Гермафродита из книги «Ibbur», так исключительно мне памятной, — к этому толкало меня влечение художника. Но постепенно, едва я касался камня резцом, я замечал в нем такое сходство с дочерью Шемайи Гиллеля, что я решил отказаться от первоначального намерения…

Книга «Ibbur»!!

В волнении отодвинул я резец… Непостижимо, сколько произошло в моей жизни на протяжении такого короткого промежутка времени. Точно внезапно перенесенный в необозримую пустыню, почувствовал я сразу глубокое, неимоверное одиночество, отделявшее меня от людей.

Мог ли я с кем бы то ни было из друзей, кроме Гиллеля, говорить о том, что я пережил?

Хотя в тихие часы последних ночей ко мне вернулось воспоминание о невыразимой жажде чудесного, лежащего по ту сторону бренного мира, о жажде чудесного, терзавшей меня с самого раннего детства, однако исполнение моей мечты налетело на меня с внезапностью бури и яростно заглушило ликующий крик моей души.

Я пугался минуты, когда приду в себя и почувствую все случившееся в его жгучей реальности, как настоящее.

Только бы не сейчас! Сперва испытать наслаждение видеть, как нисходит на меня невыразимое сияние.

Это было в моей власти! Надо было только войти в спальню, открыть шкатулку, где лежала книга «Ibbur», подарок невидимого существа.

Давно ли коснулась ее моя рука, когда я клал туда письма Ангелины?!

………………………….

………………………….

Снаружи слышится смутный гул, порывы ветра сбрасывают с крыш накопившиеся там снежные глыбы. Потом глубокая тишина, снежный покров мостовой заглушает все звуки.

Я хотел было продолжать работу, но вдруг — звон металлических подков внизу, на улице, с летящими из-под них искрами.

Открыть окно, чтобы посмотреть, было невозможно: морозные объятия льда скрепляли его края твердым цементом и стекла до половины были занесены снегом. Я видел только, что Харусек, по-видимому, мирно стоял со старьевщиком Вассертрумом. Не вели ли они между собой беседу? Я видел, как на их лицах обозначилось изумление, как оно росло, и как они безмолвно уставились, очевидно, в экипаж, только что прокативший мимо.

«Это муж Ангелины!» — мелькнуло у меня в голове. Не могла же это быть она сама. В своем экипаже появиться здесь, на Петушьей улице, у всех на глазах! — это было бы подлинным безумием. Но что сказать ее мужу, если это он и если он станет задавать мне вопросы?

Отрицать, конечно, отрицать.

Я поспешно стал сопоставлять возможности: это мог быть только ее муж; он получил анонимное письмо от Вассертрума о том, что она была здесь на свидании. Она же выдумала какую-нибудь отговорку, например она заказала у меня камею или что-нибудь в этом роде… Вдруг яростный стук в дверь — и передо мной Ангелина.

Она не могла произнести ни слова, но по выражению ее лица я понял все: ей больше незачем было скрываться. Песенка спета.

Но что-то во мне протестовало против такого предположения, мне не хотелось поверить, что я обманулся в своей надежде ей помочь.

Я отвел ее к креслу. Молча гладил ее волосы, и она в изнеможении, как ребенок, спрятала голову у меня на груди.

Мы слушали треск горевших дров в печке и смотрели, как красный отблеск на полу появлялся и угасал… появлялся и угасал… появлялся и угасал…

«А где сердечко из коралла?..» — звучало во мне. Я встрепенулся: где я? Сколько времени она уже сидит здесь?

И я стал расспрашивать ее — осторожно, тихо, совсем тихо, чтобы не взволновать ее, чтобы не коснуться терзавшей ее раны.

Отрывками я разузнал все, что мне нужно было, и все это сложилось во мне, как мозаика.

— Ваш муж знает?..

— Нет, еще нет, он уехал.

Так что стоит вопрос о жизни Савиоли — Харусек правильно разгадал. И именно потому, что дело касалось жизни Савиоли, а не ее, она была здесь. Она больше не думает скрывать что бы то ни было, решил я.

Вассертрум был еще раз у Савиоли. Угрозами и силой добрался до его постели.

— А дальше, дальше! Чего он хотел от него?

Чего он хотел. Она наполовину угадала, наполовину узнала: он хотел, чтобы… он хотел, чтобы доктор Савиоли покончил с собой.

Она знала причину дикой, бессмысленной ненависти Вассертрума: доктор Савиоли когда-то довел до самоубийства его сына, окулиста Вассори.

Молнией мелькнула мысль: сбежать вниз, выдать все старьевщику, сказать ему, что удар нанес Харусек, исподтишка, а не Савиоли, который был только орудием… «Предательство! Предательство! — шумело у меня в мозгу. — Ты хочешь обрушить месть этого негодяя на бедного чахоточного Харусека, который хотел помочь тебе и ей». Меня разрывало на части. Затем спокойная, холодная, как лед, мысль продиктовала мне решение: «Дурак! Все ведь в твоих руках. Стоит только взять напильник, там, на столе, сбежать вниз и всадить его старьевщику в горло так, чтобы конец его вышел сзади у затылка».

Из сердца рвался вопль благодарственной молитвы Богу…

………………………….

Я снова спрашивал:

— А доктор Савиоли?

Он, несомненно, наложит на себя руки, если она не спасет его.

Сестры милосердия не спускают с него глаз, впрыснули ему морфий, но он может вдруг очнуться — может быть, как раз вот теперь, и… и… нет, нет, нет, она должна идти, не должна больше терять ни секунды. Она напишет мужу, признается во всем — пусть он заберет у нее ребенка, но зато будет спасен Савиоли. Этим она вырвет из рук Вассертрума его единственное имеющееся у него оружие, которым он угрожает.

Она сама должна раскрыть тайну, прежде чем тот предаст ее.

— Этого вы не сделаете, Ангелина! — вскрикнул я и подумал о напильнике. Больше ничего я не мог выговорить от восторженной уверенности в своем могуществе.

Ангелина намеревалась уйти; я настойчиво удерживал ее.

— Еще одно только. Подумайте: неужели ваш муж поверит старьевщику так, на слово?

— У него есть доказательства, по-видимому, мои письма, может быть, и портрет — все, что было в письменном столе здесь, в ательё.

Письма? Портрет? Письменный стол? — я уже не соображал, что делаю. Я прижал Ангелину к своей груди и целовал ее. В губы, в лоб, в глаза.

Ее светлые волосы закрыли мне лицо золотой вуалью.

Затем я взял ее за тонкие руки и в торопливых выражениях рассказал ей, что один смертельный враг Вассертрума, бедный студент-чех, извлек из стола все, что там было, и все это находится у меня в полной сохранности.

Она бросилась мне на шею, смеясь и рыдая. Поцеловала меня. Бросилась к двери. Вернулась и снова поцеловала меня.

Затем исчезла.

Я стоял, как оглушенный, и все еще чувствовал на лице дыхание ее уст.

Я услышал шум колес по мостовой и бешеный галоп копыт. Через минуту все стало тихо. Как в гробу.

И во мне тоже.

………………………….

Вдруг у меня за спиной скрипнула дверь — и в комнате стоял Харусек.

— Простите, господин Пернат, я долго стучался, но вы, по-видимому, не слышали.

Я молча кивнул головой.

— Надеюсь, вы не думаете, что я помирился с Вассертрумом, хотя вы видели, как я с ним недавно разговаривал? — (По насмешливой улыбке Харусека я понял, что это только злая шутка.) — Вы должны знать: счастье улыбается мне, майстер Пернат, эта каналья начинает ко мне привязываться. Странная это вещь — голос крови, — тихо прибавил он как бы про себя.

Я не понял, что он хотел этим сказать, и подумал, что мне что-то послышалось. Только что испытанное волнение еще дрожало во мне.

— Он хотел подарить мне пальто, — громко продолжал Харусек. — Я, конечно, с благодарностью отказался. С меня хватит и собственной кожи… Кроме того, он навязывал мне деньги.

«Вы приняли?!» — едва не вырвалось у меня, но я быстро прикусил язык.

На щеках студента появились круглые красные пятна.

— Это, разумеется, я принял.

У меня помутилось в голове.

— При-няли? — пробормотал я.

— Я никогда не думал, что человек может испытать такую совершенную радость! — (Харусек остановился на минуту и скорчил гримасу.) — Разве это не высокое наслаждение — видеть, как в мироздании заботливо и мудро распоряжаются попечительные персты Провидения? — (Он говорил, как пастор, побрякивая деньгами в кармане.) — Воистину я считаю высоким долгом вознести на вершины благородства Сокровище, вверенное мне милостивой рукой.

Что он — пьян? Или помешался?

Вдруг Харусек переменил тон.

— Какая дьявольская ирония в том, что Вассертрум сам заплатил за свое лекарство. Вы не согласны?

Я стал смутно подозревать, что скрывается за словами Харусека, и мне сделалось жутко от его лихорадочных глаз.

— Впрочем, оставим это пока, майстер Пернат. Закончим сперва текущие дела. Эта дама ведь — она? Как это ей пришло в голову открыто приехать сюда?

Я рассказал Харусеку, что случилось.

— Вассертрум, безусловно, не располагает никакими уликами, — радостно перебил он меня, — иначе он не стал бы сегодня утром снова шарить в ателье. Странно, что вы не слышали этого. Целый час он был там наверху.

Я удивился, откуда он все так точно знает, и не скрыл этого от него.

— Разрешите? — Он взял со стола папироску, закурил и стал объяснять: — Видите ли, если вы сейчас откроете дверь, то сквозной ветер, дующий в коридоре, понесет туда табачный дым. Это, пожалуй, единственный закон природы, в точности известный господину Вассертруму. На всякий случай он в стене ателье, выходящей на улицу, — вы знаете ведь, что дом принадлежит ему, — сделал маленькую незаметную отдушину, что-то вроде вентиляции, а там красный флажок. Когда кто-нибудь входит или выходит из комнаты, открывает дверь, Вассертрум видит это снизу по колебанию лоскутка. Разумеется, знаю об этом и я, — сухо продолжал Харусек, — когда мне нужно, я отлично могу наблюдать за этим из погреба напротив, где милостивая судьба благосклонно отвела мне помещение. Милая шутка с вентиляцией хотя и выдумка достойного патриарха, но и мне уже известна несколько лет.

— Какая у вас должна быть нечеловеческая ненависть к нему, что вы так караулите каждый его шаг! И к тому же издавна, как вы говорите, — сказал я.

— Ненависть? — Харусек судорожно улыбнулся. — Ненависть? Ненависть — этого недостаточно. Слово, которое могло бы выразить мое чувство к нему, надо еще придумать. Да и ненавижу я, по существу, не его. Я ненавижу его кровь. Вы понимаете? Я, как дикий зверь, чую малейшую каплю такой крови в любом человеке… А это, — он заскрежетал зубами, — это иногда случается в гетто. — От возбуждения он был не в состоянии говорить дальше, он подбежал к окну и посмотрел вниз. Я слышал, как он подавил приступ кашля. Мы оба некоторое время молчали.

— Да, что это такое? — вдруг встрепенулся он и поманил меня к окну. — Скорей! Нет ли у вас бинокля или чего-нибудь в этом роде?

Мы осторожно из-за занавески смотрели вниз.

Глухонемой Яромир стоял у входа в лавочку старьевщика и предлагал, насколько мы могли понять из его жестов, Вассертруму купить какой-то маленький блестящий предмет, который он, пряча, держал в руках. Вассертрум набросился на него, как ястреб, и унес вещицу в свою берлогу.

Потом он снова появился смертельно бледный и схватил Яромира за ворот; завязалась жестокая борьба. Вдруг Вассертрум выпустил его и как будто задумался. Он ожесточенно грыз свою заячью губу. Бросил испытующий взгляд на нас и дружественно увлек Яромира в свою лавку.

Мы ждали добрых четверть часа; они, по-видимому, никак не могли заключить сделку.

Наконец глухонемой с довольной миной вышел оттуда и пошел своей дорогой.

— Что вы скажете на это? — спросил я. — Как будто ничего особенного. Очевидно, несчастный мальчик обращал в деньги какую-нибудь выпрошенную вещь.

Студент ничего не ответил и молча вернулся к столу.

Очевидно, и он не придал большого значения происшествию; после паузы он продолжал:

— Да. Так я сказал, что ненавижу его кровь. Остановите меня, майстер Пернат, если я снова начну горячиться. Я хочу оставаться хладнокровным. Я не должен так расточать лучшие свои чувства. А то потом меня берет отрезвление. Человек, не лишенный чувства стыда, должен говорить спокойно, не с пафосом, как проститутка или — или поэт. С тех пор как мир стоит, никому бы не пришло в голову «ломать руки» от горя, если бы актеры не присвоили этому жесту такого пластического характера.

Я понял, что он намеренно говорит о чем попало, чтобы успокоиться.

Это, однако, ему не удавалось. Он нервно бегал по ком нате, хватал в руки всевозможные вещи и рассеянно снова ставил их на свое место.

Затем вдруг он снова оказался в разгаре своих рассуждений.

— Малейшее непроизвольное движение выдает мне в человеке эту кровь. Я знаю детей, похожих на него; они считаются его детьми, но они совсем другой породы. Здесь я не могу обмануться. Долгие годы я не знал, что доктор Вассори его сын, но я, так сказать, чуял это.

Еще маленьким мальчиком, не подозревая того, какое отношение имеет ко мне Вассертрум, — его испытующие глаза на мгновение остановились на мне — я уже имел этот дар. Меня топтали ногами, меня били, на моем теле не осталось места, которое не знало бы, что такое ноющая боль, морили меня голодом и жаждой до того, что я, почти обезумев, стал грызть землю, но никогда я не мог ненавидеть моих мучителей. Я просто не мог. Во мне не было места для ненависти. Вы понимаете? И все же мое существование было насквозь пропитано ею.

Никогда Вассертрум не сделал мне ничего дурного, это значит, что он никогда не бил и даже не ругал, когда я мальчишкой шатался здесь: я знаю это отлично, однако кипевшие во мне жажда мести и бешенство были направлены целиком на него. Только на него!

Замечательно, что я тем не менее даже ребенком не выкинул против него ни одной злой шутки. Когда другие делали это, я отходил в сторону. Но я мог часами стоять в воротах и, спрятавшись за дверью, не сводя глаз смотреть на него сквозь щели, пока я не ослеп от необъяснимой ярости.

Тогда, вероятно, и пробудилось во мне то ясновидение, которое рождается у меня всякий раз, как я прихожу в соприкосновение с людьми, даже с предметами, имеющими с ним связь. Тогда-то, по-видимому бессознательно, я до тонкости изучил все его движения: его манеру носить костюм, брать вещи, кашлять, пить и тысячу других черточек. Все это настолько въелось мне в душу, что я с первого взгляда, и совершенно безошибочно, могу во всем различить следы его личности.

Впоследствии это обратилось почти в манию: я отбрасывал невинные вещи только потому, что меня мучила мысль: его рука, может быть, коснулась их, — другие, наоборот, становились мне дороги, я любил их, как друзей, желавших ему зла.

Харусек замолчал на минуту, я видел, как он бессмысленно смотрел в пространство. Его пальцы механически вертели напильник, лежавший на столе.

— Когда потом благодаря нескольким сострадательным учителям я начал изучать медицину и философию, начал вообще учиться мыслить, я мало-помалу понял, что такое ненависть.

Так глубоко ненавидеть, как я, мы можем только то, что является частью нас самих.

И когда я постепенно, шаг за шагом, узнал все: кем была моя мать… и… и кто она теперь, — если, если она еще вообще жива, когда я узнал, что собственное мое тело, — тут он отвернулся, чтобы я не видел его лица, — полно его мерзкой кровью — ну да, Пернат, почему бы вам не знать этого: он мой отец! — тогда я понял ясно, где корень всего… Иногда я вижу таинственный смысл в том, что я чахоточный и кашляю кровью: мое тело отвращается от всего, что исходит от него и выбрасывает все это с омерзением.

Часто ненависть моя сопровождала меня и в моих сновидениях, тешила меня картинами всевозможных мук, предназначенных для него.

Но я прогонял все эти образы: они оставляли меня неудовлетворенным.

Когда я думаю о самом себе и с удивлением вижу, что в мире нет никого и ничего, что бы я был в состоянии ненавидеть или к чему я мог бы просто почувствовать антипатию, — кроме него и его крови, меня охватывает отвратительное чувство: я мог бы стать порядочным человеком. Но, к счастью, это не так. Я вам сказал уже: во мне больше нет места ни для чего.

Не подумайте только, что меня ожесточила печальная судьба (о том, что он сделал с моей матерью, я узнал только спустя много лет). Я пережил один радостный день, который оставляет далеко за собой все, что вообще доступно человеку. Я не знаю, известно ли вам, что такое искреннее, подлинное, пламенное благочестие. Я тоже не испытывал его до тех пор. Но вот в тот день, когда Вассори покончил с собой, я стоял у лавки и видел, как он принял известие. Он должен был отнестись к этому известию тупо, как не искушенный игрою жизни человек. Целый час стоял он безучастно, подняв слегка над зубами свою кроваво-красную заячью губу… так… так… весь точно собранный внутрь… тут я почувствовал веяние архангельских крыл.

Вы знаете черную икону Божьей Матери{139} в церкви? Перед ней я пал на колени, и райская мгла окутала мою душу.

Харусек стоял с мечтательными большими глазами, полными слез, и, глядя на него, я вспомнил слова Гиллеля о непостижимости темного пути, которым идут братья, обреченные смерти.

Харусек продолжал:

— Внешние обстоятельства, которые «создали» мою ненависть, если могут считаться оправданием ее в глазах профессиональных судей, вероятно, вас не заинтересуют: факты кажутся верстовыми столбами, но в сущности выеденного яйца не стоят. Они — только назойливое хлопанье пробок от шампанского, лишь дуракам кажущееся самым существенным в пирушке.

Вассертрум всеми инфернальными средствами, которыми располагают подобные люди, заставил мою мать подчиниться его воле — о, может быть, и гораздо хуже того. А потом — ну да, — а потом он продал ее в дом терпимости… это нетрудно, если быть в дружеских отношениях с полицейскими комиссарами, — но не потому, что она надоела ему, о нет! Я знаю тайные изгибы его сердца.

Он продал ее в тот день, когда с ужасом убедился в том, как горячо любил ее. Такие, как он, поступают как будто бы нелепо, но всегда одинаково. В нем пробуждается любостяжание всякий раз, как кто-нибудь приходит и покупает какую-нибудь вещь в его лавочке, хотя бы за высокую цену: он чувствует только необходимость отдать эту вещь. Понятие «иметь» для него самое дорогое, и если бы он был в состоянии создать для себя идеал, то это было бы отвлеченное понятие «обладания».

Вот и тут это выросло в нем до гигантских размеров, до вершины тревоги: не быть больше уверенным в самом себе, не что-нибудь хотеть дать во имя любви, а быть обязанным дать, подозревать в себе присутствие чего-то невидимого, что заключило в оковы его, волю или то, что он считает волей. Это было началом. То, что последовало за этим, произошло автоматически. Так щука должна механически — хочет или не хочет — схватить блестящий предмет, мимо которого она проплывает.

Продажа моей матери была для Вассертрума естественным действием. Она дала удовлетворение всему, что оставалось от его дремлющих чувств: жажда денег и извращенной радости самоистязания… Простите, майстер Пернат, — голос Харусека зазвучал вдруг так твердо и сухо, что я испугался, — простите, что я до ужаса рассудительно говорю об этом. Но когда посещаешь университет и имеешь дело с такой массой книг, невольно путаешься в выражениях.

В угоду ему я заставил себя улыбнуться, но внутри себя я отлично понимал, что он борется со слезами.

Как-нибудь я должен помочь ему, рассуждал я, по меньшей мере попытаться облегчить его тяжелую нужду, насколько это в моих силах. Я незаметно вынул из комода последнюю оставшуюся у меня бумажку в сто гульденов и спрятал ее в карман.

— Когда вам будет лучше житься и вы будете практикующим врачом, вы узнаете, что такое мир, господин Харусек, — сказал я, чтобы придать разговору более успокоительное направление. — Скоро ваш докторский экзамен?

— Очень скоро. Я обязан сделать это для моих благодетелей. Смысла в этом никакого, потому что дни мои сочтены.

Я хотел сделать обычное возражение, что он смотрит слишком мрачно на дело, но он с улыбкой отстранил мою попытку.

— Это самое лучшее. Невелико удовольствие подражать комедиантам врачебного искусства и, в конце концов, добыть себе дворянский титул в качестве дипломированного отравителя колодцев. С другой стороны, — продолжал он с желчным юмором, — жаль, что мне придется прекратить благословенную работу в гетто. — Он взялся за шляпу.

— Но я не буду вам мешать больше. Или поговорить еще по делу Савиоли? Мне кажется, не стоит. Во всяком случае, дайте мне знать, если у вас будут какие-либо новости. Лучше всего повесьте здесь, у окна, зеркало, как знак, что я должен зайти к вам. Ко мне в погреб вы не заходите ни в коем случае. Иначе Вассертрум сразу заподозрит, что у нас какие-то общие дела. Мне, между прочим, очень интересно было бы знать, что он предпримет, узнав, что у вас побывала дама. Скажите ему, что она приносила вам драгоценную вещь для починки, а если он будет приставать, оборвите разговор.

Мне все не удавалось подсунуть Харусеку кредитный билет. Я взял с окна воск для модели и сказал ему:

— Пойдемте, я провожу вас по лестнице, Гиллель ждет меня, — солгал я.

Он удивился:

— Вы подружились с ним?

— Немного. Вы знаете его?.. Или, может быть, вы, — я невольно улыбнулся, — не доверяете и ему?

— Боже сохрани!

— Почему вы это так решительно говорите?

Харусек приостановился в раздумье.

— Сам не знаю почему, тут что-нибудь бессознательное: каждый раз, когда я встречаю его на улице, мне хочется сойти с тротуара и броситься на колени, как перед священником, несущим святые дары. Видите ли, майстер Пернат, это человек, который каждым своим атомом являет полную противоположность Вассертруму. В христианском квартале, так плохо всегда осведомленном, он слывет скупцом и тайным миллионером; однако он чрезвычайно беден.

Я переспросил с испугом:

— Беден?

— Да, возможно, что еще беднее меня. Слово «взять», я думаю, он знает только по книгам. А когда он первого числа возвращается из ратуши, его обступают нищие евреи, зная, что он любому из них сунет в руку все свое скудное жалованье, чтобы через два дня вместе со своей дочерью начать голодать. Старая талмудическая легенда утверждает, что из двенадцати колен десять — проклятых, а два — святых. Если это так, то в нем два святых колена, а в Вассертруме все десять остальных, вместе взятых. Вы никогда не замечали, как Вассертрум меняется в лице, когда он встречается с Гиллелем? Это, скажу вам, очень интересно! Видите ли, такая кровь не допускает смешения, дети явились бы на свет мертворожденными. И это в предположение, что матери не умерли бы от ужаса до их рождения. Гиллель, между прочим, единственный, кого Вассертрум остерегается, он бежит от него как от огня. Вероятно, потому, что Гиллель олицетворяет для него что-то непостижимое и непонятное. Может быть, он подозревает в нем и каббалиста.

Мы спускались по лестнице.

— А вы думаете, что теперь существуют еще каббалисты и что, вообще, Каббала что-нибудь представляет собой? — спросил я, напряженно ожидая ответа, но он, по-видимому, не слышал вопроса.

Я повторил его.

Он быстро отвернулся и указал на дверь, сколоченную из крышек от ящиков.

— У вас тут новые соседи, бедная еврейская семья: сумасшедший музыкант Нафталий Шафранек с дочерью, зятем и внуками. Когда становится темно и Нафталий остается один с маленькими девочками, его охватывает безумие: он привязывает их за руки друг к другу, чтобы они не убежали, загоняет их в старый курятник и обучает их, как он говорит, «пению», чтобы они могли со временем зарабатывать себе на жизнь. Он обучает их сумасброднейшим песенкам с немецким текстом, всяким обрывкам, удержанным его смутной памятью, прусским победным гимнам и многому другому в этом роде.

Действительно, из-за двери раздавались тихие звуки странной музыки. Смычок выводил необычайно высоко и все в одном тоне мотив уличной песенки, и два тоненьких, как ниточка, детских голоска подпевали:

Фрау Пик,

Фрау Гок,

Фрау Кло-но-тарщ,

Вместе стояли,

Мирно болтали…

………………………….

Это было в равной степени безумно и комично, и я не мог удержаться от громкого смеха.

— Зять Шафранека — жена его продает стаканами огуречный рассол школьникам на базаре, — бегает целый день по конторам, — раздраженно продолжал Харусек, — и выпрашивает старые почтовые марки. Затем он их разбирает, и, если находит такие, на которых штемпель стоит только с краю, он кладет их одна на другую и разрезает. Чистые половинки он склеивает и продает марки за новые. Сперва дело его процветало и давало иногда чуть ли не целый гульден в день, но в конце концов об этом узнали крупные еврейские промышленники в Праге — и сами занялись тем же. Они снимают сливки.

— Вы бы помогали нуждающимся, Харусек, если бы вы имели деньги? — быстро спросил я. Мы стояли у двери Гиллеля, и я постучался.

— Неужели вы считаете меня таким дурным, что сомневаетесь в этом? — изумленно ответил он.

Шаги Мириам приближались, но я выжидал, пока она коснется ручки двери, и быстро сунул кредитный билет ему в карман. — Нет, господин Харусек, я вас не считаю таким, но вы должны были бы меня считать таким, если бы я не сделал этого.

Прежде чем он успел что-нибудь сказать, я пожал ему руку и затворил за собой дверь. Здороваясь с Мириам, я прислушивался к тому, что он будет делать.

Он секунду постоял, затем тихо зарыдал и стал медленно спускаться по лестнице осторожными шагами. Как человек, который должен держаться за перила.

………………………….

Я в первый раз был днем у Гиллеля в комнате.

В ней не было никаких украшений — как в тюрьме. Тщательно вычищенный и посыпанный белым песком пол. Никакой мебели, кроме двух стульев, стола и комода. Деревянные полки справа и слева по стенам.

Мириам села против меня у стола, и я принялся за восковую модель.

— Нужно иметь лицо перед собой, чтобы найти сходство? — робко спросила Мириам, только для того, чтобы нарушить молчание.

Мы старались не встречаться взглядами. Она не знала, куда девать свои глаза, мучась стыдом за жалкую обстановку, а у меня горели щеки от раскаяния, что я ни разу не позаботился узнать, чем живет она и ее отец.

Но что-нибудь надо было ответить!

— Не столько, чтобы уловить сходство, сколько для того, чтобы судить о том, верен ли внутренний образ. — Произнося эти слова, я чувствовал, какой фальшью звучали они.

— Долгие годы я слепо следовал ложному принципу, будто необходимо изучать внешнюю природу для того, чтобы творить художественное произведение. Только в ту ночь, когда Гиллель разбудил меня, во мне открылось внутреннее зрение: истинное созерцание с закрытыми глазами, исчезающее, как только они открываются, — вот дар, которым хвалятся все художники, но в действительности недоступный и одному из целого миллиона.

Как решился я говорить о возможности проверять непогрешимое суждение внутреннего зрения грубыми средствами глаз!

Мириам, по-видимому, думала то же самое, судя по удивленному выражению ее лица.

— Вы не должны понимать этого так буквально, — пытался я поправиться.

Она с большим вниманием следила, как я водил грифелем.

— Должно быть, очень трудно перенести это потом в совершенной точности на камею.

— Это механическая работа или близкая к тому…

………………………….

— Вы покажете мне камею, когда она будет готова? — спросила она.

— Она и предназначена для вас, Мириам.

— Нет, нет, этого не надо… это… это… — Я видел, как дрогнули ее руки.

— Даже такой мелочи вы не хотите принять от меня? — быстро перебил я ее. — Я бы хотел позволить себе сделать для вас большее.

Она быстро отвернула лицо.

Что я сказал! Я, очевидно, глубоко обидел ее. Это прозвучало намеком на ее бедность.

Мог ли я исправить это? Не сделаю ли я еще хуже?

Я попытался.

— Выслушайте меня спокойно, Мириам. Прошу вас об этом. Я так обязан вашему отцу, вы представить себе этого не можете.

Она неуверенно посмотрела на меня — очевидно, не поняла.

— Да, да, бесконечно многим. Больше, чем жизнью.

— За то, что он вам тогда помог, когда вы были в обмороке? Это ведь так понятно.

Я чувствовал: она не знает, какие нити связывают меня с ее отцом. Я осторожно нащупывал, до каких пределов я могу идти, не выдавая секрета ее отца.

— Я думаю, что духовная помощь важнее материальной. Я разумею помощь, вытекающую из духовного влияния одного человека на другого. Вы понимаете, что я хочу сказать этим, Мириам? Можно излечить человека не только физически, Мириам, но и духовно.

— И это?..

— Да, и это ваш отец сделал со мной. — Я схватил ее за руку. — Неужели вы не понимаете, что у меня должна быть потребность доставить какую-нибудь радость, если не ему, то, по крайней мере, близкому ему человеку? Имейте только хоть немного доверия ко мне! Неужели у вас нет никакого желания, которое я мог бы выполнить?

Она покачала головой.

— Вы думаете, я чувствую себя несчастной?

— О нет! Но, может быть, у вас бывают заботы, от которых я мог бы освободить вас? Вы обязаны. Вы слышите? Вы обязаны разрешить мне разделить их с вами! Ведь вы живете здесь оба в темной затерянной улице. Вы, конечно, должны. Ведь вы так еще молоды, Мириам, и…

— Вы ведь тоже живете здесь, господин Пернат, — перебила она, улыбаясь. — Что вас приковывает к этому дому?

Я остановился. Да, да, это верно. Почему я, собственно, жил здесь? Я не мог себе объяснить этого. «Что приковывает тебя к этому дому?» — бессознательно повторял я. Я не мог придумать никакого объяснения и на мгновение забыл, где я нахожусь. Тут вдруг я очутился где-то высоко… в каком-то саду… в волшебном аромате цветущей бузины… взглянул вниз на город…

— Я дотронулась до раны. Я вам сделала больно? — издалека донесся до меня голос Мириам.

Она наклонилась надо мной и с беспокойной пытливостью смотрела мне в лицо.

Очевидно, я долго сидел неподвижно, если так встревожил ее.

На миг что-то заколебалось во мне и вдруг вырвалось неудержимо, переполняя меня: я раскрыл Мириам всю мою душу.

Я рассказал ей, как старому близкому другу, с которым жил всю жизнь, от которого нет никаких тайн, все, что со мной было, каким образом из слов Цвака я узнал, что когда-то сходил с ума, потерял память о прошлом, как в последнее время все чаще и чаще во мне встают образы, корни которых гнездятся в далеких днях прошлого, — как я боюсь момента, когда вдруг все объяснится и растерзает мою душу.

Только то, что я считал связанным с ее отцом, мои переживания в подземном лабиринте и все последующее я скрыл от нее.

Она тесно прижалась ко мне и слушала, затаив дыхание, с глубоким участием, доставлявшим мне невыразимое наслаждение.

Наконец-то я нашел человека, которому я могу излить свою душу, когда одиночество слишком давит меня. Правда, был здесь еще и Гиллель, но мне он казался заоблачным существом, приходящим и исчезающим, как свет, неуловимый для меня.

Я сказал ей это, и она поняла меня. Он представлялся таким же и ей, хотя и был ее отцом.

Он любил ее бесконечно, и она отвечала ему тем же чувством… и все-таки между ними — какая-то стеклянная стена, призналась она мне. — Стена, которую я пробить не могу. С тех пор как я себя помню, всегда было так. Когда я ребенком видела его во сне склонившимся над моей кроваткой, он всегда был в облачении первосвященника, на груди золотая доска Моисея с двенадцатью камнями, от висков исходили голубые светящиеся лучи. Я думаю, что его любовь такова, что она может пережить смерть, и слишком велика, чтоб мы могли понять ее. Это говорила и моя мать, когда мы тайком беседовали о нем. — Она вдруг встрепенулась и задрожала всем телом. Я хотел вскочить, но она удержала меня. — Не беспокойтесь, это ничего. Просто вспомнилось. Когда мама умерла — только я одна знаю, как он любил ее (я была тогда маленькой девочкой), — я думала, что не вынесу скорби. Я побежала к нему, вцепилась в его сюртук и хотела кричать, но не могла, потому что я вся оцепенела — и — и тут… у меня мороз пробегает по коже, когда я думаю об этом… он с улыбкой посмотрел на меня, поцеловал в лоб и провел рукой по моим глазам… И с этого мгновения до сих пор мучительная тоска по матери исчезла. Я не могла пролить ни слезинки, когда ее хоронили. Сияющей дланью Божьей казалось мне солнце, стоявшее в нёбе, и я не понимала, почему люди плачут. Отец шел за гробом рядом со мной, и всякий раз, как я поднимала к нему глаза, он тихо улыбался, и я чувствовала, какой ужас пробегал по толпе, замечавшей это.

— И вы счастливы, Мириам? Вполне счастливы? Вам не кажется ужасным сознание, что ваш отец — существо, которое переросло все человечество? — тихо спросил я.

Мириам радостно покачала головой.

— Я живу как в блаженном сне. Когда вы у меня раньше спросили, господин Пернат, не имею ли я забот и почему мы здесь живем, мне хотелось смеяться. Разве природа прекрасна? Ну вот деревья зеленые, небо синее, но все это кажется мне гораздо более прекрасным, когда я закрываю глаза. Так нужно ли мне сидеть на лугу, чтобы видеть это?.. А немножко нужды… и… и голода? Это бесконечно возмещается надеждой и ожиданием.

— Ожиданием? — удивленно спросил я.

— Ожиданием чуда. Знакомо ли вам это? Нет? Тогда вы совсем, совсем бедный человек. Так мало людей это знают?! Видите ли, потому-то я никуда не хожу и ни с кем не встречаюсь. У меня было когда-то несколько подруг — евреек, конечно, как я, но мы никак не могли сговориться, они меня не понимали, а я — их. Когда я говорила о чудесах, они сперва думали, что я шучу; потом, когда увидели, как это для меня важно и что я понимаю под чудесами не то, что немецкие ученые в очках называют естественным произрастанием трав и тому подобным, но что-то совсем противоположное, они готовы были считать меня сумасшедшей; но этому, однако, противоречило то, что я ловко рассуждала, знала толк в еврейском и арамейском языках, могла читать «таргумим» и «мидрашим»,[26] и многое другое. В конце концов они нашли слово, которое вообще ничего йе выражает: они назвали меня «сумасбродной».

Я пыталась им объяснить, что для меня в Библии, как и в других священных книгах, самое значительное, существеннейшее — чудо и только чудо, а не предписания морали и этики. Эти предписания являются скрытыми путями к чуду. Но они возражали мне лишь общими местами, боясь откровенно признаться, что в религии они верят только тому, что могло бы содержаться и в уложении гражданских законов. Стоило им только услышать слово «чудо», как им уже становилось не по себе.

Они теряют почву под ногами, говорили они.

Как будто бы есть что-нибудь более прекрасное, чем потерять почву под ногами!

«Этот мир существует только для того, чтобы мы думали о его гибели, — говорил отец, — тогда, только тогда начнется действительная жизнь». Я не знаю, что он подразумевал под словом «жизнь», но я чувствую иногда, что будет день, когда я как бы «проснусь». Хотя и не могу себе представить, в каком состоянии. И этому, думается мне, должны предшествовать чудеса.

«Ты пережила уже какое-нибудь чудо, что ты постоянно ждешь его?» — часто спрашивали меня подруги, и когда я говорила, что нет, они радовались и имели вид победителей. Скажите, господин Пернат, вы могли бы понять такие души? О том, что я все же переживала чудеса, хоть и маленькие, совсем маленькие… — глаза Мириам загорелись огоньками, — я им рассказывать не хотела…

Я слышал, как ее голос захлебнулся в слезах радости.

— Но вы поймете меня: часто, неделями, даже месяцами, — Мириам говорила совсем тихо, — мы жили только чудом. Когда в доме не оставалось даже хлеба — ни кусочка, я всегда знала: вот наступил час! И я сидела и ждала, пока у меня не замирало дыхание от сердцебиения. И… и тогда меня внезапно куда-то тянуло, я сбегала вниз, пробегала взад и вперед по улице — так быстро, как только могла, чтобы успеть вернуться домой до прихода отца… И… и каждый раз я находила деньги. Один раз больше, другой меньше, но всегда столько, что я могла купить самое необходимое. Часто гульден лежал посреди улицы, я издали видела его блеск, а люди наступали на него, проходили мимо и не замечали. Это делало меня порою настолько самоуверенной, что я даже не сходила вниз, а, как ребенок, искала здесь в кухне на полу, не упал ли с неба хлеб или деньги.

У меня в голове мелькнула мысль, которой я не мог не улыбнуться.

Она заметила.

— Не смейтесь, господин Пернат, — произнесла она умоляющим голосом, — верьте мне, я знаю, что эти чудеса будут умножаться и что когда-нибудь они…

Я успокоил ее:

— Я не смеюсь, Мириам. Как вы могли это подумать. Я бесконечно счастлив, что вы не такая, как другие, которые ищут за каждым явлением обычную причину и недовольны (мы в таких случаях говорим: слава Богу), если случится что-нибудь необычное.

Она протянула мне руку.

— И не правда ли, вы никогда больше не скажете, господин Пернат, что вы хотите мне или нам помочь? Теперь, когда вы знаете, что, сделав это, вы отняли бы у меня возможность пережить чудо?

Я обещал ей. Но мысленно сделал оговорку.

Открылась дверь, и вошел Гиллель.

Мириам обняла его, и он поздоровался со мной. Тепло и дружески, но опять холодное «вы».

Казалось, он устал или встревожен. Или я ошибался?

Может быть, это показалось мне оттого, что в комнате было полутемно.

— Вы, наверное, пришли, чтобы спросить у меня совета, — начал он, когда Мириам оставила нас одних, — относительно дела той дамы?..

Удивившись, я хотел перебить его. Но он не дал мне это сделать.

— Я знаю это от студента Харусека. Я остановил его на улице, мне показалось, что он сильно изменился. Он мне все рассказал. От переполненного сердца. И то, что вы дали ему денег. — Гиллель смотрел на меня пронизывающим взглядом и странно как-то подчеркивал каждое слово, но я не понял, чего он добивался.

— Конечно, это прольет с неба несколько капель счастья… и… и… в… данном случае это не повредит, но… — он на секунду задумался, — но иногда этим создается тяжелое страдание и для себя, и для других. Вовсе не так легко оказывать помощь, как вы думаете, милый друг. Так было бы очень легко спасти мир. Вы не согласны?

— А вы разве не подаете нищим? И часто — все, что у вас имеется, Гиллель? — спросил я.

Он, улыбаясь, покачал головой.

— Мне кажется, что вы вдруг сделались талмудистом, вы стали отвечать вопросом на вопрос. Так трудно спорить…

Он остановился, как будто ожидая возражения, но я снова не понял, к чему, собственно, он клонит.

— Впрочем, вернемся к теме, — продолжал он, изменив тон, — я не думаю, чтобы той, о ком вы хлопочете, этой даме, грозила непосредственная опасность. Предоставьте событиям идти своим чередом. Хотя и говорят, что «умный» забегает вперед, но умнее тот, кажется мне, кто выжидает и готов ко всему. Может быть, случится, что Аарон Вассертрум и столкнется со мной — инициатива должна исходить от него, я не сделаю ни шагу, он должен прийти сюда. К вам ли или ко мне — это безразлично. Тогда я с ним буду говорить, его дело будет решить, следовать ли моему совету или нет. Я умываю руки.

Я робко пытался прочесть что-нибудь на его лице. Так холодно и так странно угрожающе он никогда еще не говорил. Но в этих черных глубоких глазах зияла бездна.

«Точно стеклянная стена между им и нами», — вспомнились мне слова Мириам.

Мне оставалось только без слов пожать ему руку и уйти.

Он проводил меня до двери, и когда я поднялся по лестнице и обернулся, я увидел, что он все еще стоит и дружески кивает мне головой. Совсем как человек, который желал бы сказать еще что-нибудь, но не может.

XII. Страх

Я намеревался взять пальто и трость и пойти поужинать в маленький ресторан, где Цвак, Фрисландер и Прокоп каждый вечер проводили время до поздней ночи, рассказывая друг другу необыкновенные истории, но как только я переступил порог моей комнаты, это намерение от меня отпало, точно упала с меня одежда, сорванная чьей-то рукой;

В воздухе чувствовалось напряжение, я не отдавал себе в нем отчета, но оно существовало, как нечто ощутимое, и через несколько секунд так сильно мною овладело, что я от беспокойства не знал, что и сделать: зажечь ли свет, захлопнуть ли дверь, или сесть, или начать ходить по комнате.

Не проник ли кто-нибудь сюда в мое отсутствие и не спрятался ли? Не передался ли мне его страх быть обнаруженным? Быть может, Вассертрум приходил сюда?

Я приподнял гардины, открыл шкаф, заглянул в соседнюю комнату: никого.

И шкатулку никто не сдвинул с места.

Не лучше ли без всяких промедлений сжечь письма, чтобы раз и навсегда освободиться от тревоги?

Я уже полез в жилетный карман за ключом… но разве необходимо сейчас же это сделать? У меня есть еще время до завтрашнего утра.

Прежде всего зажечь огонь!

Я не мог найти спичек.

Запер ли я дверь? Я сделал несколько шагов. И остановился опять.

Откуда этот внезапный страх?

Я хотел упрекнуть себя в трусости, но мысль вдруг остановилась. Сумасшедшее побуждение пришло мне в голову: как можно быстрее вскочить на стол, схватить кресло, поднять его и раздробить череп тому, кто там ползет на полу, когда… когда он подойдет ближе.

«Но ведь здесь никого нет, — сказал я себе громко и раздраженно, — разве ты был когда-нибудь трусом?»

Это не помогло. Воздух, которым я дышал, становился разреженным и острым, как эфир.

Хоть бы что-нибудь реальное увидеть, даже самое страшное, и тотчас исчез бы мой страх.

Но не было ничего.

Я осматривал все углы.

Ничего.

Всюду хорошо знакомые предметы: мебель, сундук, лампа, картина, стенные часы — безжизненные, старые, верные друзья.

Я надеялся, что они преобразятся в моих глазах и дадут мне повод объяснить себе давившую меня тревогу каким-нибудь обманом зрения.

И этого не случилось. Они остались верны своей форме. Даже слишком неподвижны для господствовавшей кругом полутьмы.

«Их гнетет то же самое, что и меня, — почувствовал я. — Они не решаются сделать малейшее движение».

Почему не тикают часы?

Обступившая напряженность поглощает все звуки.

Я потряс стол и удивился, услышав все же шум.

Хоть бы ветер свистнул под окном! Даже этого нет. Или дрова затрещали бы в печке, но огонь погас.

И неизменно все та же напряженность в воздухе — без пауз, без перерывов, как струя воды.

Напрасно все мои чувства свернулись в клубок, будто перед прыжком! Мне казалось, что я этого не вынесу. Во всем пространстве метались чьи-то взоры, но я не мог их уловить, повсюду блуждали чьи-то руки, которых я не мог схватить.

«Это ужас, который сам себя порождает, парализующий ужас перед непостижимым. Ничто, которое не имеет формы и превышает границы нашей мысли», — смутно понял я.

С упорством пригвоздился я к месту и ждал.

Ждал добрых четверть часа: не обмануть ли это невидимое существо, подвести его ближе ко мне и схватить?!

Я стремительно обернулся назад: снова ничего.

Все то же опустошающее Ничто — его не было, и все же комната была полна его гнетущим существованием.

Не убежать ли? Что мне мешает?

«Оно пойдет за мной», — с отчетливой уверенностью понял я в тот же миг. Я понял, что и свет мне не поможет, и все-таки я продолжал искать спички, пока их не нашел.

Но фитиль свечки не разгорался и все тлел: маленький огонек не мог ни жить, ни умереть, и когда он наконец уже завоевал себе чахоточное существование, он засветился, как грязная желтая жесть. Нет, уж лучше темнота.

Я потушил свет и не раздеваясь бросился на постель. Считал удары своего сердца: раз, два, три, четыре — до тысячи, и опять сначала — часы, дни, недели, как мне казалось, пока мои губы не высохли и волосы не встали дыбом: ни секунды облегчения.

Ни единой.

Я начал произносить первые попадавшиеся слова: «принц», «дерево», «дитя», «книга». Я судорожно повторял их, пока они не стали раздаваться во мне бессмысленными, страшными звуками из каких-то доисторических времен, и я должен был напрягать все свои умственные способности, чтобы вновь осмыслить их значение: п-р-и-н-ц?.. к-н-и-г-а?

Не сошел ли я с ума? Не умер ли я?.. Я ощупывал все вокруг.

Встать!

Сесть на стул!

Я бросился в кресло…

Хоть бы смерть наконец пришла!

Только бы не чувствовать этого бескровного страшного напряжения!

«Я-не-хочу… я-не-хочу, — кричал я. — Слышите?!» Бессильно я откинулся назад.

Я не мог ощутить себя живым.

Не будучи в состоянии ни думать, ни действовать, я уставился взором вперед.

………………………….

«Почему он так настойчиво предлагает мне зерна?» — нахлынула на меня мысль, исчезла, вернулась. Исчезла, опять вернулась.

Постепенно становилось ясно, что передо мною странное существо: он тут, может быть, уже все время, пока я здесь сижу… Вот оно протягивает мне руку.

Некто в сером, широкоплечий, ростом в среднего, плотно сложенного человека, стоит, опираясь на спирально выточенную трость светлого дерева.

Там, где должна была быть его голова, я мог различить только туманный шар из сизого дыма.

Тяжелый запах сандалового дерева и сырости исходил от призрака.

Чувство совершенной беззащитности едва не лишило меня сознания. Вся давняя, разъедавшая меня мука превратилась теперь в смертельный ужас и приняла форму этого существа.

Инстинкт самосохранения подсказывал мне, что я сойду с ума от ужаса и отвращения, если увижу лицо призрака; предостерегал меня, кричал мне в уши, — и все же притягивал меня, как магнитом, и я не мог отвести глаз от сизого туманного шара и в нем искал глаза, нос и рот.

Я напрягал все свои силы: туман оставался неподвижным. Правда, мне удавалось приставлять мысленно разные головы к этому туловищу, но каждый раз я знал, что это плод моего воображения.

Они расплывались в тот самый миг, как я создавал их. Только форма египетского ибиса еще удерживалась{140}.

Очертания призрака неуверенно рисовались в темноте, едва заметно сжимаясь и снова расширяясь, точно от медленного дыхания, пробегающего по всему телу: единственное движение, которое можно было уловить.

Вместо ног в пол упирались обрубки костей. А мясо, серое, бескровное, выпячивалось своими краями на высоте перехвата.

Неподвижное существо протягивало мне свою руку.

В ней лежали зернышки. Величиной с горошину, красного цвета, с черными пятнышками по краям.

Что я должен был сделать с ними?

Я смутно сознавал, что на мне лежала огромнейшая ответственность — ответственность, выходящая за пределы всего земного, — если я сейчас не сделаю все то, что нужно.

Две чаши весов — на каждой половина Вселенной — колеблются где-то в царстве первопричины, мерещилось мне, — на какую я брошу пылинку, та и опустится.

Так вот она, эта страшная напряженность, окружающая меня! — догадался я. «Не шевели пальцем! — советовал мне рассудок. — Даже если смерть никогда не придет за тобой и не избавит тебя от этой муки».

«Но и этим ты произвел бы выбор: значит, ты откажешься от зерен, — шептало что-то внутри. — Тут нет выхода».

В поисках поддержки защиты я оглянулся вокруг — не увижу ли знака, указующего, как быть.

Ничего.

И во мне самом ни решения, ни выбора, — все мертво — умерло.

Жизнь мириадов людей в это страшное мгновение легче перышка, понял я…

Уже давно, должно быть, наступила ночь, я не различал стен моей комнаты.

Рядом, в ателье, слышались шаги, кто-то передвигал шкафы, выдвигал ящики, со стуком бросал их на пол, — мне показалось, что я узнал голос Вассертрума, произносившего хриплым басом дикие проклятия. Я не стал прислушиваться. Это имело для меня не большее значение, чем шорох мышей.

Я закрыл глаза.

Длинным рядом потянулись предо мной человеческие лица. Веки опущены… неподвижные мертвые маски… мой собственный род, мои предки.

Все одна и та же форма черепа, хотя тип заметно менялся. Предки вставали из могил с волосами гладко причесанными, распущенными, подстриженными, в париках и в косичках. Века за веками, все ближе ко мне, их черты становились мне все более и более знакомыми и, наконец, слились в одно лицо… В лицо Голема, которым и — оборвалась цепь моих предков…

Затем тьма обратила мою комнату в беспредельное пустое пространство, в середине которого, как я знал, я сижу в кресле. Предо мной снова появилась серая тень с протянутой рукой.

Когда я открыл глаза, около нас двумя пересекающимися кругами стояли октоидально какие-то странные существа.

В одном круге они были облачены в одежды, отливавшие фиолетовым цветом, а в другом — красно-черным. Люди неведомой расы, высокого роста, неестественно худые. На лица их были наброшены светящиеся покрывала.

Усилившееся сердцебиение подсказало мне, что час решения настал. Мои пальцы протянулись к зернам — тут я увидел, что дрожь пробежала по лицам красноватого круга.

Не брать зерен? — Дрожь охватила синеватый круг, — я пристально взглянул на человека без головы. Он стоял в той же позе, неподвижно, как прежде.

Даже дышать он перестал.

Я поднял руку, все еще не зная, что сделать… ударил по протянутой руке призрака, и зерна рассыпались по полу.

На одно мгновение точно электрический заряд отнял у меня сознание, и мне показалось, что я лечу в бездну, — но потом я снова почувствовал себя на йогах.

Серая фигура исчезла. С ней и существа красного круга.

Синеватые же лица окружили меня, на груди у них были надписи из золотых иероглифов, между поднятыми и сжатыми указательными и средними пальцами, точно заклинания, они держали красные зерна, которые я выбил из руки безголового призрака.

Я слышал, как снаружи град бил в стекла, и оглушительный гром потряс воздух.

Зимняя гроза во всей ее бессмысленной ярости проносилась над городом. С реки сквозь завывания ветра доносились, через равные промежутки времени, глухие пушечные выстрелы, возвещавшие вскрытие льда на Молдаве. Комната пылала в огне беспрерывных молний. Я вдруг почувствовал такую слабость, что у меня задрожали колени и я должен был сесть.

«Будь спокоен, — ясно произнес чей-то голос возле меня, — будь совершенно спокоен, сегодня лэл гииммурим — ночь защиты»{141}.

………………………….

Мало-помалу гроза стихла, и оглушительный грохот перешел в монотонное постукивание града по крышам.

Физическая слабость дошла до такой степени, что я смутно, точно в полусне, воспринимал все происходившее кругом.

Кто-то из круга произнес слова:

«Тот, кого вы ищете, не здесь».

Другие ответили ему что-то на непонятном мне языке.

Затем тот же голос произнес какую-то фразу, в которой было имя «Енох{142}», но остального я не понял. Шум трескающегося льда, доносимый ветром, был слишком оглушителен.

………………………….

Потом один из круга выделился, подошел ко мне, указал на иероглифы на своей груди — это были те же буквы, что и у других, — и спросил меня, могу ли я их прочесть.

И когда я запинающимся от усталости языком ответил отрицательно, он протянул мне ладонь, и буквы засветились на моей груди, сперва латинские: Hevrat zera or boker[27]{143}…………………………

потом медленно обратившиеся в совершенно мне незнакомые.

…И я впал в глубокий сон без сновидений, какого не знал с той ночи, когда Гиллель отверз мои уста.

XIII. Стремление

Стремительно пробежали часы последних дней. Я едва успевал пообедать.

Непреодолимое влечение к работе держало меня прикованным к столу с утра до вечера.

Камея была закончена, и Мириам радовалась ей, как ребенок.

И буква «I» в книге «Ibbur» была исправлена.

Я откинулся назад и стал спокойно припоминать маленькие события последних часов.

Услуживающая мне старая женщина наутро после грозы влетела ко мне в комнату с известием, что ночью обрушился каменный мост{144}.

Странно: обрушился! Быть может, как раз в то мгновение, когда зерна… нет, нет, не думать об этом! Иначе случившееся получит характер реального, а я заранее решил похоронить это в груди, пока оно само не проснется… только бы не дотрагиваться…

Недавно еще я ходил по этому мосту, смотрел на каменные статуи, а теперь вековой мост этот лежит в развалинах.

Мне было больно, что моя нога уже не вступит на него.

Если даже его и отстроят, все-таки это уж будет не тот старый, таинственный каменный мост.

Целыми часами, работая над камеей, я думал на ту же тему, и как-то само собой, точно я никогда не забывал об этом, живо припомнилось мне: часто ребенком и потом позднее я любовался статуей святой Луитгарды и другими статуями, погребенными ныне в бушующих водах.

Целый ряд маленьких вещей, милых и родных мне с детского возраста, снова появился предо мной: отец, мать, многие из школьных товарищей. Вот только дома, где я жил, не мог я вспомнить.

Я знал, что внезапно, в тот день, когда я меньше всего буду ждать этого, он встанет перед моим воображением, и я уже заранее испытывал наслаждение.

Сознание, что все во мне располагалось так естественно и так просто, приводило меня в восторг.

Когда третьего дня я вынул из шкатулки книгу «Ibbur», ничто не показалось мне в ней удивительным… просто старая пергаментная книга, украшенная дорогими инициалами… совсем естественная вещь.

Я не мог понять, почему она показалась мне когда-то такой необычайно таинственной.

Она была написана на еврейском языке, которого я совершенно не понимал.

Когда же придет за ней незнакомец?

Жизнерадостность, незаметно влившаяся в меня во время работы, снова пробудилась во всей своей живительной свежести и разогнала ночные видения, предательски напавшие на меня.

Быстро взял я портрет Ангелины — надпись на нем была мною срезана… Я поцеловал его.

Это было глупо и бессмысленно, но почему когда-нибудь не помечтать о счастье, не ухватиться за сверкающее мгновение, не порадоваться ему, как мыльному пузырю?

Разве невозможно, чтобы исполнилось предчувствие тоскующего сердца? Разве никак не может случиться, чтобы я сразу стал знаменитостью? Равным ей, хоть и не по происхождению? По крайней мере, равным доктору Савиоли? Я подумал о камее Мириам: если бы и следующие камеи мне удались, как эта! Нет сомнения, что самые выдающиеся художники всех времен не создали ничего лучшего.

Допустим простую случайность: внезапно умирает супруг Ангелины.

Меня бросало то в жар, то в холод: маленькая случайность — и моя надежда, дерзкая надежда, становится реальной. На тоненькой ниточке, которая ежеминутно может оборваться, висит счастье, что должно упасть в мои руки.

Разве тысячи раз уже не случались со мной чудеса? Вещи, о самом существовании которых человечество и не знает.

И разве не чудо, что за несколько недель во мне пробудился художественный талант, который и теперь уже высоко поднимает меня над уровнем посредственности?

А ведь я был только в начале пути!

Разве я не имел права на счастье?

И разве мистицизм исключает возможность желаний?

Я подавил в себе реальность, только бы часок помечтать, минуту, один миг!

Я грезил с открытыми глазами.

Драгоценные камни на моем столе вырастали и окружили меня разноцветными водопадами. Опаловые деревья стояли группами и излучали волны небесного цвета, а небо, точно крылья гигантской тропической бабочки, отливало сияющей лазурью, как необозримые луга, напоенные знойным ароматом лета.

Я чувствовал жажду, и я освежился в ледяном потоке ручья, бежавшего в скалах из светлого перламутра.

Горячий ветер пронесся по склонам, осыпанным цветами, и опьянил меня запахом жасмина, гиацинтов, нарциссов и лавра…

………………………………….

Невыносимо! Невыносимо! Я отогнал видение. Меня томила жажда.

Это были райские муки.

Я быстро открыл окно и подставил голову под вечерний ветер.

В нем чувствовался аромат наступавшей весны…

………………………….

Мириам! Я думал о Мириам. Она чуть не упала от возбуждения, рассказывая мне, что случилось чудо — настоящее чудо: она нашла золотую монету в булке хлеба, которую булочник положил через решетку на кухонное окно…

Я схватился за кошелек! Еще, пожалуй, не поздно, я успею еще сегодня снова наколдовать ей дукат!

Она ежедневно приходила ко мне, чтобы развлекать меня, как она выражалась, но почти не разговаривала, так переполнена она была «чудом». Это событие взбудоражило ее до глубины души. У меня кружилась голова при мысли о том, как она иногда вдруг, без всяких видимых причин, смертельно бледнела под действием одного лишь воспоминания. В моем ослеплении я, может быть, наделал вещей, последствия которых переходили всякую границу.

И когда я вспомнил последние неясные слова Гиллеля и привел их в связь с этим, мороз пробежал у меня по коже.

Чистота намерений не могла служить мне извинением. Цель не оправдывает средства, это я знал.

Что, если стремление помочь было наружно чистым? Не скрывается ли в нем тайная ложь: себялюбивое, бессознательное желание наслаждаться ролью спасителя?

Я перестал понимать себя самого.

То, что я смотрел на Мириам слишком поверхностно, было несомненно.

Уже как дочь Гиллеля, она должна была быть не такой, как другие девушки.

И как посмел я глупо вторгнуться в ее внутренний мир, который возвышался над моим, как небо над землей?

Уже самые черты ее лица, гораздо более напоминавшие — только несколько одухотвореннее — эпоху шестой египетской династии, чем наши дни, с их рассудочными типами, — должны были предостеречь меня от этого.

«Внешность обманывает не только круглого дурака», — читал я где-то однажды. Как верно! Как верно!

Мы с Мириам были теперь друзьями, не признаться ли ей, что это я тайком каждый день вкладывал ей в хлеб дукат?

Удар был бы слишком внезапным. Оглушил бы ее.

На это я не мог решиться — надо было действовать осторожнее.

Смягчить как-нибудь чудо? Вместо того чтобы всовывать монету в хлеб, класть ее на лестницу, чтобы она должна была найти ее, когда откроет дверь, и так далее? Можно придумать что-нибудь новое, менее разительное, путь, который мало-помалу вернул бы ее от чудесного к будничному, утешал я себя.

Да! Это самое правильное.

Или разрубить узел. Признаться ее отцу и просить совета?

Краска стыда бросилась мне в лицо. Этот шаг я успею сделать, когда все остальные средства окажутся негодными.

Но немедленно приступить к делу, не терять ни минуты времени!

Мне пришла в голову мысль: надо заставить Мириам сделать что-нибудь совсем необычное — вывести ее на несколько часов из привычной обстановки, дать ей новые впечатления.

Взять экипаж и поехать покататься с ней. Кто узнает нас, если мы поедем не еврейским кварталом?

Может быть, ее заинтересует обвалившийся мост?

Пусть поедет с ней старик Цвак или кто-нибудь из подруг, если она найдет неудобным поехать со мной.

Я твердо решил не принимать никаких возражений.

………………………….

На пороге я чуть не сбил с ног кого-то.

Вассертрум!

Он, очевидно, подсматривал в замочную скважину, потому что он стоял согнувшись, когда я наскочил на него.

— Вы ко мне? — неприязненно спросил я.

Он пробормотал в извинение несколько слов на своем невозможном жаргоне и ответил утвердительно.

Я попросил его войти и сесть, но он остановился у стола и начал нервно теребить поля своей шляпы. В его лице и в каждом движении его сквозила глубокая враждебность, которую он напрасно старался скрыть.

Никогда еще не видал я этого человека в такой непосредственной близости. В нем отталкивало не ужасное уродство, а что-то другое, неуловимое. Уродство же собственно настраивало меня даже сочувственно: он представлялся мне созданием, которому при его рождении сама природа с отвращением и яростью наступила на лицо.

«Кровь», — как удачно определил Харусек.

Я невольно вытер руку, которую он пожал мне, входя в комнату.

Я сделал это совершенно незаметно, но он, по-видимому, это почувствовал. С усилием подавил он в себе выражение ненависти.

— Красиво у вас, — запинаясь, начал он, наконец поняв, что я не окажу ему любезности, начав разговор.

В противоречии со своими собственными словами, он закрыл глаза, чтобы не встретиться с моими. Не думал ли он, может быть, придать этим своему лицу невинное выражение?

Ясно чувствовалось, какого труда стоило ему говорить по-немецки.

Я не считал себя обязанным отвечать и ждал, что он скажет дальше.

В смущении он дотронулся до напильника. Бог знает почему, с посещения Харусека он все еще лежал на столе. Но Вассертрум оттолкнулся от него вдруг, точно укушенный змеей. Меня поразила его инстинктивная душевная чуткость.

— Конечно, понятно. Это нужно для дела, чтобы было так красиво, — подыскал он слова, — когда бывают такие важные посетители. — Он открыл было глаза, чтоб посмотреть, какое впечатление он произвел на меня, но, очевидно, счел это преждевременным и снова закрыл.

Я решил сразу прижать его к стене:

— Вы разумеете даму, которая недавно заезжала сюда? Скажите прямо, к чему вы клоните?

Он секунду медлил, затем стремительно схватил меня за локоть и повлек к окну.

Странное, ничем не объяснимое поведение его напомнило мне, как он несколько дней тому назад втащил к себе глухонемого Яромира.

Кривыми пальцами он держал передо мной какой-то блестящий предмет.

— Как вы думаете, господин Пернат? Можно с этим что-нибудь сделать?

Это были золотые часы с такими выпуклыми крышками, что почти казалось, будто их кто-то нарочно выгнул.

Я взял лупу: шарниры были наполовину оборваны, а внутри… как будто что-то выгравировано? Едва можно было разобрать, буквы были искажены совсем свежими царапинами. Я медленно разобрал:

«К — рл Цотт — манн».

Цоттманн? Цоттманн? Где я читал это имя? Цоттманн? Я не мог припомнить. Цоттманн?

Вассертрум едва не выбил у меня из рук лупу.

— В механизме ничего, я сам уже смотрел. С крышками плохо.

— Надо просто выпрямить… в крайнем случае, припаять. Это вам, господин Вассертрум, сделает любой часовщик.

— Я бы очень хотел, чтобы это было солидно сделано. Как говорят — аристократически, — быстро перебил он меня. Почти с испугом.

— Ну что ж, если вы придаете этому такое значение…

— Такое значение! — Его голос срывался от натуги. — Я хочу сам носить эти часы. И когда я их кому-либо покажу, я скажу: вот поглядите, как работает майстер Пернат.

Я испытывал отвращение к этому негодяю; он положительно плевал мне в лицо своей лестью.

— Если вы через час вернетесь, все будет готово.

Вассертрум заволновался:

— Это не идет. Этого я не хочу. Три дня. Четыре дня. Хоть через неделю. Я всю жизнь буду упрекать себя, что затруднил вас.

Чего он добивался своим странным поведением? Я прошел в соседнюю комнату и запер часы в шкатулку. Портрет Ангелины лежал лицом кверху. Я быстро захлопнул крышку, чтобы Вассертрум не мог подсмотреть.

Вернувшись, я заметил, что он изменился в лице.

Я пристально посмотрел на него, но тотчас же отверг подозрение: «Немыслимо! Он не мог заметить».

— Ну, так через неделю, вероятно, — сказал я, чтобы положить конец его визиту.

Но он вдруг перестал торопиться, взял стул и сел.

И в противоположность тому, что было раньше, он широко раскрыл свои рыбьи глаза и уставился упорно на верхнюю пуговицу моего жилета.

………………………….

— Эта стерва, конечно, велела вам притвориться, что вы ничего не знаете? А? — выпалил он вдруг без всякого предисловия, ударив кулаком по столу.

Было что-то исключительно жуткое в той порывистости, с какою он переходил от одного тона к другому: он перескакивал с быстротой молнии от льстивого заигрывания к грубой ругани. Мне стало ясно, что большинство людей, особенно женщины, легко становятся его жертвами, если только он располагает хотя бы малейшим оружием против них.

Я хотел вскочить, схватить его за шиворот и бросить за дверь, — это было первой мыслью, потом я рассудил, что разумнее будет один раз дать ему выговориться до конца.

— Я, право, господин Вассертрум, не понимаю, о чем вы говорите. — Я постарался придать своему лицу самое глупое выражение. — Стерва? Что значит стерва?

— Я еще должен вас учить языку? — грубо продолжал он. — Вам еще придется присягать на суде. Вы понимаете это?! Это я вам говорю! — Он начал кричать.

— Мне в глаза вы не станете отрицать, что она оттуда, — он указал пальцем на ателье, — вбежала к вам в одном только платке — больше ничего на ней не было!

Я взбесился, схватил негодяя за грудь и начал трясти его.

— Если вы скажете еще хоть одно слово в таком роде, я вам ребра переломаю! Поняли?

Побледнев как полотно, он опустился на стул и забормотал:

— Что вы? Что вы? Чего вы хотите? Я ведь так себе.

Я прошелся по комнате взад и вперед, чтоб успокоиться, не слушая того, что он продолжал бормотать в свое оправдание.

Затем я сел прямо против него с твердым намерением раз и навсегда вывести на чистую воду все, что касалось Ангелины, и если он не согласится добровольно, то заставить его раскрыть свои враждебные замыслы и немедленно израсходовать свой слабый запас стрел.

Не обращая ни малейшего внимания на его попытки прервать меня, я старался втолковать ему, что никакое — я подчеркнул это слово — вмешательство ему не удастся, потому что ни одного обвинения он не сможет доказать, а все показания его (если допустить, что дело дойдет до суда) я безусловно смогу опровергнуть. Ангелина слишком близка мне, чтобы я не попытался спасти ее от беды какой угодно ценой, даже лжесвидетельством.

Каждый мускул в его лице дрожал, его заячья губа поднялась к носу, он скрежетал зубами и бормотал, как индюк, все пытаясь прервать меня:

— Разве я чего-нибудь хочу от нее? Вы послушайте только… — Он был вне себя от волнения, что я не даю себя сбить. — Дело в Савиоли, в этой проклятой собаке… этой… этой… — почти рычал он.

Он задыхался. Я быстро остановился: наконец-то я добился того, чего хотел, но он уже спохватился и снова уставился на мой жилет.

— Послушайте, господин Пернат. — Он старался говорить спокойным и рассудительным тоном купца. — Вы все говорите об этой сте… об этой даме. Хорошо: она замужем. Хорошо: она связалась с этим… с этим вшивым юнцом. Какое мне дело до этого? — Он размахивал руками перед моим лицом, собрав кончики пальцев так, как будто он держал в них щепотку соли. — Пусть она сама разделывается с этим, стерва. Я простой человек, и вы простой человек. Мы оба знаем это. Что?.. Я хочу только получить мои деньги. Вы понимаете, Пернат?

Я изумился:

— Какие деньги? Доктор Савиоли вам должен что-нибудь?

Вассертрум ответил уклончиво:

— Я имею счеты с ним. Это одно и то же.

— Вы хотите убить его? — вскричал я.

Он вскочил и покачнулся.

— Да, да!! Убить! Долго вы еще будете ломать комедию? — Я указал ему на дверь. — Извольте убираться вон.

Он не спеша взял свою шляпу, надел ее и направился к двери. Но еще раз остановился и сказал мне с таким спокойствием, на какое я не считал его способным:

— Отлично. Я думал вас пожалеть. Хорошо. Если нет, так нет. Сострадательные цирюльники ранят больнее. Мне надоело. Если бы вы проявили больше разума: ведь Савиоли стал вам поперек дороги?! Теперь я… вам… всем троим устрою… — он сделал жест удушения, — виселицу.

На его физиономии появилась такая дьявольская жестокость и он казался настолько уверенным в своих силах, что у меня кровь застыла в жилах. Очевидно, у него в руках было оружие, о котором я не догадывался, о котором и Харусек ничего не знал. У меня почва уходила из-под ног.

«Напильник! Напильник!» — пронеслось у меня в мозгу. Я рассчитал расстояние: один шаг к столу — два шага к Вассертруму… я хотел броситься.

Как вдруг, точно выросший из земли, на пороге появился Гиллель.

Все поплыло перед моими глазами.

Я видел только сквозь туман, что Гиллель стоял неподвижно, а Вассертрум медленно пятился к стенке.

Затем я услышал голос Гиллеля:

— Вы знаете, Аарон, положение: все евреи отвечают друг за друга. Не перегружайте никого этой обязанностью.

Он прибавил к этому еще несколько слов по-еврейски, но я их не понял.

— Что вам за охота подслушивать за дверями? — пролепетал заплетающимся языком старьевщик.

— Подслушивал я или нет, это не ваше дело! — И снова Гиллель закончил еврейской фразой, которая прозвучала угрозой. Я боялся, что дело дойдет до ссоры, но Вассертрум даже не пикнул в ответ, он подумал секунду и решительно вышел.

Я с ожиданием взглянул на Гиллеля. Он сделал знак, чтобы я молчал. Он, очевидно, ждал чего-то, потому что напряженно вслушивался. Я хотел запереть дверь: он нетерпеливым жестом остановил меня.

Прошла целая минута. Снова послышались шаркающие шаги старьевщика, поднимавшегося по лестнице. Не говоря ни слова, Гиллель вышел, уступая ему дорогу.

Вассертрум подождал, пока шаги Гиллеля замерли в отдалении, и затем проскрежетал сквозь зубы:

— Отдайте назад часы.

………………………….

XIV. Женщина

Куда девался Харусек?

Прошли уже чуть не целые сутки, а он все не показывался.

Не забыл ли он условного знака? Или не заметил его?

Я подошел к окну и поставил зеркало так, чтобы луч, который оно отражало, падал прямо на решетку в окне его погреба.

Вчерашний приход Гиллеля в значительной степени успокоил меня. Он бы без сомнения предупредил меня, если бы мне угрожала опасность.

Кроме того, Вассертрум не мог предпринять чего-нибудь значительного, — как только он ушел от меня, он вернулся к своей лавчонке. Я бросил взгляд вниз: да, он стоял над своими сковородами точно так же, как и утром…

Невыносимо это вечное ожидание!

Ласковый весенний ветерок, долетавший сквозь открытые в соседней комнате окна, нагонял на меня тоску.

Крупными каплями течет с крыш. Как сверкают в солнечном свете веселые струйки воды!

Невидимые нити влекли меня на улицу. В нетерпении ходил я взад и вперед по комнате. Бросался в кресло. Вставал опять.

Нездоровые ростки странной влюбленности не увядали в моей груди.

Всю ночь напролет они мучили меня. Сперва Ангелина прижималась ко мне, потом я как будто совершенно спокойно беседовал с Мириам, и едва расплылся этот образ, снова явилась Ангелина и целовала меня… Я вдыхал аромат ее волос, ее мягкая соболья шуба пощекотала мне шею, потом соскользнула, обнажив ее плечи. Она обратилась в Розину, танцевала, полузакрыв опьяневшие глаза… во фраке… голая… Все это в каком-то полусне, походившем на явь. Сладкую, томительную, мутную явь.

Под утро у моей постели стал мой двойник, таинственный «Habal garmin» — «дыхание костей», о котором говорил Гиллель. И я видел по его глазам: он был в моей власти, должен был отвечать на каждый мой вопрос о земной или потусторонней жизни. Он только ждал этого, но жажда таинственно оказывалась бессильной в потоках бушующей крови и не находила приюта в пустынях рассудка. Я отогнал призрак, велел ему обратиться в образ Ангелины, и он съежился в букву «алеф». Снова вырос, стал непомерно высокой обнаженной женщиной, с пульсом, могущественным, как землетрясение, какой я видел ее однажды в книге. Она наклонилась ко мне, и я стал вдыхать опьяняющий запах ее горячего тела.

………………………….

Харусека все еще не было. Пели церковные колокола.

Еще четверть часа я буду ждать — потом на улицу! На шумные улицы, где гуляют празднично разодетые люди, слиться с веселой жизнью богатых кварталов, смотреть на красивых женщин с кокетливыми лицами и тонкими очертаниями рук и ног.

Может быть, я случайно встречу Харусека, оправдывался я перед самим собой.

Я достал с полки старинную колоду карт для тарока, чтобы скорее прошло время.

Не наведут ли меня карты на какой-нибудь мотив для камеи?

Я искал пагада.

Его нигде не было. Куда он мог деваться?

Я еще раз перебрал карты и задумался об их тайном смысле. Особенно этот «повешенный» — что бы мог он означать?

Человек висит на веревке между небом и землей, головой вниз, руки связаны за спиной, правая нога занесена за левую так, что образуется крест над опрокинутым треугольником.

Непонятный символ.

Вот! Наконец-то! Харусек.

Или не он?

Радостный сюрприз. Это Мириам.

………………………….

— Знаете, Мириам, я только что хотел спуститься к вам и предложить вам поехать покататься. — Я был не совсем искренен, но не задумывался над этим. — Ведь вы не откажетесь? Мне сегодня так беспредельно весело, что вы, только вы, Мириам, должны увенчать мою радость.

— Кататься? — повторила она так растерянно, что я не мог не расхохотаться.

— Неужели мое предложение так необычайно?

— Нет, нет, но… — Она подыскивала подходящие слова. — Ужасно странно. Кататься!

— Нисколько не странно. Подумайте, сотни тысяч людей делают это: в сущности, всю жизнь только это и делают.

— Да, другие люди! — сказала она все еще в полном замешательстве.

Я схватил ее за обе руки.

— Радость, которую могут переживать другие люди, я хотел бы, Мириам, чтоб вам она досталась в бесконечно большей степени.

Она вдруг побледнела, и по ее неподвижно устремленному взгляду я понял, о чем она думала.

Это кольнуло меня.

— Вы не должны постоянно думать об этом, Мириам, — убеждал я ее, — об этом… чуде. Обещайте мне это из… из… дружбы.

Она почувствовала тревогу в моих словах и удивленно посмотрела на меня.

— Если бы это не так действовало на вас, я мог бы радоваться вместе с вами, но… Знаете, я очень беспокоюсь о вас, Мириам. Меня, как бы это выразить, беспокоит ваше душевное равновесие! Не поймите этого буквально, но я хотел бы, чтобы чудо никогда не случалось.

Я думал, что она будет возражать, но она только кивнула головой, погрузившись в размышления.

— Это терзает вам душу. Разве не так, Мириам? — Она вздрогнула.

— Иногда и я почти желала бы, чтобы оно не случалось.

Это прозвучало для меня надеждой.

— Когда подумаю, — сказала она медленно и мечтательно, — что придет время, когда я буду жить без всяких чудес…

— Вы ведь можете сразу разбогатеть, и вам больше не нужно будет, — необдуманно прервал я ее, но быстро остановился, увидев ужас на ее лице, — я думаю, вы можете естественным путем освободиться от своих забот, и чудеса, которые вы тогда переживете, будут духовного характера: события внутренней жизни.

Она отрицательно покачала головой и твердо сказала:

— События внутренней жизни — не чудеса. Меня всегда удивляет, что, по-видимому, есть люди, которые вообще не имеют их. С самого детства, каждый день, каждую ночь, я переживаю… — (Она прервала свою речь, и я вдруг понял, что в ней было что-то другое, о чем она мне никогда не говорила, может быть, невидимый ход событий, похожий на мой.) — Но это не важно. Если бы даже появился кто-нибудь, кто исцелял бы больных прикосновением руки, я бы не назвала этого чудом. Только когда безжизненная материя — земля — получает душу, когда разбиваются законы природы, тогда случается то именно, о чем я мечтаю с тех пор, как научилась думать. Однажды отец сказал мне: есть у Каббалы две стороны: магическая и абстрактная, никогда не совпадающие. Магическая может подчинить себе абстрактную, но это никогда не бывает. Наоборот, магическая есть дар, абстрактной же мы можем добиться хотя бы с помощью руководителя. — Она опять вернулась к основной своей теме:

— Этот дар и есть то, чего я жажду; но я равнодушна к тому, чего могу достичь, оно для меня ничтожно, как пыль. Когда подумаю, что настанет время, — я только что вам об этом сказала, — когда я буду снова жить, без всех этих чудес… — Я заметил, как судорожно сжимались ее пальцы, раскаяние и горе охватило меня… — Мне кажется, что я уже умираю от одной только такой возможности.

— Не потому ли вы и хотели бы, чтобы чудо никогда не случалось? — спросил я.

— Только отчасти. Есть еще и другая причина. Я… я… — она задумалась на секунду, — еще недостаточно созрела, чтоб пережить чудо в этой форме. В этом все дело. Как мне объяснить вам это? Возьмите простой пример: я в течение целого ряда годов вижу каждую ночь один и тот же сон, все развивающийся, — в нем кто-то, скажем, обитатель другогр мира, наставляет меня и не только показывает мне, как в зеркале, все мои постепенные изменения, насколько я далека еще от магической зрелости пережить «чудо», но и дает мне на все возникающие у меня за день вопросы такие ответы, которые я всегда могу проверить. Вы поймете меня: такое существо заменяет всякое мыслимое на земле счастье, это для меня мост, связывающий меня с потусторонним миром, — лестница Якова, по которой я могу подыматься от тьмы повседневности к свету. Он мой путеводитель и друг, и на «него», никогда не обманывавшего меня, я возлагаю все мои надежды, что я не потеряюсь на темных путях, где душа моя блуждает в безумии и мраке. И вдруг вопреки всему, что он говорил мне, в мою жизнь врывается чудо! Кому теперь верить? Неужели то, чем я непрерывно в течение долгих лет была преисполнена, было ложью? Если бы я усомнилась в этом, я бросилась бы головой в бездну. И все же чудо случилось! Я пришла бы в дикий восторг, если бы…

— Если бы?.. — прервал я ее, не дыша. Может быть, она сейчас произнесет освобождающее слово, и я смогу все открыть ей!

— …если бы я узнала, что я ошибалась, что не было чуда! Но я знаю так же точно, как то, что я тут сижу (у меня замерло сердце), что я погибла бы, если бы была сброшена с неба опять на эту землю. Думаете ли вы, что человек может перенести такую вещь?

— Попросите отца помочь вам… — сказал я, теряясь в тревоге.

— Отца? Помочь? — Она взглянула на меня с недоумением. — Там, где для меня только два пути, найдет ли он третий?.. Вы знаете, что было бы единственным спасением для меня? Если бы со мной случилось то, что с вами. Если бы я в одно мгновение могла забыть все, что позади меня: всю мою жизнь до сегодняшнего дня. Не странно ли: то, что вы считаете несчастьем, для меня было бы величайшим блаженством!

Мы оба долго молчали. Потом она вдруг схватила меня за руку и улыбнулась. Почти весело.

— Я не хочу, чтобы вы огорчались из-за меня. — (Она утешала меня… меня!) — Только что вы радовались наступающей весне, а теперь вы само огорчение. Я напрасно вам все это говорила. Выбросьте из головы и будьте веселы, как раньше. Мне так весело.

— Вам весело, Мириам? — с горечью перебил я ее.

Она уверенно ответила:

— Да! Право же! Весело! Когда я поднималась сюда к вам, мне было невероятно страшно, — я не знаю сама почему: я не могла избавиться от мысли, что вы находитесь в большой опасности. — Я насторожился. — Но вместо того, чтобы радоваться, застав вас целым и невредимым, я расстроила вас… и…

Я принял веселый вид:

— Вы можете это загладить, если поедете со мной покататься. (Я старался сказать это возможно игривее.) Я хочу попытаться, не посчастливится ли мне хоть раз выгнать у вас из головы тяжелые мысли. Говорите что хотите: ведь вы же не египетский чародей, а всего только молодая девушка, с которой весенний ветер может сыграть не одну шутку.

Она вдруг совсем развеселилась.

— Что это с вами сегодня, господин Пернат? Я еще никогда не видела вас таким. А что касается весеннего ветра, то у нас, у еврейских девушек, как известно, родители управляют этим ветром, а нам остается только повиноваться. И разумеется, мы так и делаем. Это уже у нас в крови. Только не у меня, — добавила она серьезно. — Мать моя взбунтовалась, когда ей предстояло выйти замуж за ужасного Аарона Вассертрума.

— Что? Ваша мать? За этого старьевщика?

Мириам утвердительно кивнула головой.

— Слава Богу, из этого ничего не вышло. Но для несчастного это было, конечно, убийственным ударом.

— Для несчастного, вы говорите? — вскричал я. — Этот человек — преступник.

Она задумчиво покачала головой.

— Конечно, он преступник. Но тот, кто находится в его шкуре и не делается преступником, должен быть пророком.

Я с любопытством стал расспрашивать:

— Вы знаете что-нибудь о нем? Меня это интересует по совсем особым…

— Если бы вы, господин Пернат, посмотрели, что делается у него в лавке, вы бы поняли, какова его душа. Я говорю это потому, что ребенком часто я бывала там. Почему вы смотрите с таким удивлением? Разве это так невозможно? Ко мне он всегда бывал добр и ласков. Раз как-то, помнится, он подарил мне большой блестящий камень, который понравился мне больше всех других его вещей. Моя мать сказала, что это бриллиант, и я, разумеется, должна была немедленно вернуть его обратно.

Сперва он долго отказывался взять его, потом вырвал его у меня из рук и швырнул в бешенстве. Я только потом заметила, что у него выступили слезы на глазах. Я достаточно понимала по-еврейски, чтобы разобрать его бормотание: «все проклято, чего ни коснется моя рука». Это было мое последнее посещение. Он никогда больше уже не приглашал меня. И я знаю почему: если бы я не пыталась утешить его, все бы осталось по-прежнему, но так как мне было слишком больно за него и я сказала ему это, он не хотел больше видеть меня… Вы не понимаете этого, господин Пернат? Это ведь так просто: он — одержимый, человек, который становится подозрителен, неизлечимо подозрителен, как только кто-нибудь коснется его сердца. Он считает себя еще более уродливым, чем он на самом деле, и этим объясняются все его мысли и поступки. Говорят, его жена любила его: может быть, это была больше жалость, чем любовь, но все верили этому. Единственный, кто был глубоко убежден в обратном, был он сам. Всюду ему мерещится измена и вражда.

Только для своего сына он сделал исключение. Кто может знать, почему? Может быть, потому, что он следил за ним с колыбели и переживал вместе с ним зарождение его характера и, таким образом, не оказывалось ничего, к чему могла бы придраться его подозрительность. А может быть, это лежит в еврейской крови: переносить на своих детей всю полноту любви. Может быть, здесь оказывается инстинктивная тревога нашей расы: вдруг мы умрем, не исполнив забытой нами, но смутно продолжающей жить в нас миссии.

С какой осторожностью, едва ли не с мудростью, изумительной у такого неразвитого человека, руководил он воспитанием сына. С прозорливостью психолога он старался устранять всякий повод для усиленных проявлений совести, чтобы спасти его будущую душевную жизнь от излишних мучений. Учителем он пригласил выдающегося ученого, по мнению которого животные лишены чувствительности, а всякое проявление боли является у них лишь механическим рефлексом.

Использовать каждое существо, насколько возможно, для собственного удовольствия и затем отбросить его, как выжатый лимон, — вот в чем приблизительно состоял алфавит его прозорливой воспитательной системы.

Вы поймете, господин Пернат, что деньги являлись в его системе ключом к могуществу и рычагом первостепенной важности. Сам он заботливо скрывал свое богатство, скрывая во мраке границы своего влияния. И вот он изыскал средство воспитать такую же черту в своем сыне. Он позаботился при этом смягчить для него горечь нищенской жизни. Он опьянил его инфернальной ложью о «красоте», разоблачал перед ним внешнюю и внутреннюю стороны эстетики, учил его благоухать полевой лилией, а внутренне быть хищным коршуном.

Разумеется, эта «красота» вряд ли была его собственным изобретением, — вероятно, это было исправленное издание совета, исходившего от какого-нибудь более образованного человека.

То, что впоследствии сын отрекался от него, где и когда только мог, не обижало его. Напротив, он считал это его долгом, потому что любовь его была бескорыстна. Как я однажды выразилась о моем отце: такая любовь переживает смерть.

Мириам на минуту смолкла; и я видел по ней, что она продолжает размышлять в том же направлении. Я это понял по изменившемуся звуку ее голоса. Она сказала:

— Странные плоды вырастают на древе иудейства.

— Скажите, Мириам, — спросил я, — вы никогда не слыхали, что у Вассертрума в лавке стоит восковая фигура? Я уже не помню, кто рассказывал мне об этом… может быть, это даже приснилось мне…

— Нет, нет, это совершенно верно, господин Пернат: восковая фигура в натуральную величину стоит у него в углу, в котором он спит на соломенном мешке, среди своей рухляди. Он много лет тому назад взял ее в покрытие долга у одного содержателя балагана только потому, что она была похожа на одну девушку-христианку, которую он, по-видимому, когда-то любил.

«Мать Харусека!» — мелькнуло у меня.

— Вы не знаете, как ее звали, Мириам?

Мириам отрицательно покачала головой:

— Если хотите, я могла бы узнать.

— Ах нет, Мириам, это мне совершенно безразлично. — По ее блестящим глазам я видел, что она говорит с увлечением. «Надо, чтобы она не опомнилась», — подумал я. — Меня гораздо больше интересует то, о чем вы упомянули вскользь только что. Я разумею «весенний ветер». Ваш отец ведь не предпишет вам, за кого именно вы должны выйти замуж?

Она весело рассмеялась:

— Мой отец? О чем вы думаете!

— Ну, это большое счастье для меня.

— Почему? — наивно спросила она.

— Потому что в таком случае я имею некоторые шансы.

Это была шутка, она иначе и не поняла этого, но все же быстро вскочила и подошла к окну, чтобы скрыть от меня, как она покраснела.

Я помог ей выйти из этого затруднения.

— Я, как старый друг, прошу вас об одном: вы должны посвятить меня в такое дело, если дойдете до него. Или вообще вы не думаете выйти замуж?

— Нет! Нет! Нет! — Она так решительно запротестовала, что я невольно улыбнулся. — Когда-нибудь я ведь должна выйти замуж.

— Естественно. Само собой разумеется! — сказал я.

Она стала нервничать, как подросток.

— Неужели вы не можете хоть одну минуту быть серьезным, господин Пернат? — Я послушно сделал глубокомысленное лицо. Она присела снова.

— Вот что: если я говорю, что когда-нибудь выйду замуж, то это значит, что, не обдумывая пока никаких подробностей, я проявлю совершенное незнание жизни, если допущу, что явилась на свет, чтобы остаться бездетной.

Впервые заметил я женственность в ее чертах.

— Это тоже из области моих снов, — тихо продолжала она. — Как конечную цель, я представляю себе слияние двух существ в одно — в то, что… вы слыхали о древнеегипетском культе Озириса… в то, символом чего является Гермафродит.

Я слушал напряженно.

— Гермафродит?

— То есть магическое соединение мужского и женского человеческого элемента в полубоге. Как конечная цель! Нет, не конечная цель, а начало нового пути, который вечен, не имеет конца.

— И вы надеетесь найти того, кого вы ищете? — взволнованно спросил я. — Не может разве быть, что он живет в какой-нибудь далекой стране или совершенно не существует на земле?

— Этого я не знаю, — просто сказала она. — Я могу только ждать. Если он отделен от меня временем и пространством, чего я не думаю, чем бы я тогда была связана с гетто? Или, может быть, я отделена от него бездной взаимного неузнавания… и я не найду его, и тогда, значит, вся моя жизнь не имела никакой цели и была бессмысленной игрой какого-то глупого демона… Но я вас очень прошу, не будем больше говорить об этом, — взмолилась она, — стоит только высказать мысль, как она приобретает уже отвратительный привкус земного, а я не хотела бы…

Она внезапно остановилась.

— Чего вы не хотели бы, Мириам?

Она подняла руку. Быстро встала и сказала:

— К вам идут, господин Пернат!

Шелковое платье зашелестело у двери.

Громкий стук в дверь, и…

Ангелина!

Мириам хотела уйти, но я удержал ее.

— Позвольте представить: дочь моего лучшего друга… графиня…

— Невозможно проехать. Всюду испорчена мостовая. Когда же вы поселитесь в достойном вас месте, майстер Пернат? На улице тает снег, небо сияет так, что грудь разрывается, а вы заперлись в каменной норе, как старая жаба… да, кстати, знаете, я вчера была у моего ювелира, и он сказал мне, что вы величайший из современных художников по части камей, а может быть, и величайший из всех когда-либо живших резчиков. — Слова Ангелины лились водопадом, и я был очарован. Я смотрел в ее сияющие голубые глаза, на маленькие ножки в крохотных лакированных туфлях, смотрел на капризное лицо, выглядывавшее из груды меха, на розовые кончики ушей.

Она едва успевала перевести дух.

— На углу стоит мой экипаж. Я боялась, что уже не застану вас дома. Вы, вероятно, еще не обедали? Мы сперва поедем — да, куда мы сперва поедем? Мы сперва поедем… подождите… да: пожалуй, в парк или вообще куда-нибудь на свободу, где по-настоящему чувствуешь прорастание весенних почек. Идемте же, идемте, берите шляпу, потом мы закусим у меня… вечером поболтаем. Берите же шляпу. Чего вы ждете? Там в экипаже теплый мягкий плед: мы закутаемся до ушей и так прижмемся друг к другу, что нам станет жарко.

Что я мог сказать?

— Вот только что мы собирались ехать с дочерью моего друга…

Но прежде чем я успел это выговорить, Мириам быстро попрощалась с Ангелиной.

Я проводил ее за дверь, хотя она ласково протестовала.

— Послушайте, Мириам, я не могу здесь вам на лестнице сказать, как привязан к вам… насколько охотнее я бы с вами…

— Не заставляйте даму ждать, — торопила она, — до свидания, господин Пернат! Веселитесь!

Она сказала это очень сердечно, ласково и непринужденно, но я видел, что глаза ее перестали блестеть. Она спускалась по лестнице, и боль сжимала мне горло. Мне казалось, что я потерял целый мир.

………………………….

………………………….

Как в чаду, сидел я рядом с Ангелиной. Мы быстро мчались по многолюдным улицам.

Жизнь кипела кругом меня, так что, полуоглушенный, я мог различать только блики света в проплывавшей мимо меня картине: сверкающие камни в серьгах и в цепочках от муфт, блестящие цилиндры, белые перчатки дам, пудель с розовым ошейником, который с лаем гнался за нашим колесом, вспененные лошади, мчавшиеся нам навстречу в серебряной упряжи, витрина, в которой светились нити жемчугов и переливающиеся огнями камни, блеск шелка на стройных талиях девушек.

Опьянявшая меня близость горячего тела Ангелины чувствовалась еще резче от порывов дувшего на нас ветра.

Постовые на перекрестках почтительно отскакивали в сторону, когда мы мчались мимо них.

Потом мы ехали тихим шагом по набережной, усеянной множеством экипажей, мимо обвалившегося каменного моста, мимо толпы зевак, глазевших на всю эту картину.

Я почти не смотрел по сторонам. Малейшее слово из уст Ангелины, ее ресницы, быстрая игра ее губ — все было мне бесконечно дороже, чем наблюдать, как каменные обломки подставляют свои плечи громоздящимся на них ледяным глыбам…

Мы ехали парком. Утоптанная упругая земля. Затем шелест травы под копытами лошадей, влажный воздух, обнаженные исполинские деревья с бесчисленными вороньими гнездами, безжизненная зелень луга с белеющими островками снега — все проносилось передо мной как во сне.

Только несколькими короткими словами, почти равнодушно, Ангелина упомянула о докторе Савиоли.

— Теперь, когда опасность миновала, — сказала она с восхитительной детской непосредственностью, — и я знаю, что он поправляется, мне кажется ужасно скучным все, что я пережила. Мне хочется снова радоваться, закрыть глаза и погрузиться в сверкающий поток жизни. Я думаю, все женщины таковы. Они только не сознаются в этом. Или они так глупы, что сами этого не знают. Не так ли? — Она не слушала моих ответов. — Впрочем, женщины вообще нисколько меня не интересуют. Вы только не думайте, что я хочу вам польстить, но, право, простая близость симпатичного мужчины мне бесконечно приятнее, чем самая интересная беседа с образованной женщиной. Ведь это, в конце концов, пустяки, о чем бы они ни болтали… В лучшем случае о нарядах, ну и… А моды часто не меняются. Не правда ли, я легкомысленная? — спросила она вдруг так кокетливо, что я, очарованный, должен был сделать над собой усилие, чтобы не схватить ее голову и не поцеловать ее в шею… — Скажите же, что я легкомысленна!

Она еще ближе придвинулась ко мне и крепко прижалась.

Мы выехали из аллеи. Экипаж проносился мимо рощ с одетыми соломой декоративными кустами, похожими на какие-то чудовища с обрубленными руками и головами.

На скамейках, в солнечном свете, сидели люди, смотрели нам вслед и перешептывались.

Мы некоторое время молчали, отдаваясь течению мыслей. Как непохожа была сейчас Ангелина на ту, какой я до сих пор представлял ее себе! Как будто только теперь она стала существовать для меня!

Неужели это та самая женщина, которую я тогда утешал в соборе?

Я не мог отвести глаз от ее полуоткрытого рта.

Она все еще не произнесла ни единого слова. Казалось, что она мысленно погружена в созерцание какой-то картины.

Экипаж ехал по сырому лугу.

Веяло ароматом пробуждающейся земли.

— …Знаете ли, сударыня?..

— Зовите меня просто Ангелина, — тихо сказала она.

— Знаете, Ангелина… что… сегодня я грезил вами всю ночь, — с усилием произнес я.

Она сделала быстрое, едва уловимое движение, как бы желая вырвать свою руку из моей, и значительно посмотрела на меня.

— Странно! А я вами! Как раз сейчас я о том же… подумала.

Разговор снова оборвался. Мы оба почувствовали, что нам снился один и тот же сон.

Я чувствовал это по биению ее пульса. Ее рука едва заметно дрожала у меня на груди. Она судорожно отвернулась и смотрела в сторону…

Я медленно привлек ее руку к моим губам, снял белую надушенную перчатку, почувствовал ее горячее дыхание и, обезумев от любви, впился губами в ее ладонь.

………………………….

………………………….

…Спустя несколько часов я, как пьяный, сходил в вечернем тумане по направлению к городу. Я шел по улицам наугад и незаметно для себя стал кружить на месте.

Потом я остановился над рекой, оперся о железную решетку и смотрел на бушующие волны.

Я все еще чувствовал руку Ангелины у себя на шее, смотрел на каменные контуры фонтана, у которого мы уже когда-то распрощались, много лет тому назад. Над фонтанами склонялись тогда поблекшие листья, и она гуляла со мною, как только что, прислонив голову к моему плечу, молча, по прохладному, туманному парку ее замка.

Я сел на скамейку, низко надвинул шляпу и стал мечтать.

Вода журчала у плотины, и ее шум поглощал последние замирающие звуки сонного города.

Время от времени я плотнее закутывался в пальто и смотрел на реку. Она погружалась в тень, катилась черно-серым потоком в туманах наступающей ночи. Пена у плотины яркой белой полоской перебегала к противоположному берегу.

Меня ужасала мысль, что я должен вернуться в мою унылую квартиру.

Ликование одного короткого дня сделало меня навсегда чужим в моем собственном доме.

Несколько недель, может быть, только дней, и счастье пройдет… и ничего от него не останется, кроме горестно-прекрасного воспоминания.

А тогда?

Тогда я останусь бесприютным и здесь и там, и по эту и по ту сторону реки.

Я встал, хотелось бросить сквозь решетку парка еще один взгляд на замок, за окном которого она спала, потом уже идти в мрачное гетто. Я пошел по тому направлению, откуда пришел, ощупью пробираясь в густом тумане вдоль домов, через спящие площади. Черные монументы вставали грозно, за ними одинокие сторожевые будки, очертания барочных фасадов. Тусклый свет фонаря вырастал в огромное фантастическое бледно-радужное кольцо из окружавшего тумана, переходил в желтоватый, пронзительный взгляд какого-то глаза и рассеивался в воздухе сзади меня.

Я нащупал под ногами широкие каменные плиты, посыпанные песком. Где я очутился? Какое-то ущелье, круто подымавшееся вверх?

Гладкая каменная стена сада справа и слева? Через нее перевешиваются голые ветви деревьев. Они спускались с неба: ствол был скрыт за пеленой тумана.

Несколько сухих тонких сучков с треском обломились — их задела моя шляпа — и упали вниз, в серо-туманную бездну, скрывавшую мои ноги.

Потом светящаяся точка: одинокий огонек вдали… где-то… загадочно… между небом и землей…

Я, очевидно, заблудился. Это мог быть только «старый подъем к замку», возле садов Фюрстенберга…

Затем длинная полоса глинистой земли. Мощеная дорога.

Огромная тень выросла предо мной, голова в черном суровом остроконечном колпаке — Далиборка{145} — Башня Голода, где некогда томились люди, в то время как внизу, в Оленьем рву, короли забавлялись охотой. Тесный переулок с амбразурами, извилистый проход, такой узкий, что едва пройдешь… и вот я уже перед рядом домиков, величиною не выше моего роста.

Стоило только поднять руку, и я доставал до крыши.

Я попал на улицу Алхимиков{146}, где в средние века они добывали Философский камень и оплодотворяли лунный свет.

Дороги отсюда не было никакой, кроме той, по которой я пришел.

Но я уже не мог найти отверстия в стене, через которое я попал сюда… я наткнулся на ограду…

«Ничего не поделаешь: надо разбудить кого-нибудь и узнать дорогу, — сказал я себе. — Странно, что улица кончается домом, который больше других и, по-видимому, обитаем. Я не могу припомнить, чтобы я видел его раньше».

Очевидно, он выштукатурен снаружи, поэтому он так четко выделяется из тумана.

Я иду вдоль забора по узкой тропинке, прижимаюсь лицом к окну: темно. Я стучу в окно… Там появляется дряхлый старик с горящей свечой в руке, старческими, неуверенными шагами идет он от двери к середине комнаты, останавливается, медленно оборачивается к покрытым пылью ретортам и колбам алхимиков, задумчиво смотрит на гигантскую паутину в углу и направляет взгляд прямо на меня.

Тень от его скул падает на глазные впадины, и кажется, что они пусты, как у мумии.

Очевидно, он не замечает меня.

Я стучу в окно.

Он не слышит. Беззвучно, как лунатик, выходит он из комнаты.

Я жду напрасно.

Стучу в ворота: никто не открывает…

………………………….

Мне ничего не оставалось, как искать выход до тех пор, пока я не найду его.

………………………….

«Не лучше ли всего пойти куда-нибудь, где есть люди, — раздумывал я. — К моим друзьям: Цваку, Прокопу и Фрисландеру, в кабачок, где они, без сомнения, сидят еще. Чтоб хоть на несколько часов заглушить в себе жгучую тоску по поцелуям Ангелины». Я быстро направился туда.

………………………….

Точно трилистник из покойников, торчали они у старого изъеденного червями стола — все три с белыми тонкими глиняными трубками в зубах, наполняя комнату дымом.

Не без труда можно было различить черты их лиц, так поглощали темно-коричневые стены скупой свет старомодной висячей лампы.

В углу — сухая, как щепка, молчаливая, невзрачная кельнерша, с ее вечным вязальным крючком, с бесцветным взглядом и желтым утиным носом.

На закрытой двери висели матово-розовые портьеры, так что голоса из соседней комнаты звучали тихим жужжанием пчелиного роя.

Фрисландер в своей конусообразной шляпе с прямыми полями, с его усами, со свинцовым цветом лица и рубцом под глазом казался утонувшим голландцем забытых веков.

Иосуа Прокоп, засунув вилку в свою длинную шевелюру музыканта, не переставал барабанить чудовищно длинными костлявыми пальцами и с недоумением следил за тем, как Цвак старался надеть красное платье марионетки на пузатую бутылку арака.

— Это Бабинский, — пояснил мне Фрисландер необычайно серьезно. — Вы не знаете, кто такой Бабинский? Цвак, расскажите Пернату, кто такой этот Бабинский.

— Бабинский, — тотчас же начал Цвак, не отрываясь ни на мгновение от своей работы, — был когда-то знаменитым в Праге разбойником. Много лет занимался он своим позорным ремеслом, и никто не замечал этого. Но мало-помалу стало бросаться в глаза, что в лучших семьях то тот, то другой родственник не появлялся к столу и вдруг исчезал.

Сперва, правда, об этом говорили мало, происходившее имело свою хорошую сторону: можно было меньше расходовать на питание; однако нельзя было упустить из виду, что репутация общества страдает и что каждый может оказаться предметом сплетни или пересуда.

Особенно когда дело шло о бесследном исчезновении взрослых девиц.

Сверх того, и самоуважение требовало известной заботы о внешнем облике семейного уклада.

Все чаще и чаще стали появляться в газетах объявления: «Вернись обратно, все простим» — обстоятельство, которого Бабинский, легкомысленный, как все преступники, не учел, — и стали привлекать общее внимание.

В милой деревушке Кртш, около Праги, идиллически настроенный Бабинский создал себе неустанным трудом маленькое, но уютное жилище. Домик, сиявший чистотой, и возле него садик с кустами герани.

Так как доходы не позволяли ему расшириться, он счел необходимым, для того чтобы иметь возможность незаметно хоронить свои жертвы, отказаться от цветочного партера, как он его ни любил, и заменить его простой, заросшей травой, подходящей могильной насыпью, которую можно было бы без труда удлинять, в зависимости от обстоятельств или от времени года.

На этом холме каждый вечер, после дневных трудов и забот, сиживал Бабинский в лучах заходящего солнца и насвистывал на флейте меланхолические песенки…

— Стоп! — хриплым голосом прервал Иосуа Прокоп, вытащил из кармана ключ, приставил его к губам, как флейту, и запел:

— Цимцерлим… цамбусля… дэ.

— Вы так хорошо знаете мелодию, разве вы там были? — удивленно спросил Фрисландер.

Прокоп злобно взглянул на него.

— Нет, Бабинский жил слишком давно. Но то, что он играл, я, как композитор, знаю отлично. Вы в этом ничего не понимаете: вы не музыкант… Цимцерлим… цамбусля… бусля… дэ.

Цвак с увлечением слушал, пока Прокоп не спрятал своего ключа, затем продолжал:

— Непрерывное увеличение холма возбудило у соседей подозрение, и одному полицейскому из предместья Жижково, который случайно видел издали, как Бабинский душил одну старую даму из высших кругов общества, принадлежит заслуга прекращения злостной деятельности этого чудовища.

Бабинский был арестован в своем убежище.

Суд, принимая во внимание как смягчающее вину обстоятельство его славу, приговорил его к смертной казни через повешение. Он вместе с тем поручил фирме бр. Лай-нен доставить необходимые принадлежности для казни, поскольку такие материалы соответствовали товарам фирмы. Эти вещи должны были быть вручены правительственному чиновнику за умеренную цену с выдачей квитанции.

Случилось, однако, так, что веревка оборвалась и Бабинскому казнь была заменена пожизненным заключением.

Двадцать лет просидел убийца в стенах Св. Панкратия и за все это время не обмолвился ни одним словом упрека — еще и до сих пор в том заведении не нахвалятся его образцовым поведением. В торжественные дни рождения нашего повелителя ему разрешалось даже играть на флейте.

Прокоп снова полез за ключом, но Цвак остановил его.

По всеобщей амнистии Бабинский был освобожден от дальнейшего отбывания наказания и получил место швейцара в монастыре «Милосердных сестер».

Легкие садовые работы, которые ему приходилось исполнять, не слишком обременяли его благодаря приобретенной ранее сноровке в обращении с лопатой. Таким образом, у него оставалось достаточно досуга для просвещения своего разума и сердца путем чтения осмотрительно выбираемых книг.

Последствия этого были в высшей степени отрадны.

Когда в субботу вечером настоятельница отпускала его в трактир развлечься, он каждый раз возвращался затем домой к наступлению ночи. Он говорил, что общий упадок нравственности печалит его, что громадное число всякого рода темных личностей делает улицы небезопасными, так что мирному обывателю разумнее всего возвращаться домой пораньше.

Среди выделывателей восковых фигур возник в это время скверный обычай продавать маленькие изображения, обвешанные красной материей и представлявшие разбойника Бабинского.

В каждой потерпевшей семье оказывалась такая статуэтка.

Статуэтки обычно стояли в витринах магазинов, и Бабинского ничто так не раздражало, как если ему случалось увидеть такую фигурку.

«В высшей степени недостойно и свидетельствует о грубости сердца постоянно напоминать человеку о грехах его юности, — говорил обычно в таких случаях Бабинский. — И можно только скорбеть о том, что власти не принимают никаких мер против такого открытого безобразия».

Даже на смертном одре он продолжал говорить в таком же смысле.

И не напрасно: вскоре после этого власти воспретили торговлю вызывавшими раздражение статуэтками Бабинского…

…Цвак отхлебнул большой глоток грога из своего стакана, и все трое дьявольски перемигнулись; потом он осторожно повернул голову к бесцветно-серой кельнерше, и я заметил, как она отерла слезу.

………………………….

— А вам больше нечего прибавить, кроме… понятно… того, что вы из благодарности за испытанное вами наслаждение заплатите по нашему счету, досточтимый коллега резчик камей? — спросил меня Фрисландер после долгой глубокомысленной паузы.

Я рассказал им о своем блуждании в тумане. Когда я дошел до описания увиденного мною белого дома, все трое, живо заинтересовавшись, вынули трубки изо рта, а когда я закончил, Прокоп, ударив по столу, воскликнул:

— Да ведь это просто!.. Все существующие легенды этот Пернат переживает собственной персоной! Кстати, тогдашний Голем… вы знаете: дело выяснилось.

— Как выяснилось? — спросил я.

— Вы знаете помешанного еврейского нищего Гашиле? Нет? Так вот этот Гашиле оказался Големом.

— Нищий… Големом?

— Да, да, Гашиле был Големом. Сегодня днем это привидение в самом благодушном настроении гуляло на солнышке в своем знаменитом костюме XVII века по Саль-нитергассе, и тут его поймал арканом один собачник.

— Что такое? Я не понимаю ни слова! — вскричал я.

— Я ведь говорю вам: это был Гашиле. Он, как говорят, недавно нашел этот костюм за какими-то воротами. Но вернемся к белому домику: это в высшей степени интересно. Существует старинная легенда о том, что там наверху, на улице Алхимиков, стоит дом, видный только в тумане, да и то только счастливцам. Он называется «Дом у последнего фонаря»{147}. Тот, кто днем бывает там, видит только большой серый камень, за ним — крутой обрыв и глубокий олений ров, и вы должны считать счастьем, Пернат, что не сделали шага дальше: вы бы безусловно скатились туда и переломали себе все кости.

Под камнем, говорят, лежит огромный клад. Камень этот будто бы положен орденом «азиатских братьев»{148} в качестве фундамента для дома. В этом доме в конце времен должен поселиться человек… лучше сказать, Гермафродит… Создание из мужчины и женщины. У него в гербе будет изображение зайца… Между прочим, заяц был символом Осириса{149}, и отсюда-то и происходит наш обычный пасхальный заяц.

До того времени, пока не настанет этот срок, значится в легенде, это место охраняется Мафусаилом, дабы Сатана не совокупился с камнем[28] и не родил от него сына, так называемого Армилоса{150}. Вы еще об этом Армилосе не слышали… Известно даже, какой у него будет вид (то есть об этом знают старые раввины), когда он появится на свет: у него будут золотые волосы, собранные сзади в косичку, два затылка, серповидные глаза и длинные, до ступней, руки.

— Этого уродца стоит нарисовать, — пробормотал Фрисландер и стал искать карандаш.

— Итак, Пернат, — закончил Прокоп, — когда вас постигнет счастье стать Гермафродитом и en passant найти скрытый клад, не забывайте, что я всегда был вашим лучшим другом!

Мне было не до шуток, и душа у меня заныла.

Цвак заметил это по мне, хотя и не понял причины; он пришел мне на помощь.

— Во всяком случае, в высшей степени странно, почти страшно, что Пернату видение явилось именно в том месте, которое связано со старинной легендой. Это путы, из которых человек, по-видимому, не может освободиться, пока душа его имеет способность видеть предметы, недоступные осязанию. Ничего не поделаешь: сверхчувственное — все же самое прелестное в мире! Как вы думаете?

Фрисландер и Прокоп приняли серьезный вид, и никто из нас не счел нужным ответить.

— Как вы думаете, Эвлалия? — повторил Цвак свой вопрос, обернувшись назад.

Старая кельнерша почесалась вязальной иглой, вздохнула, покраснела и сказала:

— Ах, убирайтесь. Вы — проказник!

………………………….

— Сегодня весь день мне было не по себе, — начал Фрисландер, как только улегся взрыв смеха, — ни одна черточка мне сегодня не удалась, я думал все время о Розине, как она танцевала тогда во фраке.

— А она снова нашлась? — спросил я.

— Еще как нашлась! Полиция нравов предложила ей длительный ангажемент. Может быть, она тогда — у Лойзичек — приглянулась комиссару. Во всяком случае, она теперь лихорадочно работает и заметно увеличивает приток чужестранцев в еврейский квартал. Она сделалась чертовски ловким человеком за короткое время.

— Подумайте только, что женщина делает из мужчины, если он влюбился в нее, — просто удивительно, — заметил Цвак. — Чтобы достать денег и иметь возможность бывать у нее, бедный мальчик Яромир сразу стал художником. Он ходит по кабакам и вырезает силуэты посетителей, которые позволяют делать с себя портреты.

Прокоп, не расслышавший последних слов, чмокнул губами:

— Правда? Она стала такой красавицей, эта Розина! Вы еще не сорвали у нее поцелуя, Фрисландер?

Кельнерша вскочила и, возмущенная, вышла из комнаты.

— Этот стреляный воробей! Этой еще не хватало припадков добродетели! Фи! — досадливо пробормотал Прокоп.

— Ну что же! Она ушла на непозволительно фривольном месте. А кстати и чулок был готов, — примирительно заметил Цвак.

………………………….

Хозяин принес еще грога, и беседа постепенно приняла очень фривольный характер. Она мутила мне кровь, и без того лихорадочно кипевшую.

Я противился таким впечатлениям, но чем больше я сосредоточивался и думал об Ангелине, тем навязчивее лезло все это мне в уши.

Я неожиданно встал и распрощался.

Туман становился прозрачнее, проникал в меня своим холодом, но все еще оставался настолько густым, что я не мог разобрать названий улиц и отошел несколько в сторону от моего пути.

Я попал на другую улицу и хотел уже повернуть, как услышал, что меня окликают:

— Господин Пернат! Господин Пернат!

Я оглянулся кругом, посмотрел вверх.

Никого!

Открытые ворота, над ними мелькнул маленький красный фонарь, и светлая фигура, как показалось мне, мелькнула в глубине.

И снова:

— Господин Пернат! Господин Пернат!

Шепотом.

С удивлением вошел я в ворота — теплые женские руки охватили мою шею, а в полоске света от медленно открывавшейся двери я узнал Розину, пламенно прижимавшуюся ко мне.

XV. Хитрость

Серый тяжелый день.

До позднего утра я спал мертвым сном без сновидений.

Моя старая служанка отлучилась от меня или, может быть, забыла затопить.

В печке лежал холодный пепел.

На мебели пыль. Пол не выметен.

Я зябко прогуливался взад и вперед по комнате.

Отвратительный запах выдыхаемого спирта наполнял комнату. Пальто и костюм пропахли табаком.

Я открыл окно, но тотчас же захлопнул: холодный грязный воздух улицы был невыносим.

Воробьи с промокшими крыльями неподвижно торчали на крышах.

Куда ни глянешь — беспросветная тоска. Все во мне было разорвано, растоптано.

Каким потертым казалось мне сиденье на кресле! Конский волос так и торчал из-под краев.

Надо будет послать за обойщиком… Или уж так все оставить… вести нищенскую жизнь, пока все не разлезется в лохмотья.

А там — что за безвкусица эти нелепые обрывки материи на окнах!

Почему я не скрутил из них веревки и не повесился на ней?!

Тогда бы я, по крайней мере, не видел больше этой мерзости и вся серая терзающая тоска исчезла бы раз и навсегда.

Да! Это самое разумное! Положить конец всему.

Сегодня же.

Сейчас же, с утра. До обеда. Какая гадость! Что за отвратительная перспектива убить себя с полным желудком! Лежать в мокрой земле с животом, наполненным непереваренной, разлагающейся пищей!

Ах, если бы никогда не всходило больше солнце и не роняло бы в сердца своей жизнерадостной лжи!

Нет! Я не позволю больше себя дурачить, не хочу больше быть мячом в руках неуклюжей бессмысленной судьбы, то подбрасывающей меня вверх, то кидающей в лужу только для того, чтобы доказать непрочность всего земного — то, что я давно знаю, что знает каждый ребенок, знает каждая уличная собака.

Бедная, бедная Мириам! Если бы хоть ей помочь!

Значит, надо решиться, серьезно и бесповоротно решиться, прежде чем инстинкт жизни снова проснется во мне и станет рисовать новые призрачные образы.

К чему послужили все эти вести из мира Нетленного?

Ни к чему, решительно ни к чему.

Только к тому разве, чтобы я закружился в своем вихре и ощутил жизнь как невыносимую муку.

Оставалось только одно.

Я мысленно подсчитал, сколько денег лежало у меня в банке. Да, именно так. Только это одно при всей своей ничтожности могло иметь еще какую-нибудь ценность в моей ничтожной жизни!

Все, что я имел — несколько драгоценных камней в шкатулке, — все это связать и отослать Мириам. Это обеспечит ее, по крайней мере, на несколько лет. А Гиллелю послать письмо и объяснить, как было дело с «чудом».

Он один поможет ей.

Да, он найдет выход.

Я разыскал камни, собрал их, посмотрел на часы: если я сейчас пойду в банк — через час все может быть готово.

И затем еще купить букет красных роз для Ангелины!.. Я весь был охвачен болью и невыносимой тоской… Только бы один день пожить! Один-единственный день!

А затем что же? Опять это удушающее отчаяние?

Нет! Ни минуты больше. Меня ободряла мысль, что я справился со своим колебанием.

Я оглянулся вокруг. Что еще оставалось сделать?

Вот напильник. Я положил его в карман — решил бросить его где-нибудь на улице. Такой план был у меня и раньше.

Я ненавидел этот напильник. Ведь из-за него я чуть не сделался убийцей.

………………………….

Кто это опять собирается мне помешать?

Это был старьевщик.

— Одну минутку, господин Пернат, — заговорил он умоляющим голосом, когда я намекнул, что у меня нет времени. — Одну маленькую минуточку. Только два слова.

По лицу его бежали струйки пота, он весь дрожал от возбуждения.

— Можно с вами здесь говорить с глазу на глаз, господин Пернат? Я не хочу, чтобы этот — этот Гиллель опять пришел. Заприте дверь или пойдемте в ту комнату. — Резким движением он потащил меня за собой.

Затем, робко оглянувшись, он хрипло прошептал:

— Знаете, я передумал… все это. Так лучше. Ничего не выйдет. Хорошо. Прошло так прошло.

Я старался читать в его глазах.

Он выдержал мой взгляд, но это стоило ему таких усилий, что он судорожно схватился рукою за спинку кресла.

— Это радует меня, господин Вассертрум, — как можно дружелюбнее сказал я, — жизнь и так слишком печальна, зачем еще отравлять ее ненавистью.

— Правильно, как будто вы читаете по печатной книге, — облегченно промычал он, полез в карман и снова вытащил золотые часы с выпуклой крышкой. — И чтобы вы поняли, что я это говорю серьезно, вы должны взять у меня эту безделушку. В подарок.

— Что вам пришло в голову, — запротестовал я. — Не думаете же вы… — Я вспомнил то, что Мириам говорила о нем, и протянул руку, чтобы не обидеть его.

Он не заметил этого, вдруг побледнел, как стена, насторожился и прошипел:

— Вот, вот. Я знал. Опять этот Гиллель! Стучат!

Я прислушался и вышел в первую комнату, для его успокоения полузакрыв за собой дверь.

На этот раз был не Гиллель. Вошел Харусек, приложил палец к губам, чтобы дать понять, что он знает, кто здесь, и сейчас же, не дав мне опомниться, обрушился на меня целым потоком слов.

— О, досточтимый и дражайший майстер Пернат, как найти мне слова, чтобы выразить мою радость по поводу того, что я застал вас дома и совершенно одного… — Он говорил по-актерски, и его напыщенная ненатуральная речь так не гармонировала с его перекосившимся лицом, что мне стало жутко.

— Никогда, маэстро, никогда я не осмелился бы зайти к вам в моих лохмотьях, в которых вы, наверное, не раз видали меня на улице — что я говорю: видали! неоднократно вы милостиво протягивали мне руку.

И если я сегодня могу предстать перед вами в белом воротничке и в чистом костюме — вы знаете, кому я обязан этим? Одному из благороднейших и, увы, самых непонятных людей нашего города. Я не могу спокойно думать о нем.

Сам обладая весьма скромным состоянием, он щедрой рукой помогает бедным и нуждающимся. Когда я вижу его печально стоящим у своего лотка, из самой глубины души встает во мне желание подойти к нему и без слов пожать ему руку.

Несколько дней тому назад он подозвал меня к себе, когда я проходил мимо, подарил мне денег и дал мне возможность купить в рассрочку костюм.

И знаете, майстер Пернат, кто оказался моим благодетелем?

Я говорю это с гордостью, потому что и до того я был единственным человеком, который прозревал, какое золотое сердце бьется в его груди.

Это был — господин Аарон Вассертрум!

…Нетрудно было понять, что Харусек ломает комедию перед старьевщиком, который все это слышал, но вместе с тем для меня было неясно, для чего все это происходит; лесть была слишком груба и не могла обмануть недоверчивого Вассертрума. По моему недоумевающему виду Харусек угадал, о чем я думаю, с усмешкой мотнул головой, и все дальнейшие его слова должны были мне подтвердить, как хорошо он знает Вассертрума и как нужно перед ним говорить.

— Да! да! Господин Аарон Вассертрум! У меня сердце сжимается при мысли, что я не могу ему самому сказать, как бесконечно ему обязан. Заклинаю вас, майстер, не выдайте меня, не говорите ему, что я здесь был и все вам рассказал… Я знаю, как ожесточила его человеческая алчность и какое глубокое, неизлечимое и — увы — справедливое недоверие она поселила в его груди.

Я психиатр, но и мое непосредственное чувство говорит мне, что так лучше: господин Вассертрум не узнает никогда из моих уст, как высоко я ценю его. Сказать это значило бы поселить сомнение в его несчастном сердце, а этого я не хочу. Пусть он лучше считает меня неблагодарным.

Майстер Пернат! Я сам несчастен и с детских лет знаю, что значит быть в мире одиноким и покинутым! Я даже не знаю имени моего отца. Своей матери я никогда в лицо не видал. Она, очевидно, умерла молодой, — голос Харусека звучал необычайно таинственно и проникновенно, — и была, я уверен, из тех глубоких и скрытных натур, которые никогда не могут высказать всей беспредельности своей любви, из натур, к которым принадлежит и Аарон Вассертрум.

У меня есть вырванная страница из дневника моей матери — я всегда ношу ее при себе на груди, — и в ней сказано, что, несмотря на уродство отца, она любила его так, как еще никакая другая женщина на земле.

Но об этом, кажется, она никогда не говорила ему, по такой же приблизительно причине, по какой я, например, не могу сказать Вассертруму — хоть разорвись у меня сердце — о всей глубине моей благодарности.

Но еще об одном можно догадаться по этой страничке, насколько я могу догадаться, — строчки неразборчивы от слез: мой отец — да сотрется память о нем на земле и на небе — жестоко поступил с моей матерью.

Харусек вдруг упал на колени, так стремительно, что пол задрожал, и закричал таким исступленным голосом, что я не знал, все еще продолжает он комедию или сошел с ума:

— О Ты, Всемогущий, чьего имени человек не дерзает произнести, вот на коленях я пред Тобой: проклят, проклят, проклят да будет мой отец во веки веков!

Он едва произнес последние слова и в течение секунды прислушивался с широко раскрытыми глазами.

Затем у него появилась мефистофельская улыбка. Мне тоже послышалось, что Вассертрум, рядом с нами, тихо простонал.

— Простите, маэстро, — продолжал Харусек, выдержав паузу, притворно задыхаясь. — Простите, что я увлекся, но я с утра до ночи молюсь о том, чтобы Всевышний даровал моему отцу, кто бы он ни был, самый горький конец, какой только можно представить себе.

Мне хотелось возразить, но Харусек быстро перебил меня.

— Теперь, майстер Пернат, я перехожу к моей просьбе. Господин Вассертрум оказывал поддержку одному человеку, которого он чрезмерно любил — это был, по-видимому, его племянник. Говорят даже, что это был его сын, но я не допускаю этого, потому что в таком случае у него была бы та же фамилия, а его звали Вассори, доктор Теодор Вассори.

Слезы навертываются у меня на глазах, когда вспоминаю о нем. Я был предан ему всей душой, как если бы меня соединяли с ним неразрывные узы любви и родства.

Харусек всхлипнул, как будто не мог от волнения продолжать дальше.

— Ах, и этот благороднейший человек должен был расстаться с жизнью! Увы! увы!

Что довело его до этого — я так и не узнал, — но он сам покончил с собой. Я был в числе тех, которых позвали на помощь… увы, слишком поздно, слишком поздно! И когда я потом стоял у его смертного одра и осыпал поцелуями его бледную холодную руку — зачем мне скрывать, майстер Пернат? — это ведь была не кража… но я присвоил себе одну розу с груди покойника и захватил склянку с ядом, так преждевременно пресекшим его цветущую жизнь.

Харусек вынул скляночку и продолжал с дрожью в голосе:

— И то и другое я оставляю у вас на столе, и увядшую розу, и пузырек: они были мне памятью об умершем друге.

Как часто, в часы глубокого уныния, когда в моем сердечном одиночестве и в тоске по моей покойной матери я хотел смерти, я играл с этой склянкой и чувствовал тихое утешение при мысли: стоит мне только пролить эту жидкость на платок и вдохнуть ее — и я безболезненно перенесусь в те края, где мой добрый, дорогой Теодор нашел отдохновение от трудов нашей скорбной юдоли.

И я прошу вас, уважаемый маэстро, — для этого я и пришел, — взять эти вещи и передать их господину Вассертруму.

Скажите ему, что вы получили их от лица, которое было близко к доктору Вассори, но имени которого вы поклялись не называть, — пусть от какой-нибудь дамы.

Он поверит, и для него это будет драгоценной памятью, как было для меня.

Пусть это будет выражением моей тайной благодарности ему. Я беден, и это все, что у меня есть, но мне радостно знать: это будет теперь у него, и ему и в голову не придет, что я дал ему это.

Это доставляет мне необычайное удовольствие.

А теперь прощайте, дорогой маэстро, я заранее тысячу раз благодарю вас.

Он крепко схватил меня за руку, подмигнул, я все еще недоумевал, и он едва слышно прошептал мне:

— Подождите, господин Харусек, я провожу вас немного. — Механически повторил я слова, которые прочел на его губах, и вышел с ним.

Мы остановились в темном углу лестницы в первом этаже, и я хотел попрощаться с ним.

— Я понимаю, чего вы добивались этой комедией… Вы… вы хотите, чтоб Вассертрум отравился из этой склянки.

Я сказал ему это прямо в лицо.

— Конечно, — возбужденно ответил Харусек.

— И вы думаете, что к этому я приложу руку?

— В этом нет надобности.

— Но ведь вы попросили меня передать эти вещи Вассертруму?

Харусек отрицательно покачал головой.

— Когда вы вернетесь, вы увидите, что он уже взял их.

— Почему вы так думаете? — с удивлением спросил я. — Такой человек, как Вассертрум, никогда не лишит себя жизни, он слишком труслив и никогда не повинуется непосредственному импульсу.

— Тогда вы не знаете, что такое медленный яд внушения, — серьезным тоном перебил меня Харусек. — Если бы я говорил простыми словами, вы, пожалуй, оказались бы правы, но я заранее обдумал каждую интонацию. Только самый отвратительный пафос действует на этих собак. Верьте мне! Я могу воспроизвести вам игру его физиономии при каждой моей фразе. Нет такой самой отвратительной «мазни», как говорят художники, которая не могла бы исторгнуть слезу до мозга костей изолгавшейся черни, уколоть ее в сердце. Разве вы не думаете, что, будь это иначе, уже давно все театры были бы истреблены огнем и мечом? По сентиментальности узнают сволочь, Тысячи бедняков могут умирать с голоду, и это никого не проймет, но если какой-нибудь размалеванный паяц, одетый в лохмотья, закатит глаза на сцене, они начинают выть, как собака на цепи… Если мой батюшка Вассертрум и забудет завтра то, отчего он так страдал сегодня, — каждое слово мое оживет в нем в тот час, когда он сам себе покажется бесконечно жалким. В такие минуты величайшей скорби нужен только незначительный толчок — а об этом я позабочусь, — и самая трусливая лапа хватается за яд. Надо только, чтоб он был под рукою! И Теодорхен не глотнул бы яда, пожалуй, если бы я столь любезно не позаботился о нем.

— Харусек, вы ужасный человек! — возмущенно вскрикнул я. — Вы разве не чувствуете никакого…

Он быстро зажал мне рот рукой и толкнул меня в нишу стены.

— Тише! Вот он!

Спотыкаясь, держась за стену, Вассертрум спускался с лестницы и проскользнул мимо нас.

Харусек торопливо пожал мне руку и шмыгнул за ним.

…Когда я вернулся к себе в комнату, я увидел, что действительно нет ни розы, ни бутылочки, а на их месте на столе — золотые выпуклые часы старьевщика.

………………………….

«Чтобы получить деньги, вы должны подождать неделю. Это обычный срок востребования». Так заявили мне в банке.

Я потребовал директора, решил объяснить ему, что время не терпит, что через час я должен уехать.

Директора нельзя видеть, как оказалось, да он не мог бы ничего изменить в правилах банка. Какой-то молодчик со стеклянным глазом, подошедший одновременно со мной к окошечку, злорадно засмеялся…

Целую неделю, серую, мучительную, придется мне ждать смерти!

Это показалось мне бесконечной оттяжкой… Я был этим так убит, что почти не сознавал, что уже очень долго хожу взад и вперед перед каким-то кафе.

Наконец я вошел, только чтобы отделаться от этого неприятного субъекта со стеклянным глазом. Он шел следом за мной из банка, не отставая от меня ни на шаг, и когда я на него поглядывал, он начинал рассматривать мостовую, точно ища чего-то.

На нем был светлый, клетчатый, слишком узкий пиджак и черные, лоснившиеся от жира брюки, болтавшиеся на нем, как мешки на ногах. На левом сапоге у него оттопыривалась заплата яйцевидной формы, так что казалось, что у него на пальце ноги был перстень.

Не успел я присесть, как он вошел и уселся у соседнего столика.

Я подумал было, что он хочет попросить у меня денег, и полез за бумажником, но тут я заметил большой бриллиант, сверкавший на его опухшем мясистом пальце.

Не один час просидел я в кафе; мне казалось, что я сойду с ума от какого-то внутреннего беспокойства; но куда идти? Домой? Шляться по улицам? Одно казалось мне ужаснее другого.

Спертый воздух, неумолкающий нелепый стук биллиардных шаров, непрерывный кашель какого-то подслеповатого газетного тигра за соседним столиком; пехотный лейтенант с журавлиными ногами, попеременно то ковырявший в носу, то приглаживавший желтыми от табака пальцами свои усы, держа перед собой карманное зеркальце; в углу за карточным столиком шум одетых в бархат отвратительных, потных, болтливых итальянцев, которые то с резким визгом, стуча кулаком по столу, выкидывали карты, то плевали на пол. И все это удваивалось и утраивалось в стенных зеркалах. У меня это медленно высасывало кровь из жил…

Мало-помалу становилось темно. Кельнер со своими плоскими ступнями и кривыми ногами поправлял стержнем огонь на газовых рожках и затем, покачивая головой, отходил от них, убедившись, что они не хотят гореть.

Оборачиваясь, я каждый раз встречал острый волчий взгляд молодчика. Он быстро скрывался за газету или опускал свои грязные усы в давно уже выпитую чашку кофе.

Он низко нахлобучил свою твердую круглую шляпу, так что уши его торчали почти горизонтально, но уходить он еще не собирался.

Это стало невыносимо.

Я расплатился и вышел.

Когда я закрывал за собой стеклянную дверь, кто-то схватился за ее ручку — я обернулся.

Опять этот субъект.

Я с досады хотел повернуть налево по направлению к еврейскому кварталу, но он оказался предо мной и заградил мне дорогу.

— Да отстаньте вы наконец! — крикнул я.

— Пожалуйте направо, — коротко сказал он.

— То есть как это?

Он нагло посмотрел на меня.

— Вы — Пернат!

— Вы хотели, вероятно, сказать: господин Пернат?

Он злорадно улыбнулся:

— Без фокусов! Пожалуйте за мной!

— Да вы с ума сошли? Да кто вы такой? — возмутился я.

Он ничего не ответил, распахнул пиджак и осторожно показал мне истертый металлический значок, прикрепленный к подкладке.

Я понял: этот хлыщ был сыщиком и хотел арестовать меня.

— Да скажите, ради Бога, в чем дело?

— Узнаете, будьте покойны. В департаменте, — грубо ответил он. — Марш за мной!

Я предложил ему взять извозчика.

— Не стоит!

Мы пошли в полицию.

………………………….

Жандарм подвел меня к двери. На фарфоровой дощечке я прочитал:

АЛОИЗ ОТШИН

Полицейский советник

— Войдите, пожалуйста, — сказал жандарм.

Два грязных письменных стола с грудами бумаг стояли друг против друга.

Между ними несколько поломанных стульев.

На стене портрет императора.

Банка с золотыми рыбками на подоконнике.

Больше ничего не было в комнате.

Кривая нога и толстый сапог под обтрепанными серыми брюками виднелись под левым столом.

Я услышал шум. Кто-то пробормотал несколько слов по-немецки, и тотчас же из-за правого стола показался сам полицейский советник. Он подошел ко мне.

Это был невысокого роста мужчина с седой бородкой. Прежде чем начать говорить, он оскаливал зубы, как человек, который смотрит на яркий солнечный свет.

При этом он как-то сводил глаза под очками, что придавало ему отвратительно гнусный вид.

— Вы Атанасиус Пернат, — он взглянул на лист бумаги, на котором ничего не было написано, — резчик камей?

Тотчас же оживился кривоногий за своим столом: он заерзал на стуле, и я услышал скрип пера.

Я подтвердил:

— Пернат. Резчик камей.

— Ну вот мы и встретились, господин… Пернат… да, да… господин Пернат. Да, да. — Господин полицейский советник сразу стал удивительно любезен, точно он вдруг получил откуда-то очень радостное известие, протянул мне обе руки и, улыбаясь, попробовал придать себе выражение довольного обывателя.

— Итак, господин Пернат, расскажите, что вы делаете целый день?

— Я думаю, что это вас не касается, господин Отшин, — холодно ответил я.

Он прищурил глаза, подождал минуту и быстро продолжал:

— С каких пор графиня в связи с Савиоли?

Я ждал чего-нибудь в этом роде и не моргнул глазом.

Он ловко пытался путем сбивчивых и повторных вопросов уличить меня в противоречиях, но я, как бы ни билось у меня сердце от возмущения, не выдал себя и все возвращался к тому, что имени Савиоли я никогда не слыхал, что с Ангелиной я дружу еще с тех пор, когда был жив мой отец, и что она уже неоднократно заказывала мне камеи.

Несмотря на все, я чувствовал, что полицейский советник угадывает всю мою ложь и что он задыхается от ярости, не будучи в состоянии добиться чего-нибудь от меня.

Он на минуту задумался, затем привлек меня за лацкан пиджака близко к себе, предостерегающе указал толстым пальцем на левый стол и начал шептать мне на ухо:

— Атанасиус! Ваш покойный отец был моим лучшим другом. Я хочу спасти вас, Атанасиус! Но вы должны рассказать мне все, что знаете о графине. Вы слышите: все.

Я не мог понять смысл его слов.

— Что значит — вы хотите меня спасти? — громко спросил я.

Кривая нога раздраженно топнула. Советник посерел от злости. Вытянул губу. Ждал. Я знал, что он сейчас еще раз наскочит (его система огорошивать напомнила мне Вассертрума), и ждал.

Я заметил козлиную физиономию, принадлежавшую обладателю кривой ноги. Она прислушивалась, выглядывая из-за стола… Вдруг полицейский, обращаясь ко мне, пронзительно вскрикнул:

— Убийца!

Я оцепенел от изумления.

Козлиная голова снова угрюмо спряталась.

Господин полиции советник был немало раздражен моим спокойствием, ловко скрыл это, однако подал мне стул и предложил сесть.

— Так что вы отказываетесь дать нужные мне показания относительно графини, господин Пернат?

— Я не могу их дать, господин советник, по крайней мере, в таком духе, как вы ждете. Во-первых, я никогда не слыхал имени Савиоли, и затем, я твердо убежден в том, что это клевета, если говорят о графине, что она обманывает своего мужа.

— Вы готовы подтвердить это под присягой?

У меня захватило дух.

— Да! Когда угодно.

— Отлично. Гм.

Наступила длинная пауза, во время которой советник, казалось, напряженно размышлял.

Когда он снова взглянул на меня, на его роже появилось выражение притворного сострадания. Я невольно вспомнил Харусека с его дрожащим от слез голосом.

— Мне ведь вы это можете сказать, Атанасиус, мне, старому другу вашего отца, мне, который носил вас на руках. — Я едва удержался от улыбки: он был в лучшем случае лет на десять старше меня. — Не правда ли, Атанасиус, это была только самооборона?

Козлиная физиономия снова вынырнула.

— Что было самообороной? — изумленно спросил я.

— Это… С этим… Цоттманном! — бросил он мне это имя в лицо.

Это слово кольнуло меня, как кинжалом: Цоттманн! Цоттманн! Часы! Имя Цоттманна было вырезано на часах.

Я чувствовал, как вся кровь бросилась к сердцу: мерзавец Вассертрум дал мне часы, чтобы навлечь на меня подозрение в убийстве.

Советник тотчас же сбросил маску, оскалил зубы и прищурил глаза.

— Так что вы сознаетесь в убийстве, Пернат?

— Это все ошибка, ужасная ошибка. Ради Бога, выслушайте меня. Я могу вам объяснить, господин советник… — закричал я.

— Теперь сообщите мне только то, что касается графини, — быстро перебил он меня. — Я обращаю ваше внимание: вы облегчите этим вашу участь.

— Я не могу сказать ничего, кроме того, что сказал; графиня невинна, — вскричал я.

Он стиснул зубы и обратился к козлиной физиономии:

— Запишите: Пернат сознался в убийстве страхового агента Карла Цоттманна.

Меня охватило безумное бешенство.

— Эх вы, полицейская сволочь, — вырвалось у меня, — как вы смеете?

Я искал какой-нибудь тяжелый предмет.

В одно мгновение двое полицейских схватили меня и надели на меня кандалы.

Советник раздувался, как петух на навозной куче.

— А часы? — Он вытащил вдруг выпуклые часы. — Несчастный Цоттманн был еще жив, когда вы их снимали с него, или нет?

Я снова совершенно овладел собой и твердым голосом продиктовал секретарю:

— Часы сегодня утром подарил мне старьевщик Аарон Вассертрум.

Послышался раскатистый хохот, и я заметил, как кривая нога и сапог пустились в радостный пляс под пальто.

………………………….

XVI. Мытарство

Я должен был идти по освещенным вечерними огнями улицам. Мои руки были скованы, шедший за мною жандарм нес ружье с надетым штыком.

Уличные мальчишки справа и слева бежали толпами и кричали, женщины открывали окна и грозили мне ложками, посылая вдогонку ругательства.

Уже издали я увидел большие каменные очертания суда с надписью на фронтоне:

«Карающее правосудие —

защита всех честных»

Через раскрывшиеся предо мною огромные ворота я попал в коридор, в котором пахло кухней.

Бородатый человек с саблей, в форменном сюртуке и фуражке, босой, в длинных, завязанных у щиколотки кальсонах поднялся, поставил кофейную мельницу, которую он держал между колен, и велел мне раздеться.

Затем он обшарил мои карманы, вынул все, что нащупал там, и спросил, нет ли на мне клопов.

Когда я ответил отрицательно, он снял у меня с пальцев кольца и сказал, что все готово и что я могу одеться.

Меня повели на несколько этажей выше по лестницам и коридорам, где в нишах стояли — то тут, то там — большие серые запертые сундуки.

Вдоль стены шли непрерывной вереницей железные двери с засовами и маленькими решетчатыми вырезами, с газовым огоньком над каждым из них.

Огромный, солдатской наружности надзиратель — первое честное лицо за все эти часы — открыл одну из дверей, втолкнул меня в темное, похожее на шкаф, зловонное помещение и запер за мной дверь.

Я стоял в совершенной темноте и ощупывал стены.

Наткнулся коленом на жестяной чан.

Наконец я нашел — было так узко, что я едва мог повернуться, — дверную ручку. Я в одиночной камере.

У стен находились парные нары с соломенными мешками.

Проход между ними был не шире одного шага.

Оконная решетка в квадратный метр, высоко вверху на косой стене, пропускала неясный свет ночного неба.

Невозможная жара, удушливый запах старого платья висели в воздухе.

Когда мои глаза освоились с темнотой, я увидел на трех нарах — четвертая была свободна — людей в серых арестантских халатах; они сидели, уставив локти в колени и закрыв лица руками.

Никто не сказал ни слова.

Я сел на свободную постель и стал ожидать. Ждал. Ждал.

Прошел час.

Два, три часа!

При звуке шагов снаружи я вздрагивал.

Вот, вот идут за мной, отвести меня к следователю{151}.

Но каждый раз это оказывалось обманом. Шаги замирали в коридоре.

Я сорвал с себя воротник… казалось, я задыхаюсь.

Я слышал, как арестанты, кряхтя, один за другим укладывались спать.

— Нельзя ли открыть здесь окно? — бросил я в отчаянии вопрос в темноту. При этом я испугался моего собственного голоса.

— Нельзя, — раздался угрюмый ответ с одного из мешков.

Я все же стал шарить рукой вдоль стены: на высоте груди торчала доска… две кружки… корки хлеба.

Я с трудом вскарабкался на доску, ухватился за прутья решетки и прижался лицом к оконным щелям, чтоб вдохнуть хоть немного свежего воздуха.

………………………….

Так я стоял, пока у меня не задрожали колени. Однообразный черно-серый ночной туман расстилался перед глазами.

Холодные прутья решетки запотели.

Очевидно, скоро полночь.

Я услышал позади храпение. Только один из арестантов не мог заснуть, по-видимому, он метался на соломе и время от времени тихо стонал.

Придет ли наконец утро?! Вот. Бьют часы.

Я считал дрожащими губами.

— Раз, два, три! — Слава Богу, еще несколько часов, и начнет светать. Часы продолжали бить.

— Четыре? Пять? — Пот выступил у меня на лбу. — Шесть… Семь!!! — Было только одиннадцать часов.

Только час прошел с тех пор, как я слышал бой городских часов в последний раз.

………………………….

Постепенно мои мысли стали проясняться.

Вассертрум подсунул мне часы исчезнувшего Цоттманна, чтобы навести на меня подозрение в убийстве. Значит, очевидно, он сам убийца; в противном случае откуда бы у него были эти часы? Если бы он нашел где-нибудь труп и только ограбил его, он бы, без сомнения, потребовал тысячу гульденов награды, объявленной за обнаружение пропавшего без вести. Этого не могло быть: объявления еще до сих пор висят на всех углах, я ясно видел их по дороге в тюрьму…

Старьевщик донес на меня — это было очевидно.

Ясно было одно: в том, что касалось Ангелины, он был заодно с советником полиции. Иначе к чему был допрос о Савиоли.

С другой стороны, из этого вытекало, что Вассертрум еще не имел в руках писем Ангелины.

Я задумался…

Вдруг все стало для меня так ужасающе ясно, как будто произошло при мне.

Да, только так могло быть: Вассертрум, обыскивая мою комнату вместе с полицейскими, тихонько присвоил себе мою железную шкатулку, подозревая в ней доказательства… но он не мог ее тотчас же открыть, потому что ключ был при мне, и… может быть, как раз в эту минуту он взламывает ее в своей берлоге.

В безумном отчаянии рвал я железную решетку, видел Вассертрума перед собой, видел, как он роется в письмах Ангелины…

Ах, если бы я мог заблаговременно известить Харусека, чтобы он, по крайней мере, мог предупредить Савиоли.

На мгновение я предался надежде, что известие о моем аресте облетит еврейский квартал, и я уповал на Харусека, как на ангела-спасителя. Старьевщик не спасется от его чертовской хитрости. Харусек уже сказал однажды: «Я его схвачу за горло как раз в тот момент, когда он захочет убить доктора Савиоли».

Но в следующую минуту я снова отбросил все это, меня охватил дикий ужас: что, если Харусек придет слишком поздно?

Тогда Ангелина пропала…

Я до крови кусал себе губы, сердце разрывалось у меня от отчаяния, что я тогда же немедленно не сжег писем… я давал себе клятву уничтожить Вассертрума, как только окажусь на свободе.

Умереть от собственной руки или на виселице — какая разница?

В том, что следователь поверит мне, когда я ему правдиво расскажу всю историю с часами, расскажу ему об угрозах Вассертрума, — в этом я не сомневался.

Без сомнения, завтра я уже буду на свободе, по меньшей мере заставлю арестовать по подозрению в убийстве и Вассертрума.

Я считал часы, молился, чтобы они скорее прошли, смотрел в черную мглу.

После невыразимо долгих часов стало наконец светать; сначала мутным пятном, потом все яснее и яснее стало выделяться из тумана медное огромное лицо: циферблат старинных башенных часов. Но стрелок на нем не было — новая мука.

Вскоре пробило пять.

Я слышал, как проснулись арестанты и, зевая, стали беседовать по-чешски.

Один голос показался мне знакомым, я обернулся, спустился с доски и увидел против себя рябого Лойзу на нарах. Он сидел и удивленно смотрел на меня.

Остальные арестанты были парни с нахальными лицами; они оглядывали меня пренебрежительно.

«Контрабандист? Что?» — спросил один другого вполголоса, толкнув его локтем.

Тот презрительно пробормотал что-то, порылся в своем мешке, вытащил оттуда кусок черной бумаги и положил на пол.

Затем полил его водой из кувшина, стал на колени и, смотрясь в свое отражение, стал причесываться пальцами.

Затем с заботливой осторожностью высушил бумагу и снова спрятал ее в мешок.

— Пан Пернат, пан Пернат! — непрерывно шептал Лойза, вытаращив на меня глаза, как будто перед ним было привидение.

— Товарищи знают друг друга, как погляжу, — с удивлением сказал, заметив это, непричесанный, на невозможном говоре чешского венца, причем он отвесил мне иронический полупоклон. — Разрешите представиться: меня зовут Воссатка, Черный Воссатка… Поджог… — с гордостью прибавил он, одной октавой ниже.

Причесавшийся сплюнул, одну минуту презрительно посмотрел на меня, ткнул себя пальцем в грудь и сказал кратко:

— Грабеж…

Я молчал.

— Ну а вы-то по какому делу сюда попали, господин граф? — спросил венец после паузы.

Я на секунду задумался, затем спокойно сказал:

— Убийство.

Они были поражены, презрительная улыбка на их лицах сменилась выражением беспредельного уважения; они воскликнули единодушно:

— Важно! Важно!

Увидав, что я не обращаю на них никакого внимания, они отодвинулись в угол и начали беседовать шепотом.

Только один раз причесанный подошел ко мне, без слов пощупал мускулы на моей руке и, покачивая головой, вернулся к приятелю.

— Вы здесь по подозрению в убийстве Цоттманна? — осторожно спросил я Лойзу.

Он кивнул головой:

— Да, уже давно.

Снова потекли часы.

Я закрыл глаза и притворился спящим.

— Господин Пернат! Господин Пернат! — услышал я вдруг шепот Лойзы.

— А?.. — Я сделал вид, что проснулся.

— Господин Пернат, пожалуйста, простите меня… скажите… скажите, вы не знаете, что с Розиной?.. Она дома? — лепетал несчастный мальчик. Мне было бесконечно больно видеть, как он впился горящими глазами в мои губы и судорожно сжимал руки от волнения.

— У нее все благополучно. Она теперь кельнерша в «Старом бедняке», — солгал я.

Я видел, как он облегченно вздохнул.

………………………….

Два арестанта безмолвно внесли на доске жестяные миски с горячим колбасным отваром и три из них оставили в камере. Через несколько часов снова заскрипели засовы, и смотритель повел меня к следователю.

У меня дрожали колени от неизвестности, когда мы шли вверх и вниз по лестницам.

— Как вы думаете, возможно ли, что меня сегодня же освободят? — тревожно спросил я смотрителя.

Я видел, как он сострадательно подавил улыбку.

— Гм. Сегодня? Гм… Боже мой… все возможно.

Меня бросило в озноб.

Снова прочитал я на фарфоровой дощечке:

Барон Карл фон Лейзетретер

Следователь

Снова простая комната, две конторки с грудами бумаг. Старый, высокого роста человек, с седой, разделенной надвое бородкой, в черном сюртуке, с красными мясистыми губами, со скрипучими ботинками.

— Вы господин Пернат?

— Да.

— Резчик камей?

— Да.

— Камера № 70?

— Да.

— По подозрению в убийстве Цоттманна?

— Прошу вас, господин следователь…

— По подозрению в убийстве Цотттманна?

— Вероятно. По крайней мере, я думаю так. Но…

— Сознаетесь?

— Нет.

— Тогда я начну следствие. Караульный, отведите.

— Выслушайте меня, пожалуйста, господин следователь, — мне необходимо сегодня же быть дома. У меня неотложные дела…

За вторым столом кто-то хихикнул.

Барон улыбнулся:

— Караульный, отведите.

………………………….

День уползал за днем, неделя за неделей, а я все сидел в камере.

В двенадцать часов нам ежедневно полагалось сойти вниз на тюремный двор и попарно, вместе с другими подследственными и арестантами, в течение сорока минут ходить по сырой земле.

Разговаривать воспрещалось.

Посреди двора стояло голое, умирающее дерево, в кору которого вросла овальная стеклянная икона Божьей Матери.

Вдоль стен росли унылые кусты с листьями, почти черными от оседающей на них копоти.

Кругом — решетки камер, за которыми порою мелькали серые лица с бескровными губами.

Затем полагалось идти наверх, в свои камеры, к хлебу, воде, колбасному отвару, по воскресеньям — к гнилой чечевице.

Еще один только раз я был на допросе.

— Были ли свидетели при том, как «господин» Вассертрум подарил вам часы?

— Да, господин Шемайя Гиллель… то есть… нет (я вспомнил, что при этом он не был)… но господин Харусек… (нет, и его не было при этом).

— Короче говоря: никого не было.

— Нет, никого, господин следователь.

Снова хихиканье за конторкой, и снова:

— Караульный, отведите.

Мое беспокойство об Ангелине сменилось тупой покорностью: момент, когда надо было дрожать за нее, прошел. Либо мстительный план Вассертрума уже давно осуществился, либо Харусек вмешался в дело, говорил я себе.

Но мысли о Мириам положительно сводили меня с ума.

Я представлял себе, как с часу на час она ждет, что снова произойдет чудо, — как рано утром, когда приходит булочник, она выбегает и дрожащими руками исследует булку, как она, может быть, изнывает от беспокойства за меня.

Часто по ночам я вскакивал с постели, влезал на доску у окна, смотрел на медное лицо башенных часов и исходил желанием, чтобы мои мысли дошли до Гиллеля, прозвучали ему в ухо, чтобы он помог Мириам и освободил ее от мучительной надежды на чудо.

Потом я снова бросался на солому и сдерживал дыхание так, что грудь у меня почти разрывалась. Я стремился вызвать образ моего двойника и послать его к ней как утешителя.

Раз как-то он появился перед моей постелью, с зеркальными буквами на груди: «Hevrat Zera Or Boker», и я хотел вскрикнуть от радости, что теперь все хорошо, но он провалился сквозь землю раньше, чем я успел приказать ему пойти к Мириам…

………………………….

Никаких известий от моих друзей не было.

— Не запрещено посылать письма? — спросил я товарищей по камере.

Они не знали.

Они никогда не получали писем, да и некому было им писать.

Караульный обещал мне при случае разузнать об этом.

Ногти я свои обгрыз, волосы были спутаны, ножниц, гребенки, щетки здесь не было.

Не было и воды для умывания.

Почти непрерывно я боролся с тошнотой, потому что колбасный отвар был приправлен не солью, а содой… таково предписание тюремной власти для «избежания половой возбудимости».

Время проходило в сером, ужасающем однообразии.

Оно тихо вращалось, как колесо пытки.

Были моменты, всем нам уже знакомые, когда то один, то другой из нас внезапно вскакивал, часами метался по камере, как дикий зверь, затем утомленно падал на свою доску и опять тупо ждал, ждал, ждал.

Вечером по стенам, точно муравьи, рядами ползали клопы, и, недоумевая, я задавал себе вопрос, почему это господин, при сабле и в кальсонах, так старательно выведывал у меня, нет ли на мне паразитов.

Не опасался ли окружной суд смешения чуждых паразитных рас?

По средам, обыкновенно с утра, являлась поросячья голова в мягкой шляпе и с трясущимися ногами: тюремный врач, доктор Розенблат; он удостоверялся в том, что все пышут здоровьем.

А когда кто-нибудь на что-либо жаловался, то он прописывал цинковую мазь для натирания груди.

Однажды с ним пришел и председатель суда — высокий, надушенный «великосветский» негодяй, на лице которого были написаны всевозможные пороки, — осмотреть, все ли в порядке: не повесился ли еще кто-нибудь, как выразился господин с прической.

Я подошел было к нему, чтобы изложить просьбу, но он, обернувшись назад, сказал что-то караульному и тот направил в меня револьвер.

— Чего он хочет? — закричал он.

Я вежливо спросил, нет ли мне писем. Вместо ответа я получил пинок в грудь от доктора Розенблата, который вслед за этим немедленно улетучился. За ним вышел и председатель, язвительно бросив мне через окошечко насмешливый совет признаться скорее в убийстве. А то не получить мне в этой жизни ни одного письма.

………………………….

Я уже давно привык к спертому воздуху и к духоте и постоянно чувствовал озноб. Даже когда светило солнце.

Вот уже два арестанта сменились другими: меня это мало трогало. На этой неделе приводили карманного воришку или грабителя, на следующей — фальшивомонетчика или укрывателя.

То, что вчера переживалось, сегодня забывалось.

Мое беспокойство за Мириам делало меня равнодушным ко всем внешним событиям.

Только одно происшествие задело меня, преследовало даже во сне.

Я стоял на доске у окна и смотрел на небо. Вдруг я почувствовал, что нечто острое колет меня в бедро. Нащупав, я нашел напильник, который пробуравил карман и лежал за подкладкой. Очевидно, он уже давно торчал там, иначе коридорный, наверное, заметил бы его.

Я вытащил его и бросил на нары.

Когда я затем слез, его уже не было, и я ни на секунду не усомнился, что только Лойза мог взять его.

Через несколько дней его перевели в другую камеру.

Не полагалось, чтобы два подследственных, обвиняемых в одном преступлении, сидели в одной и той же камере; так объяснил мне это тюремный сторож.

Я от всего сердца пожелал, чтобы бедному мальчику удалось выйти на свободу при помощи напильника.

XVII. Май

Солнце горело, как в разгар лета, истомленное дерево пустило несколько побегов. На мой вопрос, какое сегодня число, тюремный сторож сначала промолчал, а затем шепнул, что сегодня пятнадцатое мая — собственно, он не имел права отвечать, с заключенными запрещено разговаривать, особенно с теми, которые еще не признались в своей вине; им не следует сообщать сведения о месяцах и числах.

Итак, вот уже три полных месяца, как я в тюрьме и все еще не имею никакого известия из внешнего мира.

………………………….

По вечерам сквозь решетчатое окно, которое было открыто в теплые дни, проникали тихие звуки рояля.

Это играет дочь привратника, сказал мне один арестант. Дни и ночи я грезил о Мириам.

Что с ней теперь?

Порою меня утешало сознание, что мои мысли доходят до нее, витают над ее постелью, когда она спит, и ласково обвевают ее.

А потом снова в минуты отчаяния, когда, кроме меня одного, всех моих соседей по камере, одного за другим, вызывали на допрос, меня охватывал тупой ужас: может быть, она давно уже умерла.

Я вопрошал судьбу: жива еще Мириам или нет, больна она или здорова, и я гадал по количеству соломинок, выдергиваемых мною из мешка.

И почти всегда ответы были неблагоприятные, и я мучился желанием проникнуть в будущее, пытался перехитрить свою душу, хранительницу моей тайны, совершенно посторонними вопросами: наступит ли когда-нибудь день, когда я опять стану веселым и снова буду смеяться.

На такие вопросы оракул всегда давал утвердительный ответ, и я в течение часа бывал счастлив и спокоен.

Как растение, таинственно распускающееся и растущее, так пробуждалась во мне мало-помалу непостижимая, глубокая любовь к Мириам, и я не понимал, как это я мог так часто бывать у нее, разговаривать с ней, не давая себе отчета уже тогда в моих чувствах.

В эти мгновения трепетное желание, чтобы и она с таким же чувством думала обо мне, вырастало до полной уверенности, и когда я слышал в коридоре звуки шагов, я почти боялся, что вот придут за мной, выпустят меня и моя греза развеется в грубой реальности внешнего мира.

Мой слух за время заключения так обострился, что я воспринимал малейший шорох.

Каждый вечер я слышал шум экипажа вдали и ломал себе голову, кто бы мог в нем сидеть.

Было что-то необычайно странное в мысли, что там, где-то, существуют люди, которые имеют возможность делать то, что хотят, которые могут свободно двигаться, ходить куда угодно, и не ощущают при этом неописуемой радости.

Я не был в состоянии себе представить, что и я когда-нибудь буду иметь счастье ходить по улицам, залитым солнцем.

День, когда я держал в объятиях Ангелину, казался мне принадлежащим иному, давно исчезнувшему, прошлому — я думал о нем с той тоской, которая овладевает человеком, раскрывшим книгу и нашедшим в ней увядший цветок возлюбленной его юных дней!

Сидит ли еще старый Цвак каждый вечер в кабачке с Фрисландером и Прокопом, слушая скелетообразную Эвлалию?

Нет, ведь уже май; время, когда он отправляется по деревням со своим театром марионеток и разыгрывает на зеленых лугах «Синюю Бороду»!

………………………….

Я сидел один в камере — поджигатель Воссатка, мой единственный товарищ последней недели, уже несколько часов был у следователя.

Удивительно долго продолжался на этот раз допрос.

Воссатка влетел в камеру с сияющей физиономией, бросил узелок на нары и стремительно начал одеваться.

Арестантское платье он с негодованием швырнул на пол.

— Ни черта не могли они доказать, дудки!.. Поджог!.. Как бы не так… — Он ткнул себя пальцем в нижнее веко. — Черного Воссатку не проведешь. Дул ветер, сказал я. И уперся на этом. Пусть они гонятся теперь за господином ветром!.. А пока — слуга покорный!.. Встретимся еще… У Лойзичек! — Он вытянул руки и пустился в пляс. — «Один лишь раз приходит май…» — Он надвинул на лоб твердую шляпу с перышком синего цвета. — Да, правда, это вас заинтересует, знаете, господин граф, что случилось? Ваш приятель Лойза сбежал! Сейчас мне сказали. Уже с месяц — теперь поминай как звали… фьют… — Он хлопнул себя ладонью по затылку. — За горами, за долами…

«Ага, напильник», — подумал я и улыбнулся.

— Теперь и вы надейтесь, господин граф, — он по-товарищески протянул мне руку, — и вы вскоре будете на свободе… Когда вы будете без гроша, спросите у Лойзичек Черного Воссатку… Всякая девка знает меня там. Так-то!.. А пока — честь имею кланяться. Чрезвычайно приятно было!

Он еще стоял на пороге, когда надзиратель вводил в камеру нового арестанта.

Я с первого же взгляда узнал в нем парня в солдатской фуражке, который однажды во время дождя стоял со мной рядом в подворотне на Петушьей улице. Чудесный сюрприз! Может быть, он случайно знает что-нибудь о Гиллеле, о Цваке и обо всех других?

Я хотел тотчас же начать расспрашивать его, но, к моему величайшему изумлению, он, с таинственным видом приложив палец к губам, сделал знак, чтобы я молчал.

Только когда дверь закрылась снаружи и шаги караульного смолкли в коридоре, он засуетился.

У меня дрожало сердце от волнения.

Что бы это значило?

Неужели он знал меня и чего он хотел?

Первым делом парень сел и стащил левый сапог.

Затем он зубами вытащил пробку из каблука и из образовавшегося углубления вынул маленькое изогнутое железко, оторвал некрепко пришитую подошву и с самодовольной физиономией дал мне то и другое.

Все это он проделал с быстротой молнии, не обращая ни малейшего внимания на мои взволнованные вопросы.

— Вот! Нижайший привет от господина Харусека.

Я был так ошарашен, что не мог произнести ни слова.

— Вот, возьмите железко и ночью вспорите подошву. Или в другой часок, когда никто не заметит. Там внутри пустота, — пояснил он мне, сделав торжественную мину, — и в ней лежит письмо от господина Харусека.

Вне себя от восторга, я бросился ему на шею, и слезы полились у меня из глаз.

Он ласково отстранил меня и сказал с упреком:

— Надо крепче держать себя, господин Пернат! Нам нельзя терять ни минуты. Сейчас может обнаружиться, что я не в своей камере. Мы с Францлем… обменялись номерами.

Вероятно, у меня был очень глупый вид, потому что он продолжал:

— Этого вы не понимаете все равно. Коротко: я здесь — и баста!

— Скажите же, — перебил я его, — скажите, господин… господин…

— Венцель, — помог он мне, — меня зовут Красавчик Венцель.

— Скажите же, Венцель, как поживает архивариус Гиллель со своей дочкой?

— Этим некогда теперь заниматься, — нетерпеливо перебил он меня. — Я могу в одну секунду вылететь отсюда… Итак, я здесь потому, что я признался в грабеже.

— Как, вы из-за меня, чтобы попасть сюда, совершили ограбление, Венцель? — спросил я потрясенный.

Парень презрительно покачал головой.

— Если бы я действительно совершил ограбление, то я бы в нем не признался. За кого вы меня принимаете?!

Я постепенно начал соображать: ловкий парень употребил хитрость, чтоб притащить мне письмо Харусека.

— Итак, внимайте. — Он сделал очень серьезное лицо. — Я вас должен обучить эпилепсии!..

— Чему?

— Эпилепсии! Будьте очень внимательны и замечайте все в точности. Смотрите же, раньше всего наделайте слюны во рту. — Он раздул щеки и задвигал челюстями, точно полоща рот. — Тогда образуется пена на губах… — Он проделал и это с отвратительной точностью. — Затем надо сжать пальцы в кулак. Затем закатывать глаза… — он ужасно скосил их, — а затем, это трудненько: надо так закричать. Так вот: бэ… бэ… и тут же упасть. — Он упал с такой силой, всем телом, что задрожал дом, и сказал, вставая:

— Это настоящая эпилепсия. Так нас учил в «батальоне» покойный доктор Гульберт.

— Да, да, это удивительно похоже, но к чему это?

— Вы прежде всего выберетесь из камеры, — пояснил Красавчик Венцель. — Доктор Розенблат — мерзавец. Когда у кого-нибудь уже и головы нет, все-таки этот Розенблат еще утверждает: здоровехонек! Только к эпилепсии он питает скотское почтение. Кто умеет ее хорошо сделать, тот сразу попадает в больницу… А оттуда удрать — уже детская игра… — Он заговорил таинственным голосом. — Оконные решетки в больничной камере перепилены и только приклеены… Это тайна «батальона»… Вам надо всего лишь две ночи внимательно следить: как только вы увидите в окне веревку с крыши, потихоньку приподымите решетку, чтобы никто не проснулся, просуньте плечи в дыру, и мы вас вытащим на крышу и спустим с другой стороны на улицу. Баста!

— Зачем мне бежать из тюрьмы, — робко обратился я к нему, — ведь я невиновен.

— Это не значит, что не надо бежать! — возразил мне Красавчик Венцель, выпучив глаза от удивления.

Я должен был употребить все свое красноречие, чтобы отклонить смелый план, который, как он сказал, является результатом постановления «батальона».

Для него было непостижимо, как это я выпускаю из рук Божий дар и хочу ждать, пока свобода придет ко мне сама.

— Во всяком случае, и вам, и вашим товарищам я признателен до глубины души, — взволнованно сказал я и пожал ему руку. — Когда пройдут тяжелые дни, моей первой заботой будет доказать вам это.

— Это не нужно, — дружески возразил Венцель. — Если вы поставите пару пива, мы примем с благодарностью, а больше и не нужно. Пан Харусек теперь казначей «батальона», он рассказал нам, сколько добра вы тайно делали людям. Передать ему что-нибудь, когда я увижу его через несколько дней?

— Да, пожалуйста, — быстро начал я, — скажите ему, чтоб он пошел к Гиллелю и передал ему, что я очень беспокоюсь о здоровье его дочери, Мириам. Пусть господин Гиллель смотрит за ней в оба. Вы запомните имя? Гиллель!

— Гиррель?

— Нет: Гиллель.

— Гиллер?

— Нет: Гилл-ель!

Венцель тщетно упражнял свой язык над этим непроизносимым для чеха словом, но наконец с дикой гримасой осилил его.

— И затем еще одно: пусть господин Харусек — я очень прошу его об этом — позаботится о «благородной даме», насколько это в его власти. Он уже знает, что я под этим разумею.

— Вы, верно, имеете в виду благородную даму, которая спуталась с немцем, с доктором Савиоли? Ну, она уже развелась с мужем и уехала вместе с Савиоли и ребенком.

— Вы это знаете наверное?

Я чувствовал, что голос у меня задрожал. Как я ни радовался за Ангелину — все же сердце у меня сжималось.

Сколько тревог я пережил из-за нее… а теперь… я забыт.

Может быть, она думала, что я действительно разбойник.

Я почувствовал горечь в горле.

С чуткостью, отличающей странным образом опустившихся людей, как только дело коснется любви, парень угадал, по-видимому, все, что я чувствовал. Он взглянул в сторону и ничего не ответил.

— Вы, может быть, тоже знаете, как поживает дочка Гиллеля, Мириам? Вы знаете ее? — с усилием спросил я.

— Мириам? Мириам? — Венцель задумчиво морщил лоб. — Мириам? Она часто бывает ночами у Лойзичек?

Я не мог удержаться от улыбки.

— Нет, наверно, нет.

— В таком случае не знаю, — сухо ответил Венцель.

Некоторое время мы молчали.

«Может быть, что-нибудь имеется про нее в письмеце», — подумал я с надеждою.

— Вы, наверно, слышали, что Вассертрума черт побрал, — вдруг начал Венцель.

Я вскочил в ужасе.

— Ну да. — Венцель указал на свою шею. — Готово! Ну и скажу я вам, страшно это было. Он несколько дней не показывался; когда они открыли лавочку, я, разумеется, первый влез туда — кому же другому! И тут он сидел, Вассертрум, в кресле, вся грудь в крови, а глаза как стекло… Вы знаете, я парень крепкий, но у меня все помутилось в глазах, когда я увидел его. Признаюсь вам, что я чуть не упал в обморок. Я говорил себе: Венцель, не волнуйся, это ведь только мертвый еврей… А в горле у него торчал напильник. В лавке все было перевернуто. Убийство, натурально.

— Напильник! Напильник! — Я чувствовал, как холодею от ужаса. — Напильник! Он исполнил свое дело.

— Я знаю, кто это был, — полушепотом продолжал Венцель после паузы. — Не кто другой, скажу я вам, как рябой Лойза… Я нашел его перочинный ножик в лавке на полу и быстро прибрал, чтобы полиция не заметила… Он пробрался в лавку подземным ходом… — Он внезапно прервал свою речь, несколько секунд напряженно вслушивался, затем бросился на нары и начал отчаянно храпеть.

Тотчас заскрипели засовы, вошел надзиратель и недоверчиво посмотрел на меня.

Я сделал безразличное лицо, и Венцеля с трудом удалось разбудить.

Только после многих толчков он, зевая, поднялся и с видом еще не совсем проснувшегося человека, пошатываясь, пошел за надзирателем.

………………………….

………………………….

Дрожа от нетерпения, вскрыл я письмо Харусека и стал читать.

«12 мая.

Мой дорогой несчастный друг и благодетель!

Неделю за неделей я все ждал, что вас наконец освободят, — все напрасно. Я сделал все возможное, чтобы собрать оправдательный материал, но не нашел ничего.

Я просил следователя ускорить дело, но всегда оказывалось, что он не может этого сделать, что это зависит от прокуратуры, а не от него.

Канцелярская неразбериха!

Только час тому назад я добился кое-чего и жду лучших результатов: я узнал, что Яромир продал Вассертруму золотые часы, которые он нашел в постели Лойзы после его ареста.

Вы знаете, у Лойзичек бывают сыщики; ходит слух, что у вас нашли часы, по-видимому, убитого Цоттманна… кстати, его труп до сих пор не разыскан. Остальное я сам сообразил: Вассертрум и прочее!

Я немедленно взялся за Яромира, дал ему тысячу флоринов…»

Я опустил руку с письмом, слезы радости выступили у меня на глазах: только Ангелина могла дать Харусеку такую сумму. Ни у Цвака, ни у Фрисландера, ни у Прокопа не было таких денег. Значит, она не забыла меня! Я стал читать дальше:

«…дал ему тысячу флоринов и обещал ему еще две тысячи, если он немедленно пойдет со мной в полицию и скажет, что он нашел эти часы у брата после его ареста и продал их.

Это может произойти только тогда, когда это письмо уже будет у Венцеля на пути к вам.

Но будьте уверены, что это произойдет. Еще сегодня. Я ручаюсь вам в этом.

Я не сомневаюсь ни минуты, что убийство совершил Лойза и что часы эти — Цоттманна.

Если же тут что-нибудь и не так, то и тогда Яромир знает, что ему делать. Во всяком случае, он признает, что эти самые часы найдены у вас.

Итак: ждите и не сомневайтесь. День вашего освобождения, вероятно, уже недалек.

Но наступит ли день, когда мы свидимся?

Не знаю.

Скорее скажу: не думаю, оттого что я быстро иду к концу и должен быть настороже, чтобы последний час не застал меня врасплох.

Но в одном будьте уверены: мы увидимся.

Если не в этой жизни и не в той, то уже в день, когда времени не будет, когда Господь, как сказано в Библии, изблюет из уст своих всех тех, кто ни горяч, ни холоден…

Не удивляйтесь, что я говорю так. Я никогда не говорил с вами на эти темы, и когда вы однажды упомянули о Каббале, я замял разговор, но… я знаю то, что знаю.

Может быть, вы понимаете, что я говорю, а если нет, то прошу вас, вычеркните из памяти то, что я сказал… Однажды в моем безумии мне показалось, что я вижу знак на вашей груди… Возможно, что я грезил наяву. Допустите это как факт, если вам не верится, что у меня были особые откровения, чуть ли не с самого детства. Они вели меня странным путем… Эти откровения не совпадут с тем, чему нас учит медицина, а может быть, и медицина сама тут, слава Богу, ничего не знает и, будем надеяться, никогда не узнает…

Но я не давал дурачить себя науке: ведь высочайшая цель ее — устроить на земле „зал ожидания", который следует разрушить.

Но довольно об этом.

Я лучше расскажу вам о последних событиях.

В конце апреля Вассертрум сделался доступным моему внушению.

Я это заключал из того, что он начал постоянно жестикулировать на улице и вслух разговаривал с самим собой.

Это верный признак того, что в человеке мысли принимают бурный характер и могут совершенно им овладеть.

Затем он купил записную книжку и начал делать заметки.

Он писал!

Он писал! Я не шучу! Он писал.

Потом он отправился к нотариусу. Стоя перед домом, я внизу чувствовал, что он делает наверху. Он писал завещание.

Что он назначил меня наследником, мне и в голову не приходило. От радости, если бы это случилось, у меня сделалась бы пляска Святого Витта.

Наследником он назначил меня по той причине, что я был единственным на земле человеком, который мог бы искупить его грехи. Совесть перехитрила его.

К тому же он надеялся, что я буду благословлять его после смерти, если благодаря ему стану миллионером и этим уничтожу проклятие, которое он слышал от меня в вашей комнате.

Внушение мое имело троякое действие.

Чрезвычайно интересно, что он тайно верил в какие-то воздаяния в том мире, хотя при жизни он всячески старался отрицать это.

Но так бывает со всеми умниками. Это видно по безумному бешенству, в которое они впадают, когда вы им скажете это в лицо. Они чувствуют себя пойманными.

С тех пор как Вассертрум вернулся от нотариуса, я не спускал с него больше глаз.

Ночью я караулил за ставнями его лавки, потому что развязка могла произойти каждую минуту.

Мне кажется, я мог бы расслышать даже через стену желанный звук пробки, вынимаемой из склянки с ядом.

Еще только час, и дело моей жизни совершено.

Но тут явился некто незваный и убил его. Напильником. Пусть Венцель расскажет вам подробности, мне слишком больно все это описывать.

Назовите это предрассудком, но когда я увидел, что кровь пролита — отдельные предметы в лавке были запачканы ею, — мне показалось, что его душа ускользнула от меня.

Что-то говорит мне, какой-то тонкий и надежный инстинкт, что не одно и то же — умирает ли человек от чужой руки или от своей собственной… если бы Вассертрум покончил самоубийством, только тогда моя миссия была бы выполнена… Теперь же, когда случилось иначе, я чувствую себя отвергнутым орудием, которое оказалось недостойным руки ангела смерти.

Но я не хочу упорствовать. Моя ненависть такого рода, что будет жить и за гробом, и у меня есть еще моя собственная кровь, которую я могу пролить как хочу, чтобы она пошла следом за его кровью в царство теней…

С тех пор как Вассертрума похоронили, я ежедневно сижу на его могиле и прислушиваюсь к тайному голосу сердца, как мне поступить.

Мне кажется, я уже знаю, что мне делать. Но я хочу еще ждать, пока мой внутренний голос не станет ясен, как чистый источник. Мы, люди, не чисты, и часто требуется долгий пост, пока не станет внятен тихий шепот нашей души.

………………………….

На прошлой неделе я получил официальное извещение, что Вассертрум назначил меня единственным наследником.

Что я не воспользуюсь ни одним крейцером, в этом вас не придется убеждать, господин Пернат. Я остерегусь предоставить ему там, за гранью, какую-нибудь поддержку. Дома, которые он имел, я продам; вещи, которых он касался, будут сожжены; что касается денег и драгоценностей, после моей смерти одна треть из них достанется вам.

Я уже вижу, как вы вскакиваете, протестуя, но могу вас успокоить. То, что вы получите, это ваша законная собственность с процентами, с процентами на проценты. Я уже давно знал, что много лет тому назад Вассертрум разорил вашего отца и всю вашу семью — только теперь я имею возможность подтвердить это документально.

Вторая треть будет распределена между двенадцатью членами „батальона", которые лично знали доктора Гульберта. Я хочу, чтобы каждый из них разбогател и получил доступ к „высшему обществу" в Праге.

Последняя треть подлежит равномерному распределению между первыми семью убийцами, которые, за недостатком улик, будут оправданы. Все это я должен проделать в предотвращении общественного соблазна. Так-то. Вот и все.

А теперь, мой дорогой, добрый друг, прощайте и вспоминайте иногда вашего преданного и благодарного

Иннокентия Харусека».

Глубоко потрясенный, я выронил письмо из рук.

Я не мог радоваться предстоящему освобождению.

Харусек! Бедный! Как брат, он заботился о моей судьбе. За то, что я когда-то подарил ему сто флоринов. Если бы еще хоть раз пожать ему руку!

Я чувствовал: да, он прав, этого никогда не будет.

Я представлял себе его стоящим передо мной: его светящиеся глаза, его плечи чахоточного, высокий благородный лоб.

Может быть, все пошло бы по-иному, если б в свое время чья-либо милосердная рука вмешалась в эту загубленную жизнь.

Я еще раз перечел письмо.

Сколько последовательности было в безумии Харусека. Да и безумен ли он в самом деле?

Я готов был стыдиться, что эта мысль хотя бы на секунду овладела мной.

Разве недостаточно говорили его намеки? Он был таким же, как Гиллель, как Мириам, как я сам, — человеком, которым владела его собственная душа. Душа вела его через страшные ущелья и пропасти жизни в белоснежный мир какой-то девственной земли.

Он, который всю свою жизнь мечтал об убийстве, не был ли он чище тех, что ходят с гордо поднятой головой, хвастаясь тем, что исполняют заученные ими заповеди неведомого мифического пророка?

Он исполнил завет, что диктовал ему неопределенный инстинкт, и не думал о каком бы то ни было воздаянии здесь или там.

То, что он делал, не было ли благочестивым исполнением долга в самом глубоком значении этого слова?

«Трусливая, льстивая, жадная до убийства, больная, загадочная, преступная натура», — я явственно слышал, каково должно быть о нем суждение толпы, подступающей к его душе со своими слепыми фонариками, этой нечистоплотной толпы, которая нигде и никогда не поймет, что горький шиповник в тысячу раз прекрасней и благородней полезного порея.

Снова заскрипели снаружи засовы, и я услышал, как кого-то втолкнули. Я даже не обернулся, до такой степени я был переполнен впечатлениями от письма.

Там не было ни слова ни об Ангелине, ни о Гиллеле. Конечно, Харусек писал второпях. Это видно по почерку.

Не получу ли я еще одного письма от него?

Я втайне надеялся на завтрашний день, на общую прогулку заключенных во дворе. Там было легче всего кому-нибудь из «батальона» сунуть мне что-нибудь.

Тихий голос прервал мои размышления.

— Разрешите, милостивый государь, представиться? Мое имя — Ляпондер… Амадеус Ляпондер.

Я обернулся.

Маленький, худощавый, еще совсем молодой человек в изящном костюме, только без шляпы, как все подследственные, почтительно поклонился мне.

Он был гладко выбрит, как актер, и его большие светло-зеленые блестящие миндалевидные глаза имели ту особенность, что хотя они смотрели прямо на меня, казалось, будто они ничего не видят. Казалось, дух отсутствовал в них.

Я пробормотал свое имя, в свою очередь поклонился и хотел отвернуться; однако долго не мог отвести взгляда от этого человека: так странно действовала на меня застывшая улыбка, которую навсегда сложили на его лице поднятые вверх уголки тонких губ.

Он был похож на китайскую статую Будды из розового кварца: своей гладкой прозрачной кожей, женственно тонким носом и нежными ноздрями.

«Амадеус Ляпондер, Амадеус Ляпондер, — повторял я про себя. — Что за преступление мог он совершить?»

………………………….

XVIII. ЛУНА

— Были вы уже на допросе? — спросил я спустя некоторое время.

— Я только что оттуда. Вероятно, я недолго буду беспокоить вас здесь, — любезно ответил Ляпондер.

«Бедняжка, — подумал я, — он не знает, что предстоит человеку, находящемуся под следствием».

Я хотел постепенно подготовить его:

— Когда проходят самые тяжелые первые дни, привыкаешь постепенно к терпеливому сидению.

Его лицо сделалось любезным. Пауза.

— Долго продолжался допрос, господин Ляпондер?

Он рассеянно улыбнулся:

— Нет. Меня только спросили, сознаюсь ли я, и велели подписать протокол.

— Вы подписали, что сознаетесь? — вырвалось у меня.

— Конечно.

Он сказал это так, как будто это само собой разумелось. Очевидно, ничего серьезного, предположил я, потому что он совершенно спокоен. Вероятно, вызов на дуэль или что-нибудь в этом роде.

— А я уже здесь так давно, что мне это время кажется вечностью. — Я невольно вздохнул, и на его лице тотчас же выразилось сострадание. — Желаю вам не испытывать того же, господин Ляпондер. По-видимому, вы скоро будете на свободе.

— Как знать? — спокойно ответил он, но его слова прозвучали как-то загадочно.

— Вы не думаете? — улыбаясь, спросил я. Он отрицательно покачал головой.

— Как это понимать? Что же такого ужасного вы совершили? Простите, господин Ляпондер, это не любопытство с моей стороны — только участие заставляет меня задать вам этот вопрос.

Он колебался секунду, потом не моргнув глазом произнес:

— Убийство на сексуальной почве.

Точно меня ударили обухом по голове.

Он, очевидно, заметил это и деликатно отвернулся в сторону. Однако его автоматически улыбающееся лицо ничем не обнаружило, что его задело внезапно изменившееся мое отношение к нему.

Мы не произнесли больше ни слова и молча смотрели перед собою………………

Когда с наступлением темноты я расположился на своих нарах, он медленно последовал моему примеру: разделся, заботливо повесил свой костюм на гвоздь, лег и, как видно было по его ровному, глубокому дыханию, тотчас же крепко уснул.

Я всю ночь не мог успокоиться.

Сознание, что такое чудовище находится рядом со мной, что я должен дышать одним воздухом с ним, действовало на меня так волнующе и ужасающе, что впечатления дня, письмо Харусека, все недавние переживания отошли куда-то глубоко внутрь.

Я лег так, чтобы все время иметь убийцу перед глазами, потому что я не вынес бы сознания, что он где-то за моей спиной. Камера была неярко освещена луной, и я мог видеть, как неподвижно, почти в оцепенении, лежал Ляпондер.

Его черты напоминали черты трупа, полуоткрытый рот усиливал это сходство.

В течение нескольких часов он не шевелился.

Только уже далеко за полночь, когда тонкий лунный луч упал на его лицо, по нему пробежало легкое беспокойство, и он беззвучно зашевелил губами, как человек, говорящий во сне. Казалось, он повторял все одно и то же слово — может быть, короткую фразу, как будто: «Оставь меня! Оставь! Оставь!»

………………………….

Следующие несколько дней я не обращал на него внимания, он тоже не нарушал своего молчания.

Его отношение ко мне оставалось по-прежнему предупредительным. Когда я ходил взад и вперед по камере, он тогда любезно оглядывался и отодвигал ноги, чтобы не мешать моей прогулке.

Я начал упрекать себя за свою суровость, но при всем желании не мог избавиться от отвращения к нему.

Как я ни надеялся, что смогу привыкнуть к его соседству, ничего не выходило.

Даже по ночам я не спал. Мне едва удавалось заснуть на четверть часа.

Каждый вечер повторялась одна и та же сцена: он почтительно ждал, чтоб я улегся, затем снимал костюм, тщательно разглаживал его, вешал на гвоздь и т. д. и т. д.

………………………….

Однажды ночью, около двух часов, я стоял, одолеваемый сонливостью, у окна, смотрел на полную луну, лучи которой расплывались сияющим маслом на медном лике башенного циферблата. Я думал с грустью о Мириам.

Тут вдруг услышал я ее тихий голос за собой.

Сонливость мгновенно исчезла, — я обернулся и стал прислушиваться.

Прошла минута.

Я уже готов был думать, что мне померещилось, как вдруг это повторилось снова.

Я не мог ясно разобрать слов, но слышал как будто:

— Спроси. Спроси.

Это, безусловно, был голос Мириам.

Качаясь всем телом от волнения, я тихонько слез и подошел к постели Ляпондера.

Все лицо его было освещено луной, и я мог ясно различить, что при открытых веках виднелись только белки глаз.

По неподвижности мускулов лица я заключил, что он крепко спит.

Только губы все время шевелились.

И мало-помалу я разобрал слова, исходившие из его уст:

— Спроси. Спроси.

Была полная иллюзия голоса Мириам.

— Мириам? Мириам? — невольно вскрикнул я, но тотчас же понизил голос, чтоб не разбудить спавшего.

Я подождал, пока лицо его не застыло вновь, и шепотом повторил:

— Мириам? Мириам?

Его уста произнесли едва слышно, но совершенно отчетливо:

— Да.

Я приложил ухо к его губам.

Через секунду я слышал шепот Мириам — голос ее был столь явственен, что у меня по коже пробежал мороз.

Я так жадно вслушивался в ее слова, что улавливал только их общий смысл. Она говорила о любви ко мне, о несказанном счастье, что мы наконец встретились — и никогда больше не расстанемся, быстро, без пауз, как человек, который боится, что его прервут, и хочет использовать каждую секунду.

Затем голос стал прерываться — на время совсем замер.

— Мириам? — спросил я, дрожа от тревоги и затаив дыхание. — Мириам, ты умерла?

Долго не было ответа.

Затем прозвучало едва разборчиво: «Нет… Живу… Сплю…»

Больше ничего.

Я вслушивался, вслушивался.

Напрасно.

Больше ничего.

От волнения и дрожи я должен был опереться о постель, чтобы не упасть на Ляпондера.

Иллюзия была настолько полной, что минутами я видел перед собою лежащую Мириам, и должен был собрать все свои силы, чтобы не прижаться поцелуем к губам убийцы.

— Енох! Енох! — вдруг услышал я его лепет, потом все ясней и отчетливей: — Eнox! Eнox!

Я тотчас узнал голос Гиллеля.

— Это ты, Гиллель?

Нет ответа.

Мне вспомнилось, я когда-то читал, что спящего можно побудить к разговору вопросами не в ухо, а к нервному разветвлению брюшной полости.

Я так и сделал:

— Гиллель?

— Да, я слышу тебя.

— Мириам здорова? Ты знаешь все? — торопился я спрашивать.

— Да. Я знаю все. Давно знал. Не тревожься, Енох, будь спокоен.

— Ты можешь простить меня, Гиллель?

— Я сказал ведь тебе: будь спокоен.

— Мы скоро увидимся? — Я дрожал от мысли, что не пойму ответа. Уже последнюю фразу едва можно было разобрать.

— Надеюсь. Подожду… тебя… если смогу… я должен… в страну…

— Куда? В какую страну? — Я почти налег на Ляпондера. — В какую страну? В какую страну?

— В страну… Гад… к юг… Палестины.[29]

Голос замер.

Сотни вопросов беспорядочно толпились у меня в голове: почему он называет меня Енох?.. Цвак, Яромир, часы. Фрисландер, Ангелина — Харусек.

— Прощайте и вспоминайте иногда, — вдруг снова громко и отчетливо произнесли уста убийцы, на этот раз голосом Харусека, но так, как будто я сам сказал это.

Я вспомнил: это была дословно заключительная фраза из письма Харусека.

Лицо Ляпондера лежало уже в темноте. Лунный свет падал на кончик соломенного мешка. Через четверть часа он совсем покинет камеру.

Я задавал один вопрос за другим, но ответа уже не получал.

Убийца лежал неподвижно, как труп, его веки были закрыты.

………………………….

Я жестоко упрекал себя в том, что все время в Ляпондере видел только убийцу и не замечал человека.

Теперь было ясно, что он лунатик — существо, которое находится под действием лунного света.

Возможно, что и убийство он совершил в каком-нибудь сумеречном состоянии сознания. Даже наверное…

Теперь, когда стало рассветать, оцепенение сошло с его лица и уступило место выражению блаженного спокойствия.

«Так спокойно спать не может человек, на совести которого убийство», — подумал я.

Я не мог дождаться его пробуждения.

Знал ли он хотя бы о том, что произошло?

Наконец он открыл глаза, встретил мой взгляд и отвел свой.

Я подошел к нему, схватил за руку.

— Простите меня, господин Ляпондер, что я был так нелюбезен с вами все время. Было так необычно, что…

— Не сомневайтесь: я отлично понимаю, — живо перебил он меня, — что, должно быть, омерзительно находиться рядом с убийцей.

— Не говорите больше об этом, — просил я. — Я сегодня ночью столько пережил, что не могу отделаться от мысли, что вы, может быть… — я искал подходящего слова.

— Вы считаете меня больным? — вырвалось у него.

Я подтвердил.

— Мне кажется, я должен сделать такой вывод из некоторых данных. Я… я… можно вам прямо поставить вопрос, господин Ляпондер?

— Пожалуйста.

— Это звучит несколько странно, но… вы можете мне сказать, что вам снилось сегодня?

Он с улыбкой покачал головой.

— Мне никогда ничего не снится.

— Но вы говорили во сне.

Он удивленно взглянул на меня. Подумал минуту. Потом твердо сказал:

— Это могло быть, только если вы меня о чем-нибудь спрашивали. — Я подтвердил. — Потому что, как я сказал, мне ничего не снится.

— Я… я… странствую, — прибавил он спустя несколько секунд, понизив голос.

— Странствуете? Как это понять?

Он, по-видимому, не хотел говорить об этом, и я должен был объяснить ему причину, побуждающую меня настаивать, и рассказал ему в общих чертах о том, что произошло ночью.

— Вы можете быть совершенно уверены, — сказал он, когда я закончил, — что все, сказанное мной, соответствует действительности. Если я раньше сказал, что мне ничего не снится, что я странствую, то я подразумевал под этим, что мои сновидения иного рода, чем у нормальных людей. Назовите это, если хотите, выхождением из тела. Так, например, я сегодня ночью был в одной необычайно странной комнате, вход в которую вел через подъемную дверь.

— Какова она была? — быстро спросил я. — Она была заброшена? Пуста?

— Нет, там было немного мебели. И постель, где спала молодая девушка, будто в летаргическом сне, — возле нее сидел мужчина, положив ладонь ей на лоб.

Ляпондер описал мне обоих. Несомненно, это были Мириам и Гиллель.

Я едва дышал от напряжения.

— Ради Бога, рассказывайте дальше. Был еще кто-нибудь в комнате?

— Еще кто-нибудь? Подождите… нет, больше никого в комнате не было. На столе горел семисвечный канделябр. Потом я сошел по винтовой лестнице вниз.

— Она была разрушена? — перебил я.

— Разрушена? Нет, нет, она была в полной исправности. К ней со стороны примыкала комната, и там сидел мужчина в ботинках с серебряными пряжками. Людей такого типа я никогда не видал: желтый цвет лица, косые глаза. Он сидел нагнувшись вперед и, казалось, выжидал чего-то. Вероятно, поручения.

— Книги, старинной большой книги вы нигде не видели? — допытывался я.

Он потер себе лоб.

— Книги, говорите вы? Да. Правильно: на полу лежала книга. Она была раскрыта, вся из пергамента, и страница начиналась большим золотым А.

— I — хотите вы сказать?

— Нет. А.[30]

— Вы это твердо помните? Не было ли это I?

— Нет, определенно А.

Я покачал головой и впал в сомнение. Очевидно, Ляпондер в полусне читал в моем воображении и все перепутал: Гиллель, Мириам, Голем, книга «Ibbur», подземные ходы.

— Давно уже у вас эта способность «странствовать», как вы говорите? — спросил я.

— С двадцать первого года… — Он запнулся, казалось, не хотел говорить об этом. Вдруг на лице его появилось выражение безграничного изумления, он смотрел мне на грудь, как будто что-то видел на ней. Не замечая моего недоумения, он быстро схватил мою руку и стал просить, почти умолять:

— Ради Бога, расскажите мне все. Сегодня последний день, что я провожу с вами. Может быть, через час уже меня уведут, чтобы объявить смертный приговор…

В ужасе я перебил его:

— Вы должны выставить меня свидетелем! Я буду клясться, что вы больны… Вы лунатик. Не может быть, чтобы вас казнили, не освидетельствовав вашего психического состояния. Будьте благоразумны.

Он нервно отмахнулся:

— Это ведь так не важно… прошу вас, расскажите мне все.

— Но что вам рассказать? Лучше потолкуем о вас и…

— Вы переживаете, теперь я это знаю, некоторые странные вещи, которые очень близки мне — ближе, чем вы предполагаете… прошу вас, скажите мне все! — умолял он меня.

Я не смог постичь, как это моя жизнь интересует его больше, чем собственная, но, чтобы успокоить его, стал ему рассказывать обо всем необъяснимом, что случалось со мной.

Каждый раз он кивал головой с довольным видом, как человек, который все насквозь понимает.

Когда я дошел до рассказа о том, как мне явилось видение без головы и предложило темно-красные зерна, он едва мог дождаться окончания.

— Так что вы выбили их у него из рук, — задумчиво пробормотал он. — Я никогда не думал, что существует третий путь.

— Это не третий путь, — сказал я, — это все равно как если бы я отказался от зерен.

Он улыбнулся.

— А вы думаете иначе, господин Ляпондер?

— Если бы вы отказались от них, вы бы тоже пошли по «дороге жизни», но зерна, в которых заключена магическая сила, не остались бы позади. Но они рассыпались по полу, как вы говорите. Это значит: они остались здесь и будут оберегаться вашими предками, пока не наступит время прорастания. Тогда в вас оживут силы, которые теперь дремлют.

Я не понял:

— Мои предки будут оберегать их?

— Вы должны понимать до некоторой степени символически то, что вы пережили, — объяснил Ляпондер. — Круг светящихся голубым светом людей, который окружал вас, это цепь унаследованных «я», которую таскает за собой каждый рожденный матерью. Душа не есть нечто «отдельное», она этим только еще должна стать — и это тогда называется «бессмертным». Ваша душа еще составлена из многочисленных «я», как муравейник из многих муравьев; вы носите в себе психические остатки многих тысяч предков: глав вашего рода. То же происходит с каждым существом. Как мог бы иначе цыпленок, искусственно выведенный из яйца, искать свойственную ему пищу, как могло бы это случиться, если бы не дремал в нем опыт миллионов лет? Существование «инстинктов» обнаруживает присутствие предков в душе и в теле. Но, простите, я вовсе не хотел перебить вас.

Я досказал все до конца. Все. Даже то, что Мириам говорила о Гермафродите.

Когда я остановился и взглянул на Ляпондера, он был белее извести на стене, и по щекам его струились слезы.

Я быстро встал и, как будто не замечая этого, зашагал по камере в ожидании, что он успокоится.

Потом я сел против него и употребил все красноречие на то, чтоб его убедить в неотложной необходимости обратить внимание суда на его болезненное состояние духа.

— Если бы вы хоть не признались в убийстве, — закончил я.

— Но я должен был. Они обращались к моей совести, — наивно сказал он.

— Вы думаете, что ложь хуже, чем… чем убийство? — с удивлением спросил я его.

— Вообще, может быть, и нет, но в данном случае безусловно. Видите ли, когда следователь задал мне вопрос, сознаюсь я или нет, я смог сказать правду. Значит, у меня был выбор: лгать или не лгать. Когда я совершил убийство… увольте меня от подробностей: это было так ужасно, что я не хочу вспоминать… Когда я совершил убийство, у меня не было никакого выбора. Если бы я даже действовал при совершенно ясном сознании, то и тогда я не имел бы никакого выбора: что-то такое, присутствие чего я никогда не подозревал в себе, пробудилось и было сильнее, чем я. Вы думаете, что если бы у меня был выбор, я совершил бы убийство? Я никогда в жизни не убивал ни малейшей твари, а теперь я уже и совсем был бы не в состоянии. Допустите, что существовал бы закон убивать и за неисполнение его карали бы смертью — как на войне, к при-меру, — я бы немедленно был приговорен к смертной казни. У меня не было бы выбора. А тогда, когда я совершал убийство, все вывернулось наизнанку.

— Тем более если вы чувствуете себя иным человеком, вы должны все сделать для того, чтобы вас не осудили! — настаивал я.

Ляпондер махнул рукой.

— Вы ошибаетесь. Судьи, со своей стороны, совершенно правы. Могут ли они позволить такому человеку, как я, разгуливать на свободе? Чтобы завтра или послезавтра снова случилось несчастье?

— Нет, вас должны посадить в лечебницу для душевнобольных. Вот что я думаю! — вскричал я.

— Если бы я был сумасшедшим, вы были бы правы, — хладнокровно возразил Ляпондер — Но я не сумасшедший. У меня нечто совсем иное, может быть очень похожее на сумасшествие, но тем не менее ему противоположное. Вы послушайте только. Вы сейчас поймете меня… То, что вы мне только что рассказывали о призраке без головы, — это символ, разумеется; если вы подумаете, вы легко найдете ключ к нему — со мной однажды это случилось точь-в-точь. Но я взял зерна. Так что я иду «дорогой смерти». Для меня самое святое — это сознание, что каждым моим шагом руководит духовное начало во мне. Я за ним слепо, доверчиво пойду, куда бы ни повела меня дорога: к виселице или к трону, к нищете или к богатству. Я никогда не колебался, когда выбор был в моих руках.

Потому-то я и не солгал, раз выбор был в моих руках.

Вы знаете слова пророка Михея: «Сказано тебе, человек, что есть добро и чего требует от тебя Господь»?

Если бы я солгал, я бы создал причину в мире, ибо у меня был выбор, — когда же я совершал убийство, я не создавал никакой причины, просто освободилось следствие давно дремавших во мне причин, над которыми у меня не было никакой власти.

Итак, руки мои чисты.

Я рождаюсь для свободы тем фактом, что духовное начало, склонив меня к убийству, казнило меня. Люди, посылая меня на виселицу, отделили мою участь от их судеб.

Я чувствовал, что это святой, и волосы у меня стали дыбом от ужаса перед собственным ничтожеством.

— Вы рассказали мне, что под действием гипнотического внушения врача вы на долгое время потеряли воспоминание о юности, — продолжал он, — это признак, стигмат всех тех, кто укушен «змеем духовного царства»{152}. В нас гнездятся две жизни, одна над другой, как черенок на диком дереве, пока не произойдет чудо пробуждения, — то, что обычно отделяется смертью, происходит путем угасания памяти… иногда путем внезапного внутреннего переворота.

Со мною случилось так, что однажды, на двадцать первом году, по-видимому без всякой внешней причины, я проснулся как бы переродившимся. То, что мне до тех пор было дорого, представилось мне вдруг безразличным: жизнь показалась мне глупой сказкой об индейцах и перестала быть действительностью; сны стали достоверностью — аподиктической, безусловной достоверностью, понимаете: безусловной, реальной достоверностью, а повседневная жизнь стала сном.

Со всеми людьми могло бы то же самое случиться, если бы у них был ключ. А ключ заключается единственно в том, чтобы человек во сне осознал «форму своего я», так сказать, свою кожу — нашел узкие скважины, сквозь которые проникает сознание между явью и глубоким сном.

Поэтому-то я и сказал раньше: «я странствую», а не «мне снится».

Стремление к бессмертию есть борьба за скипетр с живущими внутри нас шорохами и призраками, а ожидание воцарения собственного «я» есть ожидание Мессии.

Призрачный «Habal garmin», которого вы видели, «дыхание костей» по Каббале, и был Царь… Когда он будет коронован… порвется надвое веревка, которой мы привязаны к миру рассудком и органами внешних чувств…

Как же могло случиться, что я, несмотря на мою оторванность от жизни, стал в одну ночь убийцей, спросите вы? Человек — это стеклянная трубка, сквозь которую катятся разноцветные шарики: почти у всех один шарик за всю жизнь. Если шарик красный, значит, человек «плохой». Желтый — человек «хороший». Бегут два, один за другим — красный и желтый, тогда у человека «нетвердый характер». Мы, «укушенные змеем», переживаем в течение одной жизни все, что происходит с целой расой за целый век: разноцветные шарики бегут через трубочку, и когда они на исходе — тогда мы становимся пророками — становимся зерцалом Господним.

Ляпондер замолчал. Долго не мог я произнести ни слова. Его речь меня ошеломила.

— Почему вы так тревожно спрашивали меня раньше о моих переживаниях, когда вы стоите настолько выше меня? — начал я снова.

— Вы ошибаетесь, — сказал Ляпондер, — я стою гораздо ниже вас. Я расспрашивал вас потому, что почувствовал, что вы обладаете ключом. Которого мне недостает.

— Я? Ключом? О Боже!

— Да, да, вы. И вы дали его мне. Я думаю, что сегодня я самый счастливый человек в мире.

Снаружи послышался шум, засовы отодвигались… Ляпондер не обращал на это внимания.

— Гермафродит — это ключ. Теперь я уверен в этом. Уже потому я рад, что идут за мной, что я вот уже сейчас у цели.

Слезы мешали мне видеть лицо Ляпондера, я слышал улыбку в его голосе.

— А теперь прощайте, господин Пернат, и знайте: то, что завтра будет повешено, это только моя одежда. Вы открыли мне прекраснейшее… последнее, чего я не знал. Теперь я иду точно на свадьбу… — Он встал и пошел за надзирателем… — Это тесно связано с убийством, — были его последние слова, которые я расслышал и только смутно понял.

………………………….

С той ночи всякий раз, как в небе стояла полная луна, мне все мерещилось спящее лицо Ляпондера на сером холсте постели.

В ближайшие дни после того, как его увели, я слышал со двора, где совершались казни, стук молотков и топоров, длившийся иногда до рассвета.

Я понимал, что это значит, и в отчаянии целыми часами сидел, заткнув уши.

Проходил месяц за месяцем. По умиравшей листве унылой зелени во дворе я видел, как таяло лето, чувствовал это по запаху сырости, проникавшему сквозь стены.

Когда во время общей прогулки мой взор падал на умирающее дерево и вросшую в его кору стеклянную икону, мне всегда невольно казалось, что именно так врезалось лицо Ляпондера в мою память. Все носил я в себе это лицо Будды с гладкой кожей, со странной, постоянной улыбкой.

Только один-единственный раз в сентябре меня вызвал следователь и недоверчиво спросил, чем могу я объяснить мои слова, сказанные у окошечка банка о том, что я должен спешно уехать, а также почему в часы, предшествовавшие аресту, я проявлял такое беспокойство и спрятал все свои драгоценности.

На мой ответ, что я намеревался покончить с собой, снова из-за конторки послышалось ироническое хихиканье.

До этих пор я был в камере один и мог спокойно предаваться своим мыслям, своей скорби о Харусеке, который, как я чувствовал, давно умер, о Ляпондере, своей тоске по Мириам.

Потом явились новые арестанты: вороватые приказчики с помятыми лицами, толстопузые кассиры — «сиротки», как называл их Черный Воссатка, — отравляли воздух и мое настроение.

Однажды один из них с возмущением рассказывал, что недавно в городе произошло ужаснейшее убийство. К счастью, злодей был тотчас же пойман и расправа с ним была коротка.

— Ляпондер звали его, этого негодяя, этого мерзавца! — вскрикнул какой-то хлыщ с разбойничьей мордой, приговоренный за истязание детей к… четырнадцати дням ареста. — Его поймали на месте преступления. В суматохе упала лампа, и комната сгорела. Труп девушки так обгорел, что до сих пор не знают, кто она такая. Черные волосы, узкое лицо — вот все, что известно. А Ляпондер ни за что не хотел имени ее назвать. Если бы от меня зависело, я бы содрал с него кожу и посыпал бы перцем. Эти славные ребята — все они разбойники, все… Будто уж нет другого средства избавиться от девки, — с циничной улыбкой прибавил он.

Во мне кипело негодование, и я едва не ударил этого мерзавца об землю.

Каждую ночь он храпел на постели, на месте Ляпондера. Я облегченно вздохнул, когда его наконец выпустили.

Но и тут еще я не освободился от него: его слова вонзились в меня, как стрела с зазубриной.

Почти постоянно, особенно в темноте, меня терзало жуткое подозрение: не Мириам ли была жертвой Ляпондера?

Чем больше я боролся с ним, тем глубже укоренялось оно в мои мысли, пока не стало навязчивой идеей.

Иногда, особенно когда ясная луна смотрела сквозь решетку, мне становилось легче: я мог восстанавливать часы, пережитые с Ляпондером, и глубокое чувство к нему разгоняло муки, — но слишком часто вновь возвращались ужасные минуты, я видел перед собой Мириам, убитую и обуглившуюся, и мне казалось, что я теряю рассудок.

Слабые опорные пункты моего подозрения сгущались в такие минуты в нечто цельное, в картину, полную неописуемо ужасающих подробностей.

В начале ноября около десяти часов вечера было уже совершенно темно. Мое отчаяние дошло до такой степени, что я должен был, как голодный зверь, зарыться в свой соломенный мешок, иначе я стал бы громко кричать; вдруг надзиратель открыл камеру и предложил мне идти за ним к следователю. Я едва передвигал ноги от слабости.

Надежда когда бы то ни было покинуть этот ужасный дом давно умерла во мне.

Я заранее представлял себе холодный вопрос, который зададут мне, — стереотипное хихиканье за письменным столом, потом возвращение в свою темную камеру…

Барон Лейзетретер ушел уже домой, и в комнате был только старый сгорбленный секретарь с паучьими пальцами.

Я тупо ждал, что будет.

Мне бросилось в глаза, что надзиратель вошел вместе со мной и добродушно подмигнул мне, но я был слишком подавлен, чтобы придать всему этому какое-нибудь значение.

— Следствие установило, — начал секретарь, хихикнул, влез на стул и порылся некоторое время в бумагах, — следствие установило, что вышеупомянутый Карл Цоттманн перед своей кончиной был завлечен предательски в подземный заброшенный погреб дома № 21873-111 по Петушьей улице, под предлогом тайного свидания с незамужней бывшей проституткой Розиной Метцелес, по прозванию Рыжая Розина; эта Розина была выкуплена глухонемым, состоящим под надзором полиции, резчиком силуэтов, Яромиром Квасничкой, из трактира «Каутский», ныне же уже несколько месяцев живет в конкубинате с князем Ферри Атенштадтом. В означенном погребе Карл Цоттманн был заперт и обречен на смерть от холода или от голода… Вышеупомянутый Цоттманн… — объявил писец, взглянув поверх очков, и стал рыться в бумагах.

— Далее, следствием установлено, что у вышеупомянутого Цоттманна, по всем данным, уже после наступившей смерти, были похищены все находившиеся при нем вещи, в частности прилагаемые при сем карманные часы со знаками: римское Р, перечеркнутое буквой В, и с двумя крышками… — Секретарь поднял часы за цепочку. — Не представилось возможным придать какое-либо значение показаниям, данным под присягой резчиком силуэтов Яромиром Квасничкой, сыном умершего семнадцать лет тому назад просвирника того же имени, о том, что эти часы были найдены в постели его скрывшегося брата Лойзы и проданы старьевщику, ныне покойному, обладателю недвижимого имущества Аарону Вассертруму.

Далее следствие установило, что при трупе вышеупомянутого Карла Цоттманна в заднем кармане брюк, во время его обнаружения, находилась записная книжка, в коей он, по-видимому, за несколько дней до кончины сделал ряд заметок, освещающих обстоятельства злодейства и облегчающих коронерскому следствию нахождение виновника оного.

Исходя из посмертных записок Цоттманна, прокуратура коронного суда переносит подозрение в совершении преступления на находящегося ныне в бегах Лойзу Квасничку и одновременно постановляет Атанасиуса Перната, резчика камей, из предварительного заключения освободить и следствие о нем прекратить.

Прага, июль.

Подпись:

Д-р барон фон Лейзетретер.

Я потерял землю под ногами и на минуту лишился сознания.

………………………….

Когда я очнулся, я сидел на стуле, и надзиратель дружески похлопывал меня по плечу.

Секретарь сохранил полное спокойствие, понюхал табаку, высморкался и сказал мне:

— Объявление постановления задержалось до сегодня, потому что ваша фамилия начинается на «П» и, следовательно, находится почти в конце алфавитного списка. — Затем он продолжал читать:

«Сверх того, поставить в известность Атанасиуса Перната, резчика камей, о том, что, согласно завещанию в мае месяце скончавшегося студента-медика Иннокентия Харусека, к нему переходит третья часть всего имущества последнего, и потребовать от него расписки в получении настоящего протокола».

Секретарь обмакнул перо и начал что-то писать.

По привычке я ожидал, что он начнет хихикать, но он этого не сделал.

— Иннокентий Харусек, — бессознательно пробормотал я.

Надзиратель склонился ко мне и стал шептать мне наухо:

— Господин доктор Харусек незадолго до смерти был у меня и справлялся о вас. Он просил вам очень-очень кланяться. Я, разумеется, не мог тогда сказать вам этого. Строго воспрещается. Страшной смертью умер он, господин доктор Харусек. Он сам лишил себя жизни. Его нашли на могиле Аарона Вассертрума мертвым, грудью к земле. Он выкопал в земле две глубокие ямы, перерезал себе артерии и всунул руки в эти ямы. Так и истек он кровью{153}. Он, очевидно, помешался, этот господин доктор Хар…

Секретарь с шумом отодвинул свой стул и протянул мне перо для подписи.

Затем он важно выпрямился и произнес, подражая тону своего шефа:

— Надзиратель, отведите этого господина.

………………………….

Точь-в-точь как когда-то человек с саблей и в кальсонах в комнате у ворот снял кофейную мельницу со своих колен, но только на этот раз он меня уже не обыскивал, а отдал мне мои драгоценные камни, кошелек с десятью гульденами, мое пальто и все прочее.

………………………….

Я был на улице.

Мириам! Мириам! Вот когда я наконец увижу ее… я подавил крик дикого восторга.

Было около полуночи. Полная луна сквозь пелену тумана тускло светила поблекшей медной тарелкой.

Мостовая была покрыта слоем вязкой грязи.

Я окликнул экипаж, который в тумане казался скорчившимся допотопным чудовищем. Ноги отказывались служить, я отвык от ходьбы и шатался… Мои подошвы потеряли чувствительность, как у человека с болезнью спинного мозга.

— Извозчик, как можно скорее на Петушью улицу, номер семь! Поняли? Петушья, семь.

XIX. На свободе

Проехав несколько сажен, экипаж остановился.

— Петушья, сударь?

— Да, да, живо.

Еще немного проехали. Снова остановка.

— Ради Бога, в чем дело?

— Петушья, сударь?

— Да, да. Говорю ведь.

— На Петушью не проехать.

— Почему?

— Да она вся взрыта. В еврейском городе проводят трубы.

— Поезжайте пока можете, но только, пожалуйста, поскорее.

Экипаж подпрыгнул и затем спокойно покатился дальше.

Я опустил дребезжащие окна кареты и жадными легкими вдохнул ночной воздух.

Все стало мне совершенно чужим, так непонятно новым: дома, улицы, закрытые лавки.

Белая собака, одинокая и унылая, пробежала по мокрому тротуару. Я смотрел ей вслед. Как странно!! Собака! Я совершенно забыл, что существуют такие звери — я от радости мальчишески крикнул вслед:

— Эй, ты там! Разве можно быть такой хмурой?..

Что бы сказал Гиллель?! А Мириам?

Еще несколько минут, и я у них. Я не перестану молотить в дверь до тех пор, пока не подыму их с постели.

Теперь все будет хорошо — все несчастья этого года миновали!

Ну и Рождество же будет!

Только не проспать бы его, как в последний раз.

На мгновение прежний ужас охватил меня: слова арестанта с лицом хищного зверя вспомнились мне. Обожженный труп, изнасилование и убийство… но нет, нет! Я старался отгонять эти мысли: нет, нет, не может, не может этого быть. Мириам жива!.. Я ведь слыхал ее голос из уст Ляпондера. Еще одна минута… полминуты… потом…

Экипаж остановился у какой-то груды обломков. На мостовой повсюду — кучи камней.

На них горели красные фонари.

При свете факелов толпа рабочих рыла землю.

Мусор и обломки стен заграждали путь. Я карабкался, ноги увязли по колено.

Вот здесь, здесь ведь Петушья улица?!

Я с трудом ориентировался. Кругом — только развалины.

Разве не тут стоял дом, в котором я жил?

Передняя часть его была сорвана.

Я взобрался на холм земли — глубоко передо мной бежал вдоль прежней улицы черный кирпичный ход… Взглянул вверх: как гигантские ячейки в улье, висели в воздухе обнажившиеся комнаты, одна возле другой, озаренные факелами и унылым светом луны.

Вот там, наверху, это моя комната — я узнал ее по узорам на стене.

Только одна полоска оставалась от нее.

К ней примыкало ателье… Савиоли. Вдруг я почувствовал в сердце совершенную пустоту. Как странно! Ателье!.. Ангелина!.. Так далеко, так неизмеримо далеко позади осталось все это!

Я обернулся: от дома, в котором жил Вассертрум:, не осталось камня на камне. Все было сровнено с землей: лавка старьевщика, погреб Харусека… все, все.

«Человек проходит, как тень», — пришла мне в голову читанная когда-то фраза.

Я спросил одного рабочего, не знает ли он, где живут теперь люди, выселенные отсюда, и не знает ли он случайно архивариуса Шемайю Гиллеля?

— Не знаю по-немецки, — ответил он.

Я дал ему гульден: он стал понимать по-немецки, но не мог дать мне никаких сведений.

И никто из его товарищей.

Может быть, у Лойзичек я узнаю что-нибудь?

— Лойзичек закрыт, — говорили они, — дом перестраивается.

— Разбудить кого-нибудь из соседей? Или неудобно?

— Да здесь ни одна собака не живет, — ответил рабочий. — Здесь запрещено. Из-за тифа.

— А «Бедняк»? Этот, наверно, открыт?

— И «Бедняк» закрыт.

— Правда?

— Правда.

Я наудачу назвал несколько имен торговцев и продавщиц табака, живших поблизости, потом Цвака, Фрисландера, Прокопа…

Рабочий отрицательно покачал головой.

— Может быть, знаете Яромира Квасничку?

Рабочий задумался:

— Яромира? Глухонемой?

Я был счастлив. Слава Богу! Хоть один знакомый!

— Да, глухонемой. Где он живет?

— Он картинки вырезает? Из черной бумаги?

— Да. Это он. Где я могу найти его?

Рабочий описал мне со всеми подробностями, как найти ночное кафе во внутренней части города, и взялся снова за работу.

Больше часа блуждал я по грязи, балансировал на шатающихся досках, пролезая под бревнами, преграждавшими проход по улице. Весь еврейский квартал представлял собой одну сплошную каменистую пустыню, точно землетрясение разрушило город.

Не дыша от возбуждения, весь в грязи и разорванных ботинках, выбрался я наконец из этого лабиринта.

Еще несколько домов, и я был возле притона, который искал.

«Кафе „Хаос“», — гласила надпись.

В пустой маленькой зале едва хватило места для нескольких столиков, прислоненных к стене.

В середине комнаты на трехножном биллиарде, похрапывая, спал кельнер.

Базарная торговка с корзиной овощей сидела в углу, склонившись над стаканом вина.

Наконец кельнер соблаговолил встать и спросить, что мне угодно. По наглому взгляду, которым он окинул меня с ног до головы, я понял, на какого оборванца я был похож.

Я бросил взгляд в зеркало и ужаснулся: чужое, бескровное лицо, морщинистое, сероватого цвета, с всклоченной бородой и длинными непричесанными волосами смотрело оттуда на меня.

Я спросил, не было ли здесь резчика силуэтов Яромира, и заказал себе черного кофе.

— Не знаю, почему его еще нет, — зевая, ответил кельнер.

Затем кельнер снова лег на биллиард и опять уснул.

Я взял со стены номер «Prager Tagblatt» и стал ждать.

Буквы ползли, точно муравьи, по страницам, и я не понимал ни слова из того, что читал.

Прошло несколько часов, и за окнами показалась подозрительная глубокая синева, обычное явление в часы рассвета в помещениях, освещенных газом.

Время от времени показывались шуцманы с зеленоватыми и блестящими перьями на шляпах и медленными тяжелыми шагами шли дальше.

Зашли три солдата, не спавшие, по-видимому, всю ночь.

Уличный метельщик забежал за рюмкой водки.

Наконец, наконец: Яромир.

Он так изменился, что я сперва не узнал его: глаза потухли, передние зубы выпали, волосы поредели, а за ушами появились глубокие впадины.

Я был так счастлив снова увидеть после такого долгого времени знакомое лицо, что вскочил, подошел к нему и схватил его за руку.

Он вел себя необычайно робко и постоянно озирался на дверь. Всеми возможными жестами я пытался дать ему понять, что я очень рад встрече с ним. Он, по-видимому, долго не верил мне.

Но какие я ни задавал ему вопросы, он на все отвечал одним и тем же беспомощным жестом непонимания.

Как же объясниться с ним?

Вот! Прекрасная мысль!

Я попросил карандаш и нарисовал одного за другим: Цвака, Прокопа, Фрисландера.

— Что? Никого нет в Праге?

Он оживленно стал размахивать руками, зашагал пальцами по столу, ударил себя по ладони. Я догадался. Все трое, очевидно, получили деньги от Харусека и, составив торговую компанию, отправились бродить по свету с расширившимся кукольным театром.

— А Гиллель? Где он живет теперь? — Я нарисовал его, рядом с ним дом и вопросительный знак.

Вопросительного знака Яромир не понял — он не умел читать, — но он догадался, что мне нужно, — взял спичку, подбросил ее как будто бы вверх, но ловко, как фокусник, заставил ее исчезнуть.

Что бы это значило? Гиллель тоже уехал?

Я нарисовал еврейскую ратушу.

Глухонемой начал решительно качать головой.

— Гиллеля там уже нет?

— Нет. (Он покачал головой.)

— Где же он?

Снова фокус со спичкой.

— Он говорит, что он уехал, и никто не знает куда, — наставительно заметил вмешавшийся в разговор метельщик улиц, который с интересом следил за нами.

У меня сжалось сердце от ужаса. Гиллеля нет! Теперь я один во всем мире… Все предметы кругом закачались в моих глазах.

— А Мириам?

Руки у меня так сильно дрожали, что я долго не мог нарисовать ее.

— И Мириам исчезла?

— Да. Тоже исчезла. Бесследно.

Я испустил громкий стон и забегал взад и вперед по комнате, так что солдаты вопросительно переглянулись между собой.

Яромир хотел меня успокоить и пытался поделиться со мной еще сведениями, которые были у него: он положил голову на руку, как спящий.

Я ухватился за стол.

— Ради Господа Иисуса, Мириам умерла?

[433]

Он покачал головой. Яромир снова изобразил спящего.

— Она была больна? — Я нарисовал аптечную склянку.

Снова отрицательный ответ. Снова Яромир положил лоб на руку…

Стало светать. Потухал один рожок за другим, а я все еще не мог выяснить, что означал этот жест.

Я отказался от дальнейших попыток. Стал раздумывать.

Единственное, что оставалось мне, это, как только наступит утро, идти в еврейскую ратушу навести там справки, куда уехали Гиллель и Мириам.

Я должен был ехать за ними ………..

Я молча сидел возле Яромира, глухой и немой, как он.

Взглянув на него через некоторое время, я увидел, что он вырезает ножницами силуэт.

Я узнал профиль Розины. Он протянул мне силуэт через стол, закрыл рукой глаза… и тихо заплакал…

Затем он вдруг вскочил и, не прощаясь, неуверенно зашагал к двери.

………………………….

………………………….

Архивариус Шемайя Гиллель однажды без особой причины отлучился и больше не возвращался. Свою дочь, очевидно, он взял с собой, потому что и ее с тех пор никто не встречал, — вот что мне сообщили в еврейской ратуше. Это все, что мне удалось узнать.

Ни следа не оставили они по себе.

В банке мне заявили, что на мои деньги наложен судебный арест, но с каждым днем ожидается разрешение выплатить мне эту сумму.

И наследство Харусека не прошло еще через все инстанции. Я с пламенным нетерпением ждал этих денег, чтобы пуститься на поиски Гиллеля и Мириам.

………………………….

Я продал драгоценные камни, которые все еще носил в кармане, и снял две маленькие меблированные чердачные комнаты на Старосинагогальной улице — единственной уцелевшей от разрушений в еврейском городе.

Странное совпадение: это был тот пресловутый дом, о котором легенда рассказывает, что туда некогда скрылся Голем.

Я расспрашивал соседей — по большей части мелочных торговцев и ремесленников, — верны ли слухи о «комнате без входа», — и они надо мною смеялись. Как можно верить такой чепухе!

Мои собственные переживания в связи со всем этим за время моего сидения в тюрьме приобрели бледные очертания давно рассеянного сна, и я видел в них лишь бескровный и безжизненный символ. Я вычеркнул их из книги моих воспоминаний.

Слова Ляпондера, по временам так ярко оживавшие во мне, точно он сидел против меня, как тогда, в камере, укрепляли меня в мысли, что все, казавшееся мне реальной действительностью, было исключительно внутренним видением.

Разве не все, чем я обладал, исчезло и развеялось? Книга «Ibbur», фантастическая колода карт, Ангелина и даже мои друзья Цвак, Фрисландер и Прокоп!

………………………….

Был канун Рождества, и я принес к себе в комнату маленькое деревце с красными свечками. Мне хотелось еще раз быть молодым, видеть вокруг себя блеск свечей, ощущать аромат еловых иголок и горящего воска.

Еще раньше, чем наступит новый год, я буду уже, вероятно, в дороге, буду искать Гиллеля и Мириам по городам и селам или куда тайна повлечет меня.

Постепенно я подавил в себе всякое нетерпение, всякое ожидание, всякую тревогу о том, что Мириам убита, и я знал сердцем, что найду их обоих.

Во мне жила неизменная счастливая улыбка, и когда я касался чего-нибудь руками, мне казалось, что от меня исходит целебная сила. Я был целиком преисполнен удовлетворенности человека, который после долгого странствия возвращается домой и видит уже издали, как золотятся башни родного города.

Я еще раз заходил в то же маленькое кафе, чтобы пригласить Яромира к себе на Рождества Там мне сказали, что он с тех пор не являлся больше, и я хотел уже было, огорченный, уйти, но тут зашел какой-то уличный торговец и стал предлагать разные мелкие и дешевые старинные вещицы.

Я стал перебирать в его ящике разные брелоки, маленькие крестики, булавки, и вдруг мне попало под руку сердечко из красного камня на помятой шелковой ленточке, и я с изумлением узнал в нем то самое, которое подарила мне на память Ангелина, когда была еще маленькой девочкой, у фонтана, в их замке.

И сразу встала передо мной моя юность, как будто бы я заглянул в стекла панорамы на детскую раскрашенную картинку…

Долго, долго стоял я, потрясенный, и смотрел на маленькое красное сердечко у меня в руке.

………………………….

Я сидел у себя в мансарде и слушал потрескивание еловых игл, когда маленькие веточки то и дело загорались от восковых свечек.

«Может быть, как раз в эту минуту старый Цвак играет где-нибудь свой кукольный сочельник, — рисовал я в воображении, — и таинственным голосом декламирует строфы своего любимого поэта Оскара Винера:

А где сердечко из коралла,

Оно на ленточке висело.

О ты, о сердце мне отдай!

Я верен был, его любил,

Я прослужил семь долгих лет

За то сердечко, что любил».

Как-то странно торжественно стало вдруг у меня на душе.

Свечи догорали. Только одна-единственная свеча продолжала еще мерцать. Дым стоял в комнате.

Словно меня коснулась чья-то рука, я вдруг обернулся и —

На пороге стояло мое подобие. Мой двойник. В белом облачении. С короной на голове{154}.

Одно мгновение.

Затем огонь охватил деревянную дверь, и ворвались клубы горячего удушливого дыма.

Пожар! Горит! Горит!

………………………….

Я стремительно раскрываю окно. Карабкаюсь на крышу. Издали доносится пронзительный треск и звон пожарного обоза.

Блестящие каски и отрывистая команда.

Затем призрачное, ритмическое пыхтение насосов, точно демоны воды готовятся к прыжку на своего смертельного врага: на огонь. Стекла звенят, и красные языки рвутся из всех окон.

Бросают матрацы, вся улица покрыта ими, люди прыгают на них, разбиваются, их уносят.

А во мне торжествует что-то диким, ликующим экстазом, сам не знаю почему. Волосы становятся дыбом.

Я подбегаю к дымовой трубе, чтобы спастись, потому что пламя охватывает меня.

Вокруг трубы намотан канат трубочиста.

Я развертываю его, обматываю им кисть и ногу, как делал это когда-то во время гимнастики ребенком, и спокойно спускаюсь вдоль передней стены дома.

Передо мной окно. Я заглядываю в него.

Там все ослепительно освещено.

И вот я вижу… я вижу… все тело мое обращается в один торжествующий крик:

«Гиллель! Мириам! Гиллель!».

Хочу спрыгнуть на решетку.

Хватаюсь за прутья. Выпускаю канат из рук.

Одно мгновение вишу головой вниз{155}, с ногами, сплетенными между небом и землей.

Канат трещит. Волокна разрываются.

Я падаю.

Сознание гаснет во мне.

Летя, я хватаюсь за подоконник, но соскальзываю. Не за что удержаться.

Камень гладкий.

Гладкий, как кусок

сала.

………………………….

………………………….

XX. Заключение

«…как кусок сала!»

Камень, который похож на кусок сала.

Эти слова еще громко звучат у меня в ушах. Затем я приподнимаюсь и стараюсь сообразить, где я.

Я лежу в постели, я живу в гостинице.

И зовут меня вовсе не Пернат.

Не снилось ли мне все это?

Ну! Такие вещи не снятся.

Смотрю на часы: я еще не спал и часу. Половина третьего.

Вот висит чужая шляпа, которую я сегодня по ошибке обменял в соборе на Градчине, когда слушал обедню, сидя на скамье.

Нет ли на ней имени?

Я снимаю ее и читаю: золотыми буквами по белой шелковой подкладке чужое и так странно знакомое имя:

АТАНАСИУС ПЕРНАТ

Это не дает мне покоя, я наскоро одеваюсь и сбегаю с лестницы.

— Швейцар! Откройте! Я еще часок погуляю.

— Куда изволите?

— В еврейский город. На Петушью улицу. Есть такая улица?

— Есть, есть, — швейцар хитро улыбается, — но в еврейском городе, имейте в виду, вы ничего не найдете. Все перестроено заново.

— Ничего. Где Петушья улица?

Швейцар толстым пальцем тычет в карту:

— Вот тут.

— Кабачок Лойзичек?

— Тут.

— Дайте мне большой лист бумаги.

— Извольте.

Я заворачиваю шляпу Перната. Странно: она почти новая, на ней ни пятнышка, а такая ломкая, как будто ей много лет.

По дороге думаю:

«Все, что пережил этот Атанасиус Пернат, я сопережил с ним во сне, в одну ночь видел, слышал, чувствовал с ним, как будто бы я был им. Почему же я не знаю, что он увидел за решеткой окна в тот миг, когда веревка оборвалась и он закричал: „Гиллель, Гиллель!"?»

«В этот миг он отделился от меня», — соображаю я.

«Этого Атанасиуса Перната, — решаю я, — я должен найти во что бы то ни стало, хотя бы мне пришлось рыскать три дня и три ночи»………

………………………….

Так это Петушья улица?

Совсем не такой я видел ее во сне!

Все новые дома.

………………………….

Спустя минуту я сижу в кафе Лойзичек. Довольно чистое помещение, без претензий.

В глубине — эстрада с деревянными перилами, несколько напоминающая старый «Лойзичек», когда-то мне приснившийся.

— Чего изволите? — спрашивает кельнерша, шустрая девушка в тщательно застегнутом фраке из розового бархата.

— Коньяку, барышня. Спасибо.

………………………….

— Гм. Барышня!

— Что угодно?

— Кому принадлежит кафе?

— Господину коммерции советнику Лойзичеку. Весь дом принадлежит ему. Очень, очень богатый господин.

«Ага, тот парень со связкой свиных зубов на цепочке от часов!» — вспоминаю я.

У меня блестящая мысль, которая поможет мне ориентироваться.

— Барышня!

— Что угодно?

— Когда обрушился каменный мост?

— Тридцать три года тому назад.

— Гм. Тридцать три года! — Я соображал: резчику камей должно быть теперь почти девяносто.

— Барышня!

— Что угодно?

— Нет ли здесь, среди посетителей, кого-нибудь, кто мог бы помнить, какой вид имел тогда еврейский город? Я писатель, и меня это очень интересует.

Кельнерша раздумывает.

— Из посетителей? Нет… Постойте: биллиардный маркер{156}, вон тот, что играет там со студентом в карамболь{157} — видите? Вон тот, с крючковатым носом, старик — он здесь всегда жил и все вам расскажет. Позвать его, когда он кончит?

Я смотрю туда, куда указывает кельнерша.

Длинный, седой старик стоит прислонившись к зеркалу и натирает мелом свой кий. Потертое, но исключительно благородное лицо. Кого он мне напоминает?

— Барышня, как зовут маркера?

Кельнерша стоит, опершись локтем о стол, лижет языком карандаш, бесконечное множество раз торопливо пишет свое имя на мраморной доске и каждый раз быстро стирает его мокрым пальцем. Одновременно она бросает мне более или менее пылкие, страстные взгляды — как случится. При этом она, разумеется, приподнимает брови, потому что это придает таинственность взгляду.

— Барышня, как зовут маркера? — повторяю я свой вопрос. Я вижу по ней, что она охотнее услышала бы вопрос другого рода: почему на вас не один только фрак? — или что-нибудь подобное, но я не спрашиваю этого, голова моя слишком полна моих мечтаний.

— Как там его зовут, — говорит она с надутым лицом. — Ферри его зовут. Ферри Атенштадт.

(Ах так? Ферри Атенштадт!.. Гм, еще один старый знакомый.)

— Расскажите мне все, что вы знаете о нем, барышня, — говорю я ей с лаской в голосе и тут же чувствую потребность подкрепить себя коньяком. — Вы так мило разговариваете. (Я сам себе противен.)

Она с таинственным видом наклоняется ко мне так близко, что ее волосы щекочут мне лицо, и шепчет:

— Этот Ферри был когда-то тертым калачом. Он как будто из старого дворянского рода, а может быть, это только говорят о нем, потому что он не носит бороды… и будто бы был очень богат. Одна рыжая еврейка, которая чуть не с детства была «такой», — (она снова быстро написала несколько раз свое имя), — совершенно высосала его — в отношении денег, разумею я. Ну а когда у него больше не было денег, она бросила его и вышла замуж за одну важную особу, за… — (она прошептала мне в ухо какое-то имя, которого я не расслышал). — Важная особа, разумеется, должна была лишиться всех титулов и зваться просто фон Деммерих. Ну вот! А того обстоятельства, что она была когда-то «такой», он поправить уже не мог. Я всегда говорю…

— Франц! Получай! — кричит кто-то с эстрады.

Я оглядываю залу и слышу вдруг тихое металлическое жужжание — точно жужжание сверчка — позади себя.

Я с любопытством оборачиваюсь. Не верю своим глазам.

Обернувшись лицом к стене, с маленьким, как папиросная коробочка, музыкальным ящиком в дрожащих пальцах скелета, дряхлый, как Мафусаил, сидит слепой старик Нафталий Шафранек в углу и вертит маленькую ручку.

Я подхожу к нему.

Шепотом, неуверенно поет он про себя:

Фрау Пик,

Фрау Гок

О красных, синих звездах

Болтали меж собой.

………………………….

— Вы не знаете, как зовут этого старика? — спросил я проходившего мимо кельнера.

— Нет, господин, никто не знает ни его, ни его имени. Он сам забыл его. Он совершенно одинокий. Ему, извольте знать, сто десять лет. Он каждый вечер получает у нас бесплатный кофе.

Я наклоняюсь над стариком, шепчу ему на ухо: «Шафранек!»

Как молния его пронизывает это слово. Он бормочет что-то, проводя рукой по лбу.

— Вы понимаете меня, господин Шафранек?

Он кивает головой.

— Так слушайте же хорошенько! Я у вас спрошу кое-что о прошлом. Если вы мне на все как следует ответите, вы получите гульден: вот, я кладу его на стол.

— Гульден, — повторяет старик и немедленно начинает неистово вертеть ручку своего гудящего музыкального ящика.

Я крепко сжимаю руку.

— Подумайте как следует! Не знали ли вы тридцать три года тому назад одного резчика камей по фамилии Пернат?

— Гадрболец! Портной! — задыхаясь, лепечет он, и по всему лицу его расплывается улыбка; он думает, что я рассказал ему замечательный анекдот.

[441]

— Нет, не Гадрболец… Пернат!

— Перелес?! — Он в полном восторге.

— Нет, не Перелес… Пер-нат.

— Пашелес?! — Он стонет от радости.

В отчаянии отказываюсь от дальнейших попыток.

………………………….

— Вы просили меня, милостивый государь? — Передо мной стоит маркер Ферри Атенштадт и холодно кланяется.

— Да. Совершенно верно. Мы сыграем тем временем партию на биллиарде.

— На деньги? Я даю вам девяносто на сто вперед.

— Отлично: на гульден. Начните вы, маркер.

Его светлость берет кий, нацеливается, ударяет, на лице его появляется выражение досады. Я знаю эти штуки: он дает мне вперед 99 очков, а затем кончает партию одним ходом.

Мне все становится интереснее и интереснее. Я иду прямо к цели:

— Припомните, господин маркер: не знали ли вы много лет тому назад, примерно в те годы, когда обвалился каменный мост, в еврейском городе некоего Атанасиуса Перната?

Человек в белой с розовыми полосками полотняной тужурке, с косыми глазами и маленькими золотыми серьгами, сидящий на скамье у стены и читающий газету, вздрагивает, пристально смотрит на меня и крестится.

— Пернат? Пернат? — повторяет маркер и напряженно думает. — Пернат? Он был высокий, худой? Русые волосы, коротко остриженная острая бородка?

— Да, совершенно верно.

— Лет сорок ему было тогда. Он был похож на… — Его светлость вдруг взглядывает на меня удивленно. — Вы не его родственник?

Косоглазый крестится.

— Я? Родственник! Даже смешно. Нет. Я только интересуюсь им. Знаете вы еще что-нибудь о нем? — спокойно говорю я, но чувствую, что сердце мне сжимает ледяной холод.

Ферри Атенштадт снова задумался.

— Если не ошибаюсь, его тогда считали помешанным. Однажды он заявил, что его зовут… подождите, подождите — да, Ляпондер! А затем как-то он стал выдавать себя за некоего… Харусека.

— Ничего подобного! — вмешивается косоглазый. — Харусек действительно существовал. Мой отец получил от него в наследство не одну тысячу флоринов.

— Кто это? — спросил я вполголоса у маркера.

— Это перевозчик, а зовут его Чамрда… А что касается Перната, то мне помнится, что он впоследствии женился на очень красивой смуглой еврейке.

«Мириам!» — говорю я про себя и так волнуюсь, что руки у меня дрожат и я не могу больше играть.

Перевозчик крестится.

— Да что это с вами сегодня такое, господин Чамрда? — с удивлением спрашивает маркер.

— Этого Перната никогда не было! — вскрикивает косоглазый. — Я не верю.

Я немедленно потчую его коньяком, чтобы развязать ему язык.

— Некоторые говорят, что Пернат и теперь еще жив, — наконец выжимает из себя перевозчик, — он, говорят, гребенщик и живет на Градчине.

— Где на Градчине? — спрашиваю я затаив дыхание. Перевозчик крестится.

— Вот в этом-то и дело! Он живет там, где ни один человек не может жить: в доме у последнего фонаря.

— Вы знаете его дом, господин… господин… Чамрда?

— Ни за что на свете я не пошел бы туда! — отмахивается косоглазый. — За кого вы меня принимаете? Святые угодники!

— Но показать мне издали дорогу туда вы могли бы, господин Чамрда?

— Это можно, — бурчит перевозчик. — Если вы подождете до шести часов утра, я спущусь к Молдаве. Но вам не советую. Вы попадете в Олений ров и переломаете себе кости! Святая Заступница!

………………………….

Утром мы идем вместе, от реки дует свежий ветер. От нетерпения я едва чувствую землю под ногами.

Вдруг передо мной вырастает знакомый дом на Старосинагогальной улице. Я узнаю в нем каждое окно, закругленные водостоки, решетки, блестящие, точно от жира, каменные карнизы — все, все!

— Когда в этом доме был пожар? — спрашиваю я косоглазого.

От напряжения у меня стоит шум в ушах.

— Пожар? Никогда не было!

— Да нет! Я знаю наверное.

— Не было.

— Но ведь я знаю. Хотите пари?

— На сколько?

— На гульден.

— Идет! — Чамрда приводит дворника. — Был когда-нибудь пожар в этом доме?

— Никак нет. — Тот смеется.

Все-таки я не могу поверить.

— Я уже семьдесят лет живу здесь, — доказывает дворник, — я-то уже, во всяком случае, знал бы.

………………………….

………………………….

Перевозчик, комично и странно потряхивая веслами, переправляет меня через Молдаву в своей лодке из восьми неструганых досок. Желтая вода пенится у бортов шлюпки. Под утренним солнцем крыши Градчины отливают красным цветом. Меня охватывает чувство неописуемой торжественности. Смутно-трепетное чувство, точно из далей прошлых существований, точно весь мир предо мною заколдован… Мечтательное постижение: точно я жил одновременно в разных местах.

Я вылезаю.

— Сколько я вам должен, господин Чамрда?

— Один крейцер. Если бы вы помогали грести, стоило бы два крейцера.

………………………….

Я иду той же дорогой, по которой шел сегодня ночью во сне: узкая, заброшенная тропинка в парке. У меня бьется сердце, и я знаю заранее:

вот, будет голое дерево, ветви которого свисают через стену.

Нет, оно все в белых цветах.

Воздух напоен сладостным ароматом сирени.

У моих ног город лежит в утреннем свете, как блаженное видение.

Ни звука. Только аромат и сверкание.

С закрытыми глазами мог бы я ходить по маленькой, забавной улице Алхимиков, до такой степени знакомым становится мне здесь каждый шаг.

Но только там, где ночью я видел деревянную решетку перед беловатым домом, сейчас роскошная выпуклая позолоченная ограда замыкает улицу.

Два фруктовых дерева, возвышаясь среди цветущего низкого кустарника, стоят по сторонам входных ворот стены, простирающейся за оградой.

Я вытягиваюсь, чтобы заглянуть поверх кустов, и меня ослепляет новое великолепие.

Садовая стена вся покрыта мозаикой. Странно переплетенные фрески, бирюзового цвета с золотом, изображают культ египетского бога Осириса{158}.

Ворота представляют самого бога: Гермафродит из двух половин, образуемых створками дверей, правая — женская, левая — мужская. Он сидит на драгоценном плоском троне из перламутра… в полурельефе… его золотая голова имеет форму зайца… Уши его подняты кверху и тесно прижаты друг к другу, так что напоминают страницы раскрытой книги.

Пахнет росой, из-за стены веет ароматом гиацинтов.

Долго стою я здесь, точно окаменев, и созерцаю. Мне кажется, будто предо мною какой-то чужой мир. Старый садовник или слуга с серебряными пряжками на ботинках и жабо, в странного покроя сюртуке выходит слева из-за ограды, приближается ко мне и через решетку спрашивает, что мне угодно.

Я без слов подаю ему сверток со шляпой Атанасиуса Перната.

Он берет его и идет через ворота.

Когда ворота раскрываются, я вижу за ними мраморный дом, похожий на храм, и на его ступенях —

АТАНАСИУС ПЕРНАТ,

а к нему прислоненная —

МИРИАМ,

оба смотрят вниз на город.

На одно мгновение Мириам поворачивает голову, замечает меня, улыбается и говорит что-то шепотом Атанасиусу Пернату.

Я зачарован ее красотой.

Она кажется такой же молодой, какой я видел ее сегодня ночью во сне.

Атанасиус Пернат медленно поворачивается ко мне, и у меня замирает сердце.

Мне чудится, будто я стою перед зеркалом, так похоже его лицо на мое собственное.

………………………….

Ворота закрываются, и я вижу снова только сияющего Гермафродита.

И старый слуга возвращает мне шляпу и говорит — голос его звучит точно из глубины земли:

— Господин Атанасиус Пернат почтительнейше благодарит и просит не считать его негостеприимным, что не приглашает вас в сад. Но таков здешний строгий и давний закон. Мне поручено вам доложить, что он не надел вашей шляпы, так как сразу заметил, что она обменена. Он выражает надежду, что его шляпа не причинила вам головной боли сегодня ночью.

Зеленый лик

Оккультный роман

Перевод В. Фадеева

{159}

Глава первая

Салон-иллюзион

ХАДИРА ГРЮНА

— прочел изящно одетый иностранец, топтавшийся на тротуаре Йоденбреестраат, когда на стене дома напротив заприметил черную вывеску с презанятной надписью, выведенной белыми, с кудрявой вычурой буквами.

Из любопытства, а может быть, потому что ему самому надоело тешить любопытство толпы, которая с голландской медвежеватостью надвигалась на него, сужая кольцо и отпуская замечания по поводу его сюртука, сверкающего цилиндра и перчаток — диковинных в этом квартале Амстердама вещей, — он пересек мостовую, лавируя между собачьими упряжками, которые везли тележки с овощами. За ним увязались двое уличных мальчишек. Утопив руки в глубинах синих холщовых порток — кривые спины, впалые животы, мотни на тощих задах, шеи, как гипсовые пальцы, обмотанные красными платками, — они молча тащились за ним, шаркая деревянными башмаками.

Дом, где находилась лавка Хадира Грюна, занимавшая часть узкой стеклянной галереи, которая опоясывала все здание, а справа и слева тянулась по двум параллельным переулкам, — этот дом, судя по мутным безжизненным окнам, служил каким-то складом. Его тыльная сторона выходила на так называемый храхт — судоходный канал, один из многочисленных здесь водных торговых путей.

Построенное в виде приплюснутого куба здание напоминало верхний ярус мрачной четырехугольной башни, с годами провалившейся в мягкую торфяную почву по самую шею, то бишь каменное жабо, заменяемое здесь стеклянной галереей.

Посреди витрины, на тумбе, обитой красным сукном, покоилась темно-желтая мертвая голова из папье-маше. У нее был какой-то чудной вид: верхняя челюсть непомерно велика, этакий бугор под носовыми отверстиями, глазницы и височные впадины оттенены черной тушью, а в зубах зажат пиковый туз. «Het Delpsche Orakel, of de stemm uit het Geesteryk»[31][32] — гласила надпись наверху.

К большим латунным кольцам, цепью свисавшим с потолка, крепились гирлянды аляповатых картинок. На них были изображены усеянные бородавками физиономии тещ с висячими замками на губах или страховидные супружницы, грозно воздевшие метлы; другие портреты отличались деликатной мягкостью красок, коими были выписаны пышнотелые молодки в неглиже, стыдливо прикрывающие вырез на груди; пояснительная надпись рекомендовала: «Смотреть на свет. Для гурманов».

По соседству с тюремными кандалами, означенными как «Знаменитая гамбургская восьмерка», рядком лежали египетские сонники, рукотворные козявочки и тараканы (для подбрасывания в пивную кружку), самораздуваемые каучуковые ноздри, реторты с красноватой жидкостью (превосходный любовный градусник, или неотразимый прелестник в обществе дам), стаканы для игральных костей, блюда с монетами, «купейный жупел» (верное средство для господ коммивояжеров, желающих завязать приятное знакомство во время длительной поездки) в виде волчьей челюсти как пикантного приложения к усам; и над всем Этим великолепием — благословляющий жест восковой женской ручки с бумажным кружевом на запястье, простертый из линялой черноты витринного задника.

Движимый не столько покупательским интересом, сколько желанием выбраться из облака рыбного запаха, распространяемого обоими самозваными «пажами», иностранец вошел в лавку.

В углу помещения, положив ногу на ногу, в лаковых туфлях с арабесковым узором, сидел смуглолицый щеголь. Сверкая фиолетовым глянцем выбритых щек и пробором жирно напомаженной шевелюры (типично балканская физиономия), он углубился в чтение, что не помешало ему пронзить посетителя своим острым взглядом. И как раз в этот момент на перегородке в рост человека, отделявшей зальчик для клиентов от внутреннего помещения лавки, с грохотом опустился ставень оконца, и в проеме показался декольтированный бюст, принадлежавший барышне с обольстительными голубыми глазами и белокурой челкой на лбу.

По акценту посетителя и его неловкой голландской фразе: «Покупать… что-либо любое!» она мгновенно сообразила, что перед ней — соотечественник, австриец, и тут же принялась по-немецки толковать ему про фокус с тремя оказавшимися у нее в руке пробками. При этом она пустила в ход свои испытанные женские чары со всем богатством оттенков — от точного наведения грудей на живую цель до почти телепатически тонких флюидов, излучаемых ароматом кожи, который она умела сделать еще более обворожительным, как бы невзначай взмахнув рукой и обдав визави дыханием подмышек.

— Вы видите перед собой три пробки, почтеннейший господин. Не так ли? Первую я кладу в правую руку, за ней вторую и закрываю ладонь. А третью я положу, — она улыбнулась, слегка зардевшись, — к себе в кармашек. Сколько же пробок у меня в руке?

— Две.

— А вот и нет. Три.

Так и вышло.

— Этот фокус называется «летающие пробки» и стоит всего два гульдена.

— Хорошо. А в чем тут штука?

— Не соблаговолит ли господин сперва заплатить? Такой уж у нас порядок.

Господин выложил два гульдена, за что был вознагражден повторением номера, основанного на ловкости пальцев, а также — новыми волнами аромата женственности и четырьмя пробками, которые сунул в карман, преисполнившись восхищения коммерческой тактикой фирмы «Хадир Грюн» и непоколебимо убежденный в неподражаемости продемонстрированного чуда.

— Вот перед вами четыре железных кольца для гардин, — вновь начала колдовать молодая дама, — первое я кладу…

Тут ее присказку прервали ворвавшиеся с улицы громкие вопли, сопровождаемые пронзительным свистом, в тот же миг двери лавки распахнулись и со звоном захлопнулись.

Иностранец испуганно обернулся и увидел на пороге фигуру, весь облик которой поверг его в величайшее изумление.

Это был огромный толстогубый зулус с черной курчавой бородой. Все его облачение составлял клетчатый плащ и красный обруч на шее. Сочащиеся бараньим жиром волосы искусно зачесаны и вздыблены, так что казалось, он носит на голове ступу из эбенового дерева. В руке он держал копье.

«Балканец» вскочил со своего кресла, отвесил дикарю глубокий поклон, услужливо принял копье, пристроив его в стойке для зонтиков, и, отдернув занавес с учтивыми словами: «Als’t u belieft, Mijnheer. Hou gaat het, Mijnheer?»[33] — препроводил гостя в соседнюю комнату.

— Не угодно ли продолжить здесь? — вновь обратилась к иностранцу молодая дама, впуская его к себе за перегородку. — И немного посидеть, пока толпа не угомонится.

С этими словами она поспешила к стеклянной двери, которую на сей раз распахнул какой-то увалень. Он стоял раскорякой на пороге, задиристо выставив грудь, но не успел он излить весь поток проклятий, адресованных, вероятно, зулусу: «Stik, verrek, god verdomme, fall dood, stik de moord!» — как был вытолкан дамой, которая закрыла дверь на засов.

Та часть магазина, где очутился иностранец, представляла собой разделенное шкафами и турецкими портьерами помещение с несколькими креслами, а также пуфами по углам и круглым столом в середине, за которым сидели два пожилых господина солидной комплекции, скорее всего голландские или гамбургские торговцы. При свете арабской лампы с электрической начинкой они прилипли к окулярам каких-то ящичков, судя по жужжанию — миниатюрных синематографических аппаратов.

Темный коридор, образуемый складскими стеллажами, упирался в маленькую контору с бельмастым оконцем, выходившим на боковую улицу. Перед бюро стоял прямо-таки ветхозаветный старый еврей в лапсердаке, с белой бородой, пейсами и в шелковой ермолке. Лицо его скрывала тень, но было видно, что он делает записи в гроссбухе.

— Скажите, барышня, что это за негр к вам пожаловал? — спросил иностранец у продавщицы, которая уже вернулась и предложила продолжить номер с гардинными кольцами.

— Ну как же! Это мистер Узибепю. Гвоздь программы зулусской труппы в цирке Карре. Шикарный мужчина, — добавила она с сияющим лицом. — У себя на родине он, можно сказать, medicinae doctor.

— Да-да, целитель, понимаю.

— Целитель. А тут у нас он учится кое-чему получше, чтобы потом блеснуть перед соплеменниками, а там, глядишь, и на трон скакнуть. Ему дает уроки сам профессор пневматизма господин Циттер Арпад{160} из Пресбурга.

Она слегка раздернула занавес и дала возможность иностранцу заглянуть в кабинет, стены коего были оклеены картами для игры в вист.

С двумя скрещенными кинжалами в горле и всадив уже обагренный топор в зияющую рану на голове, «балканец» мигом проглотил куриное яйцо и тут же извлек его из уха зулуса, который в немом изумлении стоял перед ним, облаченный в леопардовую шкуру.

Чужестранец был бы не прочь продлить наблюдение, но продавщица быстро сомкнула гардины, поймав осуждающий взгляд господина профессора, к тому же ее сорвал с места пронзительный звонок телефона.

«Какой причудливой пестротой заиграет мир, если не поленишься рассмотреть его поближе и оторвешься от так называемых серьезных вещей, которые доставляют нам только страдания и неприятности», — вслух подумал иностранец, снимая с полки, заставленной всевозможными безделушками, маленькую открытую шкатулку. Он рассеянно втянул ноздрями ее запах. Шкатулка была наполнена крошечными резными коровками и деревцами с листвой из ядовито-зеленой пакли.

Этот запах не спутать ни с каким другим, аромат смолы и краски на мгновение приворожил его. Рождество! Детские годы! Минуты томительного ожидания у замочной скважины; колченогий стул, обтянутый красным репсом с масляным пятном на самом видном месте. А милый шпиц Дурудельдутт, да, да, так его звали, ворчит под диваном и отгрызает ногу у игрушечного часового, а потом, зажмурив левый глаз, с обиженным видом выползает из укрытия — это пружина, выскочившая из механизма, щелкнула его по мордочке. Шуршит хвоя, а горящие красные свечи на елке уже обросли восковыми бородками.

«Ничто не может так быстро вернуть детство, как запах лака, которым пахнут нюрнбергские игрушки, — иностранец стряхнул с себя чары. — Ничем хорошим воспоминания не кончаются. Сначала жизнь кажется слаще меда, потом вдруг грозит строгим взглядом школьного тирана и, наконец, свирепой дьявольской гримасой… Нет, нет, довольно! — Он повернулся к вертушке с книжными полками. — Книги-то все с золотым обрезом». Покачав головой, он начал читать на тисненых корешках странные, никак не вязавшиеся с обстановкой слова: Ляйдингер Г., «История боннского академического хорового ферейна», Акен Фр., «Основы теории категорий времени и залога в древнегреческом языке», Нойнауге К. В., «Лечение геморроя в эпоху классической древности». — «Ну что ж, никакой политики, и то слава Богу». И он решил полистать труд под названием: «О рыбьем жире и его растущей популярности», т. III, автор — Аальке Потт.

Тусклая печать и скверная бумага разительно контрастировали с роскошным переплетом.

«Неужели я ошибся и это вовсе не гимн мерзкой слизи?» Он открыл первую страницу и, просияв, прочитал:

«Библиотека Содома и Гоморры».

Сборник для старых холостяков

(юбилейное издание).

ПРИЗНАНИЯ

ПОРОЧНОЙ ГИМНАЗИСТКИ.

(Продолжение знаменитого повествования

«Пурпурная улитка».)

— Вот ведь как! Корешок сулит высокие материи про какие-нибудь «принципы бытия в XX веке», снаружи нудное наукообразие, а внутри — прельстительная правда: деньги или бабы, — с довольным видом пробормотал любознательный господин и вдруг разразился громким смехом.

Тут один из упитанных коммерсантов нервно отскочил от аппарата (другой, голландец, невозмутимо продолжал свое занятие) и начал что-то лопотать про «феерицкие виды города», он спешил поскорее удалиться, силясь вернуть своему млеющему от испытанного визуального наслаждения свиному рылу привычную мину благородного негоцианта, неуклонно следующего строгим жизненным принципам. Но в это самое время с ним сыграл непристойную шутку черт, великий мастер искушать простаков, приняв вид досадной случайности, однако с несомненным намерением не оставлять более добродетельную душу в неведении относительно фривольной атмосферы, в которой она оказалась.

Слишком торопливо и размашисто влезая в пальто, коммерсант задел рукавом и тем самым привел в движение маятник огромных стенных часов. В результате на них распахнулась дверца с живописным изображением семейных идиллий, но вместо ожидаемой кукушки показалась восковая голова, а затем едва прикрытый торс женской персоны с немыслимо нахальными глазами, и под аккомпанемент звона, возвещающего двенадцатый час, голова простуженным голосом пропела:

Расстараемся

Да расстоляримся!

Вжих-вжих!

Тук-тук!

Не наскочит нож на сук.

«На сук, на сук, на сук», — заладили вдруг часы, переходя на хриплый бас. То ли черт смилостивился, то ли волосок попал в механизм.

Не желая и далее быть игрушкой лукавой нечисти, сын морской державы негодующе пискнул: «Сёрт знает сто такое!» — и рысцой пустился наутек.

Несмотря на то что иностранец имел представление о чистоте нравов нордических племен, он все же не мог вразумительно объяснить себе чрезмерное смятение почтенного господина, пока не пришел к неуверенному предположению, что где-то уже встречался с ним — не исключено, что их представили друг другу в каком-нибудь обществе. В памяти возникла мимолетная, а потому смутная картина: пожилая дама с тонкими чертами печального лица и красивая, совсем юная девушка; это укрепило иностранца в его предположении, но ни места знакомства, ни имен он вспомнить не мог.

Да и лицо другого клиента, поднявшегося из-за стола и бесцеремонно ощупывавшего чужака презрительным взглядом размыленных голубых глазок, ничего не подсказывало. Это был совершенно незнакомый человек — нахрапистый самоуверенный тип.

Продавщица все еще говорила по телефону. Судя по ее ответам, речь шла о большом заказе для какого-то мальчишника.

«Собственно, и мне бы пора уходить. Чего же я жду?»

На него накатила внезапная усталость, он зевнул и опустился в кресло.

«С ума можно сойти или с чего угодно, — подумалось вдруг ему, — от бесконечной нелепицы, которой судьба окружает человека. Просто диву даешься! И почему тошно желудку, когда мерзость мозолит глаза?! Причем тут, Боже правый, пищеварение?.. Нет, не в мерзости дело, — размышлял он, — даже среди красот картинной галереи может потянуть на рвоту. Есть, должно быть, какая-то музейная болезнь, о которой еще не знают врачи. Или же все, что создано человеком, будь оно прекрасно или отвратительно, испускает тлетворный дух мертвечины? Не сказал бы, что меня тошнило при виде безлюдной, совсем необжитой земли, отнюдь. Привкус консервной жести присущ всему, что именуется „предметом", отсюда, кстати, и слабость десен». Он невольно улыбнулся, вспомнив затейливое высказывание своего друга, барона Пфайля, который пригласил его посидеть сегодня вечером в кафе «Золоченый турок» и который всеми фибрами ненавидел все, что имеет отношение к живописи с линейной перспективой. Вот его слова: «Грехопадение началось не с надкуса яблока, это бредовый предрассудок. Оно началось с развешивания картин в жилых помещениях! Не успевает каменщик выровнять стены, как появляется черт, переодетый художником, и малюет на них „дыры с перспективой". А дальше происходит и вовсе непотребное, хоть волком вой: в один прекрасный день уже сам хозяин во фраке и в регалиях возникает на стене столовой рядом с Исидором Прекрасным или каким другим коронованным идиотом с грушей на плечах и губищами ботокуда{161}».

«Что верно, то верно, надо уметь во всем находить смешное, — продолжал свои размышления иностранец, — ведь, казалось бы, без всяких причин улыбается Будда, каким мы знаем его по статуям, а вот скульптуры христианских святых прямо-таки слезу точат. Если бы люди почаще улыбались, возможно, не было бы войн. Я уже три недели слоняюсь по Амстердаму, взяв за правило не обращать внимания на названия улиц, не интересоваться архитектурными достопримечательностями и тем, куда и откуда держит путь какой-либо корабль. Я не читаю газет, не хватало мне только „последних известий" о том, что повторяется из века в век, живу в доме, где мне чуждо все до последней мелочи, скоро я стану единственным известным мне частным лицом. Завидев какую-нибудь вещь, я уже не интересуюсь тем, чему она служит, — она вообще не служит, наоборот, люди служат ей. Почему же я так живу? Да потому, что мне надоело быть одним из тех, кто плетет аксельбант культуры: сначала мир, чтобы подготовиться к войне, потом война, чтобы добиваться мира, и так до бесконечности. Я хочу, подобно Каспару Хаузеру{162}, очутиться на новой, инакой земле, удивляться совершенно по-новому, как это удалось бы младенцу, если бы он в одно прекрасное утро проснулся взрослым человеком, потому что я жажду законченности и не желаю вечно оставаться запятой. Я отказываюсь от „духовного наследия" своих предков в пользу государства, и уж лучше научиться видеть старые формы новыми глазами, чем, как до сих пор, — новые формы старыми глазами; быть может, они обретут вечную юность!.. Мне удалось неплохо начать, но предстоит научиться смотреть на все с улыбкой, а не просто удивляться».

Ничто не обладает таким снотворным эффектом, как шепотливые речи с невнятной сутью. Приглушенные, но очень торопливые реплики, которыми за занавесом обменивались «балканец» и зулус, оказали на чужеземца усыпляющее действие, и он на мгновение действительно погрузился в глубокую дрему.

Но тут же, вынырнув из ее глубин, проснулся с таким ощущением, будто почерпнул в самом себе немыслимое множество вразумлений, однако как некая фантастическая квинтэссенция в сознании удержалась одна сухая фраза, этакий узел самых свежих впечатлений и разогнавшихся мыслей: «Обрести вечную улыбку труднее, чем на всех кладбищах земли отыскать мертвый череп, который ты носил на плечах в прежней жизни. Человек должен выплакать из головы старые глаза, лишь тогда он сможет с улыбкой смотреть на мир новыми глазами».

«Ну, даже если это и трудно, буду искать мертвый череп!» Иностранец уцепился за идею, навеянную сном, в полной уверенности, что бодрствует, на самом же деле он снова впал в глубокое забытье. «Я еще заставлю вещи говорить со мной ясным языком и открыть свой истинный смысл. Я отменю старую азбуку, столь удобную для них раньше, когда с многозначительной миной они вдували мне в ухо старый хлам вроде: „Вот он я, медикамент, я излечу тебя, когда ты объешься, или вот я — лакомый кусок, я заставлю тебя перегрузить желудок, чтобы ты снова мог принять лекарство".

Наконец-то я оценил ехидную максиму моего друга Перайля о том, что все на этом свете кусает свой собственный хвост, и, если жизнь не может давать более разумных уроков, не лучше ли удалиться в пустыню, питаться акридами и облечься в дикий мед».

— Удалиться в пустыню и постигать тайны высокой магии — увы, весьма самонадеянное желание для такого глупца, который за дешевый трюк с пробками заплатил серебряной монетой. Вы умудрились не заметить разницы между иллюзией и реальностью и даже не подозреваете, что в книгах жизни есть нечто такое, о чем умалчивают тома с тиснеными корешками. Это вам, а не мне следовало бы зваться Грюном,[34] — провещал вдруг низкий дрожащий голос в ответ на мечтательный монолог иностранца. Он в изумлении поднял глаза — перед ним стоял тот самый еврей, владелец лавки.

Бедняга содрогнулся от ужаса, подобного лица он еще не видел.

Ни единой морщинки, черная повязка на лбу. И тем не менее лицо было изрезано глубокими бороздами, так выглядит море с высокой, но совершенно гладкой волной. Глаза, как черные ущелья. И все же это — человеческие глаза, а не провалы. Кожа отливала оливковой прозеленью и казалась бронзовой, должно быть, так же, как лица людей незапамятного золотого века — лица, которые легенды уподобляют зеленому золоту.

— С тех пор как луна, горняя странница, кружит по небосклону, — продолжал старец, — длится и мое земное странствие. Видел я на своем веку обезьяноподобных людей с каменными топорами в руках, они выходили из деревянного лона, в деревянную же колоду и уходили, — он чуть помедлил, — из колыбели во гроб. Они и доселе как обезьяны с топорами в руках. Глаза у них смотрят только вниз и силятся постичь до конца бесконечность, сокрытую в малом.

Даже если они и разглядели, что в ничтожном черве копошатся миллионы живых существ, а в тех — миллиарды жизней, им все еще невдомек, что так ни до какого конца не добраться.

Я же — не только вниз, но и вверх взирающий, плакать я давно отвык, а улыбаться еще не научился. Мои ноги омывал всемирный потоп, но мне не доводилось видеть человека, у которого была бы причина улыбаться. Правда, я мог не заметить его и пройти мимо.

Теперь у ног моих плещется море крови, а тут является некто, дерзающий улыбаться! Не могу поверить. Уж не дождаться ли мне тех времен, когда сам огонь окатит меня своими валами.

Иностранец надвинул цилиндр на самые глаза, заслоняясь от жуткого, повергающего в трепет лика, — даже дыхание перехватило. Неудивительно, что в таком состоянии он не заметил, как старый еврей последовал к своей конторке, а продавщица на цыпочках вернулась на исходную позицию, достала из шкафа клееный череп, подобный тому, что красовался на витрине, и бесшумно поставила его на табурет.

И тут, когда цилиндр посетителя упал на пол, девица мигом подняла его, опередив своего клиента, и тут же перешла к делу:

— Перед вами, сударь, так называемый Дельфийский оракул, благодаря ему мы можем прозреть будущее и получить ответы на вопросы, которые дремлют, — она скосила глаза, на свой декольтированный бюст, — в глубине души. Прошу вас, господин, мысленно задать какой-нибудь вопрос.

— Да-да. Конечно, — пробормотал господин, все еще не оправившись от последних впечатлений.

— Смотрите, он уже зашевелился!

Череп разомкнул челюсти и, словно пожевав что-то, выплюнул скрученный клочок бумаги, проворно подхваченный и развернутый дамой, после чего облегченно клацнул зубами.

Утолится ли жажда твоей души?

Рубись твердой рукой и ставь волю выше желаний!

Было написано красными чернилами (уж не кровью ли?) на полоске бумаги.

«Жаль, что я не запомнил вопроса», — подумал иностранец.

— Сколько с меня?

— Двадцать гульденов.

— Ну что ж. Извольте. — Он хотел забрать череп с собой, но передумал. — «Этак меня на улице за Гамлета примут».

— Пришлите его, пожалуйста, мне на дом. Вот деньги. Он невольно бросил взгляд на конторку у окна: старый еврей с подозрительной неподвижностью склонился над бумагами, будто все это время ничем, кроме своего гроссбуха, и не интересовался.

Затем в блокноте, протянутом продавщицей, клиент записал имя и адрес:

Фортунат Хаубериссер

Инженер

Хойхрахт, 47

и все еще в некотором замешательстве покинул салон.

Глава вторая

Вот уже который месяц Голландию наводняли иностранцы всех национальностей. Как только закончилась война и поутихли внутренние политические баталии, многие тысячи двинулись за пределы отеческой земли, чтобы в нидерландских городах найти постоянное пристанище или хотя бы использовать их как промежуточную станцию и уж там пораскинуть умом, на каком клочке земли лучше обосноваться.

Не сбылось примитивное пророчество, что с окончанием войны возможна миграция только беднейших слоев населения из наиболее пострадавших местностей. Корабли ломились от живого груза, и все равно их не хватало для всех желающих податься в Бразилию или иную страну, считавшуюся раем земным. Число эмигрантов, которые кормились трудом своих рук, не шло ни в какое сравнение с оттоком из Европы тех, кто сколотил какое-то состояние и кому надоело терпеть убытки под нарастающим налоговым бременем, то бишь так называемых трезвомыслящих; не шло в сравнение и с массой людей интеллектуального труда, изверившихся в возможности со своим скудным заработком выстоять в борьбе за существование.

Если даже в мерзопакостное мирное время доход трубочиста или мясника заметно превосходил оклад университетского профессора, то теперь мыслящие жители Европы оказались у последней черты, и древнее проклятие «В поте лица твоего будешь есть хлеб»{163} обрело прямой, а не переносный смысл; те, кто добывал свой хлеб в поте «сердца и мозга», были обречены, так как им для обмена веществ именно веществ-то и не хватало.

До скипетра власти дорвался тренированный кулак, продукт же умственной секреции с каждым днем падал в цене, и бог сребролюбия Маммона{164}, еще не покинувший свой пьедестал, брезгливо морщился при виде вороха замусоленных бумажек у ног своих: это оскорбляло его эстетическое чувство.

И была земля безвидна и пуста{165}, и дух коммивояжеров уже не носился над водою.

А потому масса европейских интеллектуалов оказалась в пути к чужим берегам и осела на время в пощаженных войной портовых городах, откуда они, подобно забравшемуся на дерево Мальчику-с-пальчик, пытались разглядеть вдалеке манящие огоньки жилья с надежным кровом.

В Амстердаме и Роттердаме не оставалось ни одного свободного номера в действующих отелях и что ни день открывались новые. Вавилонское разноязычие гудело в фешенебельных кварталах, и ежедневно в Гаагу прибывали дополнительные поезда, набитые прогоревшими и прожженными политиканами и политиканшами всех национальностей, рвавшимися на трибуну мирной конференции; все они рвались сказать свое слово о том, что пора наконец запереть ворота хлева, а меж тем коровы-то дойной и след простыл.

В первоклассных ресторанах и кофейнях сталкивались лбами над разворотами заморских газет (местные-то в отрепетированном экстазе все еще смаковали статус-кво), но и из них ничего не вычитывали, кроме древней мудрости: «Я знаю, что ничего не знаю, да и это — нетвердо»{166}.

— Ну, где же пропадает барон Пфайль? Я жду уже целый час, — причитала во мраке прокуренных катакомб кафе «Золоченый турок» пожилая дама с заостренными чертами лица, безгубым ртом и бегающими линялыми глазами — не такой уж редкий тип женщины, утратившей половую определенность и с вечно липкими волосами. К сорока пяти годам такие особы приобретают сходство со своими злобными таксами, а в пятьдесят уже сами облаивают затравленное человечество. Свою ярость она обратила на кельнера.

— …тительно! Этого еще не хватало! Каково даме сидеть в этой пещере среди глазеющих мужланов!

— Вы говорите: барон Пфайль?.. Как он выглядит? Я не знаю его, мефрау, — холодно откликнулся официант.

— …зумеется, бритый. Лет сорока. Сорока пяти или восьми. Откуда мне знать? Я в его метрику не заглядывала. Высокий. Стройный. Остроносый. В соломенной шляпе. Шатен.

— Да он давно сидит там, за дверью, мефрау, — официант равнодушно махнул рукой в сторону открытой двери, выходившей на площадку, которая была отгорожена от улицы шпалерами с плющом и потемневшими от гари кустиками олеандров.

— Кре-веетки! Кре-веетки! — гремел раскатистый бас уличного торговца морскими дарами.

— Баа-нанчики! Баа-нанчики! — встревал визгливый бабий голос.

— Как бы не так! Это же блондин, да еще с усиками! И в цилиндре. Тьфу ты, пропасть! — Дама все больше ярилась.

— Я имею в виду его визави, мефрау. Вам отсюда не видно.

Дама кинулась к выходу, коршуном налетела на обоих мужчин и осыпала градом упреков барона Пфайля, который, смущенно привстав, представил ей своего друга Фортуната Хаубериссера. Что за наказание! Она телефон оборвала, пытаясь ему дозвониться, даже домой заходила, но его, конечно, никогда нет дома! Разгневанная дама выдвинула и более серьезные обвинения:

— И это в то время, когда все как один, не покладая рук, работают, чтобы укрепить цитадель мира, помочь рекомендациями президенту Тафту{167} вернуть беженцев к трудовой деятельности на родине, обуздать налогами международную проституцию, выправить моральный хребет идеологии, и чтобы все в обязательном порядке собирали консервную жесть в пользу инвалидов, — закончив эту тираду, дама почему-то распахнула свой ридикюль и снова затянула его шелковым шнуром. — А впрочем, уж лучше дома сидеть, чем водку хлестать, — добавила она, бросив негодующий взгляд на мраморную столешницу с двумя узкими рюмками, в которых всеми цветами радуги сверкал ликерный коктейль.

— Дело в том, что госпожа консульша Жермен Рюкстина страстная благодейка, — пояснил барон другу, скрывая двусмысленность своих слов за вуалью якобы неудачно выбранного немецкого выражения. — Она тот дух, что без числа творит добро{168}, всему желая зл… добра же. Так, что ли, у Гёте?

«Неужели она спустит эту шутку?» — подумал Хаубериссер, робко косясь на старую фурию, но, к его изумлению, та расплылась в довольной улыбке.

— К сожалению, Пфайль прав. Толпа не читает Гёте, а только почитает. И чем больше его перевирают, тем больше мнят себя его знатоками.

— Мне кажется, мефрау, что в ваших кругах переоценивают мой тропический филантропический пыл. Запас консервной жести, столь необходимой инвалидам, у меня гораздо скромнее, чем можно подумать. И если я когда-либо — уверяю вас, по добросовестному заблуждению — вступлю в Клуб милосердия и меня хоть немного обдаст духом самаритянства, то и такого выправления моего морального хребта будет недостаточно, чтобы я мог подорвать финансовую базу мировой проституции, тут я придерживаюсь девиза «Honni soit qui mal y pense».[35][36] Что же касается штурвала торговли живым товаром, то я даже не знаю, как подступиться к капитанам этого промысла, поскольку не имел случая близко познакомиться с высшими чинами заграничной полиции нравов.

— Но у вас, верно, найдутся какие-нибудь ненужные вещи для сирот, этого несчастного порождения войны?

— Разве сиротам так нужны ненужные вещи?

Благонамереннейшая дама не расслышала или не захотела услышать язвительного вопроса.

— Но от чего вам не отвертеться, барон, так это от нескольких пригласительных билетов на осенний бал-маскарад. Предполагаемая выручка, которая будет подсчитана весной, значительно облегчит участь всех инвалидов. Это будет феерический праздник. Дамы — только в масках. А мужчины, купившие более пяти билетов, станут кавалерами ордена милосердия герцогини Лузиньянской.

— Не могу не признать, подобные балы имеют несомненную прелесть, — задумчиво произнес барон, — тем более, что в вихре благотворительной пляски и в упоении непосредственной любовью к ближнему левая рука уж точно не знает, что делает правая. А богач, понятное дело, надолго запасется приятным ощущением, что бедняк на полгода обеспечен радостью ожидания живых денег, но, с другой стороны, не такой уж я эксгибиционист, чтобы носить в петлице доказательство пяти подвигов сострадания. Но если, конечно, госпожа консульша настаивает…

— Так я отложу для вас пять билетов!

— Если позволите, только четыре, мефрау!

— Ваша милость! Господин барон! — послышался чей-то шепот, и грязная ручонка робко тронула Пфайля за рукав. Обернувшись, он увидел бедно одетую девчушку с маленьким исхудалым лицом и бескровными губами. Она незаметно проскользнула позади олеандров, выпорхнула из кустов у самого столика и теперь протягивала Пфайлю какое-то письмо. Он тут же полез в карман за мелочью.

— Дедушка просил вам сказать…

— Кто ты, детка? — вполголоса спросил Пфайль.

— Дедушка, ну, сапожник Клинкербогк, он там, на улице, просил сказать, я его внучка, — смущенно пролепетала девочка, смешав ответ на вопрос со словами, которые ей поручили передать. — А господин барон ошибся. Вместо десяти гульденов за последнюю пару туфель было уплачено тысяча.

Пфайль густо покраснел, постучал по столу серебряным портсигаром, чтобы заглушить последнюю фразу, и громко, с нарочитой грубостью сказал:

— Вот тебе двадцать центов за труды!

И, уже более мягким тоном добавив, что никакой ошибки нет, посоветовал ей идти домой да не потерять по дороге конверт.

Словно в подтверждение слов девочки — что она пришла не одна, а с дедом, который для верной сохранности конверта с купюрой сопровождает ее от самого дома, — раздвинулись заросли плюща на шпалере и показалось бледное как воск лицо старика. Видимо, он успел уловить конец разговора и, точно онемев от избытка чувств, едва шевеля языком и отвисшей челюстью, хрипло промычал что-то вроде благодарности.

Не удостоив вниманием всю эту сцену, поборница всеобщего благоденствия поставила в своем списке четыре галочки, буркнула предписанные этикетом слова и удалилась.

Какое-то время оба приятеля хранили молчание и, избегая смотреть друг на друга, заполняли паузу постукиванием пальцев по подлокотникам.

Хаубериссер слишком хорошо знал своего друга: тот только и ждет вопроса об этом сапожнике Клинкербогке, и уж тут Пфайль пустил бы в ход все свои турусы, лишь бы не быть заподозренным в добродетельной помощи бедному башмачнику. Поэтому Фортунат примеривался к разговору, далекому от темы благотворительности и неимущего сапожника, однако надо было начать так, чтобы это не прозвучало слишком искусственно.

Казалось бы, чего проще, однако Хаубериссер никак не мог найти удачный ход.

«Чертовски трудно постичь, как возникают и формируются наши мысли, — подумал он, — считается, что они — порождение нашего мозга, хотя на самом деле вытворяют с ним что хотят, и у них еще более самостоятельное бытие, нежели у какого-нибудь живого существа».

— Послушай, Пфайль, — сказал он, оживившись. (Ему вдруг вспомнился фантастический лик, так поразивший его в салоне). — Ты много чего прочитал за свою жизнь. Вот скажи: не в Голландии ли возникла легенда о Вечном Жиде?

Пфайль настороженно посмотрел на него.

— Это что? Ассоциация с сапожником?

— Бог с тобой! При чем тут сапожник?

— По преданию, Вечный Жид был когда-то иерусалимским сапожником по имени Агасфер{169}. Он якобы с проклятиями отогнал от своего дома Христа, когда тот хотел передохнуть во время Крестного пути на Голгофу, то есть на лобное место. С тех пор этот сапожник был обречен на вечные скитания, и смерть не упокоит его до второго пришествия Христа. — (Заметив, как у Хаубериссера удивленно поднялись брови, Пфайль поспешил продолжить рассказ, чтобы как можно быстрее закончить разговор о сапожнике). — В тринадцатом веке один английский епископ утверждал, будто познакомился с евреем по имени Картафил, который, по его собственному признанию, обновляет плоть в периоды определенных фаз луны и становится на какое-то время евангелистом Иоанном, о ком Христос, как известно, сказал, что он не вкусит смерти{170}. В Голландии Вечным Жидом зовут Исаака Лакедема. Именно под этим именем подразумевали Агасфера, поскольку упомянутый Исаак, увидев каменное изваяние Христа, застыл как вкопанный, беспрестанно восклицая: «Это он! Это он! Я узнал его!» В музеях Базеля и Берна демонстрируют даже башмаки, в одном — правый, в другом — левый, диковинные достижения сапожного мастерства, тачанные из кожи, метровой длины и кило эдак двадцать весом каждый, их откопали где-то на итало-швейцарской границе и в силу загадочности этой находки усмотрели какую-то связь с Вечным Жидом. Впрочем, — Пфайль закурил сигарету, — самое удивительное, что за несколько минут до того, как тебе вздумалось спросить про Вечного Жида, у меня в памяти всплыл портрет — причем необычайно живо, — который я много лет назад видел в Лейдене в одной частной галерее. Это был написанный неизвестным художником портрет Агасфера. Оливково-бронзовый лик поистине ужасен, на лбу черная повязка, глаза — не радужины с белыми, а, как бы это сказать, словно две бездны. Этот образ еще долго преследовал меня и во сне, и наяву.

Хаубериссер аж подскочил, но Пфайль не обратил на это внимания и продолжал свой рассказ:

— Черная повязка, как я потом где-то вычитал, на Ближнем Востоке считается своего рода метой Вечного Жида. Под ней якобы скрывается огненный крест, который своим светом выжигает мозг, когда разум достигает определенной зрелости. Ученые мужи усматривают здесь какие-то космические влияния, связанные с луной, потому-де Вечного Жида и называют Хадиром{171}, или Зеленым, но, по-моему, это чушь. Ныне опять распространилась мания объяснять все, что остается непонятным в древней истории, действием астральных сил. Это поветрие на время вроде бы поутихло, когда один остроумный француз написал сочинение, из коего следует, что Наполеона как реального лица не было на свете, а был Аполлон, бог солнца, и двенадцать наполеоновских генералов на самом деле — двенадцать знаков зодиака.

Я думаю, в древних мистериях было сокрыто куда более страшное знание, чем теории затмений и лунных фаз, а именно — такие вещи, которые стоило скрывать и чего сегодня уже нет смысла утаивать, поскольку глупая толпа в них и так, слава Богу, не поверит, да еще и посмеется над ними. Я имею в виду феномены, послушные тем же гармоническим законам, по которым живут звездные миры, а, стало быть, в чем-то им подобные. Как бы то ни было, ученые пока еще ловят черного кота в темной комнате, вооружившись темными очками.

Хаубериссер задумчиво молчал.

— А что ты вообще думаешь о евреях? — спросил он после долгой паузы.

— Гм… Что думаю? В массе своей — это вороны без перьев. Невероятно хитры, чернявы, горбоносы и не могут летать. Правда, иногда и в их стае появляются орлы. Тут двух мнений быть не может. Пример тому — Спиноза.

— Так ты не антисемит?

— Даже не платонический. Хотя бы уже потому, что отнюдь не питаю почтения к христианам. Евреев упрекают в том, что у них нет идеалов. У христиан идеалы есть, только фальшивые. У евреев все через край: соблюдение законов и их нарушение, набожность и безбожие, усердие и праздность. Не переусердствуют они разве что в альпинизме и гребле, поскольку для них это «gojjim naches» — то бишь утеха гоев, да и пафос не слишком ценят. Христиане же перебирают с пафосом, зато недобирают во всем остальном. В евреях меня раздражает талмудическая ортодоксальность, в христианах — каноническая сусальность.

— Как ты считаешь, есть у евреев особая миссия?

— Еще бы! Их миссия в том, чтобы преодолеть самих себя. Это уже всеобщий закон. Тот, кого преодолевают другие, упускает свою миссию. А кто ее упустит, будет побежден другими. Когда человек преодолевает самого себя, другие этого не замечают, но когда он одолевает других, небу жарко от залпов. Невежда называет эти «световые эффекты» прогрессом. Для идиота даже взрыв — прежде всего фейерверк… Однако прости, пора закругляться, — Пфайль взглянул на часы, — во-первых, я спешу домой, а во-вторых, я уже истратил весь порох, доказывая тебе, какой я умный. Итак, сервус,[37] как говорят австрийцы, имея в виду обратное. Если будет охота, приезжай поскорее ко мне в Хилверсюм{172}.

Он положил на стол монету для кельнера и с улыбкой откланялся.

Хаубериссер попытался привести свои мысли в порядок. «Неужели я все еще сплю? — искренне недоумевал он. — Что это было? Может, в жизнь каждого человека вплетается такая вот броская нить странных случайностей? Или же мне одному привелось столкнуться с подобными вещами? Возможно, разрозненные звенья связываются в единую цепь, если только этому не помешает твердолобое упорство человека в осуществлении своих планов, отчего судьба распадается на отдельные волокна, из которых в иных обстоятельствах могло бы возникнуть чудесное ровное полотно?..»

Следуя старой, усвоенной с младых ногтей привычке и жизненному опыту, коему он до сих пор всецело доверял, Фортунат было попытался объяснить загадку одновременного появления одного и того же образа в разных головах феноменом телепатии, однако на сей раз теория не хотела вязаться с реальностью, как и во всех случаях, когда он спешил отмахнуться от подобных заморочек и поскорее забыть о них. То, что Пфайль вспомнил о святящемся оливковой бледностью лице с черной повязкой на лбу, имело вполне вразумительное объяснение — портрет, выставленный в лейденской частной галерее. Но как быть с загадочным видением такого же зеленоватого лика с черной повязкой, которое явилось ему самому в лавке Хадира Грюна?

«Что за притча с этим странным именем Хадир, всплывшим дважды на протяжении часа: сначала на вывеске, а затем как одно из имен легендарного Вечного Жида? Хотя, наверно, кому не случалось наблюдать подобные совпадения… Но как объяснить, что имя, которое ты раньше никогда не слышал, начинает прямо-таки преследовать тебя? Или, скажем, такое странное ощущение, когда каждый очередной встречный выглядит все более похожим на твоего знакомого, которого ты не видел много лет, а тут вдруг будто он сам, а не кто-то иной появляется из-за угла, и сходство это поистине фотографическое, не объяснимое лишь игрой воображения. Тут уж поневоле призадумаешься: какая в этом тайна? Может быть, у очень похожих людей сходные судьбы? Сколько раз я убеждался в этом! Значит, судьба участвует в формировании облика человека и его физическом развитии в соответствии со всемогущим законом гармонии?

Шар может только катиться, куб перевертываться, а разве живому существу с его гораздо более сложным бытием не предуказана столь же закономерная поступь, пусть и тысячекратно усложненная? Я отдаю себе отчет в том, что астрология оказалась на редкость живучей дамой и сегодня имеет, может быть, больше приверженцев, чем когда-либо, а каждый десятый заказывает астрологу персональный гороскоп, только люди встают на явно ложный путь, полагая, что открытые взору звезды определяют путь, указанный судьбой. Тут, вероятно, надо говорить о совсем иных планетах — о тех, что вместе с кровью омывают сердце и имеют иные ритмы, нежели у небесных тел: Юпитера, Сатурна и так далее. Если бы все зависело от места, часа и минуты рождения, то как объяснить шутку природы, которую она сыграла со сросшимися сестрами-близнецами, о которых писали все газеты? Время рождения совпадает до секунды, а судьбы столь разные: одна стала матерью, другая в девках скоротала свой век».

Тем временем некий господин в белом фланелевом костюме, в красном галстуке и панаме набекрень, сверкая шикозными перстнями и моноклем, в котором мерцал антрацитовой черноты глаз, уже давно сидел за дальним столиком, временами выглядывая из-за широкого разворота какой-то венгерской газеты. Сменив несколько столиков (якобы ему везде мешали сквозняки), он все ближе подбирался к Хаубериссеру, который был настолько погружен в размышления, что, вероятно, не замечал его.

Лишь когда незнакомец нарочито громко осведомился у кельнера об увеселительных заведениях Амстердама и прочих достопримечательностях, Хаубериссер как бы очнулся, возвращаясь к окружающей реальности, и первое же впечатление опять загнало его мысли в тот самый мрак, в котором они и зароились.

Беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться: перед ним был тот самый «профессор» Циттер Арпад из «иллюзиона». Правда, теперь он пытался произвести впечатление заезжего путешественника, только что сошедшего с поезда в совершенно незнакомом городе.

И хотя он был уже без усов, а жирная помада на волосах сочилась по новому руслу, плутовская физиономия «пресбургского нахала» ничуть не утратила своей узнаваемости.

Хаубериссер был слишком хорошо воспитан, чтобы хоть движением брови показать, что узнал этого типа. Кроме того, ему доставляло удовольствие противопоставить тонкую хитрость образованного человека грубой тактике невежды, который считает свою маскировку удавшейся лишь потому, что тот, кого требовалось одурачить, не сразу обнаружил ее и не стал заламывать руки с видом балаганного комедианта. Хаубериссер не сомневался: «профессор» шел за ним по пятам от лавки до кафе и наверняка замышлял какую-нибудь пакость на балканский лад, и все же для окончательной уверенности в том, что весь этот маскарад устроен именно для него, Фортунат сделал вид, будто собирается расплатиться и уйти. В тот же миг по лицу господина Циттера пробежали гримасы досады и растерянности. Хаубериссер в душе усмехнулся: видимо, у фирмы Хадир Грюн («профессор», скорее всего, ее сотрудник и компаньон) имеется богатый арсенал средств для удержания клиентов — душистые душки с челочками, порхающие пробки, старые евреи, похожие на призраков, пророчествующие черепа и бездарные шпики в белой униформе! Прелесть что такое!

— Официант! Скажите, голубчик, есть тут поблизости: какой-либо банк, где можно обменять несколько тысячефунтовых английских банкнот на голландские деньги? — небрежным тоном поинтересовался «профессор», но опять-таки слишком громка И получив отрицательный ответ, вновь скривился от досады.

— В Амстердаме просто бьеда с меленькими деньгами, — заметил он, развернувшись вполоборота к Хаубериссеру с явным призывом вступить в разговор. — Еще в отеле я столкнулся с этим неудобством.

Хаубериссер молчал.

— Зплошные неудобства.

Хаубериссер не поддавался.

— К счастью, владелец отеля знает меня как постоянного клиента с постоянным номером. Позвольте представиться. Граф Влодзимеж Цехоньски!

Хаубериссер едва заметно кивнул и пробормотал свое имя как можно неразборчивее. Однако у «графа» оказался, должно быть, очень тонкий слух, ибо он в радостном возбуждении сорвался с места, подскочил к столику Фортуната, занял свободный стул и с сияющим лицом воскликнул:

— Хаубериссер? Знаменитый конструктор торпедных аппаратов! Меня зовуть граф Цехоньски. Ви не возражать?

Хаубериссер, улыбаясь, покачал головой.

— Вы ошибаетесь. Я никогда не имел дела с торпедами. «Вот идиот, — добавил он про себя. — Жаль, что он изображает польского графа, в качестве пресбургского профессора Циттера Арпада он был бы более сносен, по крайней мере такового я мог бы расспросить о его компаньоне Хадире Грюне».

— Да что ви? Жаль. Но это не важно. Уже само имя Хаубериссер разбуждает во мне… О! Такие приятные вспоминания, — голос «графа» задрожал от умиления, — оно, как и имя Эжен Луи Жозеф, тесно звязано с нашим семейством.

«Теперь он добивается, чтобы я спросил его, кто такой Эжен Луи Жозеф. Ну уж дудки!» — подумал Хаубериссер, молча посасывая сигарету.

— Дело в том, что Эжен Луи Жан Жозеф был моим крестным отцом. После чего уехал в Африку, где принял змерть.

«Вероятно, из угрызений совести», — заметил про себя Фортунат, отвечая репликой:

— Ах, смерть. Весьма прискорбно.

— О да! Какая жалость. Эжен Луи Жан Жозеф! Он мог бы стать император Франции.

— Кем, простите? — Хаубериссер решил, что ослышался. — Императором Франции?

— Ну конечно. — Циттер Арпад с гордостью выложил свой козырь. — Принц Эжен Луи Жан Жозеф Наполеон IV. Он погиб 1 июня 1879 года в войне с зулусами. У меня даже хранится его локон, — он вытащил золотые карманные часы величиной с добрый бифштекс (хотя и куда более безвкусные), щелкнул крышкой и указал на клочок какой-то черной щетины. — Это тоже от него. Подарок на крестины. Шедевр тонкого ремесла. Если давить вот здесь, они пробьют час, минуту и секунду и в тот же миг на оборотной стороне начнет выделывать штуки влюбленная парочка. Вот этот кнопка запускает стрелку секундомера, этот — стопорит, а утопишь поглубже — узнаешь фазу луны. Видите рычажок? Повернешь налево — прыснет мускусными духами, направо — услышишь «Марсельезу». Поистине королевский подарок. Во всем мире — только два экземпляра.

— Уже легче, — учтиво и двусмысленно заметил Хаубериссер.

Весь этот компот из неприкрытого нахальства и бессильных потуг продемонстрировать знание светских приличий весьма забавлял его.

Ободренный дружелюбной миной инженера, граф Цехоньски становился все словоохотливее, он начал расписывать свои необозримые владения в российской Польше, которые, к сожалению, пришли в запустение из-за войны (но, к счастью, не были его единственным богатством, так как благодаря близости к американским биржевым кругам несколько тысяч фунтов в месяц ему дают спекуляции на лондонской бирже), засим он перешел к скачкам, к продажным жокеям, к дюжине невест-миллиардерш, которые у него на примете, к смехотворно дешевым землям в Бразилии и на Урале, к неразведанным нефтяным месторождениям на Черном море, к эпохальным изобретениям, оказавшимся практически у него в кармане, а это ежемесячный миллионный доход; он поведал о зарытых сокровищах, владельцы которых бежали за границу или преставились, о беспроигрышной игре в рулетку. По его словам, японцы горят желанием озолотить добросовестных шпионов (надо только открыть счет в банке), а в больших городах есть подземные дома терпимости, куда допускаются лишь посвященные; а еще его влечет Офир{173}— златодарная страна царя Соломона, — что лежит, как он досконально выяснил, изучив бумаги покойного крестного отца, в Зулусии.

Этот тип был еще универсальнее своих карманных часов, куда только ни забрасывал он бесчисленные крючки — один нелепее другого, — чтобы подцепить золотую рыбку. Он напоминал близорукого взломщика, который то и дело меняет отмычки, тычась в облюбованную дверь, но так и не попадает в замочную скважину. Он подбирал десятки ключей к душе Хаубериссера, но не нашел ни одной лазейки.

Наконец «граф» притомился и смиренно спросил, не может ли Хаубериссер ввести его в какой-нибудь игорный клуб, но и тут надежды не оправдались: инженер с сожалением сообщил, что сам здесь человек приезжий.

Его собеседник понуро потягивал свой шери-кобблер.

Глядя на него, Фортунат соображал: «Не будет ли самым разумным сказать этому субъекту в лоб, что его истинное занятие никакой не секрет, что он просто трюкач? Я бы даже вознаградил его, если бы он без вранья рассказал мне историю своей жизни. Должно быть, она довольно пестра. В какой только грязи не пришлось вываляться этому человеку! Но он, конечно, ни в чем таком не признается, да еще и нахамит, пожалуй».

Хаубериссер чувствовал нарастающее раздражение. «До чего невыносимо стало жить среди людей и вещей мира сего. Кругом горы шелухи, а отыщешь что-нибудь, похожее на орех, — береги зубы, это несъедобный камень».

— Евреи! Хасиды{174}! — презрительно вякнул аферист, указывая на вереницу оборванцев, торопливо шагавших своей дорогой. Впереди мужчины со спутанными бородами и в черных лапсердаках, за ними — женщины с детьми в заплечных узлах. Они безмолвно тянулись по улице, устремив широко раскрытые безумные глаза куда-то вдаль.

— Переселенцы. Без гроша за душой, — продолжал высказываться собеседник Фортуната. — Думают, море перед ними мощеной дорогой ляжет. Сумасшедшие! Недавно в городке Зандвоорте целой толпой на дно бы пошли, если бы их вовремя не вытащили.

— Вы не шутите?

— Что вы? Какие шутки! Разве вы не читали? Религиозное безумие теперь всюду, куда ни глянь. До сих пор этим страдала главным образом беднота, но, — злобная гримаса на лице Циттера разгладилась при мысли, что ему-то такая беда не грозит. — Но это только пока, скоро придет черед богатых. Я уверен. — Он радостно оживился, снова нащупав тему для разговора и поощренный вниманием Хаубериссера. — Не только в России, где как грибы растут всякие там Распутины, Иоанны Сергиевы{175} и прочие блаженные, — весь мир охвачен безумной верой в скорое пришествие Мессии. Даже в Африке среди зулусов идет брожение, появляется, знаете ли, этакий одержимый негритос, уверяет всех и каждого, что он «черный Илия-пророк», и вытворяет свои чудеса. Я имею об этом точные сведения от Эжена Луи, — он тут же спохватился, — от одного друга, который недавно охотился там на леопардов. Кстати, я сам знаю знаменитого зулусского вождя, еще с московских времен, — по его лицу скользнула вдруг тень беспокойства. — Если бы я не видел своими глазами, никогда бы не поверил. Представьте себе: парень, ни уха ни рыла не смыслящий в трюках, умеет, не сойти мне с этого места, умеет колдовать! Да-да! Именно колдовать! Не смейтесь, дорогой Хаубериссер, я сам видел, а меня ни один циркач не проведет. — Он на минутку забылся, выйдя из роли графа Цехоньски. — Уж я-то знаю, что такое туфта, но вот как у него это получается, сам черт не разберет. Говорит, что есть у него некий фетиш, и, как только он к нему взовет, никакой огонь ему нипочем. Так оно и есть. Он раскаляет докрасна большие камни, клянусь Богом, сам проверял, и медленно по ним расхаживает, а подошвам хоть бы что.

Рассказчик пришел в такое волнение, что начал грызть ногти, приговаривая:

— Ну погоди, любезный, уж я тебя раскушу!

Вздрогнув при мысли, что сболтнул лишнего, он вновь нацепил графскую маску и осушил свой бокал.

— Ваше здоровье, дорогой Хаубериссер! Ваше драгоценное. А может, соблаговолите когда-нибудь на него посмотреть. Я имею в виду зулуса. Я слышал, он сейчас в Холландии, выступает в каком-то цирке. А сейчас не перекусить ли нам где-нибудь поблизости?..

Хаубериссер быстро поднялся. «Граф» интересовал его только как господин Циттер Арпад и ни в какой иной; ипостаси.

— Искренне сожалею, но я уже приглашен. Может быть, в другой раз. Адьё. Рад был познакомиться.

Ошеломленный неожиданным прощанием аферист с открытым ртом смотрел вслед Фортунату.

Глава третья

Подстегиваемый невероятным и необъяснимым волнением, Хаубериссер несся по улицам.

Сбавив шаг возле цирка, где выступала зулусская труппа Узибепю (Циттер Арпад мог иметь в виду только ее), он было задумался: не посмотреть ли на представление, но тут же отбросил эту мысль. Какое ему, в сущности, дело до колдовских способностей негра! Не любопытство, возбуждаемое чудесами в решете, будоражило и гнало его по улицам. Нечто неосязаемое и безвидное висело в воздухе и въедалось в нервы — то же таинственное ядовитое дыхание, которое временами, еще до приезда в Голландию, действовало на него с такой удушающей силой, что он начинал думать о самоубийстве.

Что это за напасть и откуда она исходит на сей раз? Может быть, она передалась ему как зараза от толпы еврейских беженцев, которых он видел сегодня?

«Должно быть, тут сказывается влияние тех же непостижимых сил, что гонят по свету религиозных фанатиков, а меня изгнали из моего отечества, — подумал он, — только мотивы у нас разные».

Еще задолго до войны испытал он эту чудовищную душевную угнетенность, но тогда муку можно было на время заглушить работой или развлечениями. Сначала он видел корень зла в чемоданном настроении, в распущенности нервов, в неправильном образе жизни; позднее, когда над Европой реяло кровавое знамя войны, он задним числом истолковал свое состояние как предчувствие катастрофы. Но почему теперь, уже после войны, это чувство возрастало изо дня в день, доводя почти до отчаяния? И не только его — едва ли не каждый, с кем он говорил об этом, испытывал нечто похожее.

Все они тоже тешили себя надеждой, что с окончанием войны мир воцарится и в сердце человека. Но вышло совсем иначе.

А банальная мудрость тех пустозвонов, которые на все случаи жизни заготовили нехитрое объяснение и душевные судороги человечества свели к ощущению дискомфортности, — могла ли она разрешить загадку? Увы, причина залегала глубже.

Призраки, необозримо огромные, бесформенные и все же узнаваемые по страшным следам их разрушительного натиска; призраки, витающие над зелеными столами на тайных сборищах бессердечных тщеславных старцев, пожрали миллионы человеческих жертв, а потом притворились, будто уснули. Но вот опять из бездны взметнул горгонью голову самый жуткий из фантомов, давно уже призванный к охотничьему промыслу зловонными устами гниющей и тоже призрачной культуры, и, появившись, он расхохотался в лицо человечеству, объявляя ему, что оно только тем и занималось, что крутило пыточное колесо в надежде завоевать свободу для грядущих поколений и до скончания времени будет крутить вопреки всей своей науке и здравому смыслу.

В последние недели Хаубериссеру вроде бы удалось найти средство против ипохондрии. Он склонялся к мысли начать жизнь анахорета, безучастного наблюдателя в гуще города, который из мирового делового центра, где не место страстям, вдруг превратился в мировой бедлам с разгулом безумных, необузданных инстинктов.

И этот план удалось даже отчасти осуществить, но вот опять из-за ничтожного повода одолела прежняя усталость, но теперь она стала еще сильнее, удесятеренная зрелищем бессмысленной и бесцельной маяты такого множества людей.

Он будто прозрел от внезапного ужаса, увидев гримасы на мельтешивших перед ним лицах.

Это были уже не те люди, которые запечатлелись в его памяти спешившими на увеселительные представления, дабы потешиться или разогнать тоску повседневных забот! На всех лицах проступала печать некоего неисцелимого скитальческого недуга, своего рода отсыхания корней.

Простая борьба за существование не оставляет на лице таких борозд и пятен.

Он невольно вспомнил гравюры на меди, изображавшие средневековые пиры во время чумы и пляску смерти, и еще на ум приходили стаи птиц, которые в предчувствии землетрясения безгласно, словно обезумев от непонятного страха, кружат над землей.

Экипажи один за другим подкатывали к цирку. К его дверям в нервозной спешке, словно дело шло о жизни и смерти, рвались люди: дамы, блистающие бриллиантами и утонченностью благородных черт; французские баронессы, ставшие кокотками; важные, стройные англичанки, еще недавно вхожие в приличное общество, а теперь — в компании каких-нибудь разбогатевших в одночасье биржевых жуликов с крысиными глазками и гиеньими мордами; русские княгини в перманентной лихорадке от бессонных ночей и чрезмерного возбуждения — ни намека на былую аристократическую невозмутимость, все прежнее достоинство смыто волной духовной катастрофы.

Предвестием наступающих последних времен из недр цирка раздавались то угрожающе близко и громко, то глухо, словно задушенные толстыми брезентовыми тентами, раскаты хриплого рева диких зверей и ударял в нос едкий запах звериного дыхания, парфюмерии, сырого мяса и конского пота.

По контрасту с увеселительной программой в памяти возникла картина, которую он однажды видел в бродячем зверинце: медведь, прикованный к решетке за левую лапу. Воплощение беспредельного отчаяния, он переступал с одной ноги на другую, и так беспрестанно, изо дня в день, из месяца в месяц. Спустя годы Хаубериссер вновь увидел его на какой-то ярмарке.

«Почему же ты тогда не выкупил его!» — настигла его мысль, которую он прогонял, наверное, сотню раз, но она продолжала преследовать его все с той же обжигающей ясностью самоупрека в тот миг, который выбирала сама, — нисколько не потускневшая и такая же беспощадная, как в первый раз, когда появилась, пусть даже была карликом, ничтожной невеличкой в сравнении с огромными промахами и потерями, оставляющими свои рубцы на человеческой жизни, и все же она оставалась единственной мыслью, неподвластной времени.

«Призраки неисчислимых множеств убитых и замученных тварей насылают на нас проклятия и взывают об отмщении! — От этой мысли сжалось на миг сердце Фортуната. — Горе нам, людям, если на Страшном суде душа хотя бы одной лошади будет нашим обвинителем. Почему я тогда не выкупил его!» Сколько раз он казнился этими горчайшими упреками и всякий раз заглушал их неизменным доводом: от освобождения медведя было бы не больше толку, чем от сдвига одной песчинки в пустыне. Но, с другой стороны, — он окинул мысленным взором всю свою жизнь — разве сделал он на своем веку что-то более значительное? Он корпел над книгами и света солнечного не видел, трудясь над созданием машин, он строил машины, давно превратившиеся в ржавый хлам, и потому упустил возможность помочь другим людям, чтобы хотя бы они нагляделись на солнце. Он лишь внес свою лепту в великую бессмыслицу и тщету.

Хаубериссер с трудом выбрался из напиравшей сзади толпы, кликнул извозчика и велел ехать прочь из города.

Им вдруг овладела щемящая тоска по упущенным летним дням.

Дрожки с мучительной медлительностью громыхали по мостовой, а солнце уже клонилось к закату. Не терпелось поскорее оказаться на вольном просторе, и от этого он становился еще раздражительнее.

Когда же взору открылась наконец уходящая вдаль равнина с заплатами сочной зелени меж коричневатых геометрически правильных каналов, когда он увидел островки, испещренные бесчисленными стадами коров, укрытых попонами для защиты от вечерней прохлады, а там и сям — голландских крестьянок в белых чепчиках, с выбивающимися латунно-желтыми завитками волос и ослепительно чистыми подойниками в руках — все это показалось ему картинкой на круглом боку голубоватого мыльного пузыря, а крылатые ветряные мельницы предстали черными крестами — первыми знаками грядущей вечной ночи.

Это было чем-то вроде галлюцинации, приснившейся страны, куда ему не следовало бы направлять свои стопы, так думалось ему, когда он ехал по узким дорожкам вдоль пастбищ, на всем пути отделенный от них алеющей в закатных лучах полоской воды.

Запах воды и сырых лугов лишь растворил его тревогу в чувстве тоски и неприкаянности.

Позднее, когда зелень померкла и над землей заклубился серебристый туман, а стада будто исчезли в дыму, у Фортуната возникло такое чувство, словно его голова — это тюрьма на плечах, а сам он ее узник, который через слепнущие оконца глаз всматривается в мир свободы, прощаясь с ним навсегда.

Город тонул в глубоком сумраке, сырой воздух дрожал от перезвона колоколов, грянувшего с бесчисленных причудливых башен, когда потянулись дома предместья. Он отпустил экипаж и пошел в сторону дома, где жил, шагая по многоколенным переулкам, вдоль городских каналов с чернеющими неуклюжими барками, сквозь смрад гниющих яблок и размокших отбросов, мимо фасадов под щипцовыми крышами со свисающими канатами лебедок, мимо их отражений в воде.

У входных дверей на стульях, вынесенных на улицу, сидели рядком мужчины, в синих широких штанах и красных блузах, тут же за починкой сетей чесали языки женщины, а по дороге носились ватаги детей.

Он ускорял шаг вблизи дверных проемов, откуда несло запахом рыбы, пота утомленных работой тел и убогого быта, спешил выйти на какую-нибудь площадь, хотя и на площадях чадили пригорелым жиром ларьки вафельщиков, и этот чад также втягивали в себя узкие переулки.

И на него тягостным грузом наваливалась вся безотрадная обыденщина голландского портового города с чисто вымытыми тротуарами и неописуемо грязными каналами, с молчаливыми обывателями, с беловатым переплетом маленьких раздвижных окон на узкогрудых фасадах, с тесными лавчонками, торгующими сырами и рыбой, запах которой не могла заглушить вонь керосина среди островерхих домов, покрытых почерневшей черепицей.

И его вдруг потянуло немедленно уехать из унылого Амстердама и вернуться в более веселые города, где он бывал и жил. Тамошнее бытие снова обрело для него свою чарующую силу — как, впрочем, всему былому свойственно казаться нам прекраснее и лучше настоящего, — но последние, крайне неприятные переживания, ожившие в нем, впечатления внешнего и внутреннего распада и неудержимого увядания тут же подавили ненароком проснувшуюся ностальгию.

Чтобы сократить путь, он прошел по чугунному мосту, ведущему в один из респектабельных кварталов, и пересек залитую светом, оживленную улицу с роскошными витринами, но стоило сделать еще несколько шагов — и город мгновенно изменил свой лик, Фортунат вновь оказался в непроглядной тьме какого-то переулка. Старая амстердамская Нес, печально известная улица проституток и сутенеров, которую смели несколько лет назад, вынырнула из небытия здесь, подобно мерзкой застарелой болезни, появившись в другой части города почти с тем же старым ликом, пусть и не таким грубым, но тем более ужасающим.

Все, кого извергли из своего лона Париж, Лондон, бельгийские и русские города, все, кто сломя голову первым же поездом покидал родину из страха перед революционной заварухой, собирались здесь, в этих «благородных» заведениях.

Проходя мимо них, Хаубериссер мог видеть, как автоматоподобные швейцары в долгополых синих сюртуках и треуголках, с жезлами, увенчанными медными набалдашниками, распахивают и закрывают двери, и всякий раз на тротуар падал сноп ослепительного света, и на секунду-другую из глубины помещения как из преисподней вырывался дикий хрип негритянского джаза, гром цимбал или истерический захлеб цыганских скрипок.

А наверху, в комнатах второго и третьего этажей придерживались другого стиля жизни — там за красными гардинами творилось нечто негромкое, шепотливое, скрытное, как кошка в засаде. Кто-то изредка быстро пробарабанит пальцами по оконному стеклу, кто-то кого-то окликнет приглушенным голосом, торопливо и отрывисто, или послышится тихая речь на всех языках мира и все же очень прозрачная по смыслу; мелькнет чей-то торс в белой ночной рубашке, голова отрезана тьмой, но видны взмахи рук, и опять черный как деготь провал распахнутого окна и кладбищенская тишина, будто за этими стенами обитает смерть.

Угловой дом, которым заканчивалась улица, производил не столь зловещее впечатление, судя по налепленным на стенах афишкам, — нечто среднее между ресторанчиком и кафешантаном.

Хаубериссер вошел.

Перед ним был зал, полный публики, с круглыми, накрытыми желтыми скатертями столиками, за которыми ели и пили.

У задней стены — эстрада, где полукругом расположилась на стульях дюжина шансонеток и комиков, они сидели и ждали, когда придет их черед выступать.

Пожилой мужчина с шарообразным брюшком и шкиперской бородкой посверкивал выпученными накладными глазами, невероятно тонкие ножки в лягушачьего цвета трико заканчивались перепончатыми ластами, он шевелил ими, сидя рядом с французской куплетисткой в наряде парижской модницы и ведя с ней беседу о каких-то, по-видимому, очень важных вещах. Публика тем временем с непонимающим видом внимала ломаной немецкой речи одетого польским евреем комика в лапсердаке и высоких сапогах. Он держал в руке шприц, каковые продаются в аптеках для страдающих ушными заболеваниями, и гундосил свою песенку, выделывая после каждого куплета какой-то затейливый перепляс и размахивая своим орудием:

Всех прийму, кто занемох,

дома с трох до четырох.

Мой престиж давно возник.

Я — известный доктор Втык.

Хаубериссер огляделся в поисках свободного места, зал был битком набит — в большинстве своем, видимо, горожанами среднего достатка. Лишь у столика в центре зала зазывно пустовали два стула. Там сидели три относительно молодых женщины в теле и одна старая дама со строгим взглядом, орлиным носом и в роговых очках, все они усердно занимались вязанием чулок, на столешнице возвышался облаченный в нарядный чехол кофейник, и этот маленький круг производил здесь впечатление островка домашнего покоя.

Приветливый кивок каждой из четырех дам означал разрешение занять свободное место.

Поначалу Хаубериссер решил, что перед ним мать со своими овдовевшими дочерьми, но, приглядевшись, усомнился в их родстве. По внешнему виду три дамы, которых он принял за дочерей, были, несмотря на явное индивидуальное различие, голландками — белокуры, тучноваты и с коровьей грацией; а вот седовласая матрона, несомненно, была уроженкой южных стран.

Официант, загадочно склабясь, подал ему бифштекс. Сидевшие за соседними столиками заухмылялись, выразительно поглядывая на Фортуната и зашушукались. Что бы все это значило? Неужели… Нет, какое там, он сидел за одним столом с образцовым мещанством. Да и почтенный возраст дам был порукой их добропорядочности.

Тут на эстраде появился жилистый рыжебородый тип в цилиндре, обвитом звездно-полосатым флагом, в облегающих брюках сине-белой полосы; на жилетке в желтую и зеленую клетку болтался будильник, а из кармана торчала задушенная утка. Он подошел к своему коллеге — той самой бородатой лягушке — и под резкие звуки янки-дудль{176} раскроил ему череп. Вслед за этим чета роттердамских старьевщиков «met Piano Begeleidingen»[38] затянула старинную заунывную песню про погребенную улицу — Зандстраат:

Оставайся, Рыжий, в море,

Коль не хочешь стать седым.

Ждет тебя большое горе —

Твой шалман исчез как дым.

Девочек — метлой поганой.

Вонь — духами из канистр.

Не узнаешь ты низинку,

Здесь засядет бургомистр.

Растроганная, как при исполнении какого-нибудь протестантского хорала, публика (глаза трех голландских толстух даже увлажнились), дружно мыча, подхватила:

Красят старые халупы,

Умывают всю Зандстраат,

А домишки, что получше,

Забирает магистрат.

Ни у Нильсена танцулек,

Ни у Чарли нумеров.

А твоей красотке, Рыжий,

Светит монастырский кров.

Засим начался калейдоскопически пестрый ералаш номеров, на эстраде резво сменяли друг друга курчавые как пудели английские Babygirls, поражавшие своей агрессивной невинностью; французские апаши с красными косынками на шеях; сирийские гурии, исполнявшие танец живота так, что было видно, как пляшет каждая кишка; имитаторы колокольного звона; баварские частушечники с их мелодичным рыганием.

От всей этой чепухи исходила почти наркотически успокоительная сила, как будто ассорти нелепостей может таить в себе те странные чары, которыми обладают детские игрушки, — зачастую они служат более действенным лекарством для надорванного жизнью сердца, чем самое высокое искусство.

Хаубериссер впал в какое-то забытье, он утратил ощущение времени, и, когда представление завершилось апофеозом и вся балаганная труппа с развернутыми флагами всех стран и народов, что, вероятно, символизировало счастливое водворение мира, покидала сцену под предводительством танцующего кекуок{177} негра, который пропел, как водится, слова утешения для «Сьюзи Анны из Луизианы», только тут Фортунат опомнился, удивившись тому, что не заметил исчезновения большей части зрителей: зал был почти пуст.

Все четыре соседки по столу тоже незаметно удалились, оставив вместо себя нежный знак внимания: он увидел в своем бокале розовую визитную карточку с целующимися голубками и надписью:

МАДАМ ГИТЕЛЬ ШЛАМП

Открыто еженощно,

пл. Ватерлоо, 21.

В собственном особняке.

К услугам — 15 чаровниц.

Значит, все-таки!..

— Не угодно ли приобрести билетик на дальнейшее представление? — тихо поинтересовался официант, проворно заменив желтую скатерть белой камчатной, на которой тут же появился букет тюльпанов и серебряные приборы.

Зверски взвыл вентилятор, изгоняя из помещения плебейский дух.

Лакеи в ливреях прыскали вокруг духами. Бархатная ковровая дорожка прокатилась красным языком по всему полу до самой эстрады, откуда ни возьмись появились мягкие кресла серой кожи.

С улицы донесся шум подъезжающих экипажей и авто.

Дамы в изысканных вечерних туалетах и господа во фраках стали заполнять зал — то же самое интернациональное, с виду прямо-таки великосветское общество, которое толпилось, едва не затоптав Хаубериссера, у входа в цирк.

В считанные минуты все места были заняты. Тихое позвякивание лорнетных цепочек, смех вполголоса, шуршание шелка, аромат дамских перчаток и тубероз, сверкающие там и сям жемчужные ожерелья и бриллиантовые брызги, шипение шампанского, хруст льдинок в серебряных ведерках, яростное тявканье комнатной собачонки, белые, чуть тронутые пудрой женские плечи, пена кружев, приторно-сладкий запах кавказских сигарет — зал преобразился до неузнаваемости.

Хаубериссер вновь оказался за одним столом с четырьмя дамами и опять перед ним сидела матрона, на сей раз с золотым лорнетом, и три довольно молодых, одна другой красивее. Они оказались русскими, у них были тонкие нервные руки, светлые волосы и темные немигающие глаза, не избегавшие взглядов мужчин и, однако, как бы не замечавшие их.

Проходивший мимо стола англичанин во фраке, позволявшем с первого взгляда узнать руку первоклассного портного, на минутку задержался и обменялся с дамами несколькими фразами; изящное, аристократическое, смертельно усталое лицо; пустой левый рукав вяло свисал вдоль туловища, отчего вся высокая сухопарая фигура джентльмена выглядела еще более узкой; один глаз казался больше — из-за монокля, который словно врос в глубокую глазницу.

Фортунат находился среди людей, которых инстинктивно ненавидят мещане всех стран, как кривоногая шавка ненавидит холеного породистого пса, это были человеческие особи, всегда являющие собой загадку для массы, те, к кому толпа питает чувства презрения и зависти одновременно; это были существа, способные, глазом не моргнув, вступить в кровавое побоище и при всем этом падать в обморок при звуке вилки, царапнувшей по фарфору. Поймав на себе косой взгляд, они хватаются за пистолет и невозмутимо улыбаются, будучи уличенными в карточном шулерстве; они что ни день предаются новому пороку, при одном упоминании коего «добропорядочный бюргер» трижды перекрестится; для них предпочтительнее три дня промучиться жаждой, чем пригубить стакан, из которого уже кто-то пил; они веруют в доброго Бога как в нечто само собой разумеющееся, но отворачиваются от него, так как он им, видите ли, неинтересен. Их считают пустышками дубовые головы, которым представляется блеском и лоском то, что, передаваясь от поколения к поколению, стало истинной сущностью этих людей, не пустых и не набитых, просто это существа, уже утратившие душу и потому заслужившие отвращение толпы, которая и вовсе никогда не имела души; таковы уж эти аристократы, они могут безошибочно учуять босяка под любым обличьем, в их систематике он стоит ниже всякой твари, и они же непостижимым образом обретают гибкость, склоняясь перед ним, если по воле случая он окажется на троне. Сильные мира сего, они могут быть беспомощнее ребенка, стоит только судьбе нахмурить чело… Орудия дьявола и его же мишени…

Невидимый оркестр доиграл свадебный марш из «Лоэнгрина».

Пронзительный звонок.

Зал замер.

На стене над эстрадой вспыхнула составленная из крошечных лампочек надпись:

La Force d’imagination![39]

И из-за занавеса вышел похожий на французского парикмахера господин в смокинге и белых перчатках — редкая поросль на голове, бородка клинышком, желтые обвислые щеки, красная розетка в петлице и синие подглазья. Он поклонился публике и сел в кресло посреди эстрады.

Хаубериссер было подумал, что придется выслушать какой-нибудь более или менее двусмысленный монолог, которыми обычно потчуют в кабаре, и досадливо отвел взгляд, как вдруг исполнитель — то ли от смущения, то ли умышляя вульгарную шутку, начал расстегивать кое-какие предметы своего туалета.

Прошла минута, а в зале и на эстраде все еще царила торжественная тишина.

Затем в оркестре вполголоса запели две скрипки, и, словно из глубокой дали, донеслись томные звуки валторны: «Храни тебя Господь, то было{178} слишком дивно, храни тебя Господь, тому не должно быть…»

Изумленный Хаубериссер взял театральный бинокль, направил его на эстраду и чуть не выронил от ужаса. Что это? Уж не тронулся ли он умом? Лоб покрылся холодной испариной. С головой и впрямь что-то неладно! Ведь не может же въяве твориться то, что он видел на подиуме, здесь, на глазах у сотен дам и господ, которые еще несколько месяцев назад принадлежали самому рафинированному обществу.

Такое еще вообразимо в каком-нибудь портовом кабаке или в учебной аудитории при демонстрации патологического эксцесса, но здесь?!

Или все это сон? А может, произошло чудо, и стрелка истории прыгнула вспять, вернувшись к эпохе Людовика XV?..

Исполнитель плотно прикрыл ладонями глаза, так, будто, мобилизуя всю силу фантазии, пытался представить себе нечто с предельной живостью… и через несколько минут поднялся с кресла. Затем поспешно раскланялся и исчез.

Хаубериссер бросил взгляд на дам за своим столиком и оглядел тех, кто сидел поблизости. Лица не выражали никаких эмоций.

Только у одной русской княгини хватило непосредственности похлопать в ладоши.

И вновь привычно журчит веселая болтовня, будто никогда и не прерывалась.

Хаубериссеру стало казаться, что он попал в сонмище призраков, он ощупал пальцами скатерть и вдохнул пропитанный мускусом аромат цветов: ощущение ирреальности переходило в леденящий ужас.

Вновь раздался звонок, и зал погрузился в темноту.

Фортунат воспользовался случаем и вышел.

Шагая по улице, он почти устыдился своей чувствительности.

А что, собственно, произошло, и чему тут можно ужасаться? Да ничего особенного, он столкнулся с тем, что нисколько не страшнее вещей подобного рода, которые время от времени повторяются в человеческой истории, — сбрасывание маски, для того и существующей, чтобы прикрывать сознательное или бессознательное лицемерие, вялокровие, выдаваемое за добродетель, или мерзости, выношенные фантазией монахов-аскетов!.. Болезненная фантасмагория, разросшаяся до таких пределов, что стала храмом, затмившим само небо, в течение столетий морочила умы, притворяясь культурой, а теперь вот рухнула и обнажила всю гниль, скопившуюся внутри. Так чем же прорыв гнойника страшнее и пакостнее, чем его постоянный рост? Только дети да идиоты, которым неведомо, что яркие краски осени суть цвета увядания, скулят, когда вместо ожидаемой весны приходит мертвенный ноябрь.

Однако как ни старался Хаубериссер восстановить равновесие, призывая холодный рассудок заглушить заполошный крик чувств, ужас не отступал перед доводами разума, он упрямо не сходил с места, камнем лежал на пути, ибо сокровенное бытие ума — это тяжесть, а ее не выдавишь никакими словами.

И лишь постепенно, будто стараниями некоего вразумляющего голоса, который терпеливо и членораздельно нашептывал ему в ухо свои истины, до него наконец дошло, что этот ужас есть не что иное, как все тот же смутный гнетущий страх перед чем-то неопределенным, который мучил его уже давно, когда, как при вспышке озарения, ему открывалась бешеная гонка человечества, несущегося навстречу своей гибели.

От самого факта, что сегодняшней публике кажется обыкновенным спектаклем то уродство, что еще вчера было просто немыслимо, у него перехватывало дыхание, и мерно шагающее время понеслось во мрак духовной ночи, перейдя на «бешеный галоп» и «трусливо шарахнувшись, как от выросшего на дороге призрака».

Фортунат почувствовал, что вот-вот соскользнет в ту жуткую пропасть, в которой вещи мира сего растворяются в мареве миражей тем быстрее, чем ярче они проявляются здесь.

Он свернул в одну из узких поперечных улочек, тянувшихся справа и слева от кабаре, и двинулся вдоль стеклянной галереи, показавшейся ему подозрительно знакомой. Завернув за угол, он оказался вдруг перед жестяными ставнями лавки Хадира Грюна. Заведение, которое он только что покинул, находилось в тыльной части странного башнеподобного здания с плоской крышей, того самого дома на Йоденбреестраат, что привлекло его внимание вчера. Он скользнул взглядом по фасаду с двумя черными глазницами — и вновь ошеломляющее впечатление нереальности: в ночном мраке все здание приобрело сходство с гигантским человеческим черепом, вонзившим в тротуар свои верхние зубы.

Как-то само собой пришло на ум сравнение всей чехарды, творившейся в этом каменном черепе, с кашей в обычной человеческой голове, и, подумав о том, что за угрюмым лбом, быть может, дремлют такие загадки, которые не снились Амстердаму даже в кошмарных снах, Фортунат ощутил, как от этих предположений его грудь стеснило предчувствие опасных, подстерегающих за первым поворотом судьбы событий. А мог ли зеленоватый лик в «салоне» быть всего лишь сном? — усомнился он.

И тут вдруг неподвижная фигура старого еврея у конторки обрела в его памяти все признаки бесплотного образа в обманном зеркале миража, и уж присниться могла скорее она, нежели бронзовый лик.

А в самом деле, касался ли старик пола своими ногами? Чем усерднее старался Фортунат восстановить в памяти его образ, тем больше сомневался в реальном существовании этого типа.

И его вдруг осенило: выдвижной ящик-то он видел сквозь лапсердак.

Внезапное недоверие к механизму чувств и, казалось бы, безоговорочно признанной вещественности окружающего мира молнией озарило его сознание и стало как бы ключом к разгадке подобных непознанных явлений, он вспомнил то, что слышал еще ребенком: свету некоторых, невообразимо далеких звезд Млечного Пути требуется семьдесят тысяч лет, чтобы достичь Земли, а стало быть, имей мы даже такие телескопы, которые вплотную приблизили бы к нам небесные тела, мы сможем наблюдать на них, вот как сейчас, лишь события, канувшие в прошлое семьдесят тысяч лет назад. Следовательно, в бесконечности мирового пространства всякое когда-либо зародившееся явление — просто мороз по коже! — остается вечным образом, сохраняемым природой света. «И не следует ли отсюда, — заключил он, — что существует возможность (пусть даже это не в человеческой власти) возвращать прошлое?»

И фигура старого еврея у конторки, словно обнаруживая какую-то связь с этим законом сверхъестественного возвращения, предстала вдруг перед Фортунатом в ужасающе ином жизненном измерении.

Он почувствовал, как совсем близко, почти рядом бродит фантом, недоступный обычному зрению и все же куда более здешний и реальный, чем мерцающая в бесконечной дали звезда Млечного Пути, которую мог видеть кто угодно, наблюдать еженощно, хотя она погасла семьдесят тысяч лет назад…

Фортунат подошел к своему жилищу — средневековому домишку в два окна, глядевших в крохотный палисадник, и открыл тяжелую дубовую дверь.

Невозможно было отделаться от ощущения, что кто-то идет рядом, и он невольно огляделся, прежде чем переступить порог. Он поднялся по узкой — не шире его плеч — лесенке, которая, как во всех голландских домах, не уступала крутизной пожарной стремянке, и вошел в свою спальню.

Комната была тоже узка и вытянута, потолок обшит деревянными панелями, на полу хватало места лишь для стола и четырех стульев, вся прочая мебель — шкафы, комоды, умывальник и даже кровать — встроена в обитые желтым шелком стены.

Он принял ванну и лег спать.

Гася свет, он взглянул на стол и увидел на нем зеленый куб какой-то коробки. «Ах да, Дельфийский оракул из папье-маше, посылка из иллюзиона», — сообразил он, уже погружаясь в сон.

Спустя какое-то время он проснулся почти в испуге: ему послышался странный шум, как будто по полу постукивали палочками.

В комнате кто-то был!

Но ведь он запер дверь! Он хорошо помнит.

Фортунат начал осторожно ощупывать стену, где должен был торчать выключатель, и тут его руки что-то коснулось, как будто по ней тихонько ударили легкой дощечкой. В тот же миг в нише стены что-то хлопнуло, и по лицу Фортуната скользнул, падая, какой-то легкий предмет. Свет включенной лампочки заставил его зажмуриться. Вновь послышался деревянный стук. Он доносился оттуда, где стояла зеленая коробка.

«Сработал механизм в дурацком клееном черепе, только и всего», — отворчался Хаубериссер и взял в руки предмет, который скатился по его лицу и упал на грудь.

Это был стянутый тесьмой бумажный свиток, испещренный какими-то мелкими выцветшими знаками, насколько он мог разглядеть своими сонными глазами.

Фортунат смахнул его с постели, выключил свет и опять уснул. «Должно быть, свалился с какой-нибудь полки, или я сам в темноте дошарился до того, что сорвал его с полки», — такова была последняя ясная мысль в его дремлющей голове, а затем мысли стали сгущаться в некий сумбурный поток фантазий и наконец возник диковинный образ, в котором причудливо смешались впечатления дня: перед ним стоял зулус, увенчанный петушиным гребнем из красной шерстяной тряпки, вместо стоп — лягушачьи перепончатые лапы, в руке — визитная карточка графа Цехоньски, а дом-череп на Йоденбреестраат, осклабясь, подмигивал то одним, то другим глазом.

Далекий тревожный гудок парохода в гавани был последним отзвуком реального мира, сопровождавшим Хаубериссера, когда он уже летел в бездну глубокого сна.

Глава четвертая

Барон Пфайль в надежде успеть на поезд, отправлявшийся в Хилверсюм, где находился его загородный дом, был уже на пути к Центральному вокзалу и, лавируя между многочисленными ларьками и палатками, благополучно выбрался из вечерней ярмарочной толчеи; ему оставалось лишь перейти Портовый мост, когда, словно по взмаху дирижерской палочки, дружно и оглушительно грянул звон сотен колоколов, а это означало, что пробил шестой час и барону уже не попасть на поезд.

Не долго думая, он решительно повернул назад, в Старый город.

Опоздание нисколько не расстроило его, напротив, принесло даже некоторое облегчение, поскольку теперь у него было несколько часов, чтобы решить одно дело, которое не выходило у него из головы после того, как он расстался с Хаубериссером.

Выйдя к Хееренхрахту и углубившись в сумрачную вязовую аллею, тянувшуюся вдоль этого канала, он остановился перед великолепным барочным зданием, красноватая кладка которого была прослоена ровными белыми линиями. Он бросил взгляд на огромное верхнее окно и нажал на бронзовую ручку двери, служившую одновременно и звонком.

Прошла целая вечность, покуда дверь не открыл старый ливрейный лакей в белых чулках и лиловых шелковых бриджах.

— Господин доктор Сефарди у себя?.. Вы еще не забыли меня, Ян? — Барон полез в карман за визиткой. — Отнесите это наверх и спросите, любезный…

— Они уже ожидают вас, менейр. Милости прошу.

Старик двинулся вперед по устланной индийскими коврами лестнице, стены по обе стороны украшены китайским шитьем. Лестница была так крута, что приходилось хвататься за витые латунные перила, чтобы удержать равновесие. Воздух хранил мягкий пьянящий аромат сандалового дерева.

— Ожидает? Меня? С чего бы это? — спросил барон в полном недоумении, так как уже несколько лет не видел доктора Сефарди{179}; идея посетить его пришла Пфайлю полчаса назад, когда он решил уточнить кое-что касательно портрета Вечного Жида с оливково-зеленым лицом. Дело в том, что некоторые его детали в памяти как-то не вязались друг с другом и даже странным образом расходились с тем, что он рассказывал в кафе Хаубериссеру.

— Они телеграфировали вам сегодня в Гаагу и просили вас нанести визит, менейр.

— В Гаагу? Я уже давно вернулся в Хилверсюм. А здесь оказался совершенно случайно.

— Сейчас же доложу о вас, менейр.

Барон сел и огляделся. Все до мелочей здесь оставалось в неизменном виде, точно таким, как во время последнего визита Пфайля: тяжелые резные стулья, укрытые накидками из блескучего самаркандского шелка, два зачехленных южно-нидерландских кресла возле роскошного камина, украшенного колоннами и зелеными нефритовыми изразцами с золотой инкрустацией, немеркнущие краски исфаганских ковров на черно-белых шашечках пола, молочно-розовые статуэтки японских принцесс в нишах стен, обшитых деревянными панелями, пристенный стол с черной мраморной плитой, со всех сторон глядят портреты кисти Рембрандта и других мастеров, изобразивших предков Исмаэля Сефарди — именитых португальских евреев-эмигрантов, для которых в XVII веке построил этот дом знаменитый Хендрик де Кейзер, здесь они жили и умирали.

Пфайль отметил про себя портретное сходство этих людей давно минувших эпох с доктором Исмаэлем Сефарди. Они были так же узколицы, смотрели теми же большими темными миндалинами глаз, те же тонкие губы и заостренные, с легкой горбинкой носы. Ярко выраженный тип еврея, испанского изгнанника с отчужденным, презрительно-надменным взглядом, неестественно узкими ступнями и белыми руками — тип, который не имел почти ничего общего, кроме религии, со своими соплеменниками, ведущими родословную от сына Иафетова Гомера — так называемыми ашкенази{180}.

На лицах отразилось непреклонное нежелание подлаживаться к нраву своей эпохи.

Спустя минуту навстречу Пфайлю вышел доктор Сефарди и представил его светловолосой даме, писаной красавице лет двадцати шести.

— Вы что, действительно телеграфировали мне, дорогой доктор? — спросил Пфайль, — Ян сказал мне…

— У барона Пфайля такие чуткие нервы, — с улыбкой пояснил доктор молодой даме, — стоит только загадать желание, как он моментально исполнит его. Он откликнулся, даже не получив моей депеши… Юфрау{181} ван Дрейсен — дочь покойного друга моего отца. Она приехала из Антверпена, чтобы спросить моего совета касательно одного дела, в котором только вы можете разобраться. Так или иначе это связано с картиной, о которой вы мне как-то рассказывали. Вы, помнится, говорили, что видели ее в Лейдене, я имею в виду портрет Агасфера.

— И ради этого вы отправили мне телеграмму? — удивился барон.

— Да, не далее как вчера мы были в Лейдене, куда прибыли с единственной целью — взглянуть на портрет, но нам сказали, что в собрании ничего подобного никогда не было. Директор, господин Холверда, коего я хорошо знаю, уверяет, что в музее вообще не хранится никаких картин, только египетские древности и…

— Позвольте мне объяснить господину барону, отчего я так заинтересовалась этим предметом, — нетерпеливо вмешалась в разговор молодая дама. — Не хотелось бы утомлять подробностями истории нашего семейства, поэтому скажу кратко: в жизнь моего покойного отца, которого я любила бесконечно, вторгся один человек или — как ни странно это звучит — некий призрак, возымевший такое влияние на ум моего батюшки, что он, бывало, месяцами не мог думать ни о чем и ни о ком другом. Я тогда была еще очень юной и, может, слишком экзальтированной, чтобы понять внутреннюю жизнь моего отца (матушки уже давно не было в живых). Но теперь впечатления тех дней вдруг ожили во мне и предстали в ином свете, меня не оставляет мучительно тревожное желание добраться до сути вещей, которые давно следовало бы осмыслить… Вы наверняка подумаете, что перед вами эксцентричная особа, но я должна сказать, что готова хоть сегодня свести счеты с жизнью. Наверное, самый пресыщенный сибарит еще не подходил к последней черте так близко…

Она вдруг совершенно смешалась, и, лишь заметив, насколько серьезно обдумывает Пфайль то, что услышал, и вникает в ее состояние, она собралась и продолжила рассказ:

— Вы можете спросить, какая тут связь с портретом или «призраком»? На сей счет не могу сказать ничего определенного. Знаю одно: мой отец часто говорил, когда я задавала ему свои детские вопросы о религии или всемилостивом Боге… говорил, что скоро настанет время, когда человечество утратит последние устои и вихрь истомленного духа сметет все, что было создано человеческими руками.

Уцелеют лишь те — я в точности помню его слова, — кто сумеет узреть в себе медно-зеленый лик предтечи, прачеловека, которого не коснется тление. И всякий раз, когда я, сгорая от любопытства, осаждала его вопросами, как выглядит тот, о ком он говорил, кто это: живой человек, или призрак, или сам Бог, и как я смогу его узнать, если, к примеру, встречу по дороге в школу, он всякий раз отвечал: успокойся, дитя мое, и не ломай себе голову. Это не призрак, и, если он даже когда-нибудь явится тебе в качестве такового, не бойся его — он единственный человек на земле, не ставший призраком. У него на лбу — черная повязка, под нею — сокрытый знак вечной жизни, ведь на том, кто носит знак жизни открыто, а не в сокровенной глубине, лежит каинова печать, и в каких бы сияющих одеждах он ни явился, знай: это призрак и добыча призраков. Что же касается твоего вопроса о Боге, тут я ничего не могу сказать, да ты все равно не поймешь. А встретить ты его можешь повсюду, особенно когда меньше всего ожидаешь. Только до этого нужно еще дозреть. Даже святой Губерт, повстречав на охоте оленя и уже изготовив к бою свой арбалет…

Много лет спустя, — немного помолчав продолжила юфрау ван Дрейсен, — когда началась эта страшная война и христианство покрыло себя таким позором…

— Не христианство, простите, а христианский мир! Это далеко не одно и то же, — с улыбкой перебил ее барон.

— Разумеется. Это я и имела в виду. Я еще подумала, что отец обладал пророческим даром и предвидел кровавую бойню…

— Он наверняка имел в виду не войну, — спокойно заметил Сефарди. — Внешние события, будь то даже столь ужасная война, есть некий шумовой эффект вроде безобидного грома для всех тех, кто не видел молнии и кого она не ошарашила ударом хотя бы в двух шагах от собственных ног. Это даже как-то утешает: «Меня, слава Богу, обошло стороной». Война разделила человечество на две части: одни заглянули в преисподнюю и всю жизнь молча носят кошмар в своей груди, для других его чернота лишь обозначена типографской краской, к последним отношусь и я. Я достаточно покопался в себе и с ужасом обнаружил то, о чем имею смелость прямо сказать: страдания миллионов не оставили на мне ни малейшей царапины. К чему кривить душой? Если кто-то может утверждать обратное и говорить от чистого сердца, я готов почтительно снять перед ним шляпу, но поверить не могу. Мне просто невозможно представить себе, что я в тысячу раз порочнее ему подобных… Однако извините, сударыня, я перебил вас.

«Удивительная прямота. Этак вот, без оглядки на чужое мнение, выворачивать наизнанку душу», — подумал барон Пфайль, и с явной симпатией скользнул взглядом по смуглому и гордому лицу ученого собеседника.

— В общем, я думала, что отец имел в виду войну, — возобновила свой рассказ молодая дама, — но мало-помалу стала ощущать то, что теперь чувствует всякий, если он не дубовый чурбан: из глубин земли исходит какая-то парализующая духота — но не смерть, — и эту духоту, эту невозможность ни жить, ни умереть, мне кажется, и подразумевал мой отец, говоря об утрате последних устоев.

Когда же я рассказала доктору о зеленом лике прачеловека, как выражался мой отец, и спросила у него как специалиста в этой области разъяснений на сей счет, допытываясь, есть ли тут доля истины или же все дело в болезненном воображении отца, он вспомнил, что слышал от вас, барон, об одном портрете…

— …Которого, к сожалению, не существует, — продолжил за нее Пфайль. — Я рассказывал доктору об этом портрете, все верно. Более того, еще по дороге сюда я был твердо убежден в том, что несколько лет назад видел портрет, как мне кажется, в Лейдене. Это я готов утверждать.

Теперь же могу утверждать только одно: я не видел его никогда в жизни, ни в Лейдене, ни где-то еще. Сегодня я говорил о нем со своим другом, и портрет, заключенный в раму и висящий на стене музея, отчетливо рисовался в моей памяти. Потом, поспешая на вокзал, чтобы ехать домой, я вдруг осознал, что рама оправляла портрет лишь в моем воображении, была неким иллюзорным аксессуаром. Я тут же решил повернуть к Хееренхрахту и повидаться с доктором, дабы уяснить для себя, действительно ли тогда, несколько лет назад, я рассказывал ему о портрете или же и тут со мной сыграла шутку собственная фантазия. Для меня остается неразрешимой загадкой, как этот портрет мог запасть мне в голову. Было время, когда он буквально преследовал меня даже во сне. Уж не приснилось ли мне, будто я смотрю на него в зале лейденского музея, а затем воспоминания об этом сне стали мниться реальным событием?

А теперь я и вовсе сбит с толку: когда вы, сударыня, рассказывали о своем отце, мне опять представился этот лик, но на сей раз с поразительной, осязаемой ясностью, он был живым, подвижным, он шевелил губами, будто хотел что-то сказать, это был уже не мертвый образ на холсте…

Он внезапно умолк и, казалось, вслушиваясь в самого себя, ловил внутренним слухом то, что шептал ему портрет.

Сефарди и дама смущенно молчали.

С набережной донеслись звучные переливы большой шарманки, какие обыкновенно по вечерам возят по амстердамским улицам на тележках, влекомых медлительными пони.

— Могу лишь предположить, — возобновил беседу Сефарди, — что в вашем случае есть основания говорить о так называемом гипноидном, промежуточном между сном и явью, состоянии. Вероятно, то, что вы когда-то пережили во сне, потом без участия сознания вкралось под видом портрета в дневную жизнь и, так сказать, срослось с явью… Ничего страшного, не надо усматривать здесь какое-то отклонение от нормы, — успокоил он, заметив, что Пфайль выставил вперед ладони, будто хотел от чего-то защититься. — Подобные вещи случаются гораздо чаще, чем принято думать. Если бы докопаться до их истока… Тогда, я убежден, с наших глаз пала бы завеса и мы вступили бы в поток второй жизни, которую в теперешней ситуации можем вести только в глубоком сне, не осознавая этого, поскольку она протекает за пределами нашего физического существования и забывается на мостике, перекинутом между ночью и днем… То, что христианские мистики пишут о «втором рождении» или «духовном обновлении», без чего невозможно узреть «Царствие Небесное», представляется мне ни чем иным, как пробуждением спящего мертвым сном «я», пробуждением в мире, не зависимом от внешних чувств, одним словом — в «раю»…

Он достал из шкафа какую-то книгу и указал на одну из иллюстраций:

— Вот вам и смысл сказки о Спящей красавице, иначе я не могу истолковать эту старинную алхимическую иллюстрацию «второго рождения»: нагой человек, встающий из гроба, а рядом череп с горящей свечой на темени… Кстати, если уж речь зашла о христианских экстатиках, юфрау ван Дрейсен и я идем сегодня вечером на собрание, можно сказать, их последователей. Это будет происходить на Зейдейк. Любопытно, что и там является призрак оливково-зеленого цвета.

— На Зейдейк? — удивленно воскликнул Пфайль. — Помилуйте, это же квартал притонов! Над вами кто-то подшутил?

— Там уже не так скверно, как раньше. Я слышал, из всех злачных мест сохранился только матросский кабачок «У принца Оранского», а вообще там живут безобидные бедные мастеровые.

— И еще старый чудак со своей сестрой, сумасшедший коллекционер бабочек, некто Сваммердам{182}, который на досуге воображает себя царем Соломоном. Он пригласил нас в гости, — с явной радостью вспомнила молодая дама, — мою тетушку, юфрау Буриньон, оттуда силой не вытянешь… Ну что вы скажете теперь? Хороши у меня связи?.. И во избежание недоразумений должна сказать, что она — почтенная дворянка, живет теперь при монастыре бегинок{183} и славится безмерным благочестием.

— Что я слышу? Ян Сваммердам еще жив? — Пфайль чуть не расхохотался. — Ему, должно быть, лет девяносто. Он еще не стер своих каучуковых подошв в два пальца толщиной?

— Вы его знаете? А что это, собственно, за человек? — спросила приятно удивленная ван Дрейсен. — Он и в самом деле пророк, как утверждает тетушка? Прошу вас, расскажите о нем.

— С удовольствием, если вам угодно позабавиться, юфрау. Правда, мне придется быть кратким и как бы заранее попрощаться с вами, иначе я опоздаю на следующий поезд. На всякий случай мое вам адьё. Но не ждите ничего ужасного и таинственного, история скорее комична.

— Тем лучше.

— Так вот, со Сваммердамом я познакомился еще в четырнадцать лет. Потом, естественно, потерял его из виду. Я был весьма своевольным сорванцом и с одержимостью увлекался всем на свете, кроме учебы, разумеется. Одно время моей стихией были террариумы и энтомология. Стоило только в зоомагазине появиться лягушке-быку или азиатской жабе величиной с дорожный баульчик, как они уже переходили в мои руки, а затем — в большой стеклянный ящик, в котором поддерживалась соответствующая температура.

По ночам из нашего дома доносилось такое кваканье, что в соседних домах захлопывались окна. А сколько насекомых требовалось этим прожорливым тварям! Я таскал им козявок мешками.

Тем, что у нас так мало мух, Голландия обязана моим заботам о пропитании амфибий.

Что касается, например, тараканов, то это зло искоренил я.

Сами же лягушки оставались для меня невидимками, днем они спали под камнями, а ночью должен был спать я под неусыпным родительским оком.

В конце концов, моя мать стала допекать меня советами отпустить всю живность на волю и оставить только камешки — все равно только их-де и видно, а забот поубавится, но я, естественно, отвергал эти предложения с негодованием.

Мое усердие в ловле насекомых принесло мне чуть ли не всеобщую известность в нашем городе и вызвало благосклонный интерес со стороны Энтомологического общества. Оно тогда состояло из кривоногого цирюльника, торговца мехами, трех отставных машинистов с железной дороги и препаратора из Естественно-научного музея, последний, однако, не принимал участия в наших вылазках с сачками и банками, так как не имел на то разрешения супруги. Все эти энтузиасты были дряхлыми стариками, кто собирал жуков, кто бабочек, но все свято чтили шелковое знамя с красиво вышитыми словами: «Осирис, Ферейн биологических изысканий».

Несмотря на мое малолетство, я был зачислен в члены. До сих пор у меня хранится диплом, текст которого завершается фразой: «Примите наш сердечный биологический привет».

Почему меня чуть не за уши втянули в Общество, выяснилось довольно скоро. Биологические старцы страдали либо слабым зрением, что лишало возможности разглядеть ночного мотылька, схоронившегося в древесной коре, либо варикозным расширением вен, весьма осложнявшим охоту за жуками, которые нередко избирают местом обитания зыбучие дюны. Иные в самые решающие моменты, когда кисейная сеть готова накрыть высокоманевренную бабочку, прозываемую «павлиний глаз», разражались надрывным кашлем, что оставляло нас без вожделенной добычи.

У меня же не было ни одного из перечисленных недостатков. Мне ничего не стоило за километр углядеть гусеницу, слившуюся с зеленым листом. И неудивительно, что ушлые старики додумались использовать меня и моего школьного приятеля в качестве ищеек и гончих псов.

Лишь один из них, а именно Ян Сваммердам, которому было в ту пору никак не меньше шестидесяти пяти, превосходил меня в искусстве разведки и отлова насекомых. Где подковырнет камень, там и личинка жука или иная энтомологическая прелесть.

Он стал чуть ли не знаменитостью. Поговаривали, что у него открылся дар ясновидения в этой области как следствие безупречного образа жизни… Вы знаете, как ценят в Голландии добродетели!

Я никогда не видел его облаченным иначе, нежели в черный сюртук с округлым горбом на спине, так как под жилеткой меж лопатками он носил свой сачок, зеленый черенок которого спрятать целиком, однако, не удавалось.

А о том, почему он ходит без воротничка, обвязав шею скрученной полоской географической карты, я узнал, заглянув однажды в его каморку под самой крышей. Он указал мне на свой шкаф с бельем, который ни в коем случае нельзя открывать. — Hipocampa Milhauseri, — благоговейно произнес он название редкой гусеницы, окуклившейся у самого шарнира дверцы, — и даст Бог, года через три из кокона вылезет бабочка.

Отправляясь в свои короткие экспедиции, мы всегда садились на поезд, только Сваммердам туда и обратно проделывал путь пешком, поскольку был настолько беден, что не мог позволить себе транспортных расходов, а чтобы не стирать подошвы, он наносил на них слой какого-то мудреного каучукового раствора, который через некоторое время застывал до состояния пористой корки толщиной с кирпич. Как сейчас их вижу…

Он зарабатывал на жизнь продажей диковинных гибридов, которые ему иногда удавалось выводить при скрещивании разных видов бабочек, но доход был слишком незначителен, и уберечь собственную жену он не сумел: его верная половина, с умилением благословлявшая его причуды и терпеливо сносившая нищету, умерла от истощения. С тех пор материальная сторона жизни совсем перестала интересовать Сваммердама, и он жил только своей мечтой — отыскать какого-то особенного навозного жука, о коем науке известно, что он неукоснительно блюдет верхнюю границу своего обитания, а именно: пребывает в недрах на глубине ровно тридцать семь сантиметров и только там, где земля густо усыпана овечьим пометом.

Мы с моим школьным приятелем всеми силами оспаривали это бредовое утверждение, более того, в наших дерзких юных умах созрел поистине коварный замысел, которому мы время от времени следовали: припася сумку с овечьим «изюмом», мы разбрасывали его на самых твердых участках проселочных дорог и, как индейцы на удачной охоте, ликовали, когда Сваммердам, наткнувшись на заветное месторождение, превращался в бешеного крота и готов был зарыться в землю.

В одно прекрасное утро произошло поистине чудо, потрясшее нас до глубины души.

Мы участвовали в очередной вылазке. Впереди шаркало старичье, распевая дребезжащими голосами песню нашего «Общества», своего рода гимн «Euprepia pudica» (латинское название очень красивой бабочки):

Ты неси, ветерок,

Мне мою малявочку

На научный шесток —

На мою булавочку…

А шествие замыкал длинный и сухой как жердь, в своем неизменном черном облачении, с отточенной лопатой наголо, Ян Сваммердам. Милое старческое лицо излучало свет прямо-таки библейского преображения, а когда чудака спросили, почему у него такой сияющий вид, он торжественным шепотом пояснил, что видел ночью вещий сон.

Мы не преминули незаметно бросить на землю по горсти помета.

Увидев его, Сваммердам встал как вкопанный, стянув с головы панамку, сделал глубокий вздох и, проникнутый надеждой и верой, возвел глаза к небу, взирая на солнце до тех пор, пока его зрачки не сузились до размеров булавочной головки. Потом он приник к земле и начал копать с такой резвостью, что каменистая почва забила фонтаном.

Мы с товарищем стояли поодаль, и в наших сердцах ликовал Сатана.

И вдруг Сваммердам покрылся восковой бледностью, зажал дрожащей ладонью рот, выронив лопатку, и уставился в выкопанную яму.

В следующую секунду он трепетными пальцами извлек из глубины сверкающего зеленым панцирем навозного жучка{184}.

От волнения старик не мог вымолвить ни слова, лишь две крупные слезы скатились по его щекам. Наконец он тихим голосом поведал: «Нынче ночью явилась мне покойница жена, лик аж светился, как у святой. Она утешила меня и сказала: „Ян, ты найдешь своего жука“».

Мы, двое юных шалопаев, молча отвалили в сторонку и весь день не могли от стыда взглянуть в лицо друг другу.

Позднее приятель признался мне, что давно испытывает благоговейный страх перед собственной рукой, которая в тот самый миг, когда он хотел сыграть со стариком злую шутку, стала, быть может, десницей святого угодника.

Уже в сумерках доктор Сефарди и юфрау ван Дрейсен подходили к Зейдейк — утопающей во тьме улочке — кривой щели городского «дна», у стыка двух каналов, поблизости от угрюмой церкви св. Николая. Над островерхими кровлями соседней улицы, где было в самом разгаре летнее ярмарочное гулянье, разливалось красноватое зарево от празднично освещенных балаганов и павильончиков, а воздух густел, насыщаясь городскими испарениями, и в лучах полной луны превращался в подобие сказочно мерцающего тумана, в котором проступали резкие контуры церковных башен, словно мачты выплывающих из тьмы кораблей.

Карусели стучали своими моторами, и это было похоже на биение огромного сердца.

Безостановочное мурлыканье многочисленных шарманок, барабанная дробь, зычные голоса зазывал, щелчки, доносившиеся из тиров, — от всего этого дрожал воздух даже на окрестных улицах, а в воображении рисовалось мерцающее в свете факелов людское море, напиравшее на дощатые будки с пряниками, разноцветными сластями и вырезанными из кокоса бородатыми харями людоедов. Легко было представить себе, как несутся по кругу пестро размалеванные карусельные лошадки, взлетают к небу качели, кивают удачливым стрелкам пораженные мишени в виде чернокожих голов с белыми гипсовыми трубками, как толпится народ возле неструганых столов с воткнутыми ножами, на которые набрасывают кольцо за кольцом, а рядом — лоснящиеся жиром тюлени в деревянных чанах с грязной водой, шатры с развевающимися вымпелами и кривыми зеркалами на брезентовых стенках, за которыми гримасничают обезьяны и картаво голосят какаду, вцепившись лапами в серебряные обручи; и все это на мрачном фоне десятка узких домов, вставших плечом к плечу, точно молчаливая дружина великанов с горящими четырехугольными глазами в крестиках оконных переплетов.

В одном из подобных домов, куда, однако, едва доносился шум народного гулянья, на пятом этаже находилась квартира Яна Сваммердама. Подвал этого дома, выделявшегося некоторым наклоном вперед, занимал матросский кабачок «У принца Оранского». Запах травяной лекарственной трухи, исходивший из аптечного магазина рядом с подъездом, окутывал весь дом, а вывеска с надписью: «Hier verkoopt man starke drenken»[40] свидетельствовала еще и о том, что стараниями некоего Лазаря Айдоттера в округе не иссякнет источник горячительной влаги. По узкой крутой лесенке доктор и его спутница поднялись наверх и тут же были встречены пожилой дамой с белоснежными буклями и круглыми детскими глазами — тетушка юфрау ван Дрейсен с сердечной любезностью приветствовала гостей: «Милости прошу, Ева! Добро пожаловать, царь Бальтазар, в Новый Иерусалим!» При виде вошедших шесть человек, в торжественном молчании сидевших вокруг стола, смущенно привстали.

— Позвольте вам представить: Ян Сваммердам и его сестра, — сказала юфрау Буриньон, указывая на сухонькую старушку в голландском чепчике и с закрученными локонами на висках, которая то и дело приседала и кланялась. — А вот господин Лазарь Айдоттер. Он хоть и не принадлежит к нашему духовному кружку, вполне может быть сочтен Симоном Крестоносцем («Я тоже житель сего дома», — с гордостью добавил престарелый русский еврей в лапсердаке); далее — юфрау Мари Фаатц из Армии спасения, духовное имя Магдалина, и наш возлюбленный Иезекииль, — она указала на молодого человека с оплывшим, изрытым оспинами лицом, напоминавшим ком забродившего теста, на котором странно было видеть воспаленные глаза, начисто лишенные ресниц. — Он служит внизу, в аптеке, и носит духовное имя Иезекииль, ибо в назначенный срок будет призван судить род человеческий.

Доктор Сефарди бросил недоумевающий взгляд на юфрау ван Дрейсен.

Заметив это, ее тетка пояснила:

— У нас у всех здесь есть духовные имена. Ян Сваммердам, к примеру, царь Соломон, его сестра — Суламифь, а я Габриэла — это женская ипостась архангела Гавриила, но обыкновенно меня называют Хранительницей порога, ибо мой долг — собирать рассеянные по всему свету души и возвращать их в райские кущи. Со временем вам, доктор, все будет гораздо понятнее, ведь вы один из нас, хотя сами этого не знаете. Ваше духовное имя — царь Бальтазар, волхв с востока. Вам еще ни разу не приходилось испытывать крестных мук?

Сефарди был совсем сбит с толку.

— Сестра Габриэла, пожалуй, чересчур напориста, — с улыбкой вмешался в разговор Ян Сваммердам. — Видите ли, в чем дело, много лет назад здесь произошло воскрешение истинного пророка Господня. Это простой сапожник, некто Ансельм Клинкербогк. Вы сегодня познакомитесь с ним. Он живет над нами. Мы отнюдь не спириты, как вы, возможно, подумали. Скорее, совсем наоборот, ведь мы не имеем никакого отношения к царству мертвых. Наша цель — жизнь вечная… Всякое имя обладает потаенной силой, и, беспрерывно произнося имя не устами, а в сердце своем, покуда оно не будет днем и ночью пронизывать все наше существо, мы насытим духовной силой кровь, которая в своем токе по жилам обновит и нашу плоть. Дух сам по себе изначально совершенен, он проявляется во всякого рода ощущениях — предвестниках того состояния, которое мы называем «духовным рождением». Одно из таких ощущений — сверлящая неумолимая боль, она временами мучит вас и по непонятным причинам отступает, сначала терзает плоть, затем переходит на кости и охватывает всего человека, покуда как знак «первого крещения» — а это крещение водой — не наступит час распятия нижней ступени, когда на ладонях непостижимым образом открываются раны и из них изливается вода, — при этих словах все сидевшие за столом, кроме Лазаря Айдоттера, подняли руки, показывая глубокие, округлые рубцы, какие могли оставить пронзившие их гвозди.

— Но ведь это же истерия! — в ужасе воскликнула юфрау ван Дрейсен.

— Можете называть и так, милая барышня. Но та истерия, коей подвержены мы, не имеет болезненной природы. Истерия истерии рознь. К болезни может быть приравнена лишь такая истерия, которая ведет вниз и сопровождается экстазом и умопомрачением. Совсем иное дело — умопросветление, обретение ясности, это — путь ввысь, ведущий человека поверх мыслительных операций к знанию, достигаемому непосредственным созерцанием истины.

В Писании эта высокая цель называется Сокровенным Словом, и, подобно тому как современный человек мыслит, сам того не сознавая, посредством слов, нашептываемых самому себе, людям, пережившим духовное возрождение, дан иной, тайный язык, слова которого не допускают приблизительных и ошибочных суждений. Это уже новая ступень мысли, это магия, а не убогое уразумение, это путь к истине, в свете коей невозможно заблуждение, ибо волшебные кольца мысли становятся единой цепью, это уже не груда разрозненных звеньев.

— И вам это уже по плечу, господин Сваммердам?

— Если бы так, я бы пребывал не здесь, милостивая государыня.

— Вы сказали, что обычный человек мыслит в форме неслышно произносимых слов, а как же быть тем, — полюбопытствовал Сефарди, — кто глух от рождения и не знает слов?

— Такой человек мыслит отчасти в образах, отчасти на праязыке.

— Но я думать вот какая дело, любезный Сваммердам, — с полемическим блеском в глазах воскликнул Лазарь Айдоттер. — У вас каббала, у меня каббала. Ладно. Оно есть так. Но «В начале было Слово» — то неправильный перевод. В начале было «Bereschith», это по-нашему «голова», вам говорят, «разум», а не «в начале». Причем тут «в начале»?

— В голове… — глухо произнес Сваммердам и на несколько мгновений погрузился в глубокое раздумье. — Да, конечно, но смысл тот же.

Все прочие молчали и со значением переглядывались.

Ева ван Дрейсен поймала себя на ощущении, что при слове «голова» подумала об оливково-зеленом лике. Она вопросительно посмотрела на доктора Сефарди, который незаметно кивнул ей.

— А как ваш друг Клинкербогк сподобился пророческого дара и в чем это проявляется? — нарушил молчание доктор, видя, что никто не решается продолжить разговор.

Этот вопрос, казалось, вырвал Сваммердама из глубокой дремоты.

— Клинкербогк?.. Да-да… Он всю жизнь упорно искал Бога, изнуряя свой мозг, и от постоянного томления даже лишился сна. Однажды ночью он как всегда сидел рядом со своей линзой — знаете, такой стеклянный шар с водой, который сапожники ставят перед свечой, чтобы она ярче светила во время работы. И вдруг в мерцании этого шара проступил некий образ, приблизился к нему, и случилось то, о чем повествует Апокалипсис. Ангел дал ему книжку и сказал: «Возьми и съешь ее{185}, она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка как мед». Лик этого образа был сокрыт, весь, кроме лба, на котором зеленым огненным знаком был запечатлен крест.

Ева ван Дрейсен вспомнила слова отца о том, что призраки открыто носят знак жизни, и почувствовала на миг леденящий ужас.

— С тех пор Клинкербогку дано Сокровенное Слово, — вновь заговорил Сваммердам, — и оно было внятно ему, а его устами передавалось и мне: ведь я был тогда его единственным учеником. И оно научило нас, как нам должно жить, дабы вкусить от Древа жизни, произрастающего в саду Господнем. И, как гласило обетование, в скором времени все муки земного странствия отступят от нас, и нам, как страдальцу Иову, Бог даст «вдвое больше того», что имели прежде.

Доктор Сефарди готов был указать на то, сколь опасно питать веру подобными прорицаниями, почерпнутыми из глубины подсознания, но вовремя вспомнил рассказ барона Пфайля о зеленом жуке. К тому же он понял, что всякие предостережения здесь будут запоздалыми.

Старик как будто начал угадывать его мысли, и его слова прозвучали как ответ на них:

— Спору нет, с тех пор, как нам было дано это обетование, прошло уже полсотни лет. Однако надо хранить терпение и, что бы ни случилось, неустанно упражнять себя, денно и нощно повторяя в сердце своем духовное имя, покуда не свершится второе рождение.

Он говорил спокойно и, казалось, без тени сомнения, но в голосе слышалась легкая дрожь, словно от предощущения жесточайшего грядущего отчаяния, как ни старался он владеть собой, чтобы не поколебать в своей вере других.

— И вы упражняетесь в этом целых пятьдесят лет? Какой кошмар! — вырвалось у доктора.

— Боже, какое блаженство видеть, как сбывается обетование, — восторженно пропела юфрау Буриньон, — и сюда из горних миров слетаются великие духи, дабы окружить своим сонмом Аврама — это духовное имя Ансельма Клинкербогка, ибо он воистину праотец, — и здесь в убогом квартале Амстердама заложить краеугольный камень нового Иерусалима. И вот пришла Мари Фаатц («Прежде она была проституткой, а теперь сестра Магдалина», — шепнула она, прикрыв рот ладонью, своей племяннице). И вот воскрешен, вырван из лап смерти Лазарь! Да-да, Ева, об этом чуде я ни слова не сказала тебе в недавнем письме с приглашением посетить наш кружок. Ты только вдумайся: Аврам пробудил Лазаря от смертельного сна!

Ян Сваммердам встал, подошел к окну и молча вперил взгляд в темное пространство.

— Да, именно так! — продолжала Буриньон. — Он лежал в своей лавочке, можно сказать, бездыханный. И тут пришел Аврам и оживил его.

Все как по команде уставились на Айдоттера, тот смущенно отвел глаза и, энергично жестикулируя и пожимая плечами, шепотом пояснил доктору Сефарди, что и вправду было что-то этакое:

— Я лежал без всяких чувств, возможно, совсем мертвый. Разве не может полежать мертвым такой старик, как я, господин доктор?

— А потому заклинаю тебя, Ева, — горячо принялась убеждать юфрау Буриньон свою племянницу, — вступай в наш союз, ибо близко уже Царствие Небесное и последние станут первыми.

Приказчик аптечной лавки, до сих пор не открывавший рта и сидевший рядом с сестрой Магдалиной, не выпуская из рук ее ладошку, неожиданно встал, шмякнул кулаком по столу и, выкатив безумно-восторженные глаза, зашелся криком:

— И-и пе-пе-рвые станут по-по-последними, и у-у-до-бнее вер… верблю…

— Он оглашен духом. Его устами вещает Логос! — воскликнула Хранительница порога. — Ева, сохрани каждое слово в сердце своем!

— …люду пройти сквозь и-и-иголь…

Ян Сваммердам бросился к одержимому, лицо которого исказила звериная ярость, и начал успокаивать его магнетическими мановениями руки возле лба и губ.

— Это всего лишь «обратный ход», как у нас говорят, — попыталась старая голландка, сестра Суламифь, унять страх Евы ван Дрейсен, которая уже отскочила к двери. — С братом Иезекиилем порой такое случается, когда низшая природа на какое-то время теснит высшую. Но это бывает все реже.

Приказчик между тем уже стоял на четвереньках, лаял и рычал, а девица из Армии спасения, опустившись на колени, нежно поглаживала его по голове.

— Вы уж на него не сердитесь, — увещевала сестра Суламифь. — Все мы великие грешники, а он-то, бедняга, днем и ночью в темной лавке, и, когда ему вдруг приведется увидеть людей состоятельных, — простите меня за откровенность, сударыня, — на него находит какой-то стих, ожесточение, он аж лицом темнеет. Бедность — вы уж поверьте мне, — тяжкое бремя. Где же ему, его юной душе, укрепиться благодатью, чтобы нести его!

Впервые в жизни Ева ван Дрейсен заглянула в жуткие бездны бытия, и то, о чем прежде черпала представления из книг, она увидела воочию во всей убогой реальности.

И все же это была лишь мимолетная зарница, слишком слабая, чтобы распахнуть мрак бездны.

«Сколько невообразимых кошмаров, — подумала она, — должно быть, дремлет в этой глубине, куда так редко может заглянуть человек, которого пощадила судьба».

Она испытала небывалое духовное потрясение, сорвавшее покровы старательно соблюдаемых ритуалов быта, и человеческая душа предстала перед ней в отвратительной наготе, низведенной до животного состояния в тот самый момент, когда звучали слова того, кто ради любви к человеку принял смерть на Кресте.

Внезапно чувство безмерной вины, состоявшей уже в том, что она принадлежит к привилегированному классу и никогда особенно не упрекала себя в отсутствии интереса к страданиям ближнего, иными словами: грех безучастия, малый, как песчинка в своем зарождении, и подобный опустошительной лавине в своих последствиях, — все это повергло Еву в глубокий ужас, сравнимый со смертельным испугом человека, который, ничтоже сумняшеся, затеял игру с канатом и вдруг увидел, что держит в руках змею.

Когда Суламифь рассказывала о бедственном положении приказчика, Ева инстинктивно потянулась за кошельком (этим безотчетным порывом сердце надеется провести рассудок), но уже через минуту-другую решение помочь бедняге казалось ей неудачным, и вместо доброго деяния она выбрала доброе намерение — сделать это позднее, но уж как следует.

Испытанная военная хитрость лукавого, имеющая целью затянуть время до срока, когда утихнет порыв сострадания, сработала и на сей раз.

Иезекииль тем временем оправился от припадка и лишь кротко всхлипывал.

Сефарди, который, как и все именитые португальские евреи в Голландии, неукоснительно следовал обычаю предков не являться в чужой дом без подарка, воспользовался возможностью отвлечь внимание от припадочного и, развернув упаковку с маленьким серебряным кадилом, протянул его Сваммердаму.

— Золото, ладан и мирра{186}… Три царя, три волхва с Востока! — прошептала Хранительница порога дрогнувшим от умиления голосом, благоговейно закатывая глаза. — Узнав вчера, что вместе с Евой к нам пожалуете вы, господин доктор, Аврам нарек вас именем одного из них — царя Бальтазара. И что же: вы приходите и приносите ладан! Царь Мельхиор (в миру барон Пфайль, я знаю это от маленькой Катье) явился сегодня в своей духовной ипостаси, — она с таинственным видом повернулась к разинувшим рты братьям и сестрам, — и передал деньги. И вот я вижу духовным зраком: к нам держит путь третий из волхвов — Каспар{187}. — Она с чувством подмигнула Мари Фаатц, ответившей ей всепонимающим взглядом. — Да, времена семимильными шагами идут к своему концу…

Ее прервал стук в дверь, и появившаяся на пороге Катье, маленькая внучка сапожника Клинкербогка, объявила:

— Спешите наверх, у дедушки второе рождение.

Глава пятая

Когда все ринулись в мансарду сапожника, Еве удалось ненадолго задержать коллекционера бабочек.

— Простите, господин Сваммердам, у меня к вам только один вопрос, хотя узнать хотелось бы так много. То, что вы говорили об истерии и силе, сокрытой в имени, глубоко поразило меня… но, с другой стороны…

— Позвольте дать вам совет, милая барышня. — Сваммердам остановился, и внимательно посмотрел Еве в глаза. — Я прекрасно понимаю, что все услышанное здесь не могло не озадачить вас. Однако вам принесло бы немалую пользу, если бы вы восприняли это как первый урок и не ждали духовного руководства от других, но доверили бы его самой себе. Только поучения собственного духа даются в нужное время и находят благодатную почву. Что касается чужих откровений и прозрений, то здесь надо быть глухим и слепым. Стезя, ведущая к вечной жизни, узка, как лезвие ножа. Вы не можете ни помочь тем, кто неуверенно ступает по ней у вас на глазах, ни ждать помощи от них. Стоит лишь оглянуться на других, как сам сорвешься в пропасть. По этой тропе нельзя идти вслепую друг за другом, как водится в обычном мире, а посему тут необходим вожатый, который должен явиться из царства духа. Только в земных делах какой-либо человек может служить вам путеводителем, а его жизнь — путеводной нитью. Все, что не от духа, есть прах земной, и мы признаем лишь того Бога, коего открываем в собственной душе.

— А если в моей душе нет Бога? — в отчаянии воскликнула Ева.

— Тогда, оставшись наедине с ней, вы должны призвать Его с такой силой мольбы, на какую только способны.

— И вы думаете, Он отзовется? Это было бы слишком просто!

— Он придет! Но — пусть вас это не пугает — сначала как суровый судия ваших прежних деяний, как грозное божество Ветхого Завета, утвердившее закон: око за око, зуб за зуб. Его знамением будут внезапные перемены в вашей внешней жизни. Поначалу вам придется утратить все, даже… — Сваммердам понизил голос, словно боясь причинить ей боль своими словами, — …даже Бога, если вы хотите обретать Его вновь и вновь… И лишь очистив представление о Нем от воплощенного образа, от всякой идеи внешнего и внутреннего, творца и творения, духа и материи, вы сможете Его…

— Увидеть?

— Нет. Никогда. Но вы узрите себя его глазами. И будете свободны от земных уз, ибо ваша жизнь вольется в Его бытие и ваше сознание уже не будет зависеть от тела, которое, подобно призрачной тени, движется к своей могиле.

— К чему же тогда превратности внешней жизни, о которых вы говорите? Что это? Испытание или кара?

— Нет ни кар, ни испытаний. Внешняя жизнь со всеми изломами судьбы — не что иное, как процесс исцеления, для кого-то более, для кого-то менее мучительный, — в зависимости от того, насколько нужен человеку весь опыт, им нажитый.

— И вы полагаете, как только я призову Бога, моя судьба изменится?

— Незамедлительно! Только это будет не изменение, а ускорение. Возьмем для примера лошадь, перешедшую с трусцы на галоп.

— И ваша судьба совершила такой рывок? Простите мне мой вопрос. Но судя по тому, что я слышала о вас…

— До сих пор она отличалась монотонно-мерным ходом, вы это хотите сказать? — с улыбкой добавил за нее Сваммердам. — Но я же говорил вам: не оглядывайтесь на других. Одному дано увидеть необъятный мир, другому — лишь кончик собственного носа. Если вы всерьез хотите, чтобы ваша судьба неслась вскачь, вы должны… (примите мои слова как предостережение и одновременно как совет, ибо это единственное, ради чего человеку стоит появляться на свет, и в то же время самая страшная для него жертва) вы должны призвать сокровеннейшее существо, заключенное в вас, самую вашу суть, без которой вы просто труп или того хуже, и повелеть Ей, чтобы Она вела вас к великой цели, верховной цели всех устремлений — пусть вам пока и не понять этого, — чтобы она несла вас неудержимо, безжалостно, не давая роздыху, через болезни, страдания, смерть и сон, точно закусившая удила лошадь, не разбирая дороги, по зеленеющим нивам, мимо милых полян и цветущих рощ. Вот что значит, по моему убеждению, призвать Бога! Это должно стать обетом и дойти до слуха того, кому он дается.

— Но если в тот момент, когда судьба будет готова понести меня, я не найду в себе сил, учитель, и захочу повернуть вспять?

— Повернуть вспять на духовном пути может лишь тот… нет, не повернуть даже, а остановиться, оглянуться и застыть соляным столбом… может лишь человек, не давший обета! Обет в мире духа — это как высшее повеление, и Бог в таком случае… человеку слуга, помогающий исполнить эту заповедь. Только не пугайтесь, сударыня, это — не богохульство! Напротив! То, что я вам сейчас скажу, просто глупость. Я знаю, что она совершается лишь из сострадания — заведомая глупость, но я хочу вас предостеречь: не переусердствуйте в клятвенном обещании! Иначе вам грозит то, что произошло с разбойником, которому переломали на кресте кости!

Лицо старика стало совершенно бескровным от волнения. Ева порывисто коснулась ладонью его руки.

— Благодарю вас, учитель. Теперь я знаю, что мне делать.

Старик привлек ее к себе и растроганно поцеловал в лоб.

— Да будет властелин судьбы вашим милосердным лекарем, дитя мое!

Они двинулись вверх по лестнице.

Словно пораженная какой-то внезапной мыслью, Ева на секунду замерла у двери в мансарду.

— Объясните мне еще одну вещь, учитель! Многие миллионы людей обагрили землю своей кровью и прошли через страшные муки. Но ведь они не давали обета. Ради чего же они приняли такие муки?

— Как вы можете знать, что они не дали обета? Разве не могло это произойти в прежней жизни? — спокойно спросил Сваммердам. — Или в глубоком сне, когда душа человека не спит и лучше его самого чувствует, что пойдет ей на пользу?

Словно пробив пелену мглы, Еву озарил яркий свет нового знания. Последние слова старика сказали ей о сути жизненного назначения больше, чем это могли бы объяснить все религиозные системы мира. Всякие сетования по поводу якобы несправедливой судьбы отступали перед мыслью о том, что никому не дано иного пути, кроме выбранного по собственной воле.

— Пусть вас не смущает, если все, с чем вы столкнулись у нас сегодня, юфрау, показалось вам нелепицей. Путь часто идет под уклон, и все же это лишь перепад, даже мостик к одной из высот. Лихорадка духовного выздоровления порой производит впечатление какого-то дьявольского морока. Разумеется, я не «царь Соломон», а Лазарь Айдоттер — не «Симон Крестоносец», как поспешила заключить юфрау Буриньон, когда он однажды одолжил денег Клинкербогку, но тем не менее весь этот сумбур в обращении со словом Ветхого и Нового Завета не лишен смысла… В Библии мы видим не только описание событий отдаленных времен, но и путь от Адама к Христу, путь, который должны проделать мы сами в магической стихии внутреннего восхождения от «имени» к «имени», от одного проявления высшей силы к другому, — говорил Сваммердам, помогая Еве подняться на последние ступени, — от изгнания из рая к Воскресению. Для многих этот путь чреват страшными потрясениями… — И он одышливо пробормотал что-то опятъ про распятого разбойника с перебитыми костями.

Госпожа Буриньон вместе с прочими участниками ночного бдения (только Лазарь Айдоттер ушел восвояси) у входа в каморку сапожника поджидала задерживавшихся Сваммердама и Еву. И едва они подошли, как она обрушила на племянницу поток слов, дабы надлежащим образом подготовить ее:

— Ты только представь себе, Ева, свершилось нечто неописуемо грандиозное. И как раз сегодня, в праздник летнего солнцестояния, — в этом такая бездна смысла! Да… так о чем бишь я… ну конечно, сбылось великое упование: в отце Авраме родился сегодня духовный человек, принявший образ младенца. Он услышал его крик, когда прилаживал к сапогу каблук, а это, вестимо, и есть второе рождение, ибо первое означает: «в болезни рожать детей своих», как говорится в Писании, если его правильно толкуют, а за этим воспоследует появление третьего волхва, и все цари с Востока будут в сборе. Мари недавно рассказала мне, что слышала краем уха про одного черного дикаря, объявившегося в Амстердаме, а час назад своими глазами видела его через окно нижнего кабачка. Тут-то меня и осенило: вот он, знак свыше! Кто же это может быть, как не Каспар, царь Мавританский? Я и не чаяла такой несказанной милости, подумать только, именно мне выпала миссия найти третьего царя. Я просто горю от блаженного нетерпения, жду не дождусь той минуты, когда смогу послать Мари вниз, чтобы она привела его…

С этими словами она открыла дверь и впустила в комнату сапожника всех, кто желал видеть чудо.

Клинкербогк неподвижно и прямо, точно трость проглотив, сидел во главе длинного стола, заваленного подметками и сапожным инструментом. Одна половина изможденного старческого лица была залита падающим из окна лунным светом так, что седые волосы шкиперской бороденки сверкали подобно металлическим нитям; другая же половина тонула во мраке.

Лысый череп венчала зубчатая корона, вырезанная из золотой фольги.

В каморке стоял кислый запах кож.

Зловещим глазом циклопа, чье тело скрывала тьма, над столом мерцал стеклянный шар, бросавший блики на россыпь десятигульденовых монет, которая горкой громоздилась перед пророком.

Ева, Сефарди и члены духовного сообщества в ожидании встали вдоль стены.

Никто не смел шевельнуться, на всех точно столбняк напал.

Приказчик завороженно смотрел на груду сверкающих монет.

В гробовой тишине время ползло улиткой, минуты казались часами. Из мрака выпорхнула моль и, мелькнув белой пылинкой над свечой, сгорела в пламени.

Неподвижно, точно каменное изваяние, пророк сидел, вперив взгляд в линзу с водой, рот был открыт, пальцы судорожно впились в груду золота. Казалось, он внимает каким-то словам, доносившимся из неведомой дали.

В окно ворвался вдруг неясный шум трактирной перепалки, и тотчас же все опять замерло, — должно быть, внизу кто-то открыл и захлопнул дверь портового кабачка.

И опять все та же гробовая тишина.

Ева хотела было взглянуть на Сваммердама, но ей помешала смутная боязнь прочитать на его лице то же предчувствие приближавшейся беды, от которого у самой перехватывало дыхание. На секунду она готова была поверить, что слышит слова, произнесенные тихим, почти беззвучным голосом: «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия»{188}. Но это впечатление было мгновенно стерто отзвуками ярмарочного гвалта, которые с порывом ветра пронеслись мимо окна.

Она подняла глаза и увидела, что напряженная неподвижность сменилась на лице Клинкербогка тенью смятения.

— Вопль Содомский и Гоморрский, — послышалось бормотание старика, — велик он, и грех их, тяжел он весьма. Сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне, или нет.

— Да ведь это слова Господа из Первой книги Моисея, — дрожащими устами вымолвила сестра Суламифь и перекрестилась. — До того, как Он пролил дождем на Содом и Гоморру серу и огонь… Да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды: может быть, найдется там десять праведников?..

Эти слова подействовали на Клинкербогка как заклинание, и ему явилось видение грядущего конца света. Монотонным голосом, словно читая в трансе какие-то письмена, он заговорил, обращаясь к гостям, жавшимся к стене:

— Вижу ураган, терзающий землю, и все, что стояло прямо, будет стелиться пред гневом его. Вижу тучи стрел. И отверзаются могилы, и надгробные камни и мертвые черепа подняты ветром и, подобно граду, низвергаются на землю. Вздыблены воды рек и озер, и чудовищные уста сдувают их как пену и превращают в моросящий дождь, и павшие тополя преграждают дороги, и большие деревья, словно очески, летят на землю. И все это ради праведников, принявших живое крещение, — старик опять почти перешел на шепот. — Но тот, кого вы ждете, не явится к вам царем, пока не исполнятся сроки. Сначала среди вас должен родиться предвестник, новый человек, для приуготовления царства. Однако многие из вас обретут новые глаза и новые уши, и да не будет об этих людях в который раз сказано: смотрят и не видят, слушают и не слышат, — лицо старика омрачила глубокая печаль, — но и среди них не вижу я Аврама! Ибо каждому будет отмерено его же мерою, а он, прежде чем созрел для духовного рождения, бросил щит праведной бедности, ублажая душу золотым тельцом, а чувства — игрищами. Не успеете и глазом моргнуть, как его не будет с вами… Царь Мавританский принесет ему смирну жизни нездешней и тело его швырнет в мутные воды на съедение рыбам, ибо злато Мельхиора пришло раньше срока, до того как богомладенец нашел свой приют в яслях и мог бы снять проклятие, лежащее на всяком злате. Стало быть, рожден он в не добрый час, когда еще не расступилась тьма… Да и Бальтазар запоздал со своим ладаном. А ты, Габриэла, зарекись тянуть руку к колосьям, не созревшим для жатвы, не дай Бог, серп поранит работника и оставит жнеца без пшеницы…

Юфрау Буриньон, восторженными вздохами сопровождавшая речь пророка, даже не пытаясь вникнуть в ее темный смысл, едва подавила вопль радости, когда услышала свое духовное имя Габриэла. Она что-то торопливо шепнула Мари Фаатц, которая тут же покинула комнату.

Сваммердам хотел было остановить ее, но опоздал — девушка уже резво стучала каблуками по лестнице.

И в ответ на изумленный взгляд Хранительницы порога он опустил руку и лишь покорно покачал головой.

Сапожник вдруг опамятовался и с явным беспокойством окликнул свою внучку, но тотчас же вновь впал в экстаз.

В матросском трактире «У принца Оранского» уже сколотилась разномастная компания из пяти человек, сначала развлекавшаяся игрой в карты, а позднее, с наступлением глубокой ночи, когда зал стал наполняться местным сбродом, как бочка сельдью, игроки перешли в соседнюю комнату, где в дневное время отсыпалась кельнерша Антье по прозвищу Портовая Чушка — бесформенная, размалеванная дешевой косметикой толстуха в красной шелковой юбке до колен, подрагивавшая при ходьбе белым студнем шеи, блекло-желтой косой, отвислыми грудями и трепеща воспаленными ноздрями своего пятачка. Упомянутую компанию составляли: хозяин кабака — бывший шкипер бразильского судна, перевозившего красильное дерево, приземистый крепыш с бычьей шеей, сидевший в одном жилете, на ручищах синий узор татуировки, на ушах, одно из которых было наполовину откушено, — маленькие золотые серьги; рядом — зулус Узибепю в каком-то темно-синем холщовом мундире, напоминавшем спецовку корабельного кочегара; далее — горбатый импресарио варьете с длинными и противными, как паучьи лапки, пальцами; профессор Циттер Арпад, на удивление быстро отрастивший свои усы и одетый в соответствии с новой обстановкой; и пятый игрок — так называемый «индиец» — смуглый субъект в белом колониальном смокинге, один из тех плантаторских сынков, которые временами приплывают в Европу из Батавии или других нидерландских владений, чтобы увидеть родину предков и за несколько ночей самым нелепым образом спустить в притонах папашины деньги.

Уже неделю молодой человек в полном смысле жил в «Принце Оранском» и ни разу не видел дневного света, если не считать первых утренних лучей, пробивавшихся сквозь зашторенное зеленой материей окно, когда он с заплывшими от пьянства глазами, неумытый и нераздетый, валился на диван, чтобы продрыхнуть до позднего вечера.

И опять все та же угарная круговерть с картами и костями, пивом, скверным вином и сивухой, когда со всех сторон напирают охотники погулять на дармовщинку — портовая шпана, чилийские матросы, бельгийские проститутки, и вот уже банк отказывается оплатить последний счет и на бочку летят цепочка от часов, перстни и запонки.

Хозяин счел себя обязанным пригласить на заключительный акт этого празднества своего приятеля Циттера Арпада. Профессор не только с безупречной пунктуальностью последовал приглашению, но и прихватил с собой в качестве своего рода взноса диковинного зулуса, у которого, как у выдающегося циркового артиста, не переводились наличные деньги.

Уже несколько часов господа резались в макао{189}, но ни одному из них не удавалось снискать благосклонность фортуны, и как бы часто ни пытался профессор передернуть карту, всякий раз горбатый импресарио осаживал его ехидной ухмылкой — господину Циттеру Арпаду ничего не оставалось, как маленько повременить со своими виртуозными номерами, но делиться с горбуном мошной своего чернокожего протеже он, конечно, не намеревался.

По отношению же к «индийцу» оба соперника как бы менялись ролями, а потому им пришлось скрепя сердце первый раз в жизни поиграть честно, что, судя по мечтательно-меланхолическому флеру, осенившему лица, навеяло на обоих воспоминания о времени невинного детства, когда играли на миндаль и всякие другие лакомства.

Сам хозяин играл честно по доброй воле, так сказать, в честь праздника. С гостями хотелось обойтись по-джентльменски, но при условии взаимности: чтобы те в случае проигрыша возместили ему убыток, что разумелось само собою и не обсуждалось. «Индиец» был слишком наивен, чтобы заподозрить плутовство, а зулус — слишком несведущ в белой магии, ему и в голову бы не пришло совершить волшебство с помощью пятого туза. Где-то в полночь, когда в трактирном зале зазвенели манящие переборы банджо, все более исступленно призывая к столу молодого мецената, жаждущая спиртного толпа уже не смогла обуздать свое нетерпение, и наконец в комнату ввалилась стриженая, с длинной челкой на лбу, деваха, а как только она промямлила, что ищет запропастившегося «жениха», произошла внезапная перегруппировка боевых сил, в результате «индиец» и зулус были разом обчищены, а господин Циттер и горбун-импресарио в точно такой же мере обогащены.

Профессор, всегда отличавшийся неуемной щедростью, не преминул пригласить в опустевшую комнату юфрау Антье на общий ужин со своим другом Узибепю, пристрастие которого к изысканным блюдам и напитку «Могадор» — коктейлю из денатурированного спирта и нитратов — было хорошо ему известно.

Неизвестный науке язык, на котором шел разговор, можно, пожалуй, назвать английским, но в его негритянской версии и в сумбурном смешении с капским жаргоном{190} и басутским диалектом{191}; оба собеседника в совершенстве владели этой богатой речевой палитрой. А вот кельнерше чаще всего приходилось ограничиваться пламенными взглядами, красноречивыми жестами с участием языка и прочими подобными приемами интернационального общения, дабы разогреть интерес гостя.

Профессор, наторевший в искусстве светской болтовни, умел управлять ею так, чтобы она не прерывалась ни на минуту, но при этом не упускал из виду своей главной цели — выманить у зулуса секрет его фокуса, вызнать, как тому удается ходить босыми ногами по раскаленным камням, и он пускался на всевозможные хитрости, чтобы добиться своего.

Но даже самый проницательный наблюдатель, глядя на него, не догадался бы, что в его мозгу свербит еще одна мысль, имеющая самое непосредственное отношение к той новости, которую ему доверительно сообщила Антье: обитающий на чердаке сапожник Клинкербогк нынче после обеда спускался в трактир, чтобы обменять тысячегульденовую купюру на золото.

Под воздействием огненного «Могадора», лакомых блюд и чар, посылаемых жирной сиреной, зулус пришел вскоре в такое буйное состояние, что впору было выносить из комнаты все колющие, режущие и бьющиеся предметы, но прежде всего — его самого, дабы уберечь от столкновения с драчливыми матросами в зале, которые, исходя лютой ревностью — ведь чернокожий увел у них Антье, — готовы были кинуться на него с ножами.

Хитрая провокация профессора, заметившего мимоходом, что колдовской трюк с хождением по углям всего-навсего топорное надувательство, достигла цели — зулус совсем обезумел и завопил, что начнет крушить все, что попадет под руку, если ему сию же минуту не принесут жаровню.

Циттер Арпад только того и ждал, он велел принести давно заготовленную металлическую бадью и высыпать красные уголья на цементный пол комнаты.

Узибепю тут же припал к ним раздутыми ноздрями и начал вдыхать обжигающую гарь. Его глаза постепенно стекленели.

Казалось, он видит нечто, губы беззвучно шевелились, словно он вступил в разговор с фантомом.

Потом вдруг вскочил, издал душераздирающий крик, такой страшный и пронзительный, что гвалт в зале мгновенно умолк и любопытная толпа плотным строем двинулась на дверь.

Через какую-то секунду зулус сорвал с себя одежду и совершенно нагой, упруго-мускулистый, как черная пантера, с пеной на губах, в сумасшедшем темпе склоняя и запрокидывая голову, пустился в пляс вокруг пылающих угольев.

Зрелище было настолько жутким и так будоражило нервы, что даже диковатые чилийские матросы хватались за стену, чтобы не грохнуться со скамеек, на которые они взгромоздились.

Танец резко оборвался, словно по чьей-то неслышной команде, зулус вроде бы образумился, но лицо его стало пепельно-серым. Он медленно шагнул на угли, не спеша потоптался на них босыми ногами и несколько минут простоял неподвижно.

Ни запаха, ни шипения горящей кожи. Когда он вышел из огнедышащего круга, профессор мог убедиться, что черные подошвы не имеют никаких следов повреждений и даже нисколько не нагрелись.

Девушка в черно-синем платье воительницы Армии спасения, только что вошедшая в трактир, застала последний акт представления. Она приветливо, как человеку уже знакомому, кивнула зулусу.

— А ты как здесь, Мари? — воскликнула Портовая Чушка и нежно поцеловала ее в щеки.

— Нынче вечером я через окно видела тут мистера Узибепю. Я знаю его. Однажды в кафе «Флора» я попыталась растолковать ему Писание, жаль только, он не силен в голландском, — объяснила Мари Фаатц. — Вот. А сейчас меня послала старая дама из монастырского приюта. Я должна отвести его наверх. Там еще двое важных господ.

— Куда наверх?

— Как куда? К сапожнику Клинкербогку, ясное дело.

Услышав это имя, профессор чуть не вывернул себе шею, но тут же сделал вид, что разговор за спиной ничуть его не интересует, и на ломаном африканском наречии начал пытать зулуса, который после своего триумфа обрел способность отвечать на вопросы.

— Поздравляю моего друга и мецената, мистера Узибепю из страны Нгоме, и с гордостью убеждаюсь в том, что он великий чародей и посвящен в колдовское искусство Обеа Тханга{192}.

— Обеа Тханга? — негодующе воскликнул негр. — Вот Обеа Тханга! — он презрительно щелкнул пальцами и показал мизинец. — Я, Узибепю, великий шаман быть. Я зеленый змея Виду быть.

Профессор мигом сопоставил два факта, позволивших сделать любопытное заключение. Кажется, он нащупал верный путь. Однажды в случайном разговоре с индийским циркачом профессор узнал, что укус некоторых змей вызывает у индивидов, способных привыкнуть к действию яда, совершенно особенные аномальные состояния, когда человек становится ясновидцем, лунатиком или заговоренным от ранений… Если такое случается в Азии, почему это невозможно среди африканских дикарей?!

— А я и на себе испытал укус большой священной змеи, — прихвастнул он, выставив на обозрение ладонь с каким-то крестообразным рубчиком.

Зулус лишь презрительно сплюнул.

— Виду не простая змея быть. Простая змея дрянной червяк быть. Виду — зеленый змея духов, лицо одинаковое как человек. Виду — змея быть суквиян. Его звать Зомби.

Циттер Арпад растерялся. Что за диковинные слова? Ничего подобного он никогда не слыхал. Суквиян? Отдает чем-то французским. А что значит Зомби?! На сей раз благоразумие подвело его, он обнаружил свою неосведомленность, чем раз и навсегда уронил себя в глазах негра.

Узибепю надменно приосанился и разъяснил:

— Человек, который менять кожу, вот кто быть Суквиян. Он жить вечно. Дух. Нельзя видеть. Его сила — колдовать все на свете. Отец черных людей быть Зомби. Зулусы быть его любимые дети. Они из его левого бока. — Он ударил себя кулаком в грудь, и мощная грудная клетка загудела, как далекий гром.

— Каждый вождь зулу знать тайное имя Зомби. Если надо звать, придет Зомби — большой виду-змей, лицом зеленый человек, на лбу священный знак. Если зулу первый раз Зомби видеть, а Зомби лицо закрывать, человек умирать. А если Зомби приходить открытым лицом, но прятать знак, то зулу жить и быть Виду Тханга, большой шаман и повелитель огня. Я, Узибепю, я Виду Тханга.

Циттер Арпад в досаде кусал губы. Он понял, что рецепта выудить не удалось.

От этого он с удвоенной энергией принялся навязывать себя в качестве переводчика спустившейся с чердака девушке, которая и жестами, и словами пыталась убедить зулуса следовать за ней.

— Без меня там ничегошеньки не поймут, разговора с ними не получится, — наседал профессор, но на Мари его доводы не действовали.

Зулус наконец понял, чего от него хотят, и пошел вслед за девушкой.

Сапожник сидел на прежнем месте все в той же бумажной короне.

Маленькая Катье подбежала к нему, и он протянул было к ней руки, будто хотел прижать ребенка к груди, но тут же опустил их и все свое внимание опять сосредоточил на стеклянном шаре, вновь погружаясь в сомнамбулическое состояние.

Малышка на цыпочках отошла к стене и встала рядом с Евой и Сефарди.

Тишина, объявшая комнату, стала еще мучительнее, непроницаемее и, как казалось Еве, еще более непримиримой к чуть слышному шуршанию платья или скрипу половиц, она сгустилась в застывшее мгновение, недоступное для звуковых колебаний, уподобилась бархатному ковру, по которому растекаются яркие блики отраженного, а не проникающего света.

А снаружи, со стороны лестницы, послышались неуверенные шаги — кто-то медленно, словно ощупью, приближался к двери.

У Евы было такое чувство, будто сама Смерть, крадучись, поднимается к ним прямо из могилы.

Она в ужасе вздрогнула, когда за спиной неожиданно скрипнула дверь и на пороге гигантской тенью выросла фигура негра.

На всех остальных тоже напал страх, цепенящий ужас, и никто не смел шевельнуться, будто это действительно была Смерть, которая должна остановить взгляд на ком-то из них, чтобы сделать свой выбор.

Лицо Узибепю не выразило ни малейшего удивления при виде погруженной в мертвую тишину живой картины.

Он тоже застыл на месте и не менял поворота головы, словно приклеился своим горящим взором к Еве, и неизвестно, как долго ей пришлось бы это терпеть, если бы на помощь не поспешила Мари и не заслонила ее собой.

Белки его глаз и сверкающие зубы, казалось, висели в темноте, подобно блуждающим огонькам.

Ева поборола страх и нашла в себе силы повернуться к окну, вдоль которого, мерцая в лунном свете, тянулась свисавшая с крыши толстая железная цепь лебедки.

За окном скорее угадывался, чем слышался, тихий плеск воды, когда налетал ночной ветерок и чуть заметные волны лизали цоколь дома у слияния двух каналов…

Внезапный крик в глубине комнаты вновь заставил всех вздрогнуть.

Клинкербогк привстал и негнущимся пальцем указал на какую-то светящуюся точку внутри шара.

— Это опять он, — прохрипел старик. — Тот ужасный… в зеленой маске… который нарек меня Авраамом и дал съесть книгу…

И, словно ослепленный нестерпимо ярким светом, он закрыл глаза и тяжело опустился на стул.

Все стояли как вкопанные, не в силах вздохнуть. Только зулус наклонился вперед, глядя куда-то во тьму поверх головы Клинкербогка, и наконец произнес:

— Суквиян быть там, позади него.

Никто не понял, о чем он. И вновь мертвая тишина, воцарившаяся, казалось, на веки вечные, которую никто не осмеливался нарушить ни единым словом.

От необъяснимого волнения у Евы дрожали колени. Она не могла отделаться от ощущения, что какое-то невидимое существо с ужасающей медлительностью постепенно заполняет собой всю комнату.

Она стиснула ручку маленькой Катье.

И вдруг совсем близко и до жути громко захлопали крылья.

— Авраам! Авраам! — взывал чей-то несусветно дребезжавший голос.

У Евы мороз пробежал по коже, она видела, как и другие содрогнулись при этих звуках.

— Я здесь, — словно сквозь сон, отвечал сапожник.

Она закричала бы во все горло, если бы не удушающий своей удавкой страх.

Мгновения зловещего затишья. Все стояли, как столбняком пораженные. И вдруг по комнате заметалась большая черная птица с белыми пятнами на крыльях, она ударилась головой об оконное стекло и с шумом опустилась на пол.

— Это Якоб, наша сорока, — шепнула маленькая Катье, — уже проснулась!

Ева едва слышала ее, как будто уши были заложены. Слова девочки не успокоили ее, а, пожалуй, даже усилили гнетущее ощущение близости какого-то демонического существа.

Столь же неожиданно, как и крик птицы, тишину нарушил надрывный вопль сапожника:

— Исаак! Исаак!

Его лицо мгновенно преобразилось гримасой исступленного безумия.

— Исаак! Исаак!

— Я здесь! — ответила ему Катье, тоже будто сквозь сон, точно так же, как сам старик откликнулся на зов птицы.

Ева почувствовала, как похолодела рука малышки.

Сорока у стены под окном взахлеб что-то верещала, это было похоже на смех какого-то дьявольского кобольда.

Слог за слогом, звук за звуком заглатывала тишина своим жадным невидимым ртом эти слова и зловещий смех.

Они возникали и глохли, как отзвук некой заварухи библейских времен, который, блуждая по свету подобно призраку, залетел в каморку бедного ремесленника…

Это наваждение на мгновение рассеял потрясший воздух звон колокола церкви св. Николая.

— Я, пожалуй, пойду. Мне здесь уже невмоготу, — шепнула Ева Сефарди и направилась к двери.

Ее удивило, что все это время не было слышно башенных часов, а ведь с тех пор, как пробило полночь, прошло немало времени.

— А как же мы оставим старика одного, без помощи? — спросила она Сваммердама, который молча старался выпроводить прочих гостей, поглядывая при этом на сапожника. — Он ведь все еще в трансе, да и девочка спит.

— Он проснется, как только мы уйдем, — успокоил ее Сваммердам, но и в его голосе звучала приглушенная тревога. — Попозднее я приду его проведать.

Негра пришлось буквально выталкивать, он никак не мог оторвать лихорадочно горящих глаз от груды золота на столе. Ева заметила, что Сваммердам ни на секунду не выпускал зулуса из виду, и, когда они оказались на лестнице, старик проворно обернулся и запер дверь в комнату Клинкербогка, а ключ спрятал в карман.

Мари Фаатц поспешила вперед, чтобы подать гостям пальто и шляпы и кликнуть извозчика.

— О если бы царь Мавритании посетил нас вновь! Мы даже не попрощались с ним. Господи, ну почему праздник второго рождения оказался таким грустным? — причитала Буриньон, обращаясь к сопровождавшему ее угрюмо-немногословному Сваммердаму, когда они стояли перед домом в ожидании экипажа, который отвез бы ее в монастырь, Еву в отель, а доктора Сефарди домой. Но разговор не клеился.

Шум народного гулянья уже затих. Только из зашторенных окон кабачка на Зейдейк пробивались звонкие переборы банджо в угаре всеобщей свистопляски.

Стена дома, обращенная к церкви св. Николая, была почти скрыта тьмой, другая же его сторона, где под самой крышей высоко над водой канала тускло светилось окно сапожника, смотревшее в туманное марево гавани, словно искрилась брызгами яркого лунного света.

Ева подошла к парапету набережной и какое-то время смотрела в зловеще-черное зеркало канала.

В нескольких метрах от нее железная цепь, свисавшая с крыши, касалась своим нижним концом узкого, не более фута шириной выступа стены.

С этой цепью внизу возился какой-то человек, стоявший в лодке. Увидев над собой светлеющее в темноте женское лицо, он быстро пригнулся и втянул голову в плечи.

Из-за угла донесся грохот приближавшегося экипажа, и Ева, зябко поеживаясь, поспешила назад, к Сефарди. На долю секунды в памяти почему-то мелькнули белки настороженных глаз негра.

Сапожнику Клинкербогку снилось, будто он едет на осле через пустыню, рядом с ним — маленькая Катье, а впереди шагает проводник — человек с покрывалом на лице, тот самый, что нарек его Аврамом.

На третий день пути увидел он в небесах фата-моргану, и сказочно-прекрасная страна, подобной которой он никогда в жизни не видел, сошла с неба на землю, и человек, шедший впереди, сказал, что эта земля зовется Мориа{193}.

И поднялся старик на гору, и устроил там жертвенник, и положил на дрова Катье.

Он простер руку и взял нож, чтобы заколоть дитя. Сердце в тот миг было холодным и бесчувственным как камень, ибо Писание предсказывало ему, что вместо Катье он предаст всесожжению овна. А когда ребенок был принесен в жертву, человек сорвал с головы покрывало, в этот миг пылающий знак на его челе пропал и послышались слова:

— Я открыл, Авраам, тебе свое лицо{194}, дабы отныне ты обрел Жизнь Вечную. Но знак жизни я убираю с чела с тем, чтобы вид его уже никогда не испепелял твой бедный разум, ибо мой лоб — твой лоб и мой лик — твой лик теперь. Знай же, что это воистину второе рождение: ты тождествен мне, а проводник, ведший тебя к Древу Жизни, есть ты сам. Многим было дано узреть лицо мое, но не дано было увидеть в этом свое второе рождение, а потому и обрести вечную жизнь.

Смерть еще раз придет за тобой, покуда не минуешь ты узких врат, а дотоле не испытаешь огненного крещения в купели мук и отчаяния. Ты сам так хотел.

А потом душа твоя войдет в уготованное мною царство, подобно птице, взмывающей в вечную зарю…

Клинкербогк видел перед собой лик, словно отлитый из зеленого золота, и этот лик занимал собою все небо. И он вспомнил о тех временах, когда еще отроком, желая помочь приготовить тропы тем, кто придет вслед за ним, дал молитвенный обет — он не сделает больше ни шага на духовной стезе, если только Властелин судьбы не возложит на него бремя всего мира.

Человек с зеленым ликом исчез.

Клинкербогк стоял впотьмах и прислушивался к гулкому, но уже затихающему грохоту, пока тот вовсе не замер, будто по ухабистой дороге пронеслась поглощенная далью колымага. Мало-помалу он приходил в себя, сновидение все больше стиралось в памяти, и старик осознал, что стоит на полу своей мансарды и держит в руке окровавленное шило.

Фитиль оплывшей свечи уже дотлевал, и слабые неровные отсветы ложились на лицо маленькой Катье, которая лежала заколотой на старом потертом диване.

Клинкербогк обезумел от беспредельного отчаяния.

Он хотел вонзить шило себе в грудь, но рука не слушалась. Он готов был завыть зверем, но челюсти свела судорога, и он не мог открыть рот. Он порывался расшибить голову о стену, но его ноги так обмякли, точно им перебили кости.

Бог, которому он истово молился всю жизнь, обратил к нему свой лик, но только — превратившийся в дьявольскую харю.

Старик доковылял до двери, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, и тщетно дергал за ручку, пока не упал без сил — дверь была заперта. Потом он как-то добрался до окна, распахнул его и хотел крикнуть Сваммердама, но тут небо заслонила черная физиономия с вытаращенными глазами.

Взобравшийся по цепи негр ввалился в комнату.

Перед взором Клинкербогка мелькнула узкая алая кайма облаков на востоке, и память молнией пронзила картина недавнего сна, старик с мольбой простер руки к черному чудовищу, словно перед ним был Спаситель.

Узибепю в ужасе отпрянул, когда лицо старика просияло блаженной улыбкой, затем он подскочил к сапожнику и стиснул ему горло так, что раздался хруст позвонков.

Минуту спустя он, набив карманы золотом, выбросил труп из окна.

Послышался всплеск мутной смрадной воды, и сорока с ликующим криком: «Авраам! Авраам!», пролетев над головой убийцы, унеслась в серую рассветную мглу.

Глава шестая

Несмотря на то что Хаубериссер проспал до полудня, проснувшись, он почувствовал свинцовую тяжесть во всем теле.

Он был настолько заинтригован тем, что было написано на свалившемся ночью свитке и откуда он взялся, что это тревожное любопытство не давало по-настоящему заснуть, подобно тому как мешает здоровому сну принятое накануне решение проснуться не позже такого-то часа и такой-то минуты.

Он поднялся и начал исследовать стены ниши, в которой стояла кровать; вскоре в деревянной обшивке без труда удалось обнаружить откидную дверцу ящика, где, несомненно, хранился свиток. Ящик был пуст, если не считать разбитых очков и пары гусиных перьев, и, судя по чернильным пятнам, служил прежним хозяевам чем-то вроде маленького секретера.

Хаубериссер разгладил листы и попытался расшифровать текст.

Письмена изрядно поблекли, а в некоторых местах были совершенно неразборчивы, целые листы, впитав сырость стен, склеились в толстые заплесневелые пласты, что почти не оставляло надежды уяснить содержание свитка.

Начало и конец вовсе отсутствовали, а вычерки многих фраз склоняли к предположению, что сей документ представляет собой, скорее всего, набросок, черновой вариант некого литературного создания, возможно, дневника.

Не было ни имени автора, ни каких-либо ориентирующих дат, позволявших определить возраст манускрипта.

Обманутый в своих надеждах Хаубериссер собирался уже отложить свиток и снова лечь, чтобы наверстать часы отдыха, отнятые бессонницей, но, перебирая листы в последний раз, он наткнулся на имя, которое повергло его в такую оторопь, что он поначалу не поверил своим глазам.

К сожалению, он осознал это с опозданием, уже перескочив через несколько листов, а нетерпение весьма затрудняло поиск нужного листа.

Тем не менее он мог бы поклясться, что это было имя Хадира Грюна, которое буквально зацепило его взгляд. Это настолько ясно запечатлелось в памяти, что, закрыв глаза, Фортунат видел и эти буквы, и даже кусок смазанного текста вокруг.

Горячие лучи солнца били сквозь незашторенные широкие окна, комната с желтыми штофными обоями на стенах полнилась золотистым светом, и однако, несмотря на все великолепие чудесного полуденного часа, Хаубериссера на мгновение охватил ужас. Это был еще неведомый ему кошмар наяву, который вторгается в жизнь без всяких внешних причин, выходя из самых темных закоулков души, как некий пещерный монстр, который вскоре уползает восвояси, ослепленный солнечным светом.

Хаубериссер смутно догадывался, что дело не в рукописи и не в неотвязном имени. Пароксизм глубокого недоверия к самому себе — вот что белым днем толкало его в бездну ночи.

Он быстро завершил свой туалет и позвонил.

— Скажите, госпожа Оме, — обратился он к подавшей завтрак экономке, которая вела его холостяцкое хозяйство, — не знаете ли вы случайно, кто здесь жил раньше?

Старушка призадумалась.

— Много лет назад здешним хозяином был, дай Бог памяти, один пожилой господин, очень богатый и, по-моему, большой чудак. Потом дом долго пустовал, а еще позднее его отдали сиротскому ведомству, менейр.

— А вы не знаете, как звали прежнего хозяина и жив ли он?

— Чего не знаю, того не знаю, менейр.

— Спасибо и на этом.

Хаубериссер вновь принялся изучать свиток. Первая часть рукописи, как он вскоре понял, представляла собой авторское жизнеописание и в коротких, порой бессвязных фразах рассказывала о судьбе человека, преследуемого злосчастием и пытавшегося всеми мыслимыми средствами обеспечить себе достойное существование. Но всякий раз его попытки в последний момент кончались провалом. И как ему удалось позднее в одно прекрасное утро проснуться богачом, понять было невозможно за отсутствием нескольких листов текста. А какие-то Хаубериссеру пришлось отложить, поскольку на пожелтевшей покоробленной бумаге уже не проступало ни единого знака. То, что составляло следующую часть, вероятно, было написано спустя годы: чернила стали поярче, а строки не столь ровными, будто написанными дрожащей старческой рукой. Некоторые фразы, в содержании которых Хаубериссер увидел нечто близкое своему собственному душевному состоянию, он отметил особо, чтобы лучше проследить связующую мысль повествования: «Кто полагает, что живет ради своих потомков, обманывает самого себя. Это ложное утверждение. Пройденный человечеством путь — не путь прогресса. Прогресс лишь мнится. Только единицы из сынов человеческих действительно шли вперед. Круговорот не есть продвижение. Мы должны разорвать круг, иначе ничего не добьемся. Те, кто думает, что жизнь начинается рождением и кончается смертью, не видят круга. Где уж им разорвать его!»

Хаубериссер продолжал листать и вдруг обомлел: в верхнем углу листа строка начиналась словами «Хадир Грюн!»

Так и есть. Это уже не игра воображения.

Затаив дыхание, он впился глазами в следующие строки. Но они ничего не проясняли. Имя было окончанием фразы, начинавшейся на предыдущей странице, а ее-то как раз и не хватало. У него в руках был лишь кончик нити, которая, однако, наводила на мысль, что автор рукописи связывал с этим именем некое четкое представление, а, возможно, и лично знал человека, которого звали Хадир Грюн.

Хаубериссер схватился за голову. Что за напасть такая? Похоже, чья-то невидимая рука затеяла с ним совсем не безобидную игру.

И как бы велико ни было искушение прочитать следующие строки, ему уже не хватало выдержки сделать это. Буквы плясали перед глазами.

С него хватит, больше он не даст морочить себя нелепыми случайностями.

Пора ставить точку!

Он позвал экономку и распорядился вызвать экипаж. «Надо просто заявиться в этот салон и потребовать господина Хадира Грюна, — решил он, но тут же понял, что это пустая затея. — Чем виноват старый еврей, если мне не дает покоя его имя, преследуя, точно кобольд?» Однако госпожа Оме уже отправилась выполнять его поручение.

Он затравленно расхаживал из угла в угол.

«Я веду себя как помешанный, — пытался он совладать с собой. — Какое мне, собственно, до всего этого дело? Жил бы себе спокойно… Как обыватель, — добавил ехидный голосок в глубине сознания и тем самым изменил ход мыслей Фортуната. — Разве судьба еще не доказала мне, — вслух упрекнул он себя, — что жизнь лишается всякого смысла, если жить так, как повелось? Если я даже отчебучу нечто несусветное, это, пожалуй, будет разумнее, чем переходить на трусцу обывательского быта с его единственной целью — дожить до бессмысленной смерти».

В нем вновь глухо заурчало отвращение к жизни, и он понял, что и ему ничего не остается, если уж он хочет оттянуть неотвратимый миг самоубийства от пресыщения, кроме как, хотя бы на время, пуститься в свободное плавание, покуда судьба, сделав очередной виток, не вынесет к твердому берегу какой-то спасительной истины или же не охладит железным ветхозаветным речением: нет ничего нового под солнцем и все возвратится в прах{195}.

Фортунат отнес свиток в библиотеку, чтобы положить его в письменный стол.

Мнительность в отношении странных событий настолько обострилась, что он изъял из рукописи лист с преследовавшим его именем и сунул в бумажник.

Он сделал это не из суеверного опасения, что лист может исчезнуть, но лишь из желания иметь его всегда под рукой, чтобы не полагаться только на память. Таков уж инстинктивный защитный прием человека, который стремится не идти на поводу у капризов памяти и отвергать то, что дается непосредственным ощущением, если вдруг загадочные случайности внесут сумбур в привычную картину повседневного бытия.

— Экипаж уже внизу, — доложила экономка, — а вот и депеша вам подоспела.

«Настоятельно прошу сегодня к себе на чай. Общество знатное, среди прочих твой друг Цехоньски и, увы, Рюкстина. Разрази тебя гром, если бросишь меня одного в этом испытании.

Пфайль».

Хаубериссера передернуло от негодования, он был уверен, что у «польского графа» хватило наглости сослаться на него, чтобы завязать знакомство с бароном Пфайлем.

И он велел ехать на Йоденбреестраат.

— Да-да, любезный, прямо по Йоденбрют, — с улыбкой ответил он кучеру, когда тот спросил, ехать ли прямиком через Йордаан, имея в виду еврейское гетто, или же в обход, боковыми улицами.

Вскоре они углубились в ту часть города, которая своим бытовым ландшафтом разительно отличалась от типичной для европейских городов картины.

Казалось, жизнь тут выплеснулась из домов наружу. Прямо на улице стряпали, стирали и гладили. Над мостовой были натянуты веревки с развешенными для просушки грязными чулками, да еще так низко, что кучеру приходилось то и дело нагибать голову, чтобы не зацепить чью-нибудь одежку… Часовщики, сидевшие за крохотными столиками, не вынимая из глаз свои оптические насадки, таращились на проезжающие дрожки, словно охваченные внезапным испугом глубоководные рыбы… Младенцев кормили грудью или же держали над оградой канала, покуда они не облегчатся.

Какого-то немощного старика вместе с кроватью и ночным горшком вынесли на улицу и пристроили у входа в дом, чтобы он подышал «свежим воздухом». А рядом, на углу, тучный обрюзглый еврей, с головы до пят облепленный пестрыми куклами, как Гулливер лилипутами, не переводя дыхания, рекламировал свой товар таким неотразимо пронзительным голоском, словно ненароком проглотил серебряную флейту: «Поппипоппипоппи…» «Клеерко, клеерко, кл-е-еркооп», — гудел свою призывную песню старьевщик, этакий Исайя с белоснежными пейсами и в черной хламиде, избравший своим поприщем торговлю лохмотьями; время от времени он, как победно пронесенным сквозь бои знаменем, размахивал оторванной штаниной и даже подмигивал Хаубериссеру, приглашая посетить свою лавку, где можно без всяких стеснений разоблачиться. Из бокового переулка вырвались распевы многоголосого хора с самым невероятными модуляциями, в его полифонии отчетливо звучали темы свежей сельди, крепких огурчиков и ядреной, прямо с грядки, клубники, что безжалостно раздразнило аппетит замершего в благоговении кучера, а тут как назло пришлось постоять, пережидая, пока с дороги уберут горы невыносимо смердящего тряпья. Их нагромоздила целая рать еврейских старьевщиков, которые без устали приносили все новые вороха и, пренебрегая употреблением мешков, совали грязную рвань за пазуху, поближе к голым бокам.

При этом совершалось презанятное превращение: появлялись они подобием тюфяков, набитых тряпками, и тут же на глазах до неузнаваемости тощали, а затем с крысиным проворством разбегались, чтобы доставить очередную порцию ветоши…

Наконец мостовая раздалась вширь, и Фортунат увидел сверкающее на солнце стеклянное здание, где помещался «салон-иллюзион».

Какое-то время пришлось потоптаться внутри лавки, пока не опустился ставень окошка в перегородке — на сей раз не так шумно, как вчера, и с более заметным пиететом к клиенту, — и проем заполнил бюст продавщицы.

— Чем могу служить, менейр? — спросила молодая дама довольно холодным тоном и с напускной рассеянностью.

— Я бы хотел поговорить с вашим хозяином.

— Господин профессор, к сожалению, уехал вчера на неопределенное время.

Продавщица насмешливо поджала губы и по-кошачьи сверкнула глазами.

— Я имею в виду не господина профессора, юфрау, пусть вас это не беспокоит. Мне бы хотелось перемолвиться с тем старым господином, которого я видел вчера за конторкой.

— Ах этого! — лицо дамы потеплело. — Господина Педерсена из Гамбурга. Который вчера в фильмоскоп смотрел? Так, что ли?

— Нет, я имею в виду того старого иудея в кабинете. Я думал, это его магазин.

— Наш магазин? Наш магазин никогда не принадлежал никакому еврею. У нас чисто христианская фирма.

— Ради Бога! Но тем не менее я хочу поговорить со стариком евреем, которого видел за конторкой. Будьте так добры, юфрау!

— Йезус, Мария! — воскликнула продавщица, затараторив в подтверждение своей искренности на прямодушном венском диалекте. — Как на духу клянусь, у нас тут сроду жидов не держали. Какое там! А уж вчера за конторкой тем паче.

Хаубериссер не верил ни единому слову. С трудом скрывая раздражение, он старался придумать какую-нибудь уловку, чтобы растопить лед недоверия своей собеседницы.

— Ну хорошо, юфрау, забудем это. Но скажите хотя бы, кто такой этот Хадир Грюн, имя которого значится там, на вывеске?

— На какой-такой вывеске?

— Помилуйте, барышня! Снаружи на вашей вывеске!

Продавщица округлила глаза.

— На нашей написано Циттер Арпад, — с явным недоумением промямлила она.

Взбешенный Фортунат схватил шляпу и выскочил на улицу. Но еще на пороге он успел увидеть в дверном зеркале, как продавщица, выражая крайнее изумление, постукивает пальцем по лбу. Подняв глаза на вывеску, он почувствовал легкий сердечный спазм, когда ему пришлось убедиться, что под названием заведения стояло имя: Циттер Арпад. И никаких следов другого, стертого или закрашенного имени.

Он был настолько сбит с толку и пристыжен, что, не возвращаясь за оставленной тростью, развернулся и пошел прочь, куда глаза глядят, лишь бы поскорее убраться отсюда.

Пожалуй, не менее часа он, себя не помня, кружил по городу, забредал в глухие безлюдные переулки и тесные дворики. Перед ним вдруг возникали то дремлющие на солнечном припеке церкви, то зевы арок, где было темно и прохладно, как в погребе, а шаги звучали гулко, точно в монастырской галерее.

Дома казались вымершими, будто жильцы покинули их лет двести назад, хотя там и сям на барочных подоконных плитах среди цветочных горшков нежились и лоснились в полуденных лучах ангорские кошки. Царило полное безмолвие.

Высокие вязы с неподвижной как на картинке листвой, вокруг которых толпились потемневшие от старости домишки с чисто умытыми решетчатыми окнами, взиравшими на зеленую поросль с удивлением и лаской добрых бабушек.

Он шел под низкими арочными сводами с отшлифованными на протяжении столетий каменными опорами, углубляясь в вечный полумрак тупиков, стиснутых высокими стенами с тяжелыми дубовыми воротами, створки которых будто срослись и, быть может, от века не открывались. Булыжные мостовые были пронизаны зелеными прожилками мха, а вмурованные в стенные ниши красно-бурые мраморные плиты с полустертыми надгробными надписями робко напоминали о том, что некогда в этом месте находился некрополь.

Потом он снова шагал по козьей тропе тротуара вдоль незатейливых, выбеленных пылью домов, вдоль которых вился ручей. А за стенами что-то гремело и бухало, словно там билось гигантское каменное сердце.

Повеяло сыростью. По перекрестью двух деревянных желобов, покосившихся на осклизлых опорах, бежала вода, срываясь кристально-чистой струей в лабиринт дощатых канавок.

И вот уже грозит заслонить свет дня кривая вереница узкогрудых высоких домов, но их самих неодолимо клонило вниз, и они держались друг за друга, словно под ними заходила ходуном земля.

Чуть дальше, за последней из многочисленных лавок, источающих запах выпечки и сыра, открывался вид на зеркальную гладь широкого канала, похожую на огромный слиток бутылочного стекла под голубым небом.

Берега были ни чем иным, как двумя рядами зданий, разделенными не только водой, но и очевидной чужеродностью друг другу. С одной стороны — маленькие и непритязательные, как скромные ремесленники, строения; с другой — серые громады товарных складов, надменные и не желающие знаться с беднотой на том берегу, с которым их не связывало ни одного моста. Единственным подобием перемычки было дерево, нависшее над водой канала и царапавшее своими ветвями окна богачей. Оно использовалось в качестве удилища, к коему добытчики речных угрей привязывали лески с красно-зелеными поплавками.

Хаубериссер повернул назад и начал обратный путь, вскоре его вновь окружило средневековье, словно он перешагнул через несколько столетий.

На стенах, над затейливо витиеватыми гербами, как встарь несли свою службу солнечные часы. Не померкли ни зеркальный блеск оконных стекол, ни румянец черепичных крыш. В тенистых уголках прятались маленькие часовни. Золотые шишечки башен, сияя округлыми боками, тянулись к белым, пышным, как сдоба, облакам.

Решетчатая дверь в стене какого-то монастыря была открыта настежь, Хаубериссер вошел во дворик и увидел скамью под сенью плакучей ивы. Вокруг буйно росла трава. И ни единой живой души. Даже за окнами не мелькнуло ни одного лица. Какое-то мертвое царство…

Фортунат присел, решив привести в порядок свои мысли.

Он уже успокоился, и тревога, вызванная заморочкой со словами на вывеске, совершенно улеглась.

Гораздо больше, нежели события внешнего порядка, его удивляло то, что происходит в нем самом, — неожиданное изменение образа мыслей, который казался ему каким-то чужим, как бы навязанным ему с недавних пор.

«С чего это я, сравнительно молодой человек, затеял стариковскую тяжбу с жизнью? В мои годы это, по меньшей мере, странно». Он тщетно пытался, напрягая память, выяснить, когда же произошла эта метаморфоза. Как и всякий молодой человек, он где-то до тридцати лет был рабом своих страстей и если ограничивал себя в наслаждениях, то не более, чем того требовали здоровье, темперамент и финансовые обстоятельства. О том, что в детстве он тяготел к рефлексии и мечтательности, Фортунат даже не вспомнил. Так откуда же пробился этот бледный, не помышляющий о цветении росток, который он называл своим теперешним «я»?

«Есть сокровенное потаенное развитие», — вспомнил он вдруг фразу, которую прочитал несколько часов назад. Он тут же полез в бумажник, извлек припрятанный лист рукописи и нашел в тексте то самое место.

«Годами оно таится под спудом и вот в одночасье, нежданно-негаданно, часто под влиянием ничтожного события, спадают покровы, и в наше бытие уже простерта сильная, полная зрелых плодов ветвь, цветения коей мы и не заметили, и тогда мы видим, что, сами не ведая того, были садовниками, взрастившими таинственное древо. Если бы я не поддался соблазну поверить в то, что это древо могла взлелеять какая-то сила, помимо меня самого, скольких горестей удалось бы мне избежать! Я был единоличным властителем своей судьбы и не подозревал об этом! А думал: коль скоро я не в силах своими деяниями изменить ее, то и бессилен противостоять ей. Сколько раз не ум, но чувство подсказывало мне: быть господином своих мыслей значит стать всемогущим кормчим своей судьбы! Но всякий раз я шел на попятный, ибо мои робкие попытки не приносили плодов сей же час. Не мог я ценить магической силы мысли и то и дело впадал в извечное людское заблуждение, полагая, что деяние сдвигает горы, а мысль — просто химера. Лишь тот, в чьих руках источник света, повелевает и тенью, а вместе с ней — и судьбой. Тот же, кто пытается добиться сего деянием, сам всего лишь тень, вступившая в непрестанную борьбу с другими тенями. Но, видно уж, скорее жизнь измучит человека до смерти, чем мы поймем наконец истину, дающую ключ к разгадке. Сколько бы ни пытался я помочь людям своим вразумлением, они не слушали меня — кивали и соглашались, но оставались глухи. Должно быть, истина чересчур проста, чтобы ее постичь, не сходя с места. Или же скорее дорастет „древо" до небес, нежели человек до истины? Боюсь, что отличие человека от человека порой больше, чем различие между человеком и камнем. Цель нашей жизни — постичь самыми чуткими фибрами то, что дает этому древу пышно зеленеть и защищает от усыхания. Все прочее — жалкий удел копаться в навозе и не знать, чего ради. Но много ли найдется сегодня таких, кто понимает, о чем я толкую? Большинство же подумает, что мне просто захотелось говорить образно, наврать какую-нибудь притчу. Двусмысленность языка — вот что разделяет нас. Обнародуй я свои мысли о сокровенном росте, это сочли бы потугой казаться умнее или лучше. Так же как философию привыкли считать теорией, но не предписанием. Просто исполнять заповеди, пусть даже самым честным образом, недостаточно для того, чтобы поспешествовать внутреннему росту, ибо это лишь верхний слой. Нарушение заповедей часто бывает лучшей теплицей для прорастания побега. Но мы цепляемся за них, когда их надо нарушать, и нарушаем, когда от них нельзя отступать. Зная, что святые творили лишь добрые дела, люди вздумали добрыми делами достичь святости, и потому стезей ложной веры идут прямиком к пропасти, мня себя праведниками. Превратно толкуемое смирение так ослепляет их, что они в ужасе отшатнутся, подобно ребенку, впервые взглянувшему в зеркало, и задрожат от страха, подумав, что лишились разума, когда придет время — и Его лик откроется им».

Радость надежды, окрылившая Фортуната, показалась ему чем-то новым, почти незнакомым, так долго это чувство спало мертвым сном, и вот вдруг проснулось и укрепило его, хотя он поначалу не очень-то понял да и не жаждал понять чему, собственно, радоваться и на что надеяться.

Он почувствовал себя счастливчиком, и ему были уже нипочем зловещие чары загадочных совпадений во всей этой истории с Хадиром Грюном.

«Надо жить и радоваться, — ликовало все его существо, — что великолепная дичь, краса неведомых лесов нового знания, проломила забор будней и пришла попастись в моем саду. Радоваться, а не сетовать на то, что в заборе сломана пара гнилых жердей».

«Вполне вероятно, что последние из прочитанных мною строк намекают на лик Хадира Грюна», — подумал Хаубериссер, и ему не терпелось узнать побольше, к тому же кое-какие слова в конце страницы позволяли предположить, что на следующей будет подробно разъяснено, как понимать эту самую «магическую силу мысли».

Поспешить бы скорее домой и просидеть до самой ночи за разбором текста, но скоро уже пробьет четыре, а его ждет у себя Пфайль.

Странное гудение в воздухе, от которого чуть не заложило уши, заставило Фортуната оглянуться. Поднявшись, он был немало удивлен, увидев возле скамейки какого-то человека во всем сером, с фехтовальной маской на лице и подобием копья в руке.

В нескольких метрах над его головой плыло какое-то плотное, но изменчивое в своих очертаниях облачко, оно вытягивалось то в одну, то в другую сторону и, покружив, село на ветку дерева, все еще продолжая шевелиться.

Человек в сером вдруг подскочил к дереву и поддел своим копьем, на конце которого оказалась сеть, этот загадочный ворох, после чего с довольным видом направился к одному из домов и по пожарной лестнице, с перекинутым через плечо копьем и с уловом за спиной, забрался на крышу, вскоре скрывшись из виду.

— Это пасечник монастырский, — пояснила Хаубериссеру появившаяся из-за колодца пожилая женщина, заметив, как округлились глаза у нездешнего господина, — рой улетел из улья, вот и пришлось погоняться за маткой.

Фортунат снова двинулся в путь и, повиляв по кривым переулкам, вышел на какую-то площадь и нанял авто, чтобы поскорее добраться до Хилверсюма, где его ожидал Пфайль.

Широкая и прямая как стрела улица была наводнена велосипедистами — море голов, рябь сверкающих педалей. Но в течение часовой поездки Хаубериссер почти не замечал того, что происходило за окном машины. Он не видел ни потока, ни проплывающих мимо берегов. Перед глазами стояла поразившая его картина: человек в маске и пчелиный рой, клубившийся вокруг своей владычицы, без которой, как видно, не мог жить.

Безмолвная природа, каковой она казалась Фортунату во время последней вылазки за город, сегодня явила свой новый лик, и у него было такое чувство, будто ему внятны слова из разомкнувшихся уст.

Человек, поймавший матку, а вместе с ней и весь рой, обрел символический смысл.

«Разве сам я не пульсирующий сгусток множества живых клеток — размышлял он, — которые по унаследованной за миллионы лет привычке роятся вокруг некоего сокровенного ядра?»

Он смутно ощущал таинственную связь между этой сценой с пчеловодом и законами внутренней и внешней природы, и ему представилось, в каком дивном, роскошном буйстве красок ожил бы для него мир, если бы ему удалось увидеть в новом свете и те вещи, которые занесены серым песком обыденщины и ее языка.

Глава седьмая

За окном проплывали хилверсюмские виллы, машина бесшумно катила вдаль по липовой аллее, подъезжая к парку, окружавшему сияющий белым фасадом загородный дом по имени «Беззаботный».

Барон Пфайль уже стоял на площадке наружной лестницы и, завидев выходившего из авто Хаубериссера, с нескрываемой радостью устремился ему навстречу.

— Как славно, что ты приехал, старина. А я уже испугался, что моя депеша не долетела до твоей сталактитовой берлоги. Что-то случилось? У тебя такой рассеянный вид. Впрочем, Господь вознаградит тебя за то, что ты присватал мне этого бесподобного графа Цехоньски. Такая утеха в наш безутешный век. — Пфайль был в столь приподнятом настроении, что не дал и рта раскрыть своему другу, когда тот порывался опровергнуть его суждения о прожженном аферисте. — Сегодня утром он заявился ко мне с визитом. Не гнать же его. Я предложил отобедать у меня. Если не ошибаюсь, двух серебряных ложек уже не хватает. Знаешь, как он представился? Как крестник Наполеона Четвертого. Ни больше ни меньше. Да еще на тебя сослался.

— Какая наглость! — вскипел Хаубериссер. — По щекам бы отхлестать проходимца!

— Ну зачем же? Ему всего-то и надо, чтобы его приняли в какой-нибудь приличный игорный клуб. Почему бы не потрафить такой блажи? Желания человека — закон. Если он сам так и норовит промотаться.

— Это ему не грозит. Он профессиональный шулер, — перебил Хаубериссер.

Пфайль с сочувствием посмотрел на него.

— Думаешь, он найдет простаков в современных игорных клубах? Там в этом деле мастера почище его. Вылетит оттуда без штанов. Кстати, ты видел его прелестные часики?

Хаубериссер рассмеялся.

— Если ты мне друг, — воскликнул барон, — уж ухитрись, купи их у него и подари мне на Рождество.

Он осторожно подкрался к открытому окну веранды и призывно кивнул своему другу.

— Ты посмотри, ну чем не идиллия?

Циттер Арпад, несмотря на еще не поздний час, в черном фраке с гиацинтом в петлице, в лимонно-желтых сапогах и с черным галстуком на белоснежной груди сидел, поглощенный трогательно доверительной беседой с пожилой дамой, которая вся млела и пылала — видимо, от восторга, что в ее сети наконец-то прет добыча.

— Узнаешь? — шепнул Пфайль. — Консульша Рюкстина. Упокой, Господи, поскорей ее душу… Смотри, он показывает ей часы! Держу пари, он пытается охмурить старушку живой любовной картинкой на своих часах. Сердцеед высшего разряда, тут двух мнений быть не может.

— Подарок моего дорогого крестного, — послышался дрогнувший от умиления голос «графа».

— О, Флоодзимерш! — прошелестела почтенная дама.

— Черт побери! Они уже так продвинулись, что она называет его по имени! — Пфайль тихонько присвистнул и взял своего друга за плечо. — Быстро! Уходим! Мы же можем помешать. Жаль, еще солнце, а то бы я выключил свет. Душой я с Цехоньски. Нет, не сюда! — он остановил Хаубериссера перед распахнутой лакеем дверью. — Там бурлит политическая похлебка. — Хаубериссер мельком увидел многочисленное общество солидных мужей, в центре которого монументально возвышался пышнобородый лысый господин, уперев свои властные персты в столешницу. — Пойдем-ка лучше в мою Медузейную залу.

Хаубериссер удивленно осматривался в весьма необычной комнате, усевшись в обитое рыжеватой замшей клубное кресло, такое мягкое, что он натурально утонул в нем.

Стены и потолок покрыты гладкой, с невидимыми швами обшивкой из пробкового дерева; оконные стекла — не плоские, а плавно-волнистые; мебель, углы комнаты, даже дверные оклады — все округлено, сглажено; ноги по щиколотку увязают в ворсе ковра, словно под ними песок. И все как бы окутано дымкой мягких светло-коричневых тонов.

— Я пришел к выводу, — пояснил Пфайль, — что человеку, обреченному жить в Европе, подобная психологическая палата необходима как воздух. Посидев здесь хоть час, самый истеричный неврастеник превращается в кроткого моллюска. Поверь, я просто затюкан всякого рода обыденностями, но стоит мне только вспомнить об этой врачующей душу ванне — и все заботы отлетают, как брызги от собачьего хвоста. Благодаря ей я в любое время без тени раскаяния могу чихать на все неотложные дела.

— После таких слов можно подумать, что ты самый циничный гедонист на свете, — с улыбкой заметил Хаубериссер.

— Ну уж нет! — возразил Пфайль придвигая поближе к гостю округлую, как медуза, сигаретницу. — Скорее, наоборот. Я бы сказал, что всеми моими помыслами и поступками мне же во вред руководит обостренная совестливость… Я знаю, ты убежден, что жизнь бессмысленна. Я тоже долгое время пребывал в этом заблуждении, но постепенно наступило просветление. Прежде всего надо поставить крест на всех карьеристских замыслах и вновь обрести естественность.

— А это, — Хауберрисер указал на пробковые стены, — ты тоже считаешь естественным?

— Разумеется. Если бы я был неимущ, мне пришлось бы жить в тесном клоповнике, а вздумай я переселиться в него сейчас, это было бы самым противоестественным порывом. Должно быть, у судьбы были свои резоны, коли я появился на свет в богатом доме… Может, это награда за какие-то мои заслуги в прежней жизни, о чем я, не взысканный благодатью, начисто забыл?.. Нет. Пожалуй, слишком припахивает теософским китчем. Вернее всего, на меня возложена благородная миссия — обжираться сладким пирогом до тех пор, пока разнообразия ради не захочется черствой краюшки. Что же, чему быть, того не миновать. В худшем случае я совершу ошибку… Раздать свои деньги другим? Хоть сейчас. Но хотелось бы знать, почему я должен так поступить? Только потому, что об этом твердят во всех бульварных книжонках? Как бы не так. Социалистический лозунг «Прочь с дороги!» я принципиально не приемлю. А давать сладкую пилюлю тому, кого может исцелить только горькое лекарство, — какой в этом смысл? Фальсифицировать судьбу? Только этого мне не хватало.

Хаубериссер насмешливо подмигнул.

— Я знаю, с чего ты ухмыляешься, мерзавец! — рассердился Пфайль. — Хочешь намекнуть на ту подачку, на несколько грошей, которые я — по рассеянности, разумеется, — отсыпал старому сапожнику… Какая бестактность… пенять человеку на его слабости. Я сам всю ночь казнился из-за своей бесхарактерности. Что если старик спятит по моей милости?

— Коли уж мы заговорили об этом, должен заметить, что не следовало сразу отваливать ему такую сумму, лучше…

— … подыхать с голоду в рассрочку, — язвительно добавил Пфайль. — Все это ерунда. Я допускаю, что тому, кем в жизни движет чувство, многое простится, потому что он был щедр в любви. Но прежде будьте любезны поинтересоваться, хочу ли я, чтобы меня прощали. Я намерен отдать все свои долги, в том числе и моральные, вернуть всё, до последнего цента. У меня такое чувство, что моя бесценная душа задолго до моего рождения в мудрости своей возжелала немалых богатств… Из предусмотрительности. Чтобы не пришлось даже соваться в Царство небесное через игольное ушко. Ее воротит от благоговейных аллилуйных стенаний, и я прихожу в ужас от всякой монотонной музыки… Да, если бы Вышний суд был пустой угрозой! Но я убежден, что есть некая небесная инстанция после смерти. И требуется прямо-таки эквилибристская сноровка, чтобы оставаться порядочным человеком и, с другой стороны, не стать узником рая. Над этой проблемой ломал голову еще божественный Будда.

— И ты, как видно, тоже.

— Еще бы. Ведь просто жить — человеку мало. Не так ли?.. Ты представить себе не можешь, каким бременем я себя навьючил. Я имею в виду не светскую канитель — тут меня выручает домоправительница, — а духовную работу с целью… создания… нового государства и новой религии. Именно так.

— Помилуй Бог! Тебя же в тюрьму упекут.

— Не бойся. Я не мятежник.

— И много вас, отцов-основателей, в вашей общине? — спросил Фортунат, расплываясь в улыбке, так как принял слова друга за шутку.

Пфайль осадил его довольно суровым взглядом.

— Мне кажется, ты, по обыкновению, не понимаешь главного. Неужели ты не чувствуешь, что в воздухе носится нечто такое, чего, может быть, не было от века. Предрекать конец света — дело неблагодарное. Это делали так часто, что подобные пророчества мало кого убеждают. Тем не менее, я думаю, на сей раз можно верить тому, кто чувствует и возвещает приближение подобного события. Это не обязательно уничтожение земли. Крах старого миросозерцания — тоже конец света.

— И ты полагаешь, всеобщий переворот в умах можно совершить в считанные дни? — Хаубериссер покачал головой. — Уж скорее я поверю в грядущие природные катаклизмы. Человечество нельзя изменить одним махом.

— Разве я утверждаю, что мы избавлены от внешних катастроф?! — воскликнул Пфайль. — Напротив, я каждым нервом чувствую их приближение. Что же касается внезапных внутренних потрясений, изменяющих все человечество, то тут за тобой лишь кажущаяся правота. Какой отрезок истории ты способен охватить взглядом, чтобы делать столь решительные обобщения? Какую-то несчастную тысячу лет!.. Но разве даже за этот короткий срок не случались духовные эпидемии, которые заставляют поломать голову? Были же крестовые походы детей, хотя вряд ли это означает, что могут воспоследовать крестовые походы приказчиков. Но кое-что все же возможно — и с тем большей вероятностью, чем дольше приходится ждать… До сих пор люди сносили друг другу головы ради наших сомнительных фантомов, которые осторожно именовали не призраками, а идеалами. И вот наконец, я надеюсь, пробил час войны против этих измышлений, и я со всей охотой буду участвовать в ней. Годами проходил я солдатскую выучку, в духовном, разумеется, смысле, и давно понял, хотя с полной ясностью только сейчас, — близится великая битва с проклятыми призраками. Уверяю тебя, если не возьмешь быка за рога, если не подрубишь под корень эти ложные идеалы, с ними уже не покончить. Уму непостижимо, как нагло и основательно околпачен человек в процессе так называемого наследования идей… Так вот, эту самую систематическую прополку собственной духовной нивы я и называю основанием нового… государства. Из пиетета к существующим системам и чувства такта по отношению к ближним, которым я, упаси Бог, не хочу навязывать свои взгляды на честность с самим собой и бессознательную лживость, я заведомо ограничиваю себя в расширении моего государства, которое называю стерильным, поскольку оно тщательно очищено от духовных бактерий ложного идеализма. В этом государстве лишь один подданный — это я сам. И я же единственный миссионер своего вероучения. Перебежчики мне не нужны.

— Стало быть, организатором ты не подвизаешься, — с облегчением заметил Хаубериссер.

— Организатором мнит себя сейчас всякий, а отсюда следует, что это совершенно ложный путь. Двигаться надо в направлении, противоположном потоку толпы.

Пфайль встал и принялся расхаживать по комнате.

— Даже Иисус, — продолжал барон, — не занимался организаторской деятельностью. Он подал пример. А у госпожи Рюкстина и ее товарок хватает наглости воображать себя организаторами. Организовывать дозволено лишь природе и мировому духу… Мое государство утверждено навеки, оно не нуждается в организации. Будь иначе, оно лишилось бы цели.

— Но ведь когда-нибудь твое государство, если у него есть цель, должно будет объединить многих. Где же ты возьмешь подданных, дорогой Пфайль?

— Пойми же, если кого-то одного осеняет идея, это лишь означает, что одновременно этой же идеей захвачены многие. Кто этого не понимает, тот вообще не знает, как живет мысль. Идеи заразительны, даже если не произносятся вслух, а может, именно поэтому они так летучи. Я твердо убежден, пока мы с тобой разговариваем, мое государство пополнило множество граждан, и в конце концов оно станет глобальным… Сейчас гигиена хоть куда… дезинфицируют даже дверные ручки, чтобы не подхватить какую-нибудь болезнь. Но уверяю тебя, есть зараза и пострашнее, к при-меру, расовая и национальная вражда, разносимая пламенными трибунами и кликушами. Тут нужны более сильные дезинфицирующие средства, чем для обработки дверных ручек.

— Значит, ты намереваешься искоренить национализм?

— Не мое это дело — выпалывать в чужих огородах то, что не умирает само собой. В своем собственном я волен делать все, что вздумается. Многие считают национализм неизбежным явлением, пусть так, но пришло время такого «государства», граждане которого объединены не территорией в определенных границах и не общим языком, а образом мыслей и могут жить, как им хочется… В известном смысле правы те, кто смеется над чудаком, заявляющим о своих планах переделать человечество. Только им невдомек, что вполне довольно того, что хоть один человек коренным образом пересоздал себя. И если это удается, его усилия не пропадут даром, независимо от того, узнает о них общество или нет. Представь себе, что кто-то проделал дырочку в картине существующего бытия — она уже не зарастет, и не имеет значения, заметят ли ее сегодня или через миллионы лет. Однажды возникшее исчезает лишь иллюзорно. Поэтому разорвать сеть, в которой запуталось человечество, но не публичными проповедями, а усилием рук, разрывающих оковы, — вот чего я хочу.

— Видишь ли ты какую-нибудь причинную связь между стихийными катастрофами, которых, по-твоему, следует ожидать, и предполагаемой переменой в умах? — спросил Хаубериссер.

— На первый взгляд, естественно, можно подумать, что стихийное бедствие, скажем землетрясение, побуждает человека, замкнуться в своей скорлупе. Но только — на первый взгляд. В действительности с причиной и следствием, как мне представляется, дело обстоит совершенно иначе. Причин мы не выясним никогда, единственное, что действительно доступно нашим ощущениям, — это следствия. То, что мы принимаем за причины, — всего лишь предвещающий знак. Если я выпущу из рук вот этот карандаш, он упадет на пол. Счесть причиной падения ослабление мышц моих пальцев может только совсем юный гимназист. Я же вижу в этом верный знак, предвещающий падение. Всякое событие, за которым следует другое, является его предзнаменованием. А причина — нечто совсем иное. Мы воображаем себе, что в нашей власти находить исток следствия, и это одно из самых страшных заблуждений, постоянно искажающих нашу картину мира. На самом деле одна и та же таинственная причина вызвала падение карандаша и заставила меня за секунду до этого разжать пальцы. Внезапные сдвиги в сознании и землетрясения, возможно, имеют единую причину, но то, что первое является причиной второго, совершенно исключено, что бы там ни предсказывал «здравый» смысл. Первое — в той же мере следствие, как и второе. Следствие никогда не влечет за собой другое следствие, оно может лишь, как было сказано, быть предзнаменованием в череде событий и больше ничем. Мир, в котором мы живем, — это мир следствий. А царство причин — за семью печатями, и, чтобы проникнуть туда, надо постичь науку волхвования.

— А разве овладеть своими мыслями, то есть добраться до их самых сокровенных корней, не волшебство?

Пфайль резко остановился.

— Конечно! А как же иначе? Именно поэтому я и ставлю мышление на ступень выше жизни. Оно ведет нас к далекой вершине, поднявшись на которую, мы станем не только всевидящими, но и всемогущими, сможем осуществить любое свое желание… До сих пор мы знали лишь чудеса технических изобретений, но, я уверен, близок час, когда люди, хотя бы немногие, одним лишь усилием воли будут творить не менее чудесные вещи. Столь восхищавшие нас способности хитроумнейших машин — не более чем обирание ягод вдоль дороги, ведущей к вершине… Истинной ценностью обладает не изобретение, а талант изобретателя, не картина, а дар живописца. Холст может сгнить, а творческий дар нетленен, даже после смерти художника. Он пребудет как ниспосланная свыше сила, которая может столетиями таиться, дремать до той поры, пока не родится равновеликий ей гений, и тогда она просыпается в нем и становится явной. И меня даже радует, что почтеннейшее купечество может выторговывать у мастера лишь жалкие крохи его творческого достояния.

— Ты так разошелся, что и рта не даешь раскрыть. Дай слово-то молвить.

— Даю! Что же ты молчал?

— Но сначала ответь на вопрос: у тебя есть основание полагать… или какое предзнаменование склоняет тебя к мысли, что мы живем в преддверии… скажем так… перелома?

— Гм… ну… тут, скорее всего, дело в интуиции. Я сам, можно сказать, бреду в темноте и продвигаюсь ощупью. У меня лишь одна путеводная нить, и та не толще паутинки. Мне кажется, я углядел пограничные вехи нашего внутреннего развития, они и указывают на срок нашего вступления в новые пределы… Случайная встреча с некой юфрау ван Дрейсен — сегодня ты с ней познакомишься — и то, что она рассказала о своем отце, укрепило меня в моих ожиданиях. Из этого я заключаю — может быть, и безосновательно, — что такая «веха», замаячившая в человеческом сознании, открывается всем, кто созрел для этого. Могу даже уточнить — только, ради Бога, не смейся — открывается как видение некоего зеленого лика.

Хаубериссер схватил друга за руку, едва подавив вопль изумления.

— Да что с тобой? — почти в испуге воскликнул Пфайль.

И Хаубериссер торопливо поведал ему о своих недавних приключениях. Они так увлеклись разговором, что не сразу заметили слугу, который явился доложить о прибытии юфрау Евы ван Дрейсен и господина доктора Исмаэля Сефарди, протянув барону поднос с двумя визитками и вечерний выпуск «Амстердамской газеты».

Вскоре зеленый лик стал предметом общей оживленной беседы.

Хаубериссер предоставил Пфайлю рассказать гостям о странных событиях, связанных с «салоном», Ева ван Дрейсен тоже предпочла, чтобы о визите к Сваммердаму здесь услышали не от нее, а от доктора Сефарди, и ограничилась лишь несколькими репликами.

Ни Хаубериссер, ни Ева не чувствовали себя смущенными, и однако настроение обоих не располагало к словоохотливости. И хотя они, соблюдая приличия, время от времени встречались взглядами, оба безошибочно чувствовали, что всякая дежурная фраза светского диалога прозвучала бы нестерпимо фальшиво.

Хаубериссера почти пугало отсутствие всяких признаков женского кокетства, ибо он видел, каких мучительных усилий стоит Еве избегать всего, что могло бы послужить хотя бы намеком на желание понравиться или более глубокий интерес к его персоне, и в то же время он со стыдом, будто допустив дикую бестактность, ощущал свое неумение скрыть от нее, насколько ему очевидно, что ее видимое спокойствие шито белыми нитками. Она без труда читала его мысли, он догадывался об этом по ее нарочито скучающему виду, когда она как бы невзначай поглаживала лепестки роз в букете, по особой манере держать сигарету, по тысяче других едва уловимых примет. Но он не знал, чем может помочь ей.

Кто знает, решись он на какую-нибудь банальную любезность и напускное безразличие Евы сменилось бы естественной непринужденностью, но та же самая реплика могла бы либо глубоко уязвить ее, либо жестоко посрамить его самого в том, что касается душевной деликатности, а этого ему, конечно, вовсе не хотелось.

Как только она вошла в комнату, он на миг буквально поглупел от ее красоты, что она приняла за немое восхищение, которое было ей не в диковинку. Но потом, когда она стала догадываться, что он потрясен не только ею, но и прерванным разговором с бароном Пфайлем, в ней взыграло желание поразить его неотразимой, бронебойной женственностью.

Какое-то чувство подсказывало Хаубериссеру, что свою красоту, которой гордилась бы всякая женщина, Ева, будучи девушкой, в силу тонкой душевной организации, воспринимала в данный момент как бремя.

Он с великой охотой признался бы ей в своем восхищении, но побоялся впасть — от растерянности — в неверный тон.

Слишком многих красивых женщин ему довелось любить, чтобы терять голову при первом же натиске даже таких чар, которые исходили от Евы, и однако он, сам того не замечая, был уже приворожен ею.

Сначала он подумал, что она обручена с Сефарди, но, когда увидел, что это мало похоже на правду, его наполнила тихая радость.

Он тут же попытался образумиться. В нем заворочался страх вновь потерять свободу и угодить в уже знакомый водоворот смятений и переживаний, он слышал сигналы тревоги, но вскоре их заглушило такое явственное и сильное предощущение его нерасторжимости с Евой, что всякое сравнение с тем, что он раньше называл любовью, отпадало само собой.

Молчаливый диалог словно связал их каким-то невидимым, но столь упругим и сильным лучом, что проницательный Пфайль не мог этого не заметить… И еще его удручала глубокая, с трудом подавляемая боль, которая хмурой тенью проступала на лице Сефарди и слышалась в каждом слове судорожно-торопливой речи обычно такого неразговорчивого ученого.

Пфайль догадывался, что этот одинокий человек хоронит свою затаенную, а потому тем более страстную надежду.

— Как вы думаете, господин доктор, — обратился к нему Пфайль, когда Сефарди закончил свой рассказ, — куда может вести тот путь, по которому, как мне кажется, идут Сваммердам и сапожник Клинкербогк? Не заведет ли он в безбрежное море видений и…

— …и связанных с этим несбыточных упований. — Сефарди пожал плечами и грустно добавил: — Это старая песня пилигримов, наугад бредущих по пустыне в поисках Земли обетованной, их морочит и манит фата-моргана, а на самом деле завлекает мучительная смерть от жажды. И все кончается все тем же криком: «Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»{196}

— Быть может, вы и правы, доктор, в отношении тех, кто смотрит в рот пророчествующему сапожнику, — решительно вмешалась в разговор Ева ван Дрейсен, — но Сваммердам — совсем другое дело. Вспомните, что нам рассказывал о нем барон. Старик нашел-таки своего зеленого жука, ему суждено обрести и гораздо большее.

Сефарди печально усмехнулся.

— От души желаю ему этого, но его путь, если не оборвется раньше, в лучшем случае закончится неминуемым: «Отче! В руки Твои предаю дух Мой!»{197}… Поверьте, юфрау Ева, о потусторонних вещах я размышлял гораздо больше, чем вы, возможно, предполагаете. И всю жизнь, как проклятый, бился над вопросом: есть ли он на самом деле, спасительный выход из земного узилища?.. Увы, чего нет, того нет! Цель человеческой жизни — в ожидании смерти.

— В таком случае самыми мудрыми окажутся те, — подал голос Хаубериссер, — кто живет только ради наслаждений?

— Да, если в состоянии. Но это могут позволить себе далеко не все.

— Что же остается всем прочим?

— Жить по любви и заповедям, как предписано Библией.

— И это говорите вы? — удивленно воскликнул Пфайль. — Человек, который проштудировал все философские системы от Лао-Цзы до Ницше? А кто придумал эти «заповеди»? Мифический пророк! Мнимый чудотворец! Вы уверены, что он не был просто безумным фанатиком? Не кажется ли вам, что через пяток тысяч лет сапожник Клинкербогк, если его имя не канет в Лету, может воссиять в ореоле легендарного учителя?

— Разумеется, если его имя не канет в Лету, — просто ответил Сефарди.

— Стало быть, вы не сомневаетесь в существовании Бога, владычествующего над людьми и повелевающего их судьбами? Вы можете обосновать это каким-то логическим построением?

— Нет, не могу. Да и не хочу. Я еврей. Не забывайте об этом. Еврей не только по вере, но и по крови, по племенным корням. И как таковой всегда возвращаюсь к древнему Богу моих предков. Голос крови сильнее всякой логики. И хотя рассудок убеждает меня, что я введен в заблуждение верой, моя вера говорит мне, что я введен в заблуждение рассудком.

— А что вы стали бы делать, если бы вам, как к сапожнику Клинкербогку, явилось некое существо и потребовало совершить определенные действия? — полюбопытствовала Ева.

— Я бы поставил под сомнение его миссию. Постарался бы не следовать его советам. Если бы удалось.

— А если бы не удалось?

— Тогда еще проще: пришлось бы повиноваться ему.

— Я бы никогда не пошел на это, — буркнул Пфайль.

— А с вашим складом ума нельзя и рассчитывать на то, что вам явится некое потустороннее существо, вроде клинкербогковского «ангела». Однако его немым указаниям следовать все же придется. Хотя вы и будете в полной уверенности, что действуете по собственной воле.

— Вы же, наоборот, — парировал Пфайль, — постараетесь внушить себе, что сам Бог вещает вам устами фантома с зеленым ликом, тогда как все это ваши собственные мысли.

— А какая, в сущности, разница? Что такое весть? Это — мысль, озвученная в слове. А что такое мысль? Без-звучное слово, то бишь не что иное, как весть. Вы убеждены в том, что мысль, посетившая вас, родилась в вашем мозгу? Почему бы не допустить, что это — весть, принесенная вам? Принято думать, что человек — творец своих мыслей, а я считаю, по крайней мере, не менее вероятным, что он — своего рода приемник, с большей или меньшей чувствительностью улавливающий мысли, предположим, матери-земли. В пользу моей теории говорят многочисленные факты одновременного появления одной и той же идеи в головах разных людей. Вы, конечно, будете утверждать, если нечто подобное преподнесет вам собственный опыт, что такая идея изначально принадлежит вам и просто подхвачена другими. На это могу возразить: вы лишь оказались первым, кто уловил витающую в воздухе мысль, принял эту радиограмму самыми чувствительными клетками своего мозга. Другие тоже прочитали ее, только позднее… И чем увереннее человек в собственных силах и возможностях, тем быстрее он склоняется к убеждению, что является творцом своих мыслей. И напротив, чем больше он сомневается в своем всесилии, тем легче ему поверить, что осенившая его мысль внушена кем-то. Оба, по сути, правы. Только прошу вас избавить меня от сакраментального вопроса: «Как именно?» Я бы не хотел увязнуть в разъяснении столь сложной материи, как единосущное «я» всех и каждого… Что же касается явления зеленого лика сапожнику Клинкербогку, передавшего ему весть или мысль — а это, как я уже сказал, одно и то же, — сошлюсь на известный науке факт: существуют две категории людей, одни мыслят посредством слов, другие — образами. Предположим, Клинкербогк всю жизнь мыслил вербально, и вдруг его осеняет и захватывает совершенно новая мысль, для которой в нашем языке нет нужных слов. Есть ли у нее иной способ дойти до сознания, нежели как посредством видения говорящего образа, добивающегося контакта с ним, как это было с Клинкербогком, с господином Хаубериссером, а в вашем случае, боюсь, нашло себе выражение в человеке или портрете с зеленым лицом?

— Позвольте на минутку прервать вас, — сказал Хаубериссер. — Отец юфрау ван Дрейсен, как она упомянула, рассказывая о своем посещении Клинкербогка, называл человека с бронзовеющим ликом не иначе как «прачеловеком», нечто в этом роде вертелось и у меня на языке, когда я был в «салоне». Пфайлю тоже подумалось, что он видел портрет Вечного Жида, то есть опять-таки древнейшего представителя рода человеческого. Как бы вы, господин Сефарди, объяснили это в высшей степени знаменательное совпадение мыслей? Может быть, как новую для всех нас «идею», которую мы можем постичь не в словесной конструкции, а в образе, открывшемся нашему внутреннему зрению? Что до меня, то я склонен думать, как бы это ни звучало, что в жизнь каждого из нас вошло одно и то же призрачное создание.

— Мне тоже так кажется, — тихо поддержала его Ева.

Сефарди на мгновение задумался.

— Совпадение, о котором идет речь, на мой взгляд, доказывает, что вас, всех троих, потревожила и пытается вразумить одна и та же «новая» мысль, и она не оставит своих попыток достучаться до вас. А личина прачеловека имеет, видимо, символический смысл: с нами стремится заговорить и тем самым обрести новую жизнь забытое достояние древнейших времен — мудрость, знание, исключительные психические способности людей далекого прошлого, что в нашем мире проявляется в картинах видений, доступных лишь немногим избранным… Не поймите меня превратно, я не хочу сказать, что фантом не может быть неким существом, живущим своей жизнью. Напротив, я даже готов утверждать, что всякая мысль и есть такое существо… Не случайно отец юфрау Евы высказал такое суждение: «Он… предтеча… единственный человек, не ставший призраком».

— Может быть, мой отец считал предтечей того, кто достиг бессмертия? Вы не согласны?

Сефарди покачал головой.

— Если кому-то удается достичь бессмертия, он пресуществляется в непреходящую мысль. А каким образом она входит в наше сознание — как слово или как образ, — не имеет значения. Если живущие на земле люди не способны понять или «сконструировать» ее, она из-за этого еще не умирает, а просто обходит их стороной… Возвращаясь к нашему с бароном диспуту о Боге, я хотел бы повторить: будучи евреем, я не могу отступиться от Бога своих предков. Иудейская вера — в основе своей религия добровольно избранной и намеренной слабости, упование на Бога и на пришествие Мессии. Я знаю, есть и путь силы. Барон Пфайль намекнул на это. Но цель-то одна. В обоих случаях она будет по-настоящему познана лишь в конце пути. Ни тот ни другой путь нельзя признать ложным. Путь будет гибельным только тогда, когда человек слабый или, подобно мне, изнывающий от томления, выберет стезю силы, а сильный — тропу слабости. Во времена Моисея, когда правила жизни определялись лишь десятью заповедями, было сравнительно легко жить совершенным праведником, коего называют Цадик Томим. Нынче же это невозможно, о чем знает всякий благочестивый иудей, который старается неукоснительно следовать бесчисленным ритуальным предписаниям. Теперь только с Божьей помощью можем мы, евреи, осилить наш путь. Надо быть глупцом, чтобы сетовать на это, ибо путь слабости стал ровнее и легче, а потому яснее видна и стезя силы: ведь всякий, кто познал себя, уже не будет блуждать в чуждых пределах… Сильным религия более не нужна, они шагают легко, не опираясь на посох. Те, кто насыщается только едой и питьем, также не нуждаются в религии. Она еще не востребована ими. Не нужен им и посох, ибо они не идут, а топчутся на месте.

— Вам не приходилось слышать, господин доктор, о путях овладения мыслью? — спросил Хаубериссер. — Я имею в виду не тривиальный самоконтроль, а, попросту говоря, обуздание чувственных порывов и тому подобное. Мой вопрос подсказан найденным мною своеобразным дневником, о котором я давеча рассказывал Пфайлю.

Сефарди вздрогнул. Казалось, он ждал и боялся упоминания о дневнике. Доктор бросил быстрый взгляд на Еву.

На его лице вновь проступило выражение какой-то глубинной боли, которое Пфайль замечал уже не раз.

Он тут же взял себя в руки, но нельзя было не почувствовать, каких сил стоило ему возобновить прерванный монолог.

— Обретение власти над мыслью — древний языческий путь к сверхчеловеческому могуществу, но вовсе не к тому сверхчеловеку, о котором писал немецкий философ Ницше… Я мало что знаю об этих вещах. Мне страшно думать о них. В последние десятилетия восточные ветры занесли в Европу кое-какие идеи о «мостах жизни», так называют эту весьма опасную дорожку сами проповедники. Но, к счастью, сюда дошли столь скудные сведения, что человек, не посвященный в основы сего учения, не сможет разобраться, что к чему. Но и этой малости оказалось достаточно, чтобы тысячи легковерных, особенно англичан и американцев, просто ополоумели в стремлении познать тайны магии… Да, иного слова тут не подберешь. Появились горы сомнительной литературы и где-то откопанных темных заклинаний, оживились аферисты всех мастей, напустившие на себя вид посвященных. Но кто слышит звон, пока, слава Богу, не знает, где он… Толпы новообращенных паломников устремились в Индию и в Тибет, не ведая, что там давно истлели угольки тайны. Об этом и слышать не хотят… Может, им и удастся найти на Востоке какой-то отзвук, некое сходство в названиях, но это же совсем не то, и в конце концов они лишь снова вернутся на путь слабости, который я уже упоминал, или заморочат себе голову, как случилось с Клинкербогком… Есть несколько подлинных древних рукописей, внушающих впечатление правдивости, но ключа к ним не прилагается, а их авторы позаботились о непроницаемой стене для защиты мистерии от профанов… У евреев тоже был когда-то «мост жизни». Отрывочные сведения, которыми я располагаю, восходят к XI веку. Один из моих предков, некий Соломон Габироль Сефарди, чье жизнеописание выпало из нашей родовой хроники, высказался на эту тему в туманных заметках на полях своей книги «Мегор Хайим{198}», что имело для него роковые последствия — смерть от руки какого-то араба. Говорят, на Ближнем Востоке есть маленькая община, члены которой носят голубые одежды и как ни странно ведут свое происхождение от выходцев из Европы — учеников старопрежних розенкрейцеров{199}, но они свято хранят свою тайну. Каждый из них — «парада», то есть «доплывший до другого берега»…

Сефарди прервался, словно переводя дыхание перед пассажем, который требовал невероятного напряжения сил.

Он стиснул кулаки и молча смотрел в пол.

Наконец он решился и, устремив свой взгляд сначала на Еву, а затем на Хаубериссера, глухо произнес:

— Если кому-то удастся перейти «мост жизни», это будет спасением всего мира. Быть может, это даже больше, чем явление Мессии… Но есть одно необходимое условие: человеку не достичь этой цели в одиночку, ему нужна… спутница… Одолеть путь можно лишь соединенными силами мужчины и женщины. В этом — тайный смысл брака, утраченный человечеством за тысячи лет.

Ему стало трудно говорить, он встал и подошел к окну, чтобы никто не видел его лица, и, только постояв там какое-то время, мог с внешним спокойствием завершить свою мысль:

— Если моя ничтожная осведомленность в этой области может хоть как-нибудь послужить вам обоим, располагайте мной…

Эти слова были для Евы разорвавшей тьму молнией… Она вдруг поняла, что творилось в его душе… На глаза навернулись слезы. Так значит, Сефарди с обостренной проницательностью человека, прожившего всю жизнь затворником, провидел те линии судьбы, которые свяжут ее с Хаубериссером. Но что подвигло его подстегнуть только зарождавшееся взаимное чувство, хотя оно и казалось им обоим уже неодолимым? Почему он почти бесцеремонно подтолкнул их к решению?

Если бы Сефарди хоть раз в жизни дал повод усомниться в благородстве своей натуры, она сочла бы его поступок изощренным приемом ревнивого воздыхателя, который хорошо рассчитанным ударом пытается разорвать нежные волокна не ему назначенных уз. А может быть, это — героический шаг безнадежно влюбленного человека, который, не чувствуя себя достаточно сильным, чтобы вынести медленную пытку постепенного отчуждения, предпочел убийственную ясность дальнейшей бесплодной борьбе?

И еще ее тревожила смутная догадка о какой-то иной причине его скоропалительного решения, которая, видимо, была как-то связана с тем, что он знал о «мосте жизни». Не случайно же, говоря про это, Сефарди ограничился несколькими, будто отмеренными, фразами…

Ева вспомнила слова Сваммердама о пущенной в галоп судьбе. Они до сих пор звучали у нее в ушах.

Минувшей ночью, когда она, склонясь над перилами, смотрела на черную воду канала, у нее хватило духа последовать совету старика и вступить в разговор с Богом.

Может быть, то, что открылось ей сегодня, явилось следствием этого решения? У нее холодок пробежал по коже. Неужели так оно и есть? Темный силуэт церкви св. Николая, накренившийся дом со свисающей цепью и человек в лодке, испуганно прятавший свое лицо, — все это мелькнуло в ее сознании, как воспоминание о кошмарном сне.

Хаубериссер молча стоял у стола, нервозно листая страницы какой-то книги.

Ева почувствовала: она должна заговорить первой, чтобы нарушить тягостную тишину.

Она подошла к Фортунату, посмотрела ему в глаза и спокойно сказала:

— Слова доктора Сефарди сказаны не для того, чтобы мы дичились друг друга, господин Хаубериссер, они продиктованы самыми дружескими побуждениями. Нам обоим неведомо, какие виды имеет на нас судьба. Сегодня мы еще вольные птицы (по крайней мере, так чувствую себя я), но, если жизнь распорядится сойтись нашим путям, мы не сможем да и не захотим противиться ей… Я не нахожу ничего натужного и постыдного в том, чтобы принять эту мысль… Завтра рано поутру я возвращаюсь в Антверпен. Я могла бы отложить отъезд, но сейчас нам лучше расстаться на какое-то время. Мне не хотелось бы мучиться сомнениями и сожалеть о том, что вы или я по воле минутного впечатления связали себя узами, которые потом нельзя будет разорвать без боли… Насколько я знаю со слов барона Пфайля, вы так же одиноки, как и я. Позвольте мне увезти с собой чувство уверенности в том, что теперь я не одна и у меня есть тот, кого я могу назвать другом, с которым мы едины в надежде обрести путь, лежащий за пределами обыденного существования… Ну а мы с вами, доктор, — она с улыбкой посмотрела на Сефарди, — надеюсь, останемся старыми верными друзьями. А как же иначе…

Хаубериссер поцеловал протянутую ему руку.

— Не смею даже просить вас, Ева, — не сердитесь, что называю вас по имени, — чтобы вы не уезжали дальше Амстердама. Моя первая жертва — потерять вас в тот же день, когда я с вами…

— Если вы хотите обрадовать меня первым доказательством вашей дружбы, — прервала его на полуслове Ева, — не говорите больше обо мне. Я знаю: то, что вы хотите сказать, не дань учтивости или заученному этикету, но, прошу вас, не надо. Пусть время рассудит, можем ли мы быть в наших отношениях больше, чем друзьями.

Барон Пфайль, желая незаметно, чтобы не помешать трогательному прощанию, покинуть комнату, поднялся при первых словах Хаубериссера. Но тут он увидел, что Сефарди не может последовать за ним, так как иначе ему пришлось бы пройти почти впритирку к увлеченной разговором паре. Пфайль направился к столику у стены и взял свежую газету.

Едва он прочитал первые попавшиеся на глаза строки, как у него вырвался возглас изумления и ужаса.

ВИНОВНИК ЗЛОДЕЯНИЯ ЗАДЕРЖАН

Вдогонку сообщению, напечатанному в нашем утреннем выпуске, можем добавить следующее.

Перед самым рассветом некто Сваммердам, самодеятельный ученый, проживающий на Зейдейк, поднялся к им самим же по невыясненным причинам запертой двери чердачной комнаты Клинкербогка и с удивлением обнаружил, что дверь приоткрыта, а на полу — обагренный кровью труп девочки Катье. Сам сапожник Ансельм Клинкербогк исчез бесследно, равно как и немалая сумма денег, которая, по словам Сваммердама, еще вечером была на месте.

Подозрение полиции первоначально пало на приказчика, который служит в том же доме. Некая свидетельница утверждает, что молодой человек в потемках возился с ключом у двери в мансарду. Он был немедленно взят под стражу, но вскоре отпущен, так как тем временем явился с повинной истинный преступник. Есть основания предполагать, что сначала был убит сапожник, а затем та же участь постигла его малолетнюю внучку, по всем версиям, разбуженную шумом. Труп старика, скорее всего, был выброшен через окно в воду канала. Откачка воды покуда не принесла никаких результатов, так как грунт в этом месте представляет собой трясину многометровой глубины.

Не исключается, что убийца действовал в сумеречном состоянии, во всяком случае показания, которые он дал комиссару полиции, чрезвычайно сбивчивы и невразумительны. В похищении денег он признался. Стало быть, налицо убийство с целью ограбления. Деньги (называется сумма в несколько тысяч гульденов) будто бы перепали сапожнику от щедрот одного известного на весь город мота… Печальная мораль предупреждает нас о том, какие ужасные последствия часто имеют подобные благотворительные причуды…

Пфайль бросил газету на стол и понурил голову.

— Кто же убийца? — допытывалась Ева. — Не иначе, как этот ужасный негр?

— Убийца? — Пфайль перевернул страницу. — Вот, извольте:

«В совершенном злодеянии признался старый еврей, выходец из России по имени Айдоттер, торгующий спиртными напитками в том же доме. Не пора ли решительно покончить с разгулом, который на Зейдейк…» ну и так далее.

— Симон Крестоносец? — Ева ушам своим не верила. — Никто не убедит меня в том, что он мог замыслить такое гнусное преступление.

— Даже в сумеречном состоянии, — согласился доктор Сефарди.

— Так вы думаете, это был приказчик Иезекииль?

— Это столь же маловероятно. В худшем случае он пытался отмычкой открыть дверь в каморку, чтобы взять деньги. Но ему помешали… Убийцей был негр. Тут двух мнений быть не может.

— Но помилуйте, как объяснить, что вину взял на себя Лазарь Айдоттер?

Доктор Сефарди пожал плечами.

— Не исключено, что, увидев полицию, он с перепугу подумал, будто сапожника убил Сваммердам, и ради его спасения решил принести себя в жертву… Такой вот истерический порыв. То, что он не в себе, я понял с первого взгляда. Помните, юфрау Ева, что говорил знаток бабочек про силу, таящуюся в имени. У Айдоттера было время самоотождествиться со своим духовным именем, и, возможно, он вбил себе в голову, что должен ради кого-то пожертвовать собой, принять на себя чей-то крест. Кроме того, я даже думаю, что сапожник Клинкербогк до того, как погиб сам, в безумном религиозном экстазе убил девочку. За многие годы он свыкся с именем Аврам, это всем известно. Но если бы он затвердил, что его зовут Авраамом{200}, едва ли произошло бы то, что мыслилось им как заклание Исаака.

— Никак не могу взять в толк, — сказал Хаубериссер. — Неужели слово, сколь бы ни перекатывал его человек в своем сознании, может определять или изменять его судьбу?

— Почему бы и нет? Нити, управляющие поступками, очень тонки. То, что сказано в Первой книге Моисея о том, как Господь нарек Аврама Авраамом, а Сару — Саррой, имеет связь с каббалой или с древнейшими мистериями. У меня есть некоторые основания сомневаться в правильности исповедуемого Клинкербогком и его общиной принципа произнесения тайного имени… Как вы, вероятно, знаете, каждой букве еврейского алфавита соответствует определенное число. Скажем, С — это 21, М — 13, Н — 14. Следовательно, мы можем выразить имя в числах, а исходя из их соотношения, мысленно построить геометрические тела — куб, пирамиду и так далее. Эти геометрические формы могут стать своего рода арматурой для образного наполнения нашего доселе аморфного, размытого внутреннего мира, если мы правильно сориентируем воображение и приложим необходимые мыслительные усилия. Тем самым мы сделаем «душу» — другого слова не подберу — некой пластической структурой, и она будет причастна сфере соответствующих вечных законов. Между прочим, египтяне представляли себе совершенную душу в виде шара.

— Что же, по-вашему, мог напутать сапожник в обращении с именем, если он действительно убил свою внучку? Так ли уж велика разница между Аврамом и Авраамом?

— Клинкербогк сам назвал себя Аврамом. Это имя всплыло из глубин его подсознания. Отсюда и роковые последствия! Это не было внушением свыше — «нешама», как мы, евреи, называем метафизическое дыхание Бога. В случае с Клинкербогком это проявилось как отсутствие одного слога — произносимого с придыханием «а». В Библии ангел Господень отводит руку Авраама, занесенную над жертвенником с Исааком. Аврам же был бы обречен стать убийцей, как это случилось с Клинкербогком. Он сам накликал свою смерть своим неутолимым желанием вечной жизни… Напомню еще раз, что слабый не должен идти путем силы. Клинкербогк свернул с тропы слабых, с назначенного ему пути ожидания.

— Но какова же участь бедного Айдоттера?! — воскликнула Ева. — Неужели мы останемся лишь бездеятельными свидетелями его осуждения?

— Так быстро приговоры не выносятся, — успокоил ее Сефарди. — Завтра утром я пойду к судебному психиатру Дебруверу, которого знаю с университетских времен, и поговорю с ним.

— А еще не забудьте проведать старого энтомолога и, если не трудно, напишите мне в Антверпен, как он и что с ним, — попросила Ева, протянув на прощание руку Пфайлю и Сефарди. — Ну а теперь до свидания, даст Бог, скорого.

Хаубериссер догадался, что она хочет, чтобы он проводил ее, и помог надеть ей принесенный слугой плащ.

Они шли по парку. Прохладный вечерний воздух влажным флером окутывал цветущие липы. В сумраке увитых листвой аркад белел мрамор греческих статуй, дремавших под говор фонтанных струй, которые играли серебряными искрами в лучах дуговых ламп, размещенных вдоль фасада.

— Можно ли мне хоть иногда навещать вас в Антверпене, Ева? — с трудом набравшись смелости, спросил Хаубериссер. — Вы предлагаете мне жить ожиданием до тех пор, пока нас не соединит время. Но разве могут письма заменить встречи? Ведь мы оба воспринимаем жизнь иначе, нежели люди из толпы. Зачем же возводить между нами стену?

— А вы уверены в том, что мы созданы друг для друга? — сказала Ева, глядя куда-то в сторону. — Когда двое живут одной жизнью, казалось бы, сбывается прекрасная мечта. Почему же тогда так часто, почти всегда она оборачивается неприязнью и горечью?.. Мне не раз приходила мысль о том, насколько неестественно состояние мужчины, приковавшего себя к женщине. Он напоминает мне птицу со сломанными крыльями… Вы уж позвольте мне договорить. Я знаю, что вы хотите сказать…

— Нет, Ева, — не дослушав, горячо возразил Хаубериссер. — Вы ошибаетесь. Я знаю, вы боитесь, что я заговорю о… Вы не хотите слышать о моих чувствах к вам, а поэтому не буду об этом… Слова Сефарди, из каких бы честных побуждений они ни были сказаны и как бы искренно я сам ни надеялся на подтверждение их правоты, все же — и я чувствую это с мучительной ясностью — встали непреодолимой преградой между нами. Если мы не напряжем все свои силы, чтобы сломать ее, она так и будет разделять нас. И однако в душе я даже рад, что все случилось так, а не иначе… О браке из рациональных соображений мы оба даже не помышляем, а вот чего нам следует опасаться, — вы извините, Ева, что я злоупотребляю местоимением «мы», — так это любви, сведенной к страсти. Доктор Сефарди был прав, когда говорил об утрате смысла супружества…

— Но ведь как раз это и мучит меня! Я чувствую свое полное бессилие и неумение противостоять прожорливому мерзкому чудовищу, каким мне видится жизнь. Все затерто, опоганено грязным жиром пошлости. Каждое слово, повторяемое изо дня в день, обесцвечено въевшейся пылью. Я кажусь себе ребенком, который идет в театр в надежде увидеть сказочный мир, а попадает в дешевый балаган, где кривляются фигляры с размалеванными физиономиями. Брак низведен до казенной организации из двух человек, которая душит живое чувство и заставляет мужчину и женщину служить идолу целесообразности. Это медленное, неотвратимое погружение в песок житейской пустыни… Уж лучше быть бабочками-однодневками. — Она остановилась и впилась глазами в мерцающую чашу фонтана, над которой, подобно фантастической вуали, трепетали золотистые облачка мотыльков. — Люди годами, как черви, ползут по своим пыльным тропам, готовясь к свадьбе как к священному празднику жизни, чтобы, отпраздновав свое за один день, начать подготовку к смерти.

Ева замолчала, ее била дрожь. По ее потемневшим глазам Фортунат видел, насколько глубоко она взволнована. Он взял ее ладонь и приник к ней губами.

Какое-то время они стояли, не шелохнувшись. Потом она обвила голову Фортуната руками и поцеловала его.

— Когда ты станешь моей? Жизнь так коротка, Ева.

Она не ответила. И, не проронив больше ни слова, они вышли к решетке ворот, у которых Еву ждал экипаж барона Пфайля, чтобы отвезти ее в город.

Хаубериссер хотел повторить свой вопрос в последний миг прощания, но Ева опередила его.

— Меня неодолимо тянет к тебе, — тихо сказала Ева, прижимаясь к нему, — это как тяга к смерти. Я буду твоей, ни на минуту не сомневаюсь в этом. Но то, что люди называют браком, не наш удел.

Едва ли до него дошел смысл этих слов, он был оглушен счастьем согревать ее в своих объятиях. Потом ему передалась ее дрожь, он почувствовал, как у него вздыбились волосы, и тут обоих овеяло каким-то ледяным дыханием, словно их осенил своими крыльями ангел смерти, и вот он подхватил их, чтобы, оторвав от земли, унести в елисейские поля вечного блаженства.

Когда оцепенение прошло, стало угасать и это странное блаженное ощущение последнего мига, овладевшее всем его существом. И теперь, глядя вслед карете, отнявшей у него Еву, Фортунат чувствовал лишь, как изнывает душа, как мучительно не хватает уверенности в том, что они встретятся вновь.

Глава восьмая

Ева собиралась поутру заглянуть в монастырь бегинок и как-то утешить свою скорбящую тетушку, госпожу Буриньон, а затем дневным экспрессом отправиться в Антверпен. Но ожидавшее ее в отеле письмо, написанное второпях и запечатлевшее помимо каракулей следы обильных слез, заставило ее переменить свое решение.

Трагедия на Зейдейк, видимо, совсем надломила старушку, она писала, что поклялась себе не выходить за порог монастыря, покуда не утихнет в душе жгучая боль и не вернутся силы, чтобы не отвращать взор, как она выразилась, от мирской суеты. Последняя фраза завершалась причитанием и недвусмысленным намеком: невыносимые мигрени не дают ей возможности принимать у себя каких-либо гостей. Тем самым развеивались первоначальные опасения относительно душевного здоровья пожилой дамы.

Ева распорядилась немедленно доставить багаж на вокзал. Портье посоветовал ей воспользоваться поездом, отправлявшимся в Бельгию около полуночи, поскольку в нем обычно не так много пассажиров.

Ева старалась не думать о теткином письме и поскорее забыть вызванное им тягостное чувство. Но это было непросто.

Так вот они какие, бури в стакане женского сердца! Она-то боялась, что «Габриэла» не переживет удара. И что же? Бедняжка отделалась головной болью!

«Нам, женщинам, не дано ощущения великого, — с горечью признавалась себе Ева. — Мы извели это чувство вместе с пряжей за уютным вязанием еще во времена наших бабушек. — Она, как испуганная девочка, обхватила голову руками. — Неужели и я когда-нибудь стану такой же? До чего жалок, позорно жалок удел быть женщиной…»

Облако нежности, которое обволакивало ее по дороге от Хилверсюма до самого дома, как будто наплыло вновь. Ей показалось, что комнату наполняет пьянящий аромат цветущих лип.

Ева порывисто поднялась, вышла на балкон и обвела взглядом усеянный звездами ночной небосклон.

Когда-то, в детские годы, ее порой грела и утешала мысль о том, что там, в заоблачной выси, царит на троне Создатель всего сущего, который милосердно взирает на такую крошку, как она. Теперь же ей мучительно стыдно было ощущать себя этакой птичкой-невеличкой.

В ней вызывали глубочайшую неприязнь потуги женщин быть на всех поприщах жизни вровень с мужчинами. Но и невозможность даровать тому, кого она любила, что-то, кроме своей красоты, унижала и печалила ее: красота ей самой дарована природой, и нечего носиться с ней как с писаной торбой.

Слова Сефарди о некой потаенной тропе для избранных, на которой женщина может значить для мужчины нечто большее, чем источник радостей земных, были проблеском надежды. Но где искать эту тропу?

Она робко пыталась порыться в собственных мыслях, силясь понять, что должна сделать для обретения именно такого пути, но вскоре почувствовала, что все ее усилия оборачиваются напрасным жалобным лепетом, взывающим к высшим силам о ниспослании света, тогда как озарения надо добиваться в упорной борьбе, как это умеют делать мужчины.

Нежная печаль, переходившая в самую глубокую боль, какая только может тревожить сердце молодой женщины, неотступно сопутствовала мысли о том, что она стоит перед любимым с пустыми руками, мечтая о том, чтобы подарить ему целый мир.

Ради него она с ликованием пошла бы на самую великую жертву. Тонкий женский инстинкт говорил ей, что высшее выражение преданности любимому — самопожертвование, но всякие жертвы несоизмеримы с ее огромной любовью, а потому — ничтожны, приземленны и наивны.

Повиноваться ему во всем, избавить его от всех забот и по глазам угадывать всякое его желание — куда как просто. Но разве это сделает его счастливым? Все это в человеческих силах, а то, чем она мечтала одарить его, еще даже не придумано людьми.

Раньше она скорее догадывалась, что человек может так страдать от бессилия своей внутренней силы, теперь это стало ей мучительно ясно. Что за наказание — быть безмерно богатой и щедрой в готовности дарить и последней нищей в своих возможностях сделать это? Ощущение непреодолимого разлада вселяло в нее ужас, какой, должно быть, до самой смерти сопровождал святых великомучеников, осмеянных и оплеванных толпой.

Она в отчаянии прижалась лбом к холодным перилам и, стиснув воспаленные губы, в немом крике взмолилась о том, чтобы пусть самый малый из тех, кто ради любви покинул сей мир, пришел бы на помощь и указал тропу к сокровенной короне жизни и чтобы эту корону она могла отдать в дар.

И тут будто чья-то рука коснулась ее головы. Ева подняла глаза и увидела, что небо вдруг преобразилось.

Оно было расколото трещиной, из которой сочился бледный, как сукровица, свет, и звезды сыпались в нее, словно гонимые сильным ветром рои мерцающих мотыльков-однодневок. И вдруг она стала глубока, и показалась просторная зала с длинным столом, за которым сидели седовласые старцы в величавых, ниспадающих складками одеждах. И взоры сидевших были устремлены на Еву, будто все ждали, когда она заговорит. И у старшего над ними было лицо такого чекана, словно он принадлежал к иной расе, чем все остальные. Меж бровей горел огненный знак, а у висков, подобно рогам Моисея, вырастали два ослепительных луча.

Ева догадалась, что должна дать какой-то обет, но не могла найти слов. Она порывалась молить старцев, чтобы они выслушали ее просьбу, но мольба не произносилась, она клокотала в горле и не могла выйти из уст. Края трещины начали медленно сходиться, и по небу вновь пролег Млечный Путь, а зала и трон становились все тусклее и прозрачнее, как и рубец, рассекавший небо.

Был виден лишь старец с пылающим знаком на челе.

В немом отчаянии Ева простерла к нему руки, умоляя подождать и выслушать, но он не смотрел на нее.

И тут она увидела всадника на белом коне, он взлетел с земли и помчался по небу, и этим всадником был Сваммердам.

Он спрыгнул с коня, подошел к старцу, что-то крикнул и в гневе схватил его за край одежды на груди. Затем повелительно указал рукой вниз, на Еву.

Она поняла, что это значит. Сердце громовым раскатом отозвалось на библейские слова: «Царство Небесное силою берется»{201}. И порыв к мольбе истаял, словно тень в полуденном солнце, и она, как учил Сваммердам о вечном праве самовластия над собой, с торжеством победительницы натянула удила судьбы и пустила ее вскачь к высшей цели, какой только может достичь женщина, — с беспощадной решимостью, не слушая ропота собственных уст в минуты слабости. Только вперед, обгоняя время! Мимо всех соблазнов житейских радостей и благ! Без устали! Без роздыха! Пусть это тысячи раз будет стоить ей жизни!

Теперь она обречена — ведь огненный знак на лбу старца был открыт ей, а когда она ощутила в себе силы повелевать судьбой, он вспыхнул с ослепительной яркостью, словно выжигая все ее мысли, но вопреки этому сердце ее ликовало: она будет жить, ибо видела весь лик. Ее самое сотрясала та неимоверная сила, что высвободилась в ней и опрокинула стены ее неволи. Она чувствовала, как земля заходила под ногами и как тускнеет сознание, но губы беспрестанно твердили все то же самозаклинание, и оно звучало вновь и вновь, даже когда от лика на небе не осталось и следа.

И лишь постепенно она стала сознавать место и время своего сиюминутного пребывания. Она сообразила, что собиралась на вокзал, вспомнила, как отправила чемоданы, и ее взгляд упал на письмо тетки, она взяла его со стола и разорвала в клочки. Все, что она делала, совершалось с той же естественной машинальностью, что и прежде, и все же она почувствовала в своих движениях нечто новое, будто ее руки, глаза и все тело были всего лишь инструментом и утратили нерасторжимую связь с ее «я». Было такое ощущение, что, находясь в привычном окружении, она живет еще и какой-то второй, нездешней и еще не вполне раскрывшейся жизнью где-то на другом конце вселенной. Наверное, это похоже на предшествующее пробуждению состояние новорожденного младенца.

Вещи в комнате, казалось, по существу уже мало чем отличаются от частей ее тела — и то и другое служило теперь чьей-то воле, и не более. О вечере в парке она вспоминала со щемящей нежностью, как о счастливых годах детства, но теперь это отступило в невероятную даль, казалось чем-то маленьким и хрупким в предощущении неизъяснимого блаженства, которое ждет ее в будущем. Сейчас она могла понять душевное состояние слепого, не знавшего в своей жизни ничего, кроме нескончаемой ночи, и вдруг озаренного светом надежды, в котором меркли все мыслимые радости: когда-нибудь, пусть не скоро, пусть после стольких мук, но неминуемо пробьет час прозрения.

Она пыталась уяснить для себя, только ли эта зияющая пропасть между пережитым несколько минут назад и картиной обыденной, земной жизни вдруг так умалила в ее глазах окружающий мир? И Ева поняла: все, что в данный момент доступно ее пяти чувствам, проплывает сквозь нее как сон, и, будь он радостным или страшным, смысла в нем не больше, чем в посредственной пьесе.

Проходя мимо зеркала, она увидела, что даже в лице ее появилось нечто до странности незнакомое, и ей понадобится некоторое время, чтобы узнать самое себя.

Во всех ее действиях не было ни малейшей суеты, наоборот, ею владел какой-то мертвящий покой. Она заглянула в будущее, как в толщу непроницаемой тьмы, и при этом чувствовала поразительную бестревожность, подобно человеку, который бросил якорь своей жизни и спокойно ожидает грядущего утра, даже не думая об угрозе ночного шторма.

Она понимала, что надо собираться в дорогу, но в то же время медлила: слишком внятно было предчувствие, что ей уже никогда не увидеть Антверпена.

Она взялась за перо, чтобы написать письмо любимому, но дальше первой фразы дело не пошло, все валилось из рук при неотвязной мысли о том, что любой шаг, предпринимаемый ею сейчас по собственной воле, напрасная затея и легче остановить пулю в воздухе, чем тягаться с подчинившей ее таинственной силой.

Голос, глухо бубнивший что-то за стеной, в соседнем номере, до сих пор почти не замечаемый ею, внезапно умолк, наступила полная тишина, и у Евы вдруг возникло ощущение глухоты ко всем звукам внешнего мира.

Но им на смену явились другие, доносившиеся как бы изнутри, ей казалось, она слышит властный шепот, постепенно приобретавший гортанную окраску какого-то неведомого дикарского языка. Разумеется, она не понимала ни слова, но по грозно-повелительному тону, заставившему ее вскочить и направиться к двери, она догадалась, что это — приказ, которому нельзя не повиноваться.

Спускаясь по лестнице, она вспомнила, что забыла в номере перчатки, но попытка вернуться была мгновенно остановлена той самой силой, которая казалась ей враждебной и зловещей, но при этом как бы исходившей из глубин ее собственного существа. И Ева, даже не силясь что-либо сообразить, устремилась вперед.

Шагала она быстро и в то же время не особенно поспешала, не зная, куда свернуть и направиться дальше, однако не сомневаясь в том, что любая дорога приведет к цели.

Она дрожала всем телом и догадывалась, что это — от смертельного страха, но сердце оставалось до странности спокойным; она была как бы непричастна к тревоге, овладевшей ее физическим естеством, словно нервы в ее теле были чужими.

Выйдя на широкую площадь, упиравшуюся в громадный темный куб биржи, она было подумала, что все идет своим чередом, что она на пути к вокзалу, а то, что пережила в последние минуты, — не более чем игра воображения, но тут ее вдруг шатнуло вправо, и она оказалась в коленчатой трубе узких улочек.

Немногочисленные прохожие останавливались, завидев ее, и она чувствовала, что они смотрят ей вслед.

С недоступной ей доселе проницательностью она угадала, что происходит в глубине души каждого из них. Она чувствовала, что иные встревожены, что их мысли полны горячего сочувствия ей, и тем не менее понимала, насколько сокрыто от них самих то, что совершается в их душах. И попытайся она узнать у них, что заставило их оглянуться, они объяснили бы это любопытством или иным схожим мотивом.

Еву удивило, как очевидны могут быть загадочные незримые лучи, связующие людей, позволяющие душам общаться друг с другом без участия телесных оболочек, разговаривать на языке столь тонких колебаний и эмоциональных импульсов, что они не воспринимаются механизмом элементарных пяти чувств…

Люди, подобно хищникам, готовы гнать и душить слабейших, но, как только хоть крохотный просвет прорвет пелену на их глазах, лютые враги превращаются в верных друзей.

Переулки, по которым она шла, становились все безлюднее и мрачнее. Она уже не сомневалась в том, что с ней вот-вот произойдет нечто ужасное. Может быть, ее ждет смерть от руки убийцы, если не удастся стряхнуть с себя чары колдовской силы, гнавшей ее вперед, но она даже не пыталась противиться им. Она безропотно покорялась чужой воле и продолжала свой путь по темному ущелью, словно убаюканная чувством непоколебимой уверенности в том, что, какой бы исход ни грозил ей, он будет лишь шагом, приближающим ее к цели.

Когда по узкому железному мостику она переходила на другой берег канала, в зазоре между островерхими крышами мелькнул силуэт церкви св. Николая, воздевшей к небу обе свои башни, словно два предостерегающих перста, и Ева с облегчением вздохнула: наверняка это Сваммердам, скорбя о гибели Клинкербогка, оберегает ее, Еву, своим заклинанием. Однако враждебные тени, затаившиеся вокруг, развеяли эту надежду. Казалось, сама земля здесь выдыхает смрад черной ненависти как беспощадную неумолимую месть природы всякому, кто осмелился ломать рабские оковы.

Это был первый миг страха после того, как она покинула комнату. Она задыхалась от ощущения полной беспомощности.

Она хотела было остановиться, но ноги сами несли ее вперед, будто она не могла совладать с собой.

Ева в отчаянии посмотрела на небо, и на нее хлынул поток благодатного утешения, будто все звездное воинство сверкнуло зоркими и грозными очами всемогущих защитников на ее обидчицу-землю… Она вспомнила старцев, восседавших за столом в небесном зале, тех, кому она вручила свою судьбу, и они были для нее сонмом бессмертных, которым стоило лишь бровью повести, чтобы земля обратилась в прах. И тут ее слух опять наполнили гортанные звуки чужой речи, словно кто-то повелительно кричал в самое ухо, тормоша и подгоняя ее. И она вдруг увидела сквозь тьму покосившийся дом, где был убит Клинкербогк. На перилах у стыка двух каналов неподвижно и пригнув голову сидел какой-то человек. Казалось, он напряженно прислушивался к ее приближавшимся шагам.

Она чувствовала исходившую от него демоническую силу и покорно двинулась навстречу.

Не успев разглядеть его лица, она уже содрогнулась от леденящей кровь догадки, что перед нею тот самый ужасный негр, которого она видела в каморке сапожника.

Из груди рвался крик о помощи, но Ева не издала ни звука, связь между волей и действием будто была перерезана, ее телом управлял кто-то другой. Она чувствовала себя умершей и разлученной с собственным телом и сознавала лишь, что невесомо, как призрак подходит вплотную к черному человеку и останавливается перед ним. Он поднял голову, как бы направив на нее взгляд, но, судя по его закатившимся глазам, можно было подумать, что он спит с открытыми веками.

Ева поняла, что он в оцепенении, словно труп, и что стоит лишь толкнуть его в грудь — он свалится в воду, но ничего не могла поделать, завороженная его колдовством.

Ева понимала, что, как только он проснется, она станет бессильной жертвой в его руках — ей были даны считанные минуты до рокового исхода. По лицу негра пробегала дрожь — проблеск постепенно оживавшего незамутненного сознания.

Она не раз слышала да и читать приходилось о том, что есть женщины, преимущественно блондинки, которые, несмотря на свое визгливое отвращение к неграм, поддались колдовскому притяжению дикой африканской крови, перед чем просто невозможно устоять. Ева никогда не верила в это, а якобы околдованных жертв презирала как примитивных похотливых самок, но теперь с холодным ужасом вынуждена была признать, что и в самом деле существует некая «дикарская» магия… Непроходимая, казалось бы, пропасть между смертельным страхом и чувственным опьянением оказалась пергаментной перегородкой, и достаточно было бы лишь надорвать ее, чтобы женская душа стала игрушкой стихии звериных инстинктов. Чем же еще объяснить всесилие этого полузверя-получеловека, на утробный зов которого она как сомнамбула шла к нему в лапы по незнакомым улицам, если не отзывом неких струн ее существа на вопль дикой страсти? А ведь она с гордостью уверяла себя, что свободна от подобных порывов.

И в чем тут дело: в его ли дьявольской власти над всякой белой женщиной или в том, содрогаясь от ужаса, вопрошала себя Ева, что она сама пала так низко, как и не снилось многим другим женщинам, которые далее не услышали бы колдовского повеления и уж тем более не исполнили бы его?

Пути к спасению она уже не видела. Все ее надежды, связанные с любимым человеком и будущим счастьем, ей не вернуть, как не воскресить мертвое тело. То, что она могла унести с собой за порог смерти, казалось ей чем-то бесформенным, смутным и слишком слабым, чтобы дать то, чего она страстно желала… Еве хотелось навсегда отвернуться от земли, но Дух земли{202} железной хваткой удерживал все, что считал своим. И как его воплощенное могущество перед ней во весь рост предстал спрыгнувший с перил черный гигант. Едва она успела сообразить, что негр вышел из оцепенения, как он схватил ее за руку и рывком притянул к себе.

Она вскрикнула. Крик о помощи заметался между стенами домов, но черная ладонь зажала ей рот, и Ева почувствовала, что задыхается.

Голая шея зулуса была окольцована темно-красным ремнем, похожим на ошейник меделянского пса, и Ева, нащупав это кольцо, судорожно вцепилась в него, чтобы не рухнуть на землю. Ей удалось на миг освободить из тисков голову. Напрягая все силы, она еще раз крикнула, взывая о помощи. Должно быть, ее услышали: где-то звякнула стеклянная дверь, загомонили чьи-то голоса, и широкий луч света полоснул мостовую.

И тут она поняла, что негр подхватил ее своими ручищами и, словно взлетев в мощном прыжке, понесся к темной громаде церкви св. Николая. Два чилийских матроса с оранжевыми поясными шарфами на бедрах бросились вдогонку и уже настигали негра. Она видела сверкающие ножи в их руках и даже разглядела мужественные, отливающие бронзой лица.

Ева инстинктивно тянула вниз ошейник и болтала ногами, чтобы помешать бегу своего похитителя, но тот, казалось, не чувствовал никакого груза, он лишь подбросил ее повыше и помчался вдоль стены церковного сада.

Ее лицо было в нескольких сантиметрах от толстых, раздвинутых в оскале губ, а дикий блеск глаз, белеющих, словно сквозь прорези на черной маске, выдержать было уже не под силу, и, загипнотизированная им, Ева утратила способность к сопротивлению.

Один из матросов не только настиг цель, но и встал на пути. Сжавшись в упругий комок, он метнулся под ноги негру, чтобы свалить его наземь, но зулус нанес ему молниеносный удар, двинув коленом в лоб. Даже не успев вскрикнуть, чилиец с размозженным черепом рухнул на камни.

И Ева вдруг тоже почувствовала удар о землю, от которого на теле не остается живого места. Негр перекинул ее через решетчатые ворота сада, на чугунных завитках повисли клочья ее плаща, а сквозь прутья она видела, как негр бьется со вторым противником. Это длилось всего несколько секунд, через какой-то миг матрос был подброшен высоко в воздух и пушечным ядром вломился в окно дома на той стороне улицы, послышались звон разбитого стекла и хруст проломленного переплета.

Дрожа от неимоверной слабости, Ева кое-как отцепила края порванной одежды от прутьев решетки и попыталась найти путь к спасению, но из узкого пространства сада не выводила ни одна лазейка.

Как затравленный зверь, она забилась под какую-то скамью, хотя и сознавала, что и здесь гибель неизбежна: ее белое платье было слишком заметно в этом темном углу.

Непослушными пальцами, скорее по наитию, так как думать уже не было сил, она стала ощупывать ворот в поисках булавки, чтобы вонзить ее в сердце: негр уже перемахнул через ограду, а она решила не даваться ему в руки живой.

Немым отчаянным криком молила она Бога оборвать ее жизнь до того мгновения, когда мучитель вновь найдет свою жертву.

Это было последним из впечатлений, удержанных памятью, а потом Еве вдруг показалось, что она сходит с ума: посреди сада она увидела свое зеркальное изображение, там стояла ее точная копия, светясь спокойной улыбкой.

Зулус тоже, по-видимому, заметил ее — он в недоумении замер, а затем быстро приблизился к ней.

Между ним и призраком как будто произошел какой-то разговор. Ева не могла разобрать слов, но поняла, что голос негра звучит как-то странно. Это был лепет человека, повергнутого в шок неизъяснимым ужасом.

Убежденная в том, что ей это только мерещится — после пережитого кошмара немудрено повредиться рассудком, — Ева упорно вглядывалась в разыгравшуюся перед ней фантастическую сцену.

Потом ее осенило: ведь это она сама, а никакая не копия, стоит посреди сада, а негр непостижимым образом покорился ее власти. Но эта счастливая уверенность продержалась какие-то секунды, и Ева опять в отчаянии потянулась к вороту, чтобы найти избавительную булавку.

Она изо всех сил старалась сосредоточиться — ведь можно же отличить бред от яви! И Ева неотрывно смотрела на фантома, пораженная тем, что он постепенно исчезает, будто втягиваемый ее вниманием, его тело переходит в нее, возвращаясь к ней, как некая магическая оболочка ее самой, и тем быстрее, чем напряженнее Ева вглядывается в него сквозь тьму.

Она могла вбирать его в себя и выдыхать как воздух, но, как только он удалялся, у нее волосы вставали дыбом, будто ее охватывало ледяное дыхание смерти.

На негра исчезновение призрака не произвело никакого впечатления. Не замечая, как пустота заполняется образом, который вновь стирается, он словно во сне продолжал что-то глухо бормотать.

Ева догадалась, что он снова впал в состояние прострации, в котором она застала его на перилах канала.

Все еще дрожа от страха, она рискнула выйти из своего укрытия.

Она слышала голоса, доносившиеся с улицы, в окнах домов за стеной сада отражались огоньки переносных фонарей, а тени деревьев на церковной стене преображались в пантомиму привидений.

Она считала удары своего сердца. Сейчас, с минуты на минуту, люди, разыскивающие злодея, будут совсем рядом! Ева, как можно быстрее, как только позволяли ватные ноги, постаралась проскользнуть мимо погруженного в забытье негра, подбежала к решетчатым воротам и что было сил закричала, моля о помощи.

Угасающее сознание еще успело запечатлеть женщину в короткой красной юбке, сочувственно склонившуюся над самым лицом и оросившую его водой.

Пестрый сброд каких-то полуголых головорезов с факелами в руках и ножами в зубах умело штурмовал стену — целая рать диковинных проворных бесов, казалось, вылезла из-под земли, чтобы прийти Еве на помощь. Сад залило ярким, как при пожаре, светом, от которого жмурились святые на витражных окнах церкви. Оглушительная беспорядочная пальба испанской брани: «Вот он, ниггер проклятый! Сажай его на нож! Кишки из него вон!»

Ева увидела, если ей это не чудилось, как, воя и захлебываясь от ярости, матросы набрасывались на зулуса, как летели наземь от сокрушительных ударов его кулаков. Она содрогнулась, услышав его победный клич, подобный рыку вырвавшегося на волю тигра, когда негр, разметав нападающих и проложив себе дорогу в рядах неприятеля, вскочил на дерево, и ему хватило нескольких гигантских прыжков, чтобы, отталкиваясь от выступов и карнизов, взлететь на крышу церкви.

В первые секунды после того, как Ева стала приходить в себя, ей показалось, что какой-то старик с повязкой на лбу склонился над ней и произнес ее имя… «Уж не Лазарь ли Айдоттер?» — подумала она. Но это лицо вдруг стало прозрачным, как стеклянная маска, за которой чернела физиономия негра с белыми глазами и раздвинутыми в оскале мясистыми губами, как это врезалось ей в память, когда он уносил свою добычу. Но тут вновь в ее сознание вторглись, терзая его, бесовские исчадия горячечного воображения.

Глава девятая

После ужина с доктором Сефарди и бароном Пфайлем Хаубериссер провел еще около часа в их компании, но был настолько поглощен какой-то своей думой, что почти не принимал участия в беседе.

Ева настолько завладела его мыслями, что он вздрагивал от неожиданности, когда вопросы или реплики адресовались ему.

Амстердамское одиночество, столь благотворное для него до сих пор, при мысли о будущем виделось ему сущим наказанием.

Кроме Пфайля и Сефарди, к которым он, с первых минут общения с ними, проникся искренней симпатией, у него не было здесь ни друзей, ни знакомых, а связи с родиной давно оборвались… Неужели и теперь, когда он встретил Еву, впереди все та же затворническая жизнь?

Не перебраться ли в Антверпен, чтобы, по крайней мере, дышать одним воздухом с ней, если уж она не желает их совместной жизни? И тогда, Бог даст, можно будет хоть изредка видеть ее.

У него сердце сжималось от боли, стоило только вспомнить, как холодно она изрекла свой приговор, постановивший положиться на волю времени или какого-то случая, а уж тогда и решать, возможен ли прочный союз. Но мгновения тягостной грусти вновь сменялись минутами упоительного счастья, когда на губах словно оживали ее поцелуи и все отступало перед мыслью о том, что уже ничто не может разлучить его с Евой.

Ведь только от него зависит, продлится ли их временная разлука дольше нескольких дней.

Что мешает ему уже на следующей неделе повидать ее и упросить не расставаться впредь? Насколько ему известно, она совершенно свободна в своих решениях и может сделать свой выбор, никого не спросясь.

Но каким бы ясным и ровным ни рисовался ему предстоящий путь при учете всех обстоятельств, его надежды вновь и вновь неотступно подтачивало чувство смутного страха за Еву, впервые кольнувшего Фортуната в момент прощания с ней.

Ему так хотелось видеть будущее в радужных красках, но, увы, его доводила до отчаяния тщетность судорожных попыток заглушить неумолимое «нет», звучавшее в стуке его сердца как окрик судьбы, когда он заставлял себя думать, что все будет хорошо.

Душевный опыт убеждал: никакое чудо не поможет прекратить навязчивые сигналы странного и как будто ни на чем не основанного предощущения беды, если уж они однажды дали о себе знать. Но он пытался унять эти голоса и посмотреть на вещи иначе: скорее всего, эти тревоги — естественное сопутствие влюбленности. Тем не менее он не знал, как дожить до того часа, когда станет известно, что Ева благополучно прибыла в Антверпен.

На станции Весперпоорт, которая находилась ближе к старому городу, чем Центральный вокзал, он вышел вместе с Сефарди и, проводив его до Хееренхрахта, поспешил к отелю, где остановилась Ева. При расставании Пфайль с улыбкой, словно читая мысли друга, вручил ему букет роз, и Фортунат собирался оставить его у портье с указанием адресата.

Юфрау Дрейсен только что выехала, гласил ответ портье, но, если очень поторопиться, ее, наверное, еще можно увидеть до отхода поезда.

Хаубериссер вскочил в авто и вскоре уже был на вокзале.

Томительное ожидание. Шли минуты, но Ева все не появлялась.

Он позвонил в отель… Нет, она не возвращалась. Надо справиться в багажном зале… За чемоданами никто не приходил… У Фортуната земля качнулась под ногами.

Только теперь, когда страх за Еву буквально убивал — его, он понял, как неодолима его любовь и что значит любить человека, без которого нельзя жить.

Последняя преграда между ними — ощущение, может быть, скороспелости их взаимного порыва: ведь они были так неожиданно и ненадолго сведены судьбой — окончательно рухнула и забылась в пароксизме тревоги, охватившей его. Если бы Ева сейчас появилась перед ним, он бы без колебаний заключил ее в свои объятия, покрыл поцелуями и больше никогда не отпускал бы от себя.

Надеяться на ее появление в последний момент уже не приходилось, и все-таки он дождался отхода поезда.

С ней что-то случилось, теперь это было очевидно. Он заставил себя успокоиться.

Какой путь к вокзалу она могла выбрать? Нельзя терять ни минуты. Сейчас нужен (если, конечно, уже не произошло самое худшее) холодный, скрупулезный анализ всех имеющихся данных, что всегда вознаграждал Фортуната самыми плодотворными идеями в бытность инженером и изобретателем.

Напрягая всю силу воображения, он пытался углядеть потайные пружины и шестерни событий, которые могли вовлечь в свою орбиту Еву, когда она покинула отель. Фортунат даже вызывал в себе то, что называется «чемоданным настроением», то особое эмоциональное состояние, в котором пребывает человек в ожидании долгого пути.

Итак, она заранее отправила багаж на вокзал, а не поехала вместе с ним на заказанном в отеле авто. Логично предположить, что по дороге она собиралась к кому-то зайти.

Но к кому? Да еще в столь поздний час?

И тут Фортунат вспомнил, как настоятельно она просила Сефарди не забывать Сваммердама.

Старик-энтомолог жил на Зейдейк, а это чуть ли не очаг преступности, как явствовало из газетного сообщения о совершенном там убийстве… Ну конечно! Она могла направиться только туда.

Хаубериссер похолодел при мысли о том, чем грозила молодой женщине перспектива столкнуться с портовым сбродом.

Он кое-что слышал о притонах, где чужаков обирают до нитки, а потом концы в воду — трупы сбрасывают через люк прямо в канал. У него волосы встали дыбом, когда он связал это с возможной участью Евы.

Через несколько минут автомобиль уже мчался по Опенхавенбрюке, но, переехав мост, затормозил возле церкви св. Николая.

— Дальше нельзя, по этим узким улочкам машине не проехать, — объяснил шофер. — Придется господину зайти в трактир «У принца Оранского», — он указал на светящиеся окна, — может, хозяин даст адресок.

Дверь вертепа была распахнута. Хаубериссер решительно переступил порог. Внутри не было никого, кроме мужчины за стойкой, взгляд которого не предвещал ничего хорошего. Где-то бешено, как перед дракой, орали.

— Господин Сваммердам проживают на пятом этаже, — соизволил сообщить хозяин, получив чаевые, и с крайней неохотой осветил фонарем ступени какой-то костоломной лестницы.

— Нет, юфрау ван Дрейсен с тех пор у нас не бывала, — покачивая головой, сказал старый энтомолог, когда Хаубериссер в нескольких торопливых фразах объяснил ему причины своего беспокойства. Старик еще не ложился и был, как говорится, застегнут на все пуговицы. Но единственная, почти догоревшая сальная свеча на столе и скорбный вид Сваммердама свидетельствовали о том, что он провел долгие часы, оплакивая в душе ужасную кончину своего друга Клинкербогка.

Хаубериссер схватил его руку.

— Простите, господин Сваммердам, что я нагрянул к вам посреди ночи, как бы невзирая на ваше горе… Да, я знаю, какую утрату вы понесли… — Фортунат прервался, заметив удивление на лице старика. — Я знаю даже некоторые подробности. Доктор Сефарди изложил мне их сегодня. Если вы не будете против, мы позднее можем обстоятельно поговорить об этом. Но сейчас я просто с ума схожу из-за страха за Еву. Не исключено, что она собиралась проведать вас, а по пути на нее напали и… и… Господи, ведь это вполне вероятно!

Он сорвался с кресла и начал как заведенный ходить из угла в угол.

Сваммердам задумчиво молчал и спустя какое-то время, словно очнувшись, произнес:

— Прошу вас, не сочтите мои слова пустым утешением, менейр. Поверьте мне, юфрау ван Дрейсен жива!

Хаубериссер резко обернулся.

— Откуда вы это знаете? — дрогнувшим голосом спросил он, хотя спокойный, уверенный тон старика каким-то чудодейственным образом окрылил его, будто камень с души свалился.

После долгой паузы Сваммердам вполголоса ответил:

— Иначе я бы увидел ее.

Хаубериссер опять стиснул его руку.

— Заклинаю вас, помогите, если это в ваших силах! Я знаю, вы всю жизнь шли путем веры. Должно быть, ваш взгляд проникает глубже, чем мой. Человек посторонний часто видит…

— Я не настолько посторонний, как вы думаете, менейр, — прервал Сваммердам, — юфрау я видел лишь раз в жизни, но, если я скажу, что люблю ее всем сердцем, как родную внучку, это не будет преувеличением. — Он протестующе взмахнул рукой. — Не надо меня благодарить, пока еще не на чем. Я сделаю все, что в моих слабых силах — иначе и быть не может — чтобы помочь ей и вам, даже если при этом прольется моя старая, отслужившая кровь… А теперь спокойно выслушайте меня. Вы не ошиблись в своей догадке: с юфрау ван Дрейсен случилось какое-то несчастье. К тетке она не заходила, я узнал это от своей сестры, которая только что побывала в монастыре бегинок. Не могу с уверенностью сказать, сумеем ли мы помочь ей уже сегодня, то бишь удастся ли нам найти ее, но в любом случае нельзя упускать ни единой возможности. Но, прошу вас, не горюйте, даже если наши поиски окажутся безуспешными. Мне ясно как белый день: есть некто, в сравнении с кем мы оба беспомощные младенцы, и Он осеняет ее своей десницей. Не хотелось бы говорить загадками… Надеюсь, придет время и я смогу объяснить вам, почему я так уверен, что Ева последовала одному моему совету… И то, что случилось сегодня, возможно, уже первое следствие этого шага. Мой друг Клинкербогк избрал когда-то путь, подобный тому, что начала Ева. Я-то давно каким-то глубинным зрением предвидел конец, хотя всегда цеплялся за соломинку надежды, что можно отвратить этот путь страстными молитвами. Минувшая ночь подтвердила то, что я и так знал, хотя по слабости не следовал на деле этому знанию: молитва — всего лишь средство пробуждения дремлющих в нас сил. Вера в то, что молитвы могут изменить волю Бога, — не более чем глупость. Люди, вверившие свою судьбу духу, сошедшему на них самих, подвластны закону духовному. Они достигли совершеннолетия, они вышли из-под опеки земли и станут когда-нибудь ее господами. Что бы ни случилось с ними во внешнем мире, все означает лишь веху на пути вперед и все оборачивается благом. Именно такова участь юфрау Евы, не сомневайтесь в этом, менейр. Однако не так просто призвать дух, который бы правил нашей судьбой. Это дано только воистину зрелому, чей голос услышит Он. И это должен быть голос любви, призыв во благо зрелого человека. Иначе мы разбудим в себе силы тьмы.

Иудеи-каббалисты находят тому подтверждение в словах: «Есть некие существа, исчадья беспросветного царства Об, они уловляют бескрылые молитвы». При этом имеются в виду не демоны вне нас, ибо от таковых мы защищены оплотом нашего тела, но магические яды внутри нас. И стоит их раздразнить, как они начнут разъедать человеческое «я».

— Но Ева! — взволнованно воскликнул Хаубериссер. — Неужели она пошла тем же гибельным путем, что и Клинкербогк?

— Нет! Вы уже позвольте мне договорить до конца… У меня бы язык не повернулся дать ей столь опасный совет, если бы я не почувствовал тогда присутствие Того, о ком было сказано, что в сравнении с Ним мы оба — беспомощные младенцы. За свою долгую жизнь, перетерпев муки несказанные, я научился отличать Его голос от заклинательного шепотка человеческих желаний… Она подвергла себя опасности, но опасность заключалась лишь в том, что свой призыв она, должно быть, огласила невовремя, в неподходящий момент, но эта единственная опасность, слава Богу, уже миновала. Ее голос был услышан. — Сваммердам радостно улыбнулся. — Не далее чем несколько часов назад! Быть может… не сочтите за хвастовство, но подобные вещи случались со мной в минуты глубочайшего самопогружения… быть может, я уже сумел помочь ей. — Он направился к двери, приглашая гостя последовать за ним. — Однако давайте пока сделаем то, что подсказывает нам здравый смысл. Только исчерпав все возможности, предоставляемые земной властью, мы будем вправе ожидать помощи духовных сил. Сейчас мы спустимся в трактир, надо будет отсыпать немного деньжат матросам с тем, чтобы они занялись поисками Евы, а тому, кто ее найдет и доставит целой и невредимой, назначить особое вознаграждение. Вот увидите, они ради нее не пощадят живота своего, если на то пошло. На самом деле эти люди гораздо лучше, чем о них думают. Просто они заблудились в первобытных дебрях собственных душ и в своем полудиком состоянии напоминают свирепых зверей. Но в каждом есть толика истинного героизма, чего не скажешь о многих благонамеренных обывателях. Да, он проявляется в диких выходках, ибо они не ведают, какая сила движет ими… Они не боятся смерти, а смельчак не может быть раз навсегда заклеймен как плохой человек. Самый верный признак бессмертия в человеке — его презрение к смерти.

Они спустились в кабак. В зальчике было полно народу. Посередине, на полу, лежал труп чилийского матроса с размозженным черепом — того самого, которого ударом колена убил убегавший зулус.

Ответ хозяина, у которого Сваммердам попытался разузнать подробности, был немногословен и уклончив: драка как драка, в гавани так махаются чуть не каждый день…

— Это все ниггер! Будь он неладен! Образина черномазая!.. — заголосила Антье, но тут же была остановлена тумаком под ребра и хозяйским вразумлением:

— Не знаешь — не хрюкай! Это ж был черный кочегар с бразильского судна. Теперь ясно?

Хаубериссер отвел в сторонку одного из бродяг, сунул ему в ладонь монету и приступил к расспросам. Вскоре их окружила живописная толпа страшил, которые, темпераментно жестикулируя, принялись спорить о том, каким способом спустить с негра три шкуры, но в одном пункте были единодушны: все они считали, что тут поработал иноземный кочегар. Грозный взгляд хозяина заставлял их придерживать языки, а его рокочущее покашливание давало понять, что о подробностях, которые навели бы на след зулуса, и заикаться не моги. Они знали, что он и пальцем не пошевелит, если у них зачешутся руки прирезать дорогого завсегдатая, но им было также известно, какие кары ждут того, кто погрешит против священных законов портового трактира, — не дуть в чужие уши про то, что творится в родных стенах.

Хаубериссер изнемогал от нетерпения, наблюдая весь этот кураж, пока не услышал слова, при которых у него бешено забилось сердце: Антье что-то вякнула про благородную молодую даму, подвергшуюся нападению какого-то негра.

Ему пришлось опереться на Сваммердама, чтобы удержаться на ногах. Все содержимое своего кошелька он высыпал в ладони толстухи и, не в силах вымолвить ни слова, знаками потребовал рассказать о происшедшем.

Тут все загалдели, вспоминая о том, как услышали женский крик и как бросились поглядеть на заварушку.

— Она у меня на коленях была, в беспамятстве лежала! — пронзительно восклицала Антье.

— Но где же она? Где она сейчас? — допытывался Хаубериссер.

Матросы умолкли и растерянно переглянулись: и в самом деле где? Никто не знал, где теперь Ева.

— Вот на этих коленях лежала! — продолжала его уверять Антье, но по ней было видно, что и она не имеет понятия, куда могла подеваться молодая дама. И тут в сопровождении буйной кабацкой братии Хаубериссер и Сваммердам устремились наружу и начали обшаривать окрестные улицы и закоулки, выкрикивая имя пропавшей и освещая фонарями каждый угол церковного сада.

— Он был там, наверху, негритос-то! — приговаривала Антье. — А вот тут, на плитах, я ее и оставила, когда все кинулись за ним, а потом мы понесли в дом убитого, и я про нее забыла.

Пришлось разбудить жителей ближайших домов. Возможно, Ева укрылась в одном из них. Распахивались окна, раздавались голоса встревоженных обывателей. Но никаких следов пропавшей обнаружить не удавалось.

Сам не свой от усталости и отчаяния, Хаубериссер обещал всякому, кто оказывался поблизости, любое вознаграждение за какие-либо сведения о местонахождении Евы.

Напрасно Сваммердам пытался успокоить его: мысль о том, что после всего пережитого, может быть, даже в состоянии безумия, Ева могла покончить с собой и броситься в воду канала, делала Фортуната почти невменяемым. Матросы, успевшие в своих поисках добежать до набережной Принца Хендрика, возвращались ни с чем.

Вскоре зашевелились все обитатели портового квартала. Над водой замелькали огоньки фонарей — полуодетые рыбаки на своих лодках осматривали поверхность и каменные берега и обещали с рассветом пошарить сетями в устьях каналов.

У Хаубериссера то и дело замирало сердце: не огорошит ли без умолку повторявшая свой рассказ кельнерша страшным известием о том, что негр изнасиловал Еву. Этот вопрос каленым железом жег ему грудь, и все же он долго не решался задать его.

Наконец он превозмог себя и, запинаясь, объяснил, что хочет от нее услышать.

Бродяги, которые до сих пор наперебой утешали его и клялись порвать на куски черномазого, попадись он им в руки, тут же замолчали, кто-то деликатно отводил глаза, кто-то делал вид, что закашлялся.

Антье тихо всхлипывала.

Несмотря на то что ее жизненная колея пролегала по непролазной грязи, толстуха не утратила женской сердобольной отзывчивости к чужому горю. Только Сваммердам оставался спокоен и невозмутим.

Выражение непоколебимой уверенности на его лице и мягкая улыбка, с какой он терпеливо выслушивал громкие ахи по поводу того, что Ева якобы могла утопиться, постепенно приободрили Фортуната, и в конце концов он поддался уговорам старика вместе с ним двинуться в сторону дома.

— Теперь вам надо спокойно прилечь, — советовал Сваммердам, когда они дошли до квартиры, — и уснуть, не унося с собой ни одной тревоги. Мы можем ожидать от души, освобожденной от докучливых жалоб тела, гораздо большего, чем могут вообразить себе люди… Предоставьте мне участие во внешней стороне событий, я заявлю в полицию, чтобы немедленно занялись поиском вашей невесты. И хотя отнюдь не обольщаюсь на сей счет, надо испробовать все средства, предлагаемые здравым рассудком.

Еще по дороге он старался осторожно переключить внимание Хаубериссера на какую-то иную тему, далекую от событий последнего дня, и молодой человек обронил среди прочего несколько слов о найденном дома свитке и о своих планах заняться изучением нового для него предмета, хотя теперь это придется, видимо, надолго отложить, если вообще не выкинуть из головы.

Сваммердам решил вернуться к этому разговору, когда заметил на лице Фортуната выражение прежнего отчаяния. Он взял его за руку и долго ее не выпускал.

— Я хочу и, мне кажется, могу передать вам долю той уверенности, которая позволяет мне надеяться на лучшее. Если вы хоть в какой-то мере проникнитесь ею, то поймете, чего хочет от вас и ждет судьба, а в остальном я могу помочь вам лишь советами. Вы готовы им следовать?

— Безусловно. Можете не сомневаться в этом, — произнес Хаубериссер с неожиданным волнением: ему вспомнились слова Евы в Хилверсюме о том, что живое чувство веры открывает Сваммердаму путь к высшим материям. — От вас исходит такая сила, что мне порой кажется, будто я защищен от бурь сенью тысячелетнего дерева. Каждое ваше слово укрепляет меня.

— Я хочу рассказать вам об одном, казалось бы незначительном, происшествии, в котором, однако, я позднее увидел некий указующий перст. Я был тогда сравнительно молод, и в моей жизни началась полоса столь безнадежного и жестокого разочарования, что я света невзвидел и чувствовал себя мучеником ада. И уж совсем пав духом, когда судьба, подобно палачу, добивает тебя своими бессмысленными ударами, я стал случайным свидетелем одной сцены — на моих глазах дрессировали лошадь.

Ее заарканили длинным ремнем и, не давая ни секунды покоя, гоняли по кругу. Но как только впереди возникал барьер, через который она должна была перепрыгнуть, лошадь бросалась в сторону или вставала на дыбы. На спину градом и не один час сыпались удары бича, но она все не могла сделать прыжок. При этом мучитель ее вовсе не был злым человеком и по нему было видно, как страдает он сам от жестокости, которую требует его ремесло. У него было доброе, приветливое лицо, и, когда я высказал ему свое возмущение, он ответил: «Да я бы заработка не пожалел, чтобы каждый день баловать эту клячу сахаром, только бы она поняла, чего от нее хотят. И уж сколько раз пытался взять ее лаской да сахаром, но все впустую. Как будто в нее черт вселился и не дает мозгой шевельнуть. А ведь чего проще — прыг, и готово». Я видел смертельный страх в обезумевших глазах лошади, когда она приближалась к барьеру, и всякий раз они вылезали из орбит, и я читал в них: «Вот-вот меня опять ожгут бичом…»

Я ломал голову, соображая, как поступить, чтобы несчастное животное поняло, что от него требуется. И после напрасных попыток внушить ей что-либо безмолвным заклинанием, а потом и подтолкнуть к прыжку словами, я с горечью вынужден был признать, что лишь мучительная боль, только она есть учитель, который, в конечном счете, достигает своей цели, и тут меня озарило: ведь я и сам веду себя, как эта лошадь. Судьба стегает меня, а в голове лишь одна мысль: как тяжко я страдаю. Я ненавидел незримую силу, истязавшую меня, но мне было еще невдомек, что все это совершается для того, чтобы подвигнуть к какому-то свершению меня самого, может быть — к преодолению духовного барьера.

Этот маленький эпизод стал вехой на моем пути. Я учился любить те невидимые силы, которые настегивали и гнали меня вперед, ибо я чувствовал, они не пожалели бы «сахару», если бы это помогло перенести меня через низшие ступени бренного человеческого бытия и возвысить до какого-то нового состояния…

Я понимаю, что выбранный мною пример отнюдь не безупречен, — с долей самоиронии продолжал Сваммердам, — ведь он не дает ответа на вопрос: действительно ли лошадь поднялась бы на ступень выше, научись она прыгать через барьер, или же лучше оставить ее в состоянии изначальной дикости? Но на этом, наверное, нет нужды останавливаться особо… Для меня важно другое: если раньше я жил мрачной иллюзией, видя в своих страданиях некую кару и до воспаления мозгов силился понять, чем заслужил ее, то затем до меня вдруг дошел смысл жестоких уроков судьбы, и, хотя зачастую я не мог объяснить себе, что за барьер мне предстоит взять, я тем не менее был уже понятливой лошадью. И в какой-то миг я понял глубинный смысл библейских слов об отпущении грехов: вместе с идеей кары само собой отменяется и понятие вины, и тогда грозный, как в детских сказках, образ некоего мстительного божества, облагороженный новым смыслом и не закованный в причудливую форму, предстал благотворной силой, которая стремится лишь вразумить меня, как человек поучает лошадь.

Часто — о как часто! — рассказывал я свою маленькую притчу другим людям, но никогда зерна этого опыта не попадали на благодатную почву. Те, кто прислушивался к моим советам, полагали, что им не составит труда угадать, чего требует от них незримый «дрессировщик», но, поскольку удары судьбы не прекращались в мгновение ока, люди сворачивали на старую колею и с ропотом или «покорностью», если удавалось обмануть себя ожидаемой наградой за так называемое смирение, продолжали тащить свой крест дальше. Куда плодотворнее путь человека, который хоть иногда способен угадывать, чего от него хотят те, из мира нездешнего, или, лучше сказать, какова воля того «великого, кто сокрыт внутри нас». Такой человек уже на середине пути. Желание угадывать уже означает полное преображение картины жизни, умение угадывать — плод этого посева.

Но до чего нелегок путь учения! Вначале, отваживаясь на первые попытки, мы выглядим как оторванные от матери слепые котята, а наши действия напоминают выходки сумасшедших, и долгое время в них не обнаружить никакой логики. И лишь постепенно в хаосе прорисовывается некий лик, по выражению которого мы учимся читать волю судьбы, хотя поначалу он строит нам гримасы.

Но ведь так вершатся все великие дела: всякое открытие, всякая новая мысль появляется на свет с некой странной гримасой. Первая модель самолета долгое время пугала нас своей драконьей физиономией, прежде чем он обрел, так сказать, естественное лицо.

— Вы хотели посоветовать мне что-то определенное? — не без робости спросил Хаубериссер. Он догадывался, что старик затянул свое предисловие с целью психологической подготовки, опасаясь, что иначе его совет, которому сам он, несомненно, придавал большое значение, не будет должным образом оценен, а стало быть, не пригодится.

— Разумеется, менейр. Но сперва я должен был заложить фундамент, чтобы не слишком огорошить вас своим советом, больше похожим на призыв оборвать, а не продолжить то, к чему вас сейчас так неодолимо влечет. Я понимаю — и это кажется естественным человеческим порывом, — сейчас вами владеет лишь одно желание: найти Еву. Но есть еще и некая обязанность. Вы должны обрести ту магическую силу, которая явит свое могущество в будущем, если с вашей невестой, не дай Бог, опять случится какое-нибудь несчастье. Не вышло бы так, что вы найдете ее, чтобы потерять вновь. Люди обретают друг друга, а смерть разлучает их.

Вы должны найти ее, но не так, как находят потерянную вещь, вы должны обрести Еву совершенно новым, особым путем. По дороге сюда вы говорили мне, что ваша жизнь все больше напоминает поток, который, того и гляди, будет поглощен песком. Каждый человек когда-либо подходит к этому рубежу, пусть даже он — за пределами какой-то одной его жизни. Я знаю… Это — такая смерть, которая стирает внутренний мир, но щадит тело. Однако именно этот момент дороже всего, ибо может привести к победе над смертью. Дух земли безошибочно чувствует угрозу, наступил миг, когда человек может одолеть его, а потому надо расставить коварнейшие ловушки… Задайте себе вопрос, что могло бы произойти, если бы вы в этот момент нашли Еву? Если у вас хватит мужества посмотреть правде в лицо, вы скажете себе: река вашей жизни и жизни вашей невесты пробьет себе русло, но потом неотвратимо уйдет в песок серых будней. Вы же сами рассказывали мне, что Еву страшат брачные узы… И воля судьбы — уберечь ее от этого, вот почему случай так неожиданно свел и тут же разлучил вас. В любые другие времена — только не в нынешние, когда почти все человечество оказалось перед разверзшейся пустотой, — то, что произошло с вами, могло бы означать всего лишь ехидную гримасу жизни. Но сегодня, как мне кажется, это исключено.

Я не знаю, что написано в свитке, столь странным образом попавшем вам в руки, но горячо и настоятельно советую: предоставьте всем внешним событиям идти своим чередом и постарайтесь найти в поучениях неизвестного то, что необходимо вам. Все остальное образуется. Даже если вопреки вашим ожиданиям из этих записей на вас глянет лишь лукавая физиономия, не обещающая ничего, кроме подвоха, а учение окажется лжеучением, вы все равно найдете в нем то, что наведет на истину.

Кто умеет искать, того не обмануть. Нет такой лжи, в которой не таилась бы правда. Важно, чтобы ищущий сам был на твердом берегу истины… — Сваммердам на прощание протянул Фортунату руку. — И как раз сегодня вы стоите на нем. Вы можете смело соприкоснуться с грозными силами, которые обычно доводят человека до умопомрачения. Ведь отныне вами движет любовь.

Глава десятая

Возвратясь из Хилверсюма, Сефарди поутру направился к судебному психиатру доктору Дебруверу, чтобы узнать подробности дела Лазаря Айдоттера.

Он не мог представить себе старого еврея в качестве убийцы и счел своим долгом вступиться за единоверца, тем более что доктор Дебрувер даже в среде коллег, не слишком искусных эскулапов человеческих душ, слыл совсем уж бездарным и подозрительно скорым на выводы экспертом.

И хотя Сефарди всего лишь раз видел Айдоттера, тот будил в нем искреннее сочувствие.

Еврей из России входил в эзотерический круг христианских мистиков, уже одно это обстоятельство позволяло предположить, что он был каббалистом хасидского толка, а все, связанное с этой странной сектой иудаизма, в высшей степени интересовало Сефарди.

Он не ошибся — судебный психиатр и тут попал пальцем в небо. Не успел Сефарди рта раскрыть, чтобы высказать свое убеждение в невиновности старика и объяснить его признание истерическим самооговором, как доктор Дебрувер, который даже внешне — солидная окладистая борода и «добрый, но проницательный» взгляд — производил впечатление имитирующего ученость позера и пустобреха, зычно изрек:

— Никаких аномалий не выявлено. И хотя я исследую подозреваемого только со вчерашнего дня, можно с уверенностью говорить об отсутствии всяких признаков патологии.

— Стало быть, вы считаете немощного старика громилой и убийцей, а его признание безупречным доказательством? — сухо спросил Сефарди.

Глаза врача изобразили какое-то сверхчеловеческое понимание, точно рассчитанным движением он изменил позу, повернувшись к свету так, чтобы сверкание маленьких овальных очков сделало еще импозантнее блеск мысли на его лице, и таинственно приглушенным голосом — ведь даже стены имеют уши — произнес:

— О том, что он убийца, и речи быть не может. Но есть основания полагать его участником заговора!

— Вот как?.. Из чего же вы это заключили?

— Кое-что в его показаниях, — прошептал Дебрувер, склонившись к уху собеседника, — совпадает с фактами. Следовательно, они известны ему! Он неспроста выложил их и прикинулся убийцей, чтобы отвести от себя подозрение в укрывательстве, а заодно и выиграть время для бегства своего сообщника.

— Вам уже ясна подробная картина убийства?

— Разумеется. Ее восстановил один из наших талантливейших криминалистов. Сапожник Клинкербогк в приступе… э… dementia praecox,[41] — (Сефарди едва скрыл улыбку), — заколол свою внучку сапожным шилом. А затем, собираясь покинуть комнату, сам был убит ворвавшимся к нему неустановленным преступником, который выбросил из окна труп убитого в канал, пролегающий вдоль фасада. На воде была обнаружена принадлежавшая покойнику корона из золотой фольги.

— И все это так и описал в своих показаниях Айдоттер?

— В том-то и дело. — Доктор Дебрувер широко улыбнулся. — Когда стало известно о преступлении, свидетели, то есть лица, обнаружившие одну из его жертв, бросились в квартиру Айдоттера, намереваясь разбудить его, но тот, конечно же, лежал без сознания. Чистой воды симуляция. Если бы он действительно не был причастен к содеянному, то как же он узнал, что девочка была не просто убита, а заколота сапожным шилом. Тем не менее он ясно заявил об этом в своих признательных показаниях. Ну а то, что он взял на себя и вину за убийство девочки, имеет весьма прозрачную мотивацию — попытка запутать следствие.

— Каким же образом этот старикашка спланировал свое нападение?

— Уверяет, что взобрался по свисавшей в канал цепи, влез в окно и свернул шею сапожнику, шагнувшему к нему с распростертыми объятиями… Вот такая ахинея.

Сефарди призадумался. Выходит, его первоначальная версия о том, что Айдоттер выдал себя за убийцу, дабы соответствовать воображаемой миссии «Симона Крестоносца», лишена оснований. Допустим, психиатр не врет. Откуда же Айдоттер мог знать такие детали, как шило? Неужели со стариком сыграл шутку трудно объяснимый феномен бессознательного ясновидения?

Сефарди собрался поделиться своими подозрениями в отношении зулуса как вероятного убийцы, но едва он раскрыл рот, как содрогнулся от какого-то толчка, словно кто-то изнутри ударил его в грудь, заставив мгновенно замолчать. Это было отчетливое, почти осязательное ощущение. Однако Сефарди не придал ему особого значения и только спросил у психиатра, нельзя ли поговорить с Айдоттером.

— Собственно, мне следовало бы отказать вам, поскольку — и это известно судейским — незадолго до криминального события вы были у Сваммердама. Но если для вас это так важно… Принимая во внимание вашу безупречную репутацию в научном мире, — добавил эксперт с неумело скрытой завистью, — я, так уж и быть, превышу свои полномочия.

Он позвонил и велел охраннику проводить Сефарди в камеру.

Сначала он увидел старого еврея через глазок в стене. Тот сидел у зарешеченного окна и смотрел в брызжущее солнечным светом небо.

Услышав шум открываемой двери, старик вяло поднялся.

Сефарди быстрыми шагами двинулся навстречу ему и пожал руку.

— Повидать вас, господин Айдоттер, меня побудили прежде всего чувства единоверца…

— Идинаверца, — почтительно пробормотал Айдоттер, расшаркиваясь.

— К тому же я убежден в том, что вы невиновны.

— Невиновны, — эхом вторил старик.

— Боюсь, вы не доверяете мне, — помолчав в ожидании более подробного ответа, продолжал Сефарди, — на этот счет можете быть спокойны, я пришел к вам как друг.

— Как друг, — механически повторил Айдоттер.

— Неужели вы мне не верите? Это огорчает меня.

Старый еврей потер лоб ладонью, словно отходя от сна.

Затем он прижал руку к сердцу и, заикаясь, раздельно и с явным усилием не сбиться на диалект, произнес:

— У меня… нет… никакой враг… откуда ему деться? Если вы говорите как друг, где мне взять хуцпе[42] сомневаться.

— Вот и славно. Это меня радует. А посему буду говорить с вами откровенно, господин Айдоттер. — Сефарди сел на предложенный ему стул так, чтобы лучше видеть все, что читалось на лице старика. — Я бы хотел расспросить вас о разных вещах, но не из праздного любопытства, поверьте, а для того, чтобы помочь вам выбраться из весьма затруднительного положения.

— Положения, — чуть слышно подтвердил арестованный.

Доктор выдержал паузу, вглядываясь в старческое лицо, оно смотрело неподвижно, словно высеченное из камня, без тени какого бы то ни было волнения.

Одного взгляда на глубокие скорбные морщины было достаточно, чтобы понять, сколько страшных бед привелось пережить этому человеку. Но каким странным контрастом на этом фоне казался детский блеск широко раскрытых черных глаз! Сефарди повидал на своем веку русских евреев, но ни один из них не смотрел такими глазами.

В скудно освещенной комнате Сваммердама он этого не разглядел. Он ожидал увидеть сектанта, обезумевшего от фанатизма и самоистязания, но перед ним сидел совсем другой человек. Черты лица не отличались ни грубым рисунком, ни отталкивающим выражением хитрости, что в общем свойственно типу русского еврея. В них прежде всего запечатлелась необычайная сила мысли, хотя сейчас она как будто дремала, сраженная жуткой духовной апатией.

У Сефарди в голове не укладывалось, как вообще мог этот человек, в котором безобидность ребенка усугублялась старческой немощью, заниматься торговлей спиртным в квартале со столь определенной репутацией.

— Скажите, — мягким дружеским тоном начал Сефарди свой неформальный допрос, — как вам пришло в голову выдать себя за убийцу Клинкербогка и его внучки? Вы хотели кому-то помочь?

1 [588]

— Кому помочь? Мне помогать некому. Я убил обоих. Я, говорят вам.

Сефарди решил подыграть ему.

— А почему вы убили их?

— Ну… из-за тысячи монетов.

— Где же эти деньги?

— Меня уже спрашивали эти гаоны.[43] — Айдоттер указал большим пальцем в сторону двери. — Я не знаю.

— И вы не раскаиваетесь в содеянном?

— Раскаиваетесь? — старик задумался. — Зачем раскаиваетесь? Тут моей вины нет.

На сей раз задумался Сефарди. Это не ответ сумасшедшего.

— Разумеется, вам не в чем себя винить. Ведь вы ничего не совершали. Вы были в постели и спали. А все происшедшее возникло в вашем воображении. И по цепи вы не взбирались. Это сделал кто-то другой. В ваши годы такое не под силу.

Айдоттер немного помялся.

— Значит, вы думаете, господин доктор, я никакой не убийца?

— Конечно нет. Это же ясно как божий день.

Старик с минуту помолчал и совершенно спокойно ответил:

— Ну что ж. Неглупо.

Его лицо не выражало ни радости, ни облегчения. Казалось, он даже не удивился.

Дело принимало еще более загадочный оборот. Если бы в сознании Айдоттера хоть что-то переменилось, это можно было бы заметить по его глазам, которые были все так же по-детски распахнуты, или по оживлению мимики. Притворством же здесь и не пахло: старик воспринял слова о своей невиновности как скучную банальность.

— А вы знаете, что ждало бы вас, — наседал Сефарди, — если бы вы действительно совершили это преступление? Вас бы казнили!

— Гм… Казнили.

— Вот именно. Вас это не страшит?

Но старика было не пронять. Только лицо стало более осмысленным, как бы прояснившимся от какого-то воспоминания. Он пожал плечами и сказал:

— Мне в жизни случалось и что-то пострашнее, господин доктор.

Сефарди ждал продолжения, но Айдоттер вновь погрузился в состояние бесчувственного покоя и не раскрывал рта.

— Вы давно торгуете спиртным?

Ответом было покачивание головой.

— А хорошо ли идет торговля?

— Не знаю.

— Послушайте, при таком равнодушии к своей деловой жизни вы рискуете рано или поздно потерять все.

— Ясное дело. Когда мне это следить?

— А кому же за этим следить, как не вам? А может, об этом заботится ваша жена? Или дети?

— Моя жена давно не в живых… И детки тоже, одинаково.

Сефарди показалось, что он нащупал тропу к сердцу старика.

— Но ведь ваша любовь к ним жива. Вы вспоминаете свою семью? Я не знаю, давно ли вы понесли эти утраты, но ведь жить в таком одиночестве — значит обделять себя счастьем? Видите ли, я тоже один как перст, и тем легче мне войти в ваше положение. Поверьте, я задаю эти вопросы не из научного интереса к такой загадке, которой для меня являетесь вы. — Сефарди как-то забыл о том, ради чего пришел сюда. — Меня волнует это чисто по-человечески…

— Потому что на душе у вас такой сумерк и вы не можете иначе, — к великому изумлению доктора завершил его мысль Айдоттер, который на миг даже преобразился: на безжизненном лице мелькнул проблеск сочувствия и глубокого понимания. Но секунду спустя оно вновь стало похоже на нетронутый лист бумаги. — Человеку найти свою пару более трудно, чем Моисею было сотворять чудо в Красном море, — словно в забытьи пробормотал старик. Доктор вдруг понял, что Айдоттер, пусть и невзначай, ощутил чужую боль, догадался, какая тяжесть гнетет Сефарди, отчалившегося добиться взаимности Евы, хотя сам доктор сейчас не думал о ней.

Он вспомнил, что среди хасидов бытует легенда о неких людях, которые время от времени появляются — поначалу их принимают за безумцев, они столь самозабвенно проникаются страданием и радостью ближних, что обретают другую душу. Сефарди всегда считал это небылицей. Так неужели этот почти невменяемый старик — живое свидетельство реальности невероятного? В таком случае его поведение, его убежденность в том, что он убил Клинкербогка, все его странности предстают в каком-то новом свете.

— Не случалось ли вам, господин Айдоттер, — спросил он, ожидая подтверждения своей догадки, — когда-либо совершить такой поступок, который, как выяснилось позднее, на самом деле совершен кем-то другим?

— Даже не думал про это.

— Не кажется ли вам, что вы чувствуете и думаете иначе, нежели другие люди, к примеру, я или ваш друг Сваммердам? На днях, когда мы познакомились с вами, вы были гораздо общительнее. Эта перемена вызвана потрясшей вас смертью сапожника? — Сефарди с чувством сжал руку старика. — Если вас мучат какие-то заботы или вам нужен отдых, можете вполне довериться мне, я готов сделать все, что в моих силах, чтобы поддержать вас. Мне кажется, магазин на Зейдейк — совсем не то, что вам нужно. Может быть, мне удастся найти для вас иное, более достойное занятие… Почему вы так противитесь дружбе, которую вам предлагают?

Нельзя было не заметить, что эти слова как-то согрели старика. Его губы дрогнули и вдруг раздвинулись в счастливой детской улыбке. Однако то, что касалось рекомендаций относительно будущего, он, видимо, пропустил мимо ушей.

Он попытался что-то сказать, скорее всего, выразить свою благодарность, но так и не нашел нужных слов.

— Я тогда… был не такой? — наконец выговорил он.

— Ну конечно. Вы вели обстоятельную беседу со мной и прочими гостями. Вы были как-то живее, что ли. Даже вступили с господином Сваммердамом в диспут о каббале… И я понял, что вы человек, сведущий в религиозных и теологических вопросах… — Сефарди мгновенно умолк, заметив в старике новую перемену.

— Каббала… каббала, — бормотал Айдоттер. — Ну да… каббала… Я изучал. Длинное время. И Библию тоже…

Его мысли явно уходили в далекое прошлое. Но звучали они так, будто он видит их со стороны, подобно человеку, который указывает кому-то на картины, стараясь объяснить их; он высказывал их то медленно, то скороговоркой — в зависимости от того, как долго они удерживались сознанием.

— Но в каббале… про Бога… неверно… В жизненности совсем не так. Тогда… в Одессе я этого еще очень не знал… В Ватикане и Риме имел необходимость переводить Талмуд.

— Вы бывали в Ватикане? — удивился Сефарди. Старик не услышал вопроса.

— …А потом у меня усохла рука. — Он поднял правую руку. Изуродованные подагрическими узлами пальцы напоминали мертвые корни. — В Одессе православные сосчитали меня шпионом, который якшается с римско-католическими гоями… И вдруг в нашем доме загорелось, но пророк Илия, да будет благословенно имя его, не допустил, чтобы остаться без крыши над головой мне, моей жене Берурье и деткам. Потом Илия пришел к нам, он разделял трапезу за нашим столом после праздника Кущей{203}. Я знал, что он Илия, а жена думала, его зовут Хадир Грюн…

Сефарди вздрогнул. Это имя он слышал вчера в Хилверсюме, когда барон Пфайль пересказывал то, что узнал о приключениях Хаубериссера.

— В общине надо мной насмехались, кому не лень. Айдоттер? Это ж пустой человек. У него голова для шляпы. А не сведали того, что Илия посвятил меня в двойной закон, который Моисей открыл Иисусу, — лицо старика озарилось светом преображения, — и он переставил в моей душе сокровенные огни макифим{204}… А потом в Одессе начались еврейские погромы. Я подставил свою голову, но удар нашел Берурью, и ее кровь залила пол, когда она хотела защитить деток. Их поубивали как ягненков.

Сефарди вскочил, зажал руками уши и в ужасе уставился на Айдоттера, по лицу которого блуждала улыбка.

— Ривка, старшенькая, кричала, звала меня о помощи, но меня крепко держали, и они облили моего дитя керосином и сожгли.

Айдоттер умолк и начал сосредоточенно рассматривать свой лапсердак и выщипывать нитки из разлезшихся швов. Казалось, он все хорошо сознает, но не ощущает никакой боли — спустя какое-то время он спокойным голосом продолжил свой рассказ:

— Когда я опять начинал изучать каббалу, у меня дело не двинулось, ибо свечи макифим были переставлены во мне.

— Что вы имеете в виду? — с дрожью в голосе спросил доктор. — Страшное горе помрачило ваше сознание?

— Не горе. И я не помрачен. У меня что-то такое, как у египтян, про которых рассказывают, будто у них был напиток, отбирающий память. А как же иначе смог бы я выжить? Я долгое время не знал, кто я есть, а потом, когда стал опять знать, мне не было дано то, что нужно человеку для слез, и то, что нужно для моих мыслей… Свечи макифим переставлены. С тех пор у меня, если можно так выразить, сердце в голове, а мозг в груди. Особенно по временам.

— Вы не могли бы объяснить подробнее? — тихо спросил Сефарди. — Если это вам не в тягость. Я не хочу, чтобы вы сочли мой интерес праздным любопытством.

Айдоттер взял его за рукав.

— Смотрите, господин доктор. Я сжимаю сукно. Вам не чувствуется боль? А делаю ли я боль рукаву, кто это знает? Так и у меня. Я понимаю, когда-то случилось то, что должно было делать боль. Я это знаю точно, но не чувствую. Затем, что мое чувство в голове. Я уже не могу сомневаться чужим словам, а в юности, когда был в Одессе, мог. Я уже не могу все понимать, как раньше. Либо что-то стукнет мне в голову, либо нет. А если стукнет, значит, так оно и есть, и я чувствую это ясно, но не могу различить, где я, а где не я. И даже не пробую размыслить это.

Сефарди начал понемногу догадываться о том, что заставило старика взять на себя вину.

— А ваша повседневная работа? Вы в силах выполнять ее?

Айдоттер вновь указал на рукав.

— Платье защищает от воды, когда идет дождь, и от зноя, когда светит солнце. Думаете вы о том или нет, платье делает свое дело. Мое тело заботится торговлей, только я про то уже ничего не знаю, как прежде. Говорил же рабби Симон бен Елеазар: «Видел ли ты, чтобы птица занималась ремеслом? Однако она без устали хлопочет о пропитании». Почему бы и мне не делать такое?.. Конечно, если бы макифим не были переставлены, я бы не бросил своего тела, а был бы пригвожден к нему.

Сефарди, внимательно следивший за вполне осмысленной речью, бросил на старика испытующий взгляд и отметил про себя, что он теперь мало чем отличается от нормального русского еврея: Айдоттер вовсю размахивал руками, и в его голосе появилась даже какая-то напористость. Причем столь различные состояния удивительно плавно переходили друг в друга.

— Конечное дело, своей силой человеку такого не совершить. Тут не помогут ни ученость, ни молитвы и даже микваот — чудодейственные ванны — не помогут. Если кто-то оттуда, с другой стороны, не переставит свечи, нам это не по плечам.

— И вы полагаете, что вам помог некто «оттуда»?

— Ну да. Я же говорил — пророк Илия. Когда он один раз пришел в нашу комнату, я уже зараныпе слышал его шаги. Я не мог ошибаться. Я всегда понимал, что он может быть нашим гостем. Вы знаете, доктор, мы, хасиды, всегда ожидаем его приход. Я даже боялся издрожать всем телом, когда увижу его. Но все было натурально, как будто к нашей двери подошел простой еврей. Мое сердце даже не билось шибче. Только это был он, я не сомневался, как бы ни вглядывался… И чем больше я держал его в глазах, тем лицо его было все знакомее мне, и я понял — не было в моей жизни ни одной ночи, когда он не являлся бы ко мне во сне. И когда я стал все дальше отступать в свою память (уж как хотелось узнать, когда я увидел его в самый первый раз), и мелькнула вся молодость, и я увидел себя малым ребенком, а потом, когда забрался еще более глубже, — взрослым мужчиной в прежней жизни, а я и не подозревал, что был таким, а потом — опять ребенком и так без конца, и всякий раз он со мной и всегда в одних летах и одинаковый с моим гостем за столом. Конечно, я не мог оторвать от него моих глаз, не отпустил ни одного его движения. Если бы я знал, что это — Илия, я не приметил бы ничего особенного, но я чувствовал: все, что он делает, забирает глубокий смысл. Потом, когда он во время беседы сменил местами две свечи на столе, я все понял, я почувствовал, что он во мне переставил свечи и я стал другим человеком — мешугге,[44] как говорят в общине… Для ради какой цели он переставил во мне свечи, я понял потом, когда погубили мою семью… А вам интересно знать, доктор, с чего Берурья решила, что его зовут Хадир Грюн?.. Она уверяла, что он ей так сказал.

— А позднее вы ни разу не встречали его? — спросил Сефарди. — Вы же говорили, что он объяснил вам меркабу, я имею в виду тайный второй закон Моисея.

— Не встречали? — повторил вопрос Айдоттер и потер рукой лоб, будто силясь что-то уразуметь. — Как же не встречать? Если уж он однажды был со мной, куда же он мог уйти? Он всегда со мной.

— И вы всегда можете видеть его?

— Я вообще не вижу его.

— Но вы же сказали, что он с вами во всякое время. Как же вас понять?

Айдоттер пожал плечами.

— Умом не понять, господин доктор.

— Но, может быть, вы поясните это каким-то примером? Он говорил с вами, когда наставлял? Или это происходило как-то иначе?

Айдоттер улыбнулся.

— Когда вы радуетесь, радость с вами? Ясное дело. По-другому и быть не может. Так и тут.

Сефарди молчал. Он понял, насколько непостижимо для него мышление старика, — будто между ними пролегла пропасть, через которую невозможно перебросить мост. И хотя многое из того, что он сейчас услышал, совпадало с некоторыми из его собственных мыслей по поводу дальнейшего пути рода человеческого — он разделял и высказывал (хотя бы вчера в Хилверсюме) воззрение, что этот путь лежит в русле религии и веры, — тем не менее теперь, когда он видел перед собой живой тому пример, он был изумлен и даже разочарован столь зримой реальностью. Он вынужден был признать, что Айдоттер, достигший способности не чувствовать боли, стал неизмеримо богаче себе подобных. Сефарди завидовал ему, но все же не хотел бы оказаться на его месте.

Он даже усомнился в истинности своей вчерашней проповеди о стезе слабости и ожидания спасения.

Свою жизнь, позволявшую купаться в роскоши, которой он, однако, не находил применения, он провел одиноко, замкнуто, с головой уйдя в изучение самых разных материй, а теперь с ужасающей ясностью понял, что на многие вещи смотрел слишком поверхностно и упустил нечто самое важное.

Разве был он устремлен душой к Илии, разве жаждал его пришествия, как этот нищий русский еврей? Нет, он лишь воображал, что жаждет, поскольку знал из книг, что этой жаждой пробуждается внутренняя жизнь. И вот перед ним некто из плоти и крови, кому привелось обрести то, чего он жаждал, а он, кладезь книжной премудрости, доктор Сефарди, не хотел бы поменяться с ним ролями.

Устыдившись, Сефарди решил при первой возможности объяснить Хаубериссеру, Еве и барону Пфайлю, что он сам ровным счетом ничего не знает и готов подписаться под изречением полоумного еврейского лавочника, который открыл ему глаза на откровения духа: «Умом не понять, господин доктор».

— Это не иное, как вхождение в царство истинного обилия и богатства, — нарушил молчание Айдоттер, светясь блаженной тихой улыбкой. — А не его схождение до тебя, как я возомнил себе раньше. Всё ложь и фальшь, что думает человек до того, как в нем переставлены свечи, такая ложь, что уму недостижимо. Всякому надеется на приход Илии, а когда он пришел и стал рядом, видишь: это не он пришел, это ты пришел к нему. Думаешь: постою-ка да подожду вместо того, чтобы только бы брать, а не давать. Человек странствует, а Бог не сходит с места… Илия пришел в наш дом, так разве же Берурья узнала его? Она не пошла к нему, значит, и он пришел не к ней, и она подумала: это какой-то чужой еврей по имени Хадир Грюн.

Сефарди взволнованно посмотрел в лучистые детские глаза старика.

— Теперь я очень хорошо понимаю, о чем вы, хотя и не могу так почувствовать это… Я благодарен вам… И мне так хотелось бы помочь вам… Могу обещать, что добьюсь вашего освобождения. Думаю, не составит труда убедить доктора Дебрувера в том, что никакой вы не убийца. Хотя, конечно, — заметил он скорее для себя, — пока еще не знаю, как объяснить ему этот казус.

— Можно попросить у вас одно одолжение, господин доктор?

— Разумеется! Ради Бога.

— Не говорите ничего этому, на воле. Пусть думает на меня, как я сам на себя думал. Я не хочу быть виноватым за то, что найдут убийцу. Я теперь даже знаю, кто он, который убил моего друга. Только вам скажу: это черный.

— Негр? С чего вы это взяли? — в крайнем недоумении воскликнул Сефарди, на миг усомнившись в том, стоит ли вообще верить старику.

— А вот с чего, — невозмутимо начал растолковывать Айдоттер. — Когда я в своем сне наяву сливался весь с Илией, а потом иду полусвой в свою жизнь, спускаюсь в лавку, а там часом что-то случилось, я часто думаю, что это было со мной, что я тут причастный. Если, к примеру, кто-то побил ребенка, я думаю: это я его побил и надо к нему ходить и утешить. Если кто забыл дать пищу собаке, я думаю: это я забыл и надо ходить к ней с пищей. Потом, когда я случайно узнаю, что ошибался, надо опять на минутку целиком взойти к пророку и тот же миг назад к себе, тогда я сразу имею понятие, как было на самом деле. Только я редко делаю такое. Зачем мне? Кроме этого, на полдороге к себе мне становится так, будто я ослеп. Но до того, господин доктор, как вы опустились в большую задумчивость, я все-таки сделал это и увидел ясно, как черную букву в букваре, это был чернокожий, это он убил моего друга Клинкербогка.

— Как? Вы своими глазами видели, что это негр?

— А как же? Когда я в духе снова влез по цепи, то на сей раз оглянул себя целиком и увидел, что кожа у меня вся черная, а на шее красный кожаный ремень, ноги босиком, на теле синяя холстина. А когда я оглянул себя из-внутри, мне стало четко, что я дикарь.

— Вот это надо наверняка сообщить доктору Дебруверу! — вскакивая с места, крикнул Сефарди. Айдоттер вцепился ему в рукав.

— Вы же меня обещали молчать, господин доктор! Ради пророка Илии не надо больше крови. Не надо мщения. — Безобидное лицо старика вдруг полыхнуло грозным жаром фанатика, сурового пророка. — И потом, убийца — один из наших! Не еврей, как вы сразу себе подумали, — пояснил он, перехватив недоуменный взгляд Сефарди, — но один из наших! Я узнал его, когда смотрел извнутри… Он убил… Несомнительно… Кому его судить? Нам? Вам и мне? Сказано: «Мне отмщение»{205}. Он дикарь и имеет свою веру. Упаси Бог многих от такой ужасной веры, но она искренняя и живая. Это наши люди, наша вера не боится огня Господня. Это — Сваммердам, Клинкербогк и черный тоже. Что есть иудей, что есть христианин, что есть язьгчник? Имя для тех, которые имеют религию вместо веры. А через это я запрещаю вам говорить то, что теперь знаете про черного… Когда мне суждено принять за него смерть, вы вздумали отнимать у меня такого подарка?

Потрясенный столь неожиданным оборотом дела, Сефарди возвращался домой. Обстоятельства складывались столь странным образом, что доктор Дебрувер оказался, в сущности, не так уж не прав в своем смехотворном утверждении, будто Айдоттер — один из участников заговора и своим признанием пытается выиграть время для бегства настоящего убийцы. В каждом пункте это обвинение обосновано, такова голая логическая схема, и все-таки трудно придумать что-либо более несправедливое и абсурдное.

Только теперь Сефарди с полной ясностью понял слова Айдоттера: «Всё ложь и фальшь, что думает человек до того, как в нем переставлены свечи. Такая ложь, что уму недостижимо. Только бы брать, а не давать. Думаешь: постою-ка да подожду вместо того, чтобы идти да искать».

Глава одиннадцатая

Тянулись дни, а поиски Евы были по-прежнему безрезультатны. Барон Пфайль и доктор Сефарди, получив от Хаубериссера жуткую весть, использовали все мыслимые средства, чтобы найти пропавшую. На каждом углу были расклеены призывы и объявления о розыске, и вскоре страшное происшествие взбудоражило весь город, об этом заговорили и местные, и приезжие.

Квартира Фортуната превратилась в проходной двор, перед домом толпились люди, ручка двери нагрелась от прикосновений бесчисленных посетителей, и каждый норовил отыскать какой-нибудь предмет, который мог бы принадлежать пропавшей, так как за самую незначительную информацию об участи Евы было назначено немалое вознаграждение.

Слухи распространялись со скоростью лесного пожара. Не было недостатка в свидетелях, видевших разыскиваемую даму в разных кварталах города. Поступали анонимные письма с темными, таинственными намеками — сочинения сумасшедших или злопыхателей, бросавших тень подозрения на неповинных людей, которые якобы похитили Еву, увезли или держат ее взаперти. Наперебой предлагали свои услуги карточные гадалки. Откуда ни возьмись, появились новоиспеченные «ясновидцы», похвалявшиеся своим даром, хотя ничем, кроме нахальства, одарены не были. Стадная душа городского населения, казавшаяся до сих пор беззлобной, раскрылась в своих низменных инстинктах, дала волю алчности, злоязычию, самомнению и изобретательности в клевете.

Продаваемые сведения иногда звучали настолько правдоподобно, что Хаубериссер сбивался с ног, врываясь в сопровождении полицейских в чужие квартиры, где якобы должна находиться Ева.

Он метался от надежды к разочарованию, как мячик в какой-то издевательской игре.

Вскоре в городе не осталось такой улицы и такой площади, куда бы ни приводили Фортуната ложные роковые известия и где он ни обшарил бы снизу доверху один или несколько домов.

Казалось, город мстит Хаубериссеру за прохладное к себе отношение в недавнем прошлом.

Даже во сне у Фортуната рябило в глазах от физиономий «доброхотов», осаждавших его днем и сгоравших от нетерпения сообщить нечто новое, и в конце все они слипались в безликий мутный пузырь, словно наложенные друг на друга дюжины прозрачных фотоотпечатков.

Истинной отрадой в эти безутешные дни были встречи со Сваммердамом, навещавшем его каждое утро. Даже если он приходил, что называется, с пустыми руками и в ответ на вопрос, не удалось ли что-нибудь узнать о Еве, лишь молча качал головой, все же выражение неколебимой уверенности на лице старика всякий раз давало Фортунату новые силы, чтобы выдержать новую порцию ежедневных хлопот и терзаний.

О дневнике не говорилось ни слова, но Хаубериссер чувствовал, что старый энтомолог приходил прежде всего потому, что его глубоко заинтересовала история со свитком.

Однажды Сваммердаму не удалось сдержаться.

— Неужели вам все еще невдомек, — спросил он, глядя куда-то в сторону, — что на вас набросился рой чужих мыслей, грозя выесть сознание и память? Если бы это были разъяренные осы, которых вы потревожили, вы бы сразу сообразили, что к чему! Отчего же вы не остерегаетесь жал судьбы, как защитили бы себя от осиного роя?

Он неожиданно умолк и вышел.

Устыдившись своей растерянности, Хаубериссер решил взять себя в руки. Он быстро составил текст записки, уведомлявшей о его отъезде и о том, что всю информацию о Еве Дрейсен теперь следует адресовать полиции. Это объявление он поручил домоправительнице повесить у входной двери.

Однако на душе спокойнее не было. То и дело подмывало спуститься вниз и сорвать записку.

Он уже достал свиток, заставляя себя сосредоточиться на нем, но проходило несколько минут, и его мысли опять тянулись к Еве, а когда он пытался приковать их к тексту, они нашептывали: не глупо ли зарываться в ворох отвлеченных, чисто теоретических вопросов, когда каждая минута требует от тебя действий?

Он уже собирался вновь упрятать бумаги в письменный стол, но вдруг возникло такое ощущение, что он обманут какой-то невидимой силой. Фортунат замер и попытался осмыслить это. Но он скорее вслушивался в себя, нежели размышлял: «Что это за таинственная сила, которая так искусно притворяется безобидной, чтобы скрыть свою непричастность, подстраиваясь под мое собственное „я“ и склоняя мою волю к решению, противоположному тому, что я принял всего минуту назад? Я хочу читать, а мне не читается».

Он полистал страницы, но стоило ему споткнуться при попытке вникнуть в содержание, как снова раздавался назойливый голос: «Брось ты это дело. Начала все равно не найдешь. Напрасный труд». Однако Фортунат стоял на страже своей воли и не давал хода этим мыслям. Привычка к самонаблюдению вновь вступала в свои права.

«Найти хотя бы начало», — вновь заскулил в нем лицемерный голосок, когда он механически переворачивал листы, но тут список сам подсказал ответ: «Начало, — прочитал он там, куда случайно упал его взгляд, каким-то чудом выловив именно это слово, — начало есть то, чего недостает человеку.

И преткновение не в том, что его трудно найти, а лишь в мнимой необходимости искать его. Жизнь милостива к нам. Каждое мгновение дарует нам начало. Всякий миг понуждает нас вопрошать себя: „Кто я?“ А мы не догадываемся спросить, потому и не находим начала. Если бы человек хоть однажды всерьез задался этим вопросом, зажглись бы первые лучи того дня, закат которого означает смерть для негодных мыслей, вторгшихся в хоромы души и усевшихся прихлебателями за ее пиршественный стол. Коралловый риф, который они с инфузорьим усердием воздвигли за тысячелетия, а мы именуем „нашим телом", — это их оплот и гнездовье. Нам предстоит сперва проделать брешь в этом наросте из извести и слизи, а затем растворить его в духе, данном изначально, если мы хотим обрести вольный морской простор… Позднее я научу тебя, как из этих обломков рифа построить новый дом».

Хаубериссер в задумчивости выпустил дневник из рук. Его уже не занимал вопрос, могла ли прочитанная страница быть копией или наброском адресованного кому-то письма. Слово «тебе» не оставляло никаких сомнений, он почувствовал такое волнение, будто это было прямое обращение именно к нему и только так надо понимать все, что здесь написано. Но, пожалуй, больше всего его поразила еще одна особенность текста — местами он напоминал живую речь его знакомых: Пфайля, Сефарди, а иногда — Сваммердама. Теперь он понял, что все трое проникнуты духом, веявшим со страниц рукописи, что поток времени, который подхватил как щепку пока еще такого беспомощного, бесконечно уставшего Хаубериссера, чтобы он обрел силу истинного человека, этот поток наделил второй ипостасью трех его знакомых.

«А сейчас слушай, прилежно внемля.

Приготовь себя к грядущим временам.

Скоро мировые часы пробьют двенадцать. Эта цифра рдеет на циферблате и окрашена кровью. Так ты ее узнаешь.

Первый новый час предваряет буря.

Крепись и бодрствуй, дабы она не застала тебя спящим, ибо те, чьи глаза при первых лучах наступающего дня будут закрыты, останутся неразумными тварями, какими и были, беспробудными на веки вечные.

Дух тоже имеет свое равноденствие. Первый новый час, о котором я говорю, знаменует поворотный рубеж. В этот час свет равновесен тьме.

Более тысячи лет билось человечество над постижением законов природы и покорением ее, но лишь те, пожалуй, немногие, кто узрел смысл этой работы и понял, что внутренний закон таков же, как и внешний, только октавой выше, призваны пожинать урожай, удел же прочих — вспашка и холопское ярмо, пригнетающее взор к земле.

Ключ к владычеству над природой разъеден ржой со времен всемирного потопа. Имя ему — бодрствование.

Оно открывает все затворы. Ни в чем так твердо не убежден человек, как в яви своего бодрствования, на самом же деле он угодил в тенета, которые сам и связал из грез и химер. Чем гуще эта сеть, тем неодолимее сон, и связанные путами и сморенные сном бредут по жизни, как убойный скот, — покорно, равнодушно и бездумно. Не все они пустоглазы, у иных в глазах сверкают мечты, но они видят мир, подернутый рябью мелких ячеек, обманную игру осколков. Они тянут к ним руки, не ведая того, что эти образы — рассыпанный бисер, не имеющий смысла вне великого целого. Эти „мечтатели" — не фантасты и поэты, как ты, возможно, думаешь. Это — неутомимые трудяги, самые хлопотливые обыватели земли, добровольные жертвы собственной химеры. Они напоминают вечно копошащихся мерзких жучков, которые карабкаются по гладкому стеблю, чтобы с его верхушки сверзиться на землю.

Они мнят себя бодрствующими, но то, что они якобы видят, — всего лишь сон, картина, умело навеянная и неподвластная их воле.

Были и есть еще такие люди, которые даже понимают, что грезят наяву, — это первопроходцы, бойцы передовых отрядов, пробившиеся к бастионам, в этих дерзких натурах сокрыто вечно бодрствующее „я“ — таковы провидцы вроде Гёте, Шопенгауэра и Канта, но у них нет оружия, чтобы взять крепость, а их боевой клич не пробуждает спящих.

Бодрствующий открывает все затворы.

И первый шаг к тому так прост, что его может сделать каждый ребенок. Но человек, искалеченный образованием, не может и шагу ступить, ибо не мыслит жизни без костылей, унаследованных от предков.

Бодрствующий открывает все затворы.

Бодрствуй при всяком деле! И не думай, что уже достиг этого. Нет, ты еще спишь и грезишь.

Преобразись, напряги все силы и восчувствуй всей своей плотью и кровью: „Отныне я бодрствую!"

И коль скоро это удастся, состояние, в коем ты только что пребывал, предстанет сонным оцепенением.

Это — первый шаг на долгом-долгом пути от подъяремного прозябания к истинной жизни и всемогуществу.

Так и двигайся шаг за шагом, от пробуждения к пробуждению. И не будет ни одной мучительной мысли, которую ты не смог бы таким усилием прогнать; все, что гнетет тебя, отступит навсегда, ты вознесешься над этой болью, как зеленеющая крона над усохшими сучьями.

Ты стряхнешь с себя все недуги, как пожухлую листву, если и тело твое будет воистину бодрствовать.

Ледяные ванны иудеев и брахманов, ночные бдения учеников Будды и христианских аскетов, самоистязания индийских факиров, лишающих себя сна, — все это не что иное, как окаменелые обряды, которые вещают пытливому уму: „Здесь, на заре человеческой истории, стоял таинственный храм во имя бодрствования".

Обратись к священным письменам народов земли, все они пронизаны идеей бодрствования. Это — лестница Иакова{206}, того самого, что всю „ночь" боролся с ангелом Господним{207} „до появления зари" и одержал победу.

Так поднимайся же по ступеням все более просветленного бодрствования, если хочешь одолеть смерть, чье оружие — сон, греза и дурман.

Даже низшая ступень этой лестницы именуется „гениальностью" — как же тогда нам нарицать более высокие! Толпе они неведомы или представляются сказочным измышлением. Историю Трои тоже веками считали мифом, покуда не нашелся человек, отважившийся докопаться до истины{208}.

На пути к пробуждению первейшим врагом, что встанет у тебя на пути, окажется твое собственное тело. При первом крике петуха оно будет вступать в борьбу с тобой, но ты увидишь день вечного бодрствования, и он восхитит тебя от лунатиков, которые считают себя людьми и не знают, что они — спящие боги; тогда от тебя отступит сон тела и вселенная будет в твоей власти. И ты сможешь творить чудеса, если захочешь, и тебе не придется жить в смиренном рабском ожидании милости или кары жестокого идола, уповая на его дары и страшась его меча.

Спору нет, верному, подобострастному псу не дано большего счастья, чем служить своему хозяину, а такое счастье у тебя будет отнято, но спроси себя: позавидовал бы ты, будучи человеком, каков ты есть хотя бы сейчас, участи своей собаки?

Не давай себя изводить страху из-за того, что в этой жизни тебе, возможно, не удастся достичь цели! Тот, кто однажды встал на наш путь, уже не вернется в этот мир, ибо достигнет внутренней зрелости, обретаемой в продолжение своего дела, — он рожден „гением".

Стезя, на которую я тебе указую, обещает множество чудных откровений: умершие, коих ты знал при жизни, восстанут из праха и заговорят с тобой! Но это — лишь образы! Светозарные фигуры, они предстанут перед тобой во всем сиянии и блаженстве, из их уст ты услышишь благословение… Однако это всего лишь образы, сотканные последним дыханием твоего тела, которое постигнет магическая смерть в согласии с твоей измененной волей и которое из материи вновь превратится в дух, подобно льду, растопленному огнем и творящему при испарении эфирные формы.

Только освободив тело от всякой мертвечины, ты сможешь сказать: отныне сон навсегда отлетел от меня.

Но тогда же свершится чудо, в которое не могут поверить люди: обманутые своими чувствами, они не понимают, что материя и сила — одно и то же. А чудо в том, что, даже если в крышку твоего гроба вобьют последний гвоздь, тела в могиле не будет.

И лишь после этого, не раньше, ты сумеешь отделять сущность от видимости. А тот, кого ты встретишь потом, будет ни кем иным, как твоим предшественником на этом пути. Все остальные — тени. А до той поры тебя будет неотвязно преследовать вопрос, какая тебе выпадет доля: счастливейшего или несчастнейшего из созданий… Однако не бойся — еще ни один из вставших на стезю бодрствования, даже если приходилось блуждать, не был оставлен проводниками.

Вот тебе примета, по которой можно узнать, что есть представший перед тобой образ: сущность или видимость, реальность или фантом? Если при его появлении у тебя мутится сознание, а предметы вокруг размываются или исчезают, — не верь! Будь начеку! Это — часть тебя самого. Если ты не угадываешь иносказательного смысла, который она скрывает в себе, это — всего лишь бесплотный призрак, тень, вор, живущий соками твоей жизни.

Воры, крадущие силу души, хуже тех, что охотятся за земными благами. Они, как обманные огоньки болот, внушают тебе ложные надежды, чтобы заманить во мрак и исчезнуть.

Не позволяй ослеплять себя никакому чуду, творимому ими как будто ради тебя, какие бы священные имена они ни принимали, какими бы пророчествами ни морочили, даже если их слова сбываются. Они твои смертельные враги, исторгнутые из ада твоего тела, у которого ты оспариваешь господство.

Знай: чудодейственные силы, какими они якобы владеют, отняты у тебя самого, чтобы держать тебя в рабских оковах. Они не могут жить вне твоего тела, но, если ты одолеешь их, они станут безгласным и послушным орудием, которым ты сможешь распоряжаться по собственной воле.

Не счесть их жертв в поколениях рода человеческого. Загляни в историю провидцев и сектантов, и ты узнаешь, что тропа одоления, которой ты идешь, усеяна черепами.

Для защиты от этих демонов человечество инстинктивно воздвигло стену под названием „материализм". Это и впрямь крепостная стена, ибо символизирует тело, но она же и застенок, сужающий угол зрения.

Ныне, когда она стала разваливаться и из тысячелетнего пепла восстал готовый к полету Феникс, оживились и стервятники другого мира. Посему будь воистину бдителен. Чаша весов, на которую ты кладешь свое сознание, скажет только тебе, когда можно доверять видениям. Чем яснее оно будет в бодрствовании, тем ниже опустится чаша, перевесив видения, тебе на благо.

Если же явится тебе проводник, помощник или брат в мире духа, ему незачем будет обкрадывать твое сознание. А ты сможешь, подобно Фоме неверному{209}, вложить руку в ребра его.

Совсем нетрудно избежать видений и исходящих от них опасностей — для этого тебе нужно просто быть обыкновенным человеком. Но какой в этом прок? Ты пребудешь узником в темнице своего тела, покуда палач по имени Смерть не повлечет тебя на плаху.

Неодолимое желание смертных узреть образы горнего мира иногда так вопиет, что будит и фантомов преисподней, ибо это желание нечисто, ибо, по сути, это алчба, направляющая руку берущего, а кричать подобает тому, кто научается давать.

Тот, для кого земля — юдоль и темница, всяк, взывающий богобоязненной душой о спасении, сам того не ведая, заклинает сонм призраков.

И ты поступай так же, но только осознанно.

Существует ли для тех, кто делает это бессознательно, некая незримая десница, по мановению которой они среди гиблой трясины обретают спасительный остров, — я не знаю. Спорить не хочу… но я в это не верю.

Когда на пути пробуждения ты минуешь царство призраков, тебе, пусть и не сразу, станет ясно, что это суть мысли, которые ты вдруг сумел постичь не умом, а глазами. Вот почему они кажутся тебе чужими и одушевленными — ведь язык форм совсем не то, что язык рассудка.

Потом наступит час, когда с тобой может произойти странная метаморфоза: люди, тебя окружающие, обратятся призраками. Все, кто был тебе мил, вдруг предстанут всего лишь личинами. Таковым будет и твое собственное тело.

Не поддается воображению страшное одиночество пилигрима, бредущего по пустыне и обреченного умереть от жажды, если он не найдет источника жизни.

Все, что я тебе сказал, можно найти в священных книгах любой религии, всюду толкуют про пришествие нового царства, про укрощение плоти и про одиночество. И все же нас разделяет с этими ревнителями своей веры непроходимая пропасть. Они веруют в приближение дня, когда добрые войдут в рай, а злые попадут в адский котел. Мы же знаем, что придет время, когда многие будут разбужены и отделены от спящих, как господа от рабов, ибо спящим не понять бодрствующих. Мы знаем: нет зла и нет добра, есть лишь ложное и истинное. Они веруют: для бодрствования достаточно не закрывать ночью глаза и не приклонять к подушке голову, дабы можно было вознести молитву. Мы же знаем, что „бодрствование" означает пробуждение бессмертного „я" и что естественное следствие этого — недреманность тела. Они веруют в греховность плоти и потому клянут и презирают ее. Мы знаем: нет никакого греха, а тело есть начало, от которого мы должны оттолкнуться, и на землю мы спустились для того, чтобы претворить его в дух. Они веруют: тело надо испытывать аскетическим одиночеством, дабы обрести ясность духа. Мы знаем: сначала одиночество должно быть познано духом, и тогда преобразится плоть.

Какой путь выбрать, наш или их, решать тебе одному. Это — дело твоей свободной воли.

Советовать не берусь. Лучше и благороднее сорвать горький плод по собственному решению, чем по чьему-то совету созерцать висящий на дереве сладкий.

Только не уподобляйся тем многим, которые, хоть и знают прописную истину: „Испробуйте все и возьмите впрок лучшее", поступают наоборот — ничего не пробуя, берут что попало».

На этом страница кончалась, и тематическая нить была оборвана. Хаубериссер начал рыться в рукописи и как будто нашел продолжение. Создавалось впечатление, что неизвестный, к которому обращался автор, решил выбрать «языческий путь овладения мыслью», о чем свидетельствовал текст новой страницы, имевший подзаголовок: «Феникс».

«Отныне ты принят в наше сообщество и новым звеном влился в цепь, протянутую от вечности к вечности.

Тем самым моя миссия исполнена, и ты переходишь под начало другого, кого ты не увидишь, покуда глаза твои еще принадлежат земле.

Он пребывает за бесконечными далями и все же совсем рядом с тобой. Он отделен от тебя не пространством и, однако, отстоит дальше внешних пределов вселенной. Ты объят Им, как плывущий в океане омыт соленой водой. Но ты не воспринимаешь Его, подобно пловцу, который не чувствует морскую соль, если у него мертвы нервы языка.

Наш символ — Феникс, олицетворяющий вечное обновление, сказочный орел древних египтян, дитя небес в красно-золотом оперении, он сжигает себя в гнезде из мирроносных ветвей, чтобы спустя века вновь восстать из пепла.

Я сказал тебе, что начало пути — твое собственное тело; тот, кто знает это, может начать странствие в любую минуту.

Научу тебя первым шагам.

Ты должен отделить себя от тела, но не так, будто твоя цель — покинуть его, ты должен разъять себя с ним, подобно тому как человек, созерцающий огонь, разлагает его на свет и тепло.

И уже здесь тебя подстерегает первый враг.

Тот, кто выползает из тела, чтобы летать в пространстве, встает на путь ведьм, которые лишь вытягивают призрачное тело из грубого земного и в Вальпургиеву ночь скачут на нем как на метле.

Человечество, направляемое верным инстинктом, возвело заслон перед этой опасностью, вооружившись иронией по отношению к подобному штукатурству… Тебе уже нет надобности защищаться сомнением, у тебя есть меч получше — это ключ, который вручил тебе я. Ведьмы летят на шабаш, но это лишь дьявольская иллюзия, на самом деле они лежат бесчувственными колодами в каком-нибудь закутке. Они просто променяли земное мироощущение на духовные миражи и потеряли лучшее, чтобы добиться худшего, они обнищали, а не обогатились.

Надеюсь, уже теперь тебе ясно, что это никак не путь пробуждения. Но еще надо уразуметь, что ты нетождествен своему телу, то есть преодолеть обычное человеческое заблуждение, а для этого ты должен узнать, каким оружием пользуется тело, чтобы удержать господство над тобой. Правда, пока ты настолько подавлен его властью, что твоя жизнь угаснет с последним ударом сердца, и ночь поглотит тебя, как только закроешь веки. Тебе кажется, ты управляешь движениями тела. Это — иллюзия. Оно двигается само, употребляя в качестве подсобной силы твою волю. Ты уверен, что сам творишь мысли. Нет, это тело посылает их тебе, чтобы ты вообразил себя их творцом. И ты делаешь все, что оно захочет.

Сядь прямо, замри так, чтобы не дрогнула ни одна ресничка, постарайся уподобиться статуе и тогда ты увидишь, что тело мгновенно выплеснет на тебя свою ярость и заставит вновь плясать под свою дудку. Оно обрушит на тебя всю мощь своего арсенала, пока ты вновь не позволишь ему двигаться. И по этому яростному натиску, по этому граду выпущенных в тебя стрел ты поймешь, как страшит его утрата своего господства и как велика твоя сила, если оно так боится тебя.

Но у него припасена еще одна хитрость. Оно попытается внушить тебе, что решающая битва за венец и скипетр происходит здесь, на равнине внешней воли. Не верь, оно нарочно затеет небольшую заварушку и даст тебе победить, чтобы еще туже затянуть на тебе хомут.

Те, кто выигрывает в этих мелких стычках, — несчастнейшие из рабов, они воображают себя победителями и с гордостью носят на лбу позорное клеймо „сильной личности".

Однако не обуздание тела — твоя цель. Сковать его движения надо лишь для того, чтобы измерить и оценить силы, которыми оно располагает. Их целые полчища, почти неодолимые в силу своей численности. Оно будет бросать их в бой одно за другим. И если ты не дрогнешь и не сдашь твердыню, которую возвел вроде бы таким нехитрым способом, как неподвижное сидение, ты сможешь победить их всех, поборов сначала грубую силу мышц с их неуемной дрожью, остудив кипящую кровь, от которой горит в испарине лоб, утишив бой сердца и согнав с кожи озноб, и, наконец, остановив маятник, раскачивающий весь твой корпус… Ты победишь, но не только усилием воли. Твоя главная мощь уже — высшее бодрствование, которое стоит за ней незримо, словно в шапке-невидимке.

Но и эта победа ничего не стоит. Даже если ты сумеешь повелевать дыханием и биением сердца, ты будешь всего лишь факиром, что значит „нищий".

„Нищий!" — этим сказано достаточно… И придет час, когда на тебя двинутся новые легионы. Это будут бесплотные рои мыслей. Им не страшен меч воли. Чем яростнее ты будешь рубиться с ними, тем свирепее станет их натиск, а если тебе удастся отпугнуть их, тебя сморит дремота и ты падешь, сраженный уже совсем другим оружием.

Усмирить их невозможно, а единственный способ уйти от них — восхождение на более высокие ступени бодрствования.

И на этом пути ты сам себе учитель и помощник.

Тут необходимы верное тонкое чутье и в то же время постоянная неколебимая решимость.

Это все, что я могу сказать тебе. Знай, что всякий совет, который тебе доведется от кого-либо услышать как напутствие перед этой мучительной битвой, есть яд. Тебя ждут такие опасности, преодолеть которые возможно только собственными силами. Не старайся раз и навсегда прогнать терзающие тебя мысли, борьба с ними имеет лишь одну цель — возвыситься до состояния высшего бодрствования.

По Достижении его к тебе приблизится царство призраков, а коем я уже говорил.

Твоему взору явятся ужасающие твари и светозарные образы. Они будут прикидываться существами иного мира!.. Но помни, что это лишь облекшиеся в образы мысли, которыми ты еще не вполне овладел!

И чем благороднее они будут казаться, тем пагубнее их сила, не забывай об этом!

Сколько страшного морока скопилось в этих видениях, низвергнувших множество людей в беспросветную тьму! Однако же за каждым из этих фантомов скрывается глубокий смысл. Это не просто символы (независимо от того, понимаешь ты их символический язык или нет), это — знаки ступеней духовного развития, коих ты достиг.

Превращение твоих ближних в призраков, о котором я говорил, что оно последует за этим состоянием, несет в себе, как и всё в сфере духа, яд и целебную силу одновременно.

Если ты остановишься на полпути и будешь принимать людей только за призраков, то не впитаешь ничего, кроме яда, и станешь таким, о ком сказано: „Если он любви не имеет{210}, он останется пустым, как медь звенящая". Но коль скоро уловишь глубинный смысл, сокрытый в каждом видении, имеющем человеческий облик, ты узришь духовным оком не только его, но и свою живую суть. И тогда будет тебе, как Иову, сторицей возвращено все у тебя отнятое. И будешь ты там, где и был, на смех глупцам, ибо им не постичь, что вернуться домой после долгих скитаний совсем не то, что оставаться все время дома.

Обретешь ли ты на этом пути чудесную силу, данную ветхозаветным пророкам, или же вечное упокоение, сие никому не ведомо. Такая сила есть добровольное даяние тех, кто хранит ключи от великих тайн.

Если ты их получишь и сумеешь правильно ими воспользоваться, то это совершится только во благо рода человеческого, который нуждается в знамениях.

Наш путь выводит лишь к ступени зрелости, если ты достиг ее, значит, достоин дара, а вот получишь ли его, — не знаю.

Но тебе не заказано стать Фениксом. Так или иначе. Добиваться этого — твоя воля.

Прежде чем я прощусь с тобой, ты должен узнать, какие знаки укажут тебе, призван ли ты во время „великого равноденствия" воспринять чудесную силу. Итак, слушай.

Один из тех, кто хранит ключи к тайнам магии, остался на земле, дабы искать и собирать призванных.

Ему не суждено умереть, и точно так же не будет предана забвению легенда о нем.

Одни говорят, что это Вечный Жид, другие называют его Илией, гностики уверяют, что это — евангелист Иоанн, но всякий, кто якобы видел его, описывает его на свой лад.

Пусть эти разногласия не собьют с толку, буде повстречаются тебе в уже всхожем грядущем люди, рисующие его то в одном, то в другом облике.

Неудивительно, что его видят по-разному. Такое существо, как он, то есть некто, обративший свое тело в дух, не может быть запечатлен в неизменном образе.

Один пример поможет тебе уяснить, что его лик и весь его облик есть лишь кажущийся образ, призрачное отражение того, что он есть на самом деле.

Вообрази его существом зеленого цвета. На самом деле такого цвета не существует, хотя ты вроде бы можешь видеть его — он возникает из смешения желтого и синего. Всякий художник знает это, но лишь очень немногие видят истину: мир, который кажется зеленым, окрашен желтыми и синими тонами.

Да поможет тебе этот пример уразуметь: если доведется тебе встретить зеленоликого человека, не думай, что он открыл тебе свое истинное лицо.

Если же узришь его таким, каков он есть, как некую геометрическую фигуру, знак, начертанный на небесах, который никому, кроме тебя, не виден, можешь считать себя призванным и признанным чудотворцем.

Мне он явился во плоти, и я мог вложить руку в ребра его.

Его имя…»

Хаубериссер угадал. Это имя было написано на листе, который он всегда носил с собой, имя, не выходившее у него из головы:

«…Хадир Грюн».

Глава двенадцатая

В воздухе — запах тления. Душные, словно сгорающие в горячке, дни и мглистые ночи.

На прелой траве пятнами плесени белеют по утрам кружева паутины. Между грязно-меловыми бугорками земли — холодные, стекленеющие лужи, которые уже не верят солнцу. Иссохшие стебли не в силах поднять понурые цветочные головки к кристально ясному небу. Доживают свои последние часы мятущиеся бабочки с обтрепанными линялыми крылышками. В аллеях и скверах — сухой шелест жухлой листвы.

Подобно увядающей женщине, которая не жалеет яркого грима, чтобы скрыть свой возраст, природа украшает себя румянами и позолотой осенних красок.

Имя Евы ван Дрейсен в Амстердаме уже забылось. Даже барон Пфайль считал ее погибшей, и Сефарди скорбел о безвозвратной утрате. Только Хаубериссер не мог примириться с мыслью о ее смерти.

Но он не заводил речи о Еве, когда у него бывали друзья и старик Сваммердам.

Фортунат стал немногословен и замкнут и говорил лишь о вещах, которые ничуть не волновали его. Ни единым намеком не выдал он своей сокровенной и крепнувшей день ото дня надежды когда-нибудь вновь увидеть Еву. Он боялся, что, проговорившись об этом, разорвет некую тончайшую сеть.

Только Сваммердаму было позволено угадать его состояние, хотя на сей счет не прозвучало ни слова.

С того момента, когда Фортунат дочитал до конца свиток, в нем начала совершаться некая, ему самому непонятная метаморфоза. Сначала он решил поупражняться в неподвижном сидении и просиживал по настроению час или около того скорее из любопытства, не лишенного, однако, некоторой доли скепсиса, как человек, который заранее отрезвляет себя девизом безверия: «Все равно из этого ничего не выйдет».

Спустя неделю, несмотря на то что теперь он отводил упражнению не более пятнадцати минут утреннего времени, он выполнял его с полной концентрацией сил, ради самого процесса, а не в утомительном и всякий раз напрасном ожидании какого-то чуда.

Вскоре это занятие стало для него такой же потребностью, как и утренняя ванна, о которой он с радостью думал, ложась спать.

Много дней его мучили приступы жуткого отчаяния при мысли о том, что Ева потеряна навсегда, однако он не поддавался искушению теснить мучительные мысли каким-то магическим образом и даже бежать от воспоминаний о Еве, что всегда казалось ему победой эгоизма, бесчувствия и самообмана, но однажды, когда боль стала до того невыносимой, что избавить от нее, казалось, может только самоубийство, он решил сразиться.

Как полагалось по предписанию, он сел, выпрямил корпус и попытался достичь состояния высшего бодрствования, хоть ненадолго отбить натиск беспощадных мыслей. И вопреки ожиданиям, это, как ни странно, удалось с первой попытки. Еще за минуту до погружения он думал, что выйдет из него с еще одним рубцом горького раскаяния и будет терпеть сугубую пытку, но ничуть не бывало. Напротив, в него вселилось чувство непостижимой уверенности, о которое разбивались все измышляемые сомнения, — уверенности в том, что Ева жива и ей не грозит никакая опасность.

Если весь день мысли о ней обрушивались на него сотнями обжигающих ударов, то теперь он воспринимал их как весть: где-то вдали Ева думает о нем и шлет ему свои приветы. То, что было болью, вдруг обратилось в источник радости.

Так путем упражнений обрел он спасительный берег в собственной душе, где мог укрыться, чтобы почерпнуть новые силы для своих надежд и сокровенного роста, который для тех, кто не постиг его в самопознании, на всю жизнь останется пустым звуком, сколь бы часто они о нем ни слышали.

До того, как Фортунат открыл для себя это состояние, он думал, что, избегая боли, причиняемой мыслями о Еве, достигнет лишь скорейшего заживления душевных ран, грубо подтолкнет сам процесс исцеления — то самое время, которое, согласно пословице, лучший лекарь. И он всеми силами противился такому излечению, как всякий скорбящий, который заведомо знает, что притупление боли утраты означает и стирание образа любимого человека, с которым нет сил расстаться.

Но узкая, усыпанная цветами тропа меж двух этих бездн, о существовании которой он раньше и не подозревал, открылась перед ним как бы сама собой: образ Евы не канул и не стерся во прахе прошлого, чего он так боялся, — нет, исчезла не она, но боль. Перед ним явилась сама Ева, а не затуманенный его слезами образ, и в минуты умиротворенной самососредоточенности он чувствовал ее близость так ясно, будто до него долетало живое дыхание.

Все больше удаляясь от мира, он познал часы такого безмерного счастья, о котором прежде и помышлять не мог. Ему открывались все новые дали прозрения, и он все отчетливее понимал, что ему дано пережить истинное чудо, в сравнении с чем все были и небыли внешней жизни не просто миражи, как он думал всегда, а самые настоящие тени, отступающие перед лучами света.

Притча о Фениксе, пернатом провозвестнике вечного обновления, день ото дня все сильнее впечатляла его, обогащалась все новыми смыслами, позволяя увидеть разительное отличие живых символов от мертвых.

Все, чего он искал, казалось, заключено в этой неисчерпаемой метафоре.

Она разрешала все загадки, подобно всеведущему существу, дающему единственно правильные ответы на любые вопросы.

Например, упражняясь в усилиях овладеть ходом своих мыслей, Фортунат заметил, что порой у него на редкость хорошо получается, но затем, при попытках уяснить, каким именно способом он достиг такого результата, из памяти изглаживалось все, что могло бы пролить на это свет. В мозгу не оставалось никакого следа, и приходилось все начинать сызнова, чтобы придумать новую методу…

«Сон тела, вот кто похитил у меня сорванный плод», — говорил он себе в таких случаях и, чтобы впредь не допустить этого, принимал решение больше не ложиться спать. Неизвестно, как долго ему пришлось бы изводить себя бессонницей, если бы однажды утром его не осенило: эти странные пустоты в памяти — не что иное, как «пепелища», а из пепла непременно должен восстать вновь обновленный Феникс. И незачем изобретать методы, а потом припоминать их, прав был Пфайль, когда говорил в Хилверсюме: истинная ценность не в готовом холсте, а в таланте художника.

С тех пор как Фортунат уразумел это, овладение мыслями превратилось из утомительной головоломки в неизменное наслаждение, и он восходил от ступени к ступени, даже не считая их, пока в один прекрасный день не обнаружил с великим удивлением, что уже владеет ключом к могуществу, о котором и мечтать не мог.

«У меня такое чувство, что до сих пор я был жертвой мыслей, они роились в моей голове, добывая из нее пищу, — рассказывал он Сваммердаму, с которым все еще по обыкновению делился своими переживаниями, — а теперь я могу усилием воли отправить их в полет, и они возвращаются ко мне, и у каждой — медоносный взяток смысла. Раньше они опустошали меня, а теперь обогащают».

Спустя неделю он случайно наткнулся в дневнике на описанный почти теми же словами сходный духовный казус и не мог не нарадоваться тому, что стоит на верном пути, который нашел сам.

Листы с этими строками, слипшиеся от плесени и сырости, просохнув под лучами падавшего из окна света, отделились друг от друга и теперь поддавались прочтению.

Он чувствовал, что и во всем строе его мыслей происходит нечто подобное.

В последние годы — до и во время войны — он всякое слышал и читал про так называемую мистику. И все, что с этим связано, в большей или меньшей степени служило идее «туманности», ибо, насколько он мог судить, было как будто нарочно размыто, стушевано и чем-то напоминало экстатическое бормотание курильщиков опиума. И хотя он не сомневался в справедливости своего приговора, а то, что с чьей-то легкой руки именуется мистикой, считал ни чем иным, как блужданием в тумане, теперь он мог поверить в реальность истинного мистического состояния, которое трудно обрести, а еще труднее вызвать каким-то усилием, — оно не только не уступает в яркости обыденному восприятию жизни, но и значительно превосходит его живой естественностью.

Это уже не имело ничего общего с сомнительной усладой экзальтированных «мистиков», со смиренными всхлипами соискателей персонального «спасения», для коего непременно нужен кровавый фон в виде осужденных на вечные муки грешников. Но и сытое чавкающее самодовольство человеческого быдла, убежденного в том, что переваривает свою жвачку на почве реальности, тоже казалось чем-то далеким, как полузабытый тошнотворный кошмар.

Хаубериссер выключил свет, сел за стол и стал ждать темноты. За окном опустился тяжелый занавес ночи.

Фортунат чувствовал, что Ева совсем рядом, но не мог видеть ее.

Когда он закрывал глаза, краски собирались в кучевые облака, таяли и вновь обретали плотность. Опыт подсказывал ему, что это он собирает их, что они составляют тот материал, из которого он может творить образы, которые поначалу кажутся застывшими и безжизненными, но постепенно, будто одушевленные таинственной силой, обретают собственную жизнь, как существа, ему подобные.

Несколько дней назад ему впервые удалось увидеть и оживить таким образом лицо Евы, и он было решил, что стоит на верном пути, что это духовный путь воссоединения с ней, но тут он вспомнил те строки из свитка, где говорится о галлюцинациях ведьм, и понял: перед ним безбрежное болото, населенное призраками, — сделаешь только шаг и уже не выберешься.

И чем мощнее напирала сила, претворявшая в образы его сокровенные, не познанные им самим желания, тем неотвратимее становилась опасность — он чувствовал это — заплутать на коварных тропах, которые уже никогда не выведут назад.

С содроганием и в то же время с щемящей тоской он вспоминал минуты, когда ему удалось вызвать фантом Евы. Сначала тот был бледен, как серая тень, но потом наполнился цветом и жизнью, и вот перед ним стояла она, и казалась полнокровнее самой жизни.

Фортунат навсегда запомнил сковавший все его тело ледяной холод, когда, повинуясь магическому инстинкту, он отважился на попытку ощутить видение и другими чувствами — слухом и осязанием.

С тех пор он столько раз ловил себя на поползновении еще раз сволхвовать перед внутренним взором этот образ, и ему стоило невероятных усилий воспротивиться соблазну.

Была уже глубокая ночь, а он все не решался отойти ко сну. Что-то подсказывало ему: должно же быть какое-то магическое средство призвать к себе Еву, но не как призрак, оживленный дыханием его, Фортуната, души, а как живого человека.

Он отпустил свои мысли на волю, чтобы они вернулись, зарядившись новыми импульсами. Успешный опыт последних недель убеждал в том, что эта метода отсылки вопросов и терпеливого ожидания ответов, это осознанное чередование активного и пассивного состояния не подводит даже в тех случаях, когда речь идет о вещах, не уяснимых логическим мышлением.

В голове проносились идея за идеей, одна другой замысловатее и фантастичнее. Он взвешивал их{211} на весах своих чувств и каждую находил слишком легкой.

И вновь «бодрствование» послужило ключом к потаенному затвору.

Однако на сей раз — интуитивно угадал Фортунат — не только сознание, но и тело надо привести в состояние высшей жизненной активности. В теле дремлют магические силы, их-то и необходимо разбудить, если стремишься воздействовать на вещественный мир.

Он увидел вдруг поучительный пример в том, что целью, которую арабские дервиши пытались достичь в вихревой пляске, было не что иное, как высшее «бодрствование» плоти.

Словно подчиняясь какому-то внушению, он положил ладони на колени, выпрямил спину, принимая позу высеченных в камне египетских божеств, чьи неподвижные лики сейчас казались ему выражением магической силы. Фортунат и сам будто окаменел, но в то же время все его тело превратилось в источник мощного огненного потока волн.

Уже через несколько минут его обуяла какая-то небывалая ярость.

Безумный гвалт человеческих и звериных голосов, заливистый лай, пронзительное кукареканье — все это загромыхало в его мозгу, сотрясая своды черепа. Комната заходила ходуном, словно доем начал распадаться на части… Металлическое гудение гонгов, похожее на возвещение Судного дня, дрожью отдавалось в костях, и Фортунат подумал, что вот-вот рассыпется в прах, кожу жгло, словно на плечи ему был наброшен хитон Несса{212}, но он стиснул зубы и не позволил телу даже шевельнуться.

При этом он непрерывно, с каждым ударом сердца, призывал к себе Еву.

Какой-то голос, тихо шепча и все же, подобно тонкой игле пронзая чудовищный шум, предостерегал его: не затевай игру с неведомыми силами, ты еще не созрел для одоления их, они же в любой миг могут навсегда помрачить твой разум! Но Фортунат не внимал этим увещеваниям.

Голос звучал все громче, так громко, что, казалось, дикий гвалт монстров отступил перед ним. Голос кричал, убеждая его смириться. Пусть даже Ева и придет на его зов, слитый с воплями разгулявшихся сил преисподней, но если она явится, не пройдя путь своего духовного развития, то в тот же час угаснет как догоревшая свечка, и тогда на него навалится такая громада боли, какую ему не вынести… Но Фортунат закусил губы и ничего не хотел слышать… Голос попытался убедить его новыми резонами: Ева-де давно бы уже пришла к нему или дала бы знать о своем местонахождении, если бы была такая необходимость, — у него же есть доказательства того, что она жива. Не она ли ежечасно шлет ему мысли, согретые истинной любовью? И разве не чувствует он безошибочно ее присутствие каждый день?.. Фортунат пропускал эти речи мимо ушей. Он звал и звал.

Всепоглощающее желание хотя бы на миг заключить Еву в объятия затмило рассудок.

И вдруг все смолкло, и в комнате стало светло как днем. В самом ее центре буквально вырос из половиц, почти достигнув потолка, ветхий деревянный столб с перекладиной на верхнем конце, похожий на усеченный крест.

Его обвивала, свесив голову с перекладины, мерцающая зеленой чешуей змея в руку толщиной. Немигающие глаза смотрели прямо на Фортуната.

Голова с черной повязкой на лбу напоминала череп мумии; сухие, тонкие как пергамент губы туго обтягивали гнилые желтые пеньки зубов. Несмотря на то что змеиные черты поражали своей мертвенностью, Хаубериссера поразило их отдаленное сходство с лицом Хадира Грюна, каким тот предстал перед ним когда-то в лавке.

У Хаубериссера волосы встали дыбом и сердце сбилось с ритма, когда он услышал свистящие, уродливо обрубленные звуки, медленно выдавливаемые гнилой пастью:

— Щ-то те-бе от ме-ня нуж-но?

В следующий миг он был парализован ужасом, почувствовав мелькнувшую за спиной тень смерти. Ему показалось, что по блестящей столешнице прошмыгнул мерзкий черный паук. И тут сердце Фортуната исторгло крик: «Ева!»

Комната мгновенно погрузилась во тьму, и, когда он, мокрый от пота, на ощупь добрался до двери и зажег электрический свет, усеченного креста со змеей в комнате уже не было.

Трудно дышалось, как будто воздух пропитан ядом. Предметы плыли и кружились перед глазами.

«Это просто… лихорадочный бред», — тщетно пытался он успокоить себя. Его душил страх: ведь все, что он видел минуту назад, было так явственно и осязаемо.

Он вспомнил предостерегающий голос, и по спине пробежала струйка холодного пота. Фортунат, как смертельного удара, ожидал вознобновления зловещего карканья, возвещающего, что своими безрассудными магическими экспериментами он-таки вызвал Еву и тем самым поставил ее на край гибели.

Фортунат слабел от удушья. Он старался растормошить себя, кусая ладонь, затыкал уши, сотрясал кресло. Потом распахнул окно и всей грудью вдохнул холодный ночной воздух. Но ничто не помогало. Его по-прежнему угнетало ощущение каких-то сдвигов, необратимых перемен в невидимом мире причин»

Яростными фуриями на него обрушивались мысли, господином которых он всегда себя мнил. И никакие фокусы с полной неподвижностью не спасали.

Да и метода «пробуждения» не срабатывала.

«Это — безумие, безумие, безумие, — стиснув зубы, повторял он про себя и, как угорелый, носился по комнате. — Ничего же не было! Просто галлюцинация! Не более того! Я сошел с ума! Дофантазировался! Голос — обман! И ничего здесь не появлялось! Откуда тут взяться шесту с этой гадиной! И пауку!»

Он заставил себя растянуть губы и расхохотаться. «Паук!! Ну и где же он?» — пытался он высмеять самого себя. Фортунат зажег спичку, собираясь осветить пространство под столом, но смутный страх остановил его; он боялся увидеть там ползучее подтверждение недавнего морока.

Часы на башне пробили три, и он облегченно вздохнул, будто гора с плеч свалилась: «Слава Тебе, Господи. Ночь на исходе».

Он подошел к окну, перегнулся через карниз и начал всматриваться в серое марево, словно стараясь разглядеть первые признаки наступающего утра, и тут до него дошло, чего же он на самом деле так жаждет увидеть. Им двигала лишь одна мысль: не идет ли Ева?

Он опять принялся расхаживать из угла в угол, утешая себя трезвыми доводами: «Тоска по ней достигла такой силы, что воображение ухитрилось даже ясный ум помутить кошмарными видениями». И тут его ждало новое страшное открытие. Он заметил на полу какое-то темное пятно, которого никогда раньше не видел. Он нагнулся и ахнул: на том самом месте, где, как ему привиделось, стоял усеченный крест со змеей, именно здесь-то прогнила половица.

У него перехватило дыхание. Невероятно, именно здесь.

Громкий удар, вроде как однократный стук, вывел его из оцепенения.

Ева?

Вот! Опять!

Нет, какое там. Чей-то мощный кулак грохотал внизу по входной двери.

Фортунат бросился к окну и окликнул неизвестного.

Ответа не последовало.

Но спустя какое-то время вновь раздался громкий, нетерпеливый стук.

Он дернул за бархатную кисть шнура на стене, протянутого вниз и служившего для открывания двери в дом.

Щелкнул засов.

Мертвая тишина.

Фортунат прислушался… Никого.

И на лестнице ни шороха.

Наконец послышалось едва слышное шуршание, как будто кто-то шарил рукой по двери.

Дверь открылась, и в комнату молча шагнул негр, босой, в шапке зачесанных кверху и осыпанных каплями тумана волос.

Хаубериссер сделал непроизвольное движение рукой, словно ища оружие. Но зулус не обращал на него ни малейшего внимания, скорее всего, даже не видел Фортуната. Уставясь в пол, раздувая ноздри и подрагивая всем телом, как настороженный охотничий пес, негр медленными шагами двинулся вокруг стола.

— Что вам здесь нужно? — крикнул Хаубериссер, но чернокожий даже бровью не повел в ответ.

Его дыхание напоминало похрапывание, а сам он смахивал на лунатика, не воспринимающего то, что происходит вокруг.

И вдруг он, как бы найдя свою цель, резко повернул в сторону и, упершись взглядом в пятно гнили на половице, склонился над ним. Затем его взгляд медленно и целенаправленно, словно скользя по невидимой черте, потянулся кверху и остановился. Это было настолько живо и выразительно, что Фортунату на миг почудилось, будто в комнате снова появился обломок креста. Нет, чернокожий и впрямь видел змею, его взгляд был прикован к одной точке, мясистые губы шевелились, он что-то бормотал, не иначе как разговаривая с зеленой тварью. Его лицо искажалось неуследимой сменой гримас, выражало то вожделение, то смертельную усталость, на миг озарялось бурной радостью, тут же переходившей в ревность и лютую злобу.

Безмолвный разговор, видимо, подходил к концу. Зулус повернулся к двери и сел на корточки. Хаубериссер видел, как пробежавшая по его лицу судорога буквально вытолкнула язык из широко раскрытого рта, затем язык был мгновенно втянут и, судя по горловому клокоту, проглочен.

Глазные яблоки дрогнули и закатились, лицо стало пепельно-серым.

Фортунат рванулся было вперед, хотел растолкать негра, но свинцовая необъяснимая усталость будто придавила его к креслу. Он не мог даже поднять руки… Казалось, и его поразила каталепсия.

Комната превратилась в какую-то выпавшую из потока времени кошмарную картину с неподвижной черной фигурой. Единственным знаком жизни, который мог воспринимать Фортунат, был монотонный стук его собственного сердца, даже страха за Еву он уже не чувствовал.

Он вновь услышал бой часов на башне, но был не в состоянии сосчитать удары. Дремотная притупленность чувств разделяла их такими интервалами, что между ними вклинивалась целая вечность.

Должно быть, прошел ни один час, покуда зулус не обрел наконец способность двигаться.

Словно сквозь пелену Хаубериссер увидел, как негр поднимается и покидает комнату, все еще погруженный в глубокий транс. Собрав все свои силы, Фортунат преодолел оцепенение и бросился на лестницу вдогонку негру. Но тот уже исчез, входная дверь была распахнута, в густом тумане, затопившем улицу, ничего не было видно.

Он уже хотел повернуть назад, как вдруг услышал легкие шаги… и из белесой мглы выступила фигурка Евы.

С криком восторга он заключил ее в объятия, но она была еле жива от изнеможения и пришла в себя лишь после того, как он отнес ее в дом и осторожно опустил в кресло.

И потом они долго-долго слушали биение своих соединившихся сердец, не в силах поверить своему безмерному счастью.

Он стоял перед ней на коленях и не мог вымолвить ни слова. Ева, нежно обхватив его голову ладонями, покрывала ее бесконечными поцелуями.

Прошлое казалось ему забытым сном. Задавать вопросы о том, где она так долго пропадала и что ей довелось пережить, означало бы обкрадывать драгоценное достояние настоящего времени.

В окна хлынул поток звуков — звон церковных колоколов, но они не слышали их, сквозь стекла пробивался бледный свет осеннего утра, но они не замечали его, они видели и слышали только друг друга. Он с упоением осязал ладонями ее щеки, целовал руки, губы, глаза, вдыхал аромат ее кожи и все еще не мог поверить, что все это происходит наяву и что их сердца бьются наконец так близко друг от друга.

— Ева! Ева!.. Никогда больше не покидай меня! — Слова тонули в ливне поцелуев. — Скажи, что больше не сделаешь этого!

Она обвила его руками, прижалась щекой к его лицу.

— Нет, нет. Теперь я навсегда с тобой. Даже смерть не разлучит нас. Я нашла тебя, это несказанное счастье.

— Не говори о смерти, Ева! — воскликнул он, почувствовав, как похолодели вдруг ее ладони.

— Не пугайся, любимый. Я уже не смогу уйти от тебя. Любовь сильнее смерти. Это сказал Он. А Он говорит истину. Я была мертва, и Он оживил меня. И никогда не даст умереть, даже когда смерть коснется меня. — Она говорила как в лихорадке. Фортунат поднял ее и перенес на кровать. — Он выходил меня, когда я была, казалось, безнадежно больна. Целыми неделями я не приходила в сознание и висела где-то между небом и землей, ухватившись за красный ремень, который смерть носит на шее. И тогда Он разорвал это красное ожерелье!.. С тех пор я свободна… Разве ты не чувствовал, что я ни на час не расставалась с тобой?.. Почему… Почему так несется время? — У нее срывался голос. — Позволь… мне стать твоей женой! Я хочу быть матерью, когда снова приду к тебе…

Они обняли друг друга так, словно никакая сила не могла расторгнуть узы этой безграничной любви. И все чувства и мысли потонули в ощущении безбрежного счастья.

— Ева!

Ни звука в ответ.

— Ева! Ты слышишь меня?

Он рывком раздвинул полог над кроватью.

— Ева! Ева! — Фортунат тронул ее руку, рука безжизненно упала. Он приложил ухо к груди Евы. Сердце не билось. Он смотрел ей в глаза, но их взор угас.

— Ева! Ева! Ева! — закричал он не своим голосом и метнулся к столу. — Воды! Скорее воды! — И тут он упал, словно сбитый ударом кулака. — Ева!

Стакан разбился, осколки вонзились в пальцы. Фортунат вскочил и, рвя на себе волосы, бросился к постели.

— Ева!

Он хотел встряхнуть ее, но, заметив на застывшем лице улыбку смерти, уронил голову на грудь любимой.

— Внизу на улице кто-то гремит жестью. Бидоны? Ну конечно… Это молочница… Это она гремит бидонами…

Он почувствовал, как теряет сознание. Где-то совсем рядом билось сердце, он даже мог сосчитать тихие, мерные удары, не ведая, что это бьется его собственное сердце… В полном забытьи он ласкал светлые шелковые пряди, разметавшиеся по подушке.

— Как они прекрасны!.. А почему не тикают часы? — Он поднял глаза. — Время остановилось. Ну да. День так и не наступил. А там на столе ножницы и две свечи горят рядом… Зачем же я их зажег?.. Наверно, забыл погасить, когда ушел негр… Конечно. А потом не было времени… Потому что вернулась… Ева… Ева??. Но ведь она умерла! Умерла! — Это слово разрывало ему грудь. И его, как полымя, обжигала невыносимая боль.

— Конец! Мне не жить без нее! Я должен уйти вслед за ней… Ева! Ева! Подожди! Я иду за тобой! — Тяжело дыша, он бросился к столу и схватил ножницы. — Нет, сразу вонзить их в сердце… это слишком просто. Я должен слепым уйти из этого проклятого мира! — Он развел лезвия и в отчаянии размахнулся, чтобы удар пришелся по глазам, но тут кто-то с необычайной силой выбил у него из руки ножницы, и они звякнули об пол.

— Вздумал отправиться в царство мертвых, чтобы искать живых? — Перед ним, как тогда в лавке, стоял Хадир Грюн — тот же черный лапсердак и седые пейсы. — Ты думаешь, «там» истинная жизнь? Как бы не так. Там — лишь страна призрачного блаженства для слепых привидений, так же как сей мир — страна преходящей муки для слепых мечтателей!

Тому, кто не научился «быть зрячим» здесь, там не научиться и подавно… Ты вообразил, что, если ее тело бездыханно, — он указал на Еву, — ей уже не воскреснуть? Она-то жива, это ты пока еще мертв. Кто однажды был воистину живым, как она, тот уже никогда не умрет. А мертвец, такой, как ты сейчас, может ожить. — Он подошел к свечам на столе и переставил их, правая оказалась слева, а левая справа, и Фортунат ощутил странную пустоту в груди, как будто из нее вынули сердце. — И так же, как тебе теперь ничто не мешает вложить руку в мои ребра, ты сможешь соединиться с Евой, если только возвысишься до новой, духовной жизни… Люди будут считать Еву мертвой. Но что тебе до этого? От спящих нельзя требовать, чтобы они видели пробужденных.

Ты призывал преходящю любовь, — он указал на то место, где стоял обрубленный крест, коснулся стопой пятна гнили и стер его, — я принес тебе преходящую любовь, ибо оставлен на земле не для того, чтобы брать, а с тем, чтобы давать, — каждому дать то, чего он жаждет. Но человек не знает, чего желает его душа. Если бы люди знали это, они были бы зрячи.

В иллюзионе мира сего ты возмечтал о новых очах, чтобы видеть земные вещи в новом свете, но вспомни о том, что я говорил тебе: сначала надо выплакать старые глаза — лишь тогда ты обретешь новые.

Ты жаждал знания, я дал тебе записки одного из присных моих, который жил в этом доме, когда его тело было еще тленно.

Ева желала непреходящей любви, я помог ей обрести ее, помогу и тебе ради Евы. Преходящая любовь призрачна.

Когда я вижу на земле ростки, пробившиеся сквозь прах любви призраков, я осеняю их ветвями рук своих, дабы защитить от смерти, алчущей плодов, ибо я не только фантом с зеленым ликом, я еще и Хадир, Вечно Зеленеющее Древо.

Утром, когда экономка, госпожа Оме, принесла завтрак, она, к своему ужасу, увидела распростертое на постели мертвое тело молодой красавицы, а рядом с кроватью — коленопреклоненного Хаубериссера, который прижимал к своему лицу ладонь покойной.

Она немедленно отправила посыльного к друзьям своего постояльца. Прибывшие вскоре Пфайль и Сефарди, решив, что он без сознания, попытались поднять его и в испуге отпрянули, увидев озаренное улыбкой лицо со сверкающими глазами.

Глава тринадцатая

Доктор Сефарди пригласил к себе барона Пфайля и Сваммердама.

Все трое расположились в библиотеке и просидели там более часа.

За окном была уже глубокая ночь, а они никак не могли закончить беседу о мистике, о философии, о каббале, о загадочном коммерсанте Лазаре Айдоттере, который давно уже был отпущен из-под надзора врачей и вновь начал торговлю спиртным, но разговор все время возвращался к Хаубериссеру.

Похороны Евы должны были состояться на следующий день.

— Какой ужас! Бедняга Фортунат! — воскликнул Пфайль и, вскочив с места, заметался по комнате. — Меня бросает то в жар, то в холод, как только представлю себя на его месте. — Барон остановился и вопросительно посмотрел на Сефарди. — А не отправиться ли нам к нему? Может быть, в одиночестве ему еще хуже? А как вы думаете, Сваммердам, что если для него все-таки исключена возможность выбраться из этого до ужаса спокойного забытья? Что если он вдруг придет в себя и, осознав всю боль утраты…

Сваммердам покачал головой.

— О нем не беспокойтесь, господин барон. Отчаяние ему не грозит. В нем, как сказал бы Айдоттер, переставлены свечи.

— В вашей вере есть нечто пугающее, — тихо заметил Сефарди. — Когда я слушаю ваши речи, мне, право, как-то… не по себе… — Он на мгновение умолк, задумавшись о том, не разбередят ли его слова старую рану старика. — Когда убили Клинкербогка, все мы с тревогой думали о вас. Мы думали, это подкосит вас. Ева настойчиво советовала мне навестить вас и успокоить. Откуда вы черпали силу, чтобы с таким мужеством пережить событие, которое, казалось бы, должно было подорвать вашу веру в самом ее основании?..

— Вы помните предсмертные слова Клинкербогка? — прервал его Сваммердам.

— Да, слово в слово. Позднее мне даже стал ясен их смысл. Можно не сомневаться в том, что он безошибочно предвидел свой конец еще до того, как в комнату вошел негр. Это доказывает уже одна лишь его фраза: «Царь Мавританский принесет ему смирну жизни нездешней».

— И как раз то, что его прорицание сбылось, и утишает мою боль, господин доктор. Поначалу я, конечно, был сокрушен, но потом, когда постиг все величие происшедшего, я спросил себя: что считать более ценным — подтверждение истинности слова, изреченного в состоянии духовной самососредоточенности, или возможность на какой-то срок продлить земную жизнь больной, чахоточной девочки и дряхлого старика? Разве было бы лучше, если бы уста духа солгали? С тех пор воспоминания о роковой ночи стали для меня источником истинной, чистейшей радости. Да, смерть отняла их у нас. Но всегда ли смерть трагедия? Поверьте, обоим теперь лучше, чем прежде.

— Стало быть, вы твердо убеждены в продолжении жизни после смерти? — спросил Пфайль. — Впрочем, я и сам сейчас в это верю, — чуть слышно добавил он.

— Разумеется, убежден. Ведь рай — не место, а состояние. Земная жизнь — тоже лишь состояние.

— А сами-то вы мечтаете об этой неземной жизни?

— Н-нет, — не слишком энергично произнес Сваммердам, давая понять, что ему не хотелось бы говорить на эту тему.

Старый лакей в ежевичного цвета ливрее доложил, что хозяина спрашивают по телефону. Сефарди встал и вышел из комнаты.

Сваммердам тут же развил свою мысль. И Пфайль понял, что он не хотел делать этого при докторе.

— Видите ли, вопрос о потусторонней жизни — обоюдоострый клинок. Кому-то можно нанести неисцелимую рану утверждением, что там существуют лишь образы.

— Образы? Что вы имеете в виду?

— Поясню это примером. Моя жена — вы знаете, она умерла много лет назад, — бесконечно любила меня. Я отвечал ей тем же. Теперь она «там», и ей грезится, что и я с нею. На самом же деле это не я, а лишь мой образ. Если бы она знала это, рай превратился бы для нее в ад. Всякий смертный находит за пределами земного мира образы тех, к кому всей душой был привязан здесь, и принимает их за действительно сущее, даже образы вещей, которые были ему дорога. — Он указал на ряды книг вдоль стен. — Моя жена истово верила в Пресвятую Деву. Теперь она «там» так же верит, что пребывает в ее объятиях. Просветители, стремившиеся изъять массу людей из лона религий, не ведают, что творят. Истина открывается лишь немногим избранным и должна оставаться тайной для широких слоев. Тот, кто познает лишь часть ее, после смерти попадает в некий бесцветный рай. Клинкербогк жил здесь одной надеждой — узреть Бога, теперь он там и видит то, что ему хочется видеть — «Бога». Он был человеком малосведущим и необразованным, но из его уст исходили слова истины, рожденной мученической любовью к Богу, хотя милосердная судьба не открыла ему сокровенного смысла этой истины.

Я долго не мог понять, в чем тут дело, но теперь мне ясно: он постиг лишь половину истины, его страстное желание видеть Бога осталось несбыточным и в грезах «там», и в жизни здесь…

Сваммердам мгновенно умолк, как только услышал шаги Сефарди. И Пфайль догадался почему: старик, несомненно, знал о любви Сефарди к Еве, знал он и о том, что доктор, несмотря на свою принадлежность к миру естествознания, в глубине души был верующим человеком, а потому Сваммердаму не хотелось оскорблять его чувства сомнением в грядущем «рае», где он надеется соединиться с Евой.

— Как я уже сказал, — продолжал старик, — исполнение пророчеств Клинкербогка лишило в моих глазах всякого трагизма его ужасную смерть и обратило мою скорбь в радость. Есть и такая «перестановка огней», когда горькое становится сладким, и это достигается только истиной.

— Тем не менее для меня остается неразрешимой загадкой, — вновь вступил в разговор Сефарди, — что дало силу вам справиться со своей болью. Я тоже могу искать утешения в философии, чтобы выстоять в горе, и, однако, мне кажется, что после смерти Евы я навсегда утратил способность радоваться.

Сваммердам задумчиво кивнул.

— Конечно. Я понимаю. Это происходит оттого, что ваше знание, господин доктор, основано на мышлении, возникает из мысли, а не из Сокровенного Слова. Мы, сами того не ведая, втайне не доверяем собственным познаниям, потому что они тусклы и мертвы, а внушения Сокровенного Слова — живые дары истины. Они радуют нас несказанно, и эта радость никогда не тускнеет. С тех пор как я на Пути, Сокровенное Слово было внятно мне всего лишь несколько раз, но и этого хватило, чтобы озарить всю мою жизнь.

— И все сказанное сбылось? — спросил Сефарди с приглушенным оттенком сомнения. — Или это были вовсе не предсказания?

— Среди них оказались три прорицания, касавшиеся отдаленного будущего. Первое гласило: не без моего посредства некой молодой паре откроется духовный путь, который был заметен пылью тысячелетий, а в грядущем послужит многим людям… Только для тех, кто встал на эту стезю, бытие обретает истинную ценность и смысл. Это обетование определило всю мою жизнь… О втором мне не хотелось бы говорить… вы сочтете меня сумасшедшим, если я скажу, что…

— Речь идет о Еве? — навострил уши Пфайль, но старик ушел от ответа и с улыбкой продолжал:

— А третье может показаться не очень важным, хотя это и не так, впрочем, оно вряд ли заинтересует вас…

— А есть ли какие-либо указания на то, что хотя бы одно из трех предсказаний сбывается?

— Да. Чувство неколебимой уверенности. Меня не волнует, буду ли я свидетелем свершения. Мне довольно знать, что сомневаться не мог бы себя заставить, даже если бы захотел. Вам не понять, что это значит, — ощущать близость истины, которая не может сбиться с пути. Такие вещи надо прочувствовать самому. Я никогда не сталкивался с так называемыми «сверхъестественными» явлениями… Разве что однажды, в те дни, когда я искал зеленого жука и мне явилась во сне жена… Я никогда не стремился «узнать Бога», мне не доводилось увидеть ангела, как Клинкербогку, или повстречать пророка Илию, как Лазарю Айдоттеру, но вместо этого мне сторицей воздалось ощущением живого смысла евангельских слов: «Блаженны не видевшие и уверовавшие»{213}! Вот что стало моей истиной.

Я уверовал, когда, казалось, не может быть веры и с горчичное зерно, я научился считать невозможное возможным.

Иногда я чувствую: рядом со мной некто великий и всемогущий, он осеняет своей десницей всех. Я не вижу и не слышу Его, но знаю: Он существует.

Я не надеюсь Его увидеть, но я уповаю на Него.

Я знаю, придут времена страшных потрясений вслед за бурей, какой еще не видывал мир. Мне безразлично, буду ли я их свидетелем, но я рад, что эти времена настанут!

Пфайль и Сефарди аж похолодели, когда старик завершил свою речь словами, произнесенными спокойным и бесстрастным тоном:

— Нынче утром вы спросили меня, с чего я решил, что отсутствие Евы окажется таким долгим? Откуда я мог это знать? Я знал лишь, что она придет, — и она пришла). И я убежден — не менее, чем в том, что нахожусь среди вас: она… не умерла! Он простирает над ней свою руку!

— Но ведь она уже на гробовом помосте! В церкви! Завтра похороны! — перекрикивая друг друга, воскликнули Сефарди и Пфайль.

— Даже если ее похоронят тысячу раз, даже если я буду держать в руках ее мертвый череп, я все равно знаю: она не умерла.

— Он сумасшедший, — сказал Пфайль после того, как Сваммердам откланялся.

* * *

Высокие витражные окна церкви св. Николая тускло мерцали в сыром мраке ночи, едва пропуская горевший в храме скудный свет. Негр Узибепю затаился, прижавшись спиной к стене церковного сада и выжидая, когда мимо тяжело прошагает усталый полицейский, который после всех кошмаров на Зейдейк обходил дозором здешние улочки. Дав ему удалиться, негр влез на решетку, затем на дерево и перемахнул на крышу пристроенной к церкви часовни. Осторожно открыв круглое чердачное окно, он бесшумно, как кошка спрыгнул вниз.

Посреди нефа на серебряном катафалке лежала усыпанная белыми розами Ева со сложенными на груди руками Глаза были закрыты, на лице застыла улыбка. У изголовья и по обеим сторонам гроба стояли почетным караулом высокие свечи, точно копья с неподвижными огненными наконечниками.

Из ниши в стене смотрел темноликий образ Мадонны с младенцем, перед ней на свисавшей с потолка блестящей нити кровоточило рубиновое сердце неугасимой лампады. Под решетчатой сенью — бледные ступни и руки из воска, рядом — клюки, на каждой записка: «Благодатью Пресвятой Девы сотворено чудо исцеления». На каменных постаментах — раскрашенные деревянные статуи понтификов в белых тиарах и с торжественно воздетыми десницами. Мраморные бороздчатые колонны терялись в темной высоте. Негр, крадучись, скользил по теням этих гигантов, дивясь множеству невиданных, диковинных вещей, а увидев восковые конечности, злорадно хмыкнул, приняв их за обрубки кем-то убитых врагов. Он заглядывал через щели в исповедальни и недоверчиво ощупывал статуи святых: не притворились ли неживыми?

Убедившись, что вокруг никого нет, он на цыпочках подкрался к покойной и застыл перед ней в долгом и скорбном молчании. Он был заворожен ее красотой и, нежно коснувшись ее светлых пышных волос, резко отпрянул, боясь разбудить ее.

Почему она тогда пришла в такой ужас — в ту летнюю ночь на Зейдейк?

Ему это было непостижимо.

Ведь всякая женщина, которую он желал, будь то зулуска или белая, млела от гордости, когда он ею обладал.

Даже Антье из портового кабака, а ведь она тоже белая и с желтыми волосами!

И ни разу не пришлось прибегать к магии Виду, даже пальчиком не надо было манить, все они сами находили его и бросались ему на шею! Только не эта\ Только не она!

А с какой радостью он отдал бы ради обладания ею всю кучу денег, из-за которых задушил старика в бумажной короне.

Сколько ночей подряд после той драки с матросами он бродил по улицам в напрасной надежде найти ее — ни одна из уличных женщин, высматривающих в темноте мужчин, не могла ничего подсказать ему.

Он прикрыл ладонью глаза.

И в голове сумбурным сновидением пронесся поток воспоминаний: раскаленная земля родной саванны; английский торговец, заманивший его в Кейптаун, пообещав сделать королем некой Зулусии; плавучий дом, доставивший его в Амстердам; цирковая труппа презренных нубийских рабов, каждый вечер он должен был вместе с ними изображать воинственные пляски за гроши, которые у него почти всегда отнимали; каменный город, где сердце иссыхало от тоски по родине; и в этом людском скопище ни одного человека, с кем он мог бы поговорить на своем языке.

Он нежно гладил руку усопшей, и лицо его выражало боль безысходного одиночества. Если бы знала она, лежащая в гробу, что ради нее он оставил своего бога! Чтобы вновь увидеть ее, он призвал страшного суквияна — священного змея с человеческим лицом, чем подверг последнему испытанию свой дар, дававший ему силу ходить по раскаленным угольям, — и все потерял.

Его выгнали из цирка и без единого гроша отправили назад, в Африку, нищим, а не королем. Он спрыгнул с корабля и доплыл до берега. Днем он прятался в баржах, груженных фруктами, а ночами бродил по Зейдейк, чтобы найти ее, ту, которую любил сильнее, чем свою саванну, черных женщин, чем свет солнца.

С тех пор лишь раз он видел грозного змея, тот явился ему во сне с жестоким приказом призвать Еву в дом соперника. И вот их свидание состоялось здесь, в церкви, где стоит ее гроб.

Убитый горем, он погрузил блуждающий взгляд в мрачное пространство храма: какой-то распятый человек на кресте, на голове колючий венок, руки и ноги пробиты железными гвоздями… голубка с зеленой ветвью в клюве… старик с большим золотым шаром в руке… юноша, пронзенный стрелами… Все это — чужие боги, он не знал их тайных имен, а потому не мог призвать… Но ведь должны же они обладать волшебной силой, чтобы оживить умершую! От кого же еще мог получить мистер Циттер Арпад магическую силу, позволявшую протыкать кинжалами собственное горло, проглатывать, а потом вновь извлекать куриные яйца?!

Искрой последней надежды показался ему образ темноликой Мадонны. Вот она, истинная богиня, — у нее золотая диадема на голове. Черная богиня{214}. Может, она поймет его язык?

Он присел на корточки перед образом, задержал дыхание и замер, пока его уши не наполнил вопль поверженных врагов, которые в рабском подобострастии дожидались его у врат в мир иной. Он захрипел и проглотил свой язык, чтобы войти в царство, где человек может говорить с незримыми. И что же? Пустота.

Глубокий, непроницаемый мрак вместо мягкого зеленоватого света, к которому он привык. Он не мог найти путь к черной богине.

Негр медленно побрел назад и опустился на пол, свернувшись в клубок у изножия катафалка. Из его горла рвались звуки погребального песнопения зулусов.

Дикая жуткая литургия: то варварские гортанные стенания, то как ответ на них — глухое бормотание, напоминавшее легкий топот испуганных антилоп, и в этом потоке звуков можно было услышать пронзительный крик ястреба, хриплый отчаянный рык и кроткую жалобу, замиравшую в лесных дебрях, чтобы вернуться вновь надрывным плачем, переходившим в протяжный вой собаки у тела мертвого хозяина.

Потом он встал, сунул руку за пазуху и извлек белую цепочку — ожерелье из шейных позвонков задушенных жен вождя, знак царского достоинства повелителя зулусов, священный фетиш, дарующий бессмертие всякому, кто возьмет его с собой в могилу. Этими чудовищными четками он обвил молитвенно сложенные руки покойной.

Дороже этой вещи для него не было ничего на свете.

К чему ему теперь бессмертие? Он обречен на неприкаянность. И здесь, и в том мире Еву не примет небо чернокожих, а его — райский сад белых!

Послышался какой-то шорох. Негр насторожился, как готовый к прыжку зверь.

Никакой опасности.

Просто шуршание листвы увядающих венков.

Тут его взгляд переместился на свечу в изголовье катафалка, и он увидел, как ее пламя затрепетало, клонясь в сторону, будто задетое сквозняком.

Должно быть, кто-то вошел в церковь!

Один бесшумный прыжок — и негр оказался за колонной. Он впился глазами в дверь ризницы. Дверь не шелохнулась.

Никого.

Обернувшись в сторону гроба, он увидел, что на месте свечи высится каменный трон. На нем неподвижно восседал сухопарый великан в короне из перьев{215} — уборе судьи умерших, он был обнажен, лишь бедра укрыты полоской красно-синего полотна. В руках он держал изогнутый жезл и бич. Верховный бог древних египтян{216}. Его шею охватывала тонкая цепь с золотой табличкой. Напротив него, у самого гроба, стоял смуглый человек с головой ибиса{217}. Он держал в руке зеленый анх — крест, увенчанный кольцом, символом Вечной жизни{218}. По обе стороны от смуглолицего — еще две фигуры, одна с головой сокола, другая с головой шакала{219}. Зулус догадался, что все они явились, чтобы вершить суд над усопшей.

Богиня Истины в длинных облегающих одеяниях и с пером на голове выходила из глубины нефа. Она подошла к покойной, которая вдруг поднялась и выпрямилась, словно окаменев. Богиня вынула из нее сердце и положила его на чашу весов. На другую чашу человек с головой шакала поставил маленькую бронзовую статуэтку.

Сокол приступил к взвешиванию. Чаша с сердцем Евы опустилась к самому полу.

Человек с головой ибиса наносил тростниковой палочкой какие-то знаки на восковую дощечку.

И тут раздался голос верховного судьи: Сочтена благочестивой и ни в чем не прегрешившей перед Владыкой Богов, а потому достойна Царства Истины и оправдана.

Пусть пробудится живой богиней и воссияет в сонме небожителей, ибо она нашего рода.

После этих слов трон начал опускаться, и великан скрылся под каменным полом. Два бога встали по обе стороны от Евы. Тот, что с соколиной головой, двинулся вперед. Все они молча подошли к стене и исчезли, точно она поглотила их.

Свечи превратились в темнокожие фигуры с огненными гребнями над головами. Они положили на гроб крышку.

Раздался скрежет — это винты вошли в гробовую доску.

Глава четырнадцатая

Студеная угрюмая зима проползла по Голландии, оставив на равнинах свой белый саван, и медленно, нехотя отступала, а весна все не шла ей на смену.

Казалось, земля уже не в силах пробудиться.

Смурные майские дни шли однообразной чередой, луга не подавали признаков жизни.

Деревья голо чернели, на ветвях ни намека на почки, корни по-прежнему уходили в мерзлоту. Куда ни глянь, всюду темные мертвые поля с побуревшей прошлогодней травой. Зловещее безветрие. Море, как мутное стекло. За несколько месяцев ни капли дождя. По ночам трудно дышать, утром никаких следов росы.

Часы природы как будто не желали больше тикать.

Цепенящий ужас перед какими-то грозными событиями, раздуваемый кликушеством безумных проповедников покаяния, уличных псалмопевцев, охватил все население, как в страшные времена анабаптистов.

Говорили о грядущем гладе и о конце света.

Хаубериссер съехал со своей квартиры на Хойхрахт и жил в низине на юго-восточной окраине Амстердама. Он жил, сторонясь людей, и дом его стоял на отшибе. Это было допотопное строение, про которое ходила легенда, что он стоит на каменном алтаре друидов. Тыльной стороной он вплотную примыкал к пологому холму, тянувшемуся среди изрезанного каналами слотермеерского польдера{220}.

Этот пустующий дом он приметил, возвращаясь с похорон Евы, в тот же день, не долго думая, решил снять его и в течение зимы занимался обустройством нового жилья. Теперь ему хотелось быть только наедине с собой, вдали от людской суеты, от этого мельтешения призрачных теней.

Из окна он мог видеть город с его мрачными островерхими строениями на фоне целого леса корабельных мачт. И Амстердам казался ему смрадным, ощетинившимся чудовищем. Когда он подносил к глазам бинокль, приближая к себе вид города с двумя шпилями церкви св. Николая и бесчисленными башнями, всякий раз возникало невероятно странное ощущение: будто перед ним не реальные вещи, а овеществленные мучительные воспоминания, которые норовят схватить его безжалостными руками… Но они молниеносно таяли и вместе с силуэтами домов и крыш поглощались туманной далью.

На первых порах он приходил иногда на могилу Евы — кладбище находилось неподалеку, — но это всегда было чем-to вроде ритуала, совершаемого механически, с пустой головой, прогулки ради. Когда он пытался представить себе, что она лежит там, в земле, эта мысль казалась настолько нелепой, что зачастую он забывал возложить на холмик принесенные цветы и уходил с ними домой. Понятие «душевная боль» стало для него пустым звуком и уже не соответствовало его эмоциональному состоянию.

Размышляя порой над этой странной метаморфозой своего существа, он испытывал страх перед самим собой.

Именно в таком настроении он сидел как-то вечером у окна и смотрел на заходящее солнце. Перед домом на бурой помертвелой лужайке торчал засохший тополь, ландшафт оживлял, подобно оазису, лишь зеленеющий вдали островок травостоя с роскошно цветущей яблоней — единственный признак настоящей жизни во всей округе. Для местных крестьян он стал местом паломничества, вроде как чудом Пресвятой Девы.

«Человечество — вечный Феникс. В ходе столетий оно обратилось в пепел, — размышлял он, озирая безотрадный пейзаж, — но восстанет ли вновь?»

Однажды, раздумывая о явившемся ему Хадире Грюне, он вспомнил, как тот сказал, что оставлен на земле, чтобы «давать».

«А что делаю я? Я стал мертвецом, как засохшее дерево, как этот тополь. Есть вторая, потаенная жизнь, но кто о ней знает, кроме меня? Сваммердам указал мне путь, неизвестный подвел к нему своими наставлениями в дневнике, и я питаюсь плодами, которые судьба сама положила мне в рот!.. Даже лучшие друзья, Пфайль и Сефарди, не догадываются о том, что со мной происходит. Они думают, я запер себя в четырех стенах и скорблю о Еве… Да, люди представляются мне слепцами, блуждающими в дебрях бытия, да, они напоминают гусениц, ползущих по его дну и не ведающих, что они — завтрашние мотыльки, но разве это дает мне право сторониться их?»

И он загорелся желанием сей же час отправиться в город, встать на людном перекрестке, как один из этих гастролирующих пророков, провозвестников Судного дня, и крикнуть в уши толпы о том, что есть мост, который соединяет две жизни, два мира: по эту и по ту сторону бытия. Фортунат уж было вскочил, полный решимости исполнить это желание, но спустя минуту рассудил иначе: «Что толку метать бисер перед свиньями? Разве толпа поймет меня? Ей подавай сходящего с небес Господа, которого она сможет продать и распять. А те избранники, которые ищут путь, чтобы спасти самих себя, эти и слушать меня не станут… Нет. Щедрые на истины крикуны вышли из доверия». И он невольно вспомнил Пфайля, который обронил однажды, что неплохо бы поинтересоваться у него самого, хочет ли он принимать щедроты. «Нет, пустая затея, — окончательно решил он. — Странное дело, чем богаче у человека душевный опыт, тем труднее передать его другим. Я все больше удаляюсь от людей, и наступит час, когда они вовсе не услышат мой голос».

Он понял, что уже почти подошел к этой границе…

Мыслями Фортуната вновь завладели дневник и те обстоятельства, при которых он попал к нему в руки. «Я продолжу его описанием моей жизни. И пусть судьба решит, что из этого получится. Возможно, Он, сказавший мне, что оставлен на земле для того, чтобы дать каждому то, чего он жаждет, сохранит это как мое завещание и передаст его в руки тех, для кого оно может быть благотворно, для взыскующих внутреннего пробуждения. Если хоть один человек благодаря моим усилиям будет пробужден для бессмертия, значит, моя жизнь не лишена смысла. Стало быть, надо поддержать изложенное в рукописи учение описанием собственного опыта, а потом отнести свиток в мою прежнюю квартиру и положить в ту самую нишу, из которой он выпал, свалившись мне на голову». С этим намерением он сел за стол и написал:

«НЕИЗВЕСТНОМУ,

КОТОРЫЙ ИДЕТ ВСЛЕД ЗА МНОЙ

Когда ты прочтешь эти строки, рука, которой они были написаны, быть может, уже истлеет. Предчувствие не обманывает меня: они окажутся у тебя перед глазами в тот момент, когда будут крайне необходимы тебе, подобно якорю, без которого не спастись от рифов кораблю с изорванными парусами.

В дневнике, продолженном моими записями, ты найдешь учение, которое содержит все, что нужно человеку для перехода в новый, исполненный чудес мир.

Это дополнение представляет собой всего лишь описание моей жизни и тех духовных состояний, которых я достиг благодаря учению. Если эти строки помогут укрепить уверенность в том, что воистину существует некий потаенный путь, выводящий человека из мира смертных, цель моих усилий будет достигнута.

Я пишу эти строки в такую ночь, которая наполнена дыханием грядущих ужасов, и они грозят не мне, а бесчисленным душам, не созревшим на древе жизни. Не знаю, увижу ли я живыми глазами „первый час“ новой эры, который упоминается моим предшественником: возможно, эта ночь станет для меня последней. Но покину ли землю уже поутру или спустя годы, как бы то ни было, я протягиваю свою руку в будущее, где она на ощупь найдет твою. Ухватись за нее, как я ухватился за руку своего предшественника, дабы не оборвалась цепь „учения о бодрствовании", и передай унаследованное дальше!»

Уже глубокой ночью он подошел в своем жизнеописании к тому моменту, когда Хадир Грюн предостерег его от самоубийства.

Погруженный в раздумья, Фортунат шагал из угла в угол.

Он чувствовал, что приблизился к великой пропасти, разделяющей познавательные возможности нормального человека, пусть даже наделенного богатой фантазией, пусть даже созревшего для веры, и человека, духовно пробужденного.

Да и есть ли такие слова, которыми хотя бы приблизительно можно описать то, что испытал и перечувствовал он в почти непрерывном напряжении сознания. Он долго колебался, решая, завершить ли рукопись описанием похорон Евы. Потом направился в соседнюю комнату, чтобы достать из чемодана серебряную капсулу, которую заказал специально для свитка. Роясь в вещах, он натолкнулся на картонный череп, купленный год назад в «салоне».

Фортунат задумчиво разглядывал его при свете лампы, и опять в голове пронеслась та давняя мысль: «Обрести вечную улыбку труднее, чем на всех кладбищах земли отыскать мертвый череп, который ты носил на плечах в прежней жизни».

Но теперь она звучала, словно обетование, что улыбаться он научится в беспечальном будущем.

И прошедшая жизнь с ее изнуряющими желаниями и порывами показалась ему настолько чужой и далекой, как будто все это происходило не в его голове, а вот в этой нелепой и все же вещей штуковине из папье-маше. Он невольно улыбнулся при мысли, что держит в руке собственный череп.

Мир вокруг уподобился набитой всяким хламом «волшебной» лавке.

Он снова взялся за перо и записал: «Когда Хадир Грюн ушел от меня, а вместе с ним непостижимым образом меня оставила и всякая скорбь о Еве, я хотел подойти к постели и покрыть поцелуями руки любимой и тут увидел, что перед кроватью стоит на коленях какой-то человек, приникнув губами к холодным рукам усопшей, — я с изумлением узнал в нем мое собственное тело. Самого себя я уже видеть не мог. Я попытался оглядеть свою фигуру, но ничего не получилось, на ее месте было пустое пространство. В тот же миг он поднялся и начал рассматривать свое тело, начиная с ног, то есть повторил все мои движения. Создавалось впечатление, что это — моя тень, которая движется так, как распоряжусь я.

Я склонился над умершей — и он сделал то же самое, наверное, при этом он сильно горевал… не знаю. Для меня покойница, с застывшей улыбкой возлежавшая на смертном ложе, была трупом незнакомой, ангельски прекрасной девушки, некой восковой фигурой, которая не трогала моего сердца, статуей, как две капли воды похожей на Еву, но все же всего лишь ее личиной.

Я почувствовал себя настолько счастливым оттого, что умерла не Ева, а какая-то незнакомка, что утратил дар речи от радости.

Потом в комнате появились три фигуры. Я узнал в них своих друзей и увидел, как они приближаются к моему телу, желая утешить его, но оно, будучи лишь моей тенью, улыбалось и ничего не говорило в ответ.

Да оно ни звука вымолвить, ни пальцем шевельнуть не’ могло без моего приказа.

Мои друзья и все те, кого я видел потом в церкви и на кладбище, стали тоже для меня такими же, как и мое тело. Катафалк, лошади, процессия с факелами, венки, дома, мимо которых мы проходили… кладбище, земля, небо и солнце — все это было контурной конструкцией, лишенной внутренней жизни. Все предстало, как в цветном сне, а я упивался счастьем, зная, что вся эта мишура никак меня не касается.

С тех пор я чувствую себя свободным как никогда и знаю, что заглянул за порог смерти. Я видел, как мое тело отходит ко сну, слышал его ровное дыхание, но сам-то я при этом бодрствовал. Оно закрывает глаза, а я вижу все и нахожусь там, где захочу. Когда оно перемещается, я могу отдохнуть, а когда отдыхает оно, я могу двигаться. Мне ничто не мешает воспользоваться собственным „телесным" зрением и слухом, если будет охота, однако в таком случае все вокруг становится тусклым и безрадостным, а сам я становлюсь таким же, как все люди.

Мое состояние, когда я освобождаюсь от тела и воспринимаю его как тень, автоматически исполняющую мои повеления и участвующую в призрачной жизни, настолько странно и неизъяснимо, что не поддается описанию, я не знаю, как тебе передать его.

Вот представь себе: ты сидишь в каком-нибудь синематографе, у тебя самое прекрасное настроение, поскольку тебя только что чем-то неожиданно обрадовали, а на экране ты видишь своего двойника, принимающего муку за мукой и сраженного горем у смертного одра своей возлюбленной, но тебе-то прекрасно известно, что она не умерла, а ждет тебя дома, при этом звуковой аппарат твоим же голосом исторгает вопли боли и отчаяния… Неужели тебя захватило бы такое действо?

К сожалению, ничего, кроме этой грубой аналогии, я не могу придумать для описания ощущений, которые желаю тебе испытать самому.

Тогда ты узнаешь, как теперь знаю я, что есть возможность избежать смерти.

Ступень, на которую мне удалось подняться, означает великое одиночество, о чем говорится в дневнике моего предшественника. Наверное, оно стало бы для меня еще более жестоким наказанием, чем земная жизнь, если бы на этом оборвалась ведущая ввысь лестница, но окрыляющая уверенность в том, что Ева не умерла, поднимает меня все выше.

Пусть я пока еще не могу ее видеть, зато я знаю: надо сделать всего лишь небольшой шаг на пути пробуждения, и я буду с ней, и мы станем воистину близки, как никогда прежде. Нас разделяет только тонкая стена, настолько тонкая, что через нее мы уже можем ощутить нашу близость.

Сейчас моя надежда найти возлюбленную неизмеримо глубже и несокрушимее, чем в то время, когда я ежечасно призывал ее.

Тогда было мучительное ожидание, теперь оно сменилось счастливой уверенностью.

Существует невидимый мир, пронизывающий мир зримый, я чувствую непреложную истину: Ева живет в нем, как в некоем сокровенном обиталище, и ждет меня.

Если твоя судьба будет подобна моей и на твою земную долю выпадет потеря любимой, не думай, что ты сможешь обрести ее каким-то иным путем, нежели „Путь пробуждения".

Поразмысли над словами Хадира: „Кто не научился видеть на земле, там не научится и подавно".

Как ядовитых плодов, остерегайся спиритизма. Это самая страшная чума в истории человечества. Спириты тоже утверждают, что общаются с умершими, думают, что те приходят к ним. Химера! И хорошо, что они не знают, кто спускается к ним. Если бы знали, их объял бы смертельный ужас.

Но прежде чем ты найдешь путь, ведущий к незримым, и обретешь способность жить и „здесь", и „там", ты должен будешь сам стать незримым даже для своих „физических" глаз.

Я еще не одолел той ступени, с которой мне был бы виден мир нездешний, но я знаю: все, покинувшие землю слепцами, не достигли его. Они, как отзвучавшие и затерянные в мировом пространстве мелодии, обреченные скитаться в нем до тех пор, пока опять не падут на струны, чтобы зазвучать вновь. То, что эти слепцы мнят своим местопребыванием, на самом деле вовсе не место, а некий гипотетический пункт, призрачный остров теней, гораздо менее реальный, чем даже земля.

Поистине бессмертен только пробужденный человек, звезды и Боги появляются и уходят. Лишь он один был, и пребудет, и может вершить все, что задумает. И нет над ним Господа.

Недаром наш путь называется языческим. То, что верующий мыслит Богом, есть лишь состояние, которого он мог бы достичь, если бы был способен верить в самого себя, но, неисцелимый слепец, он сам ставит перед собой преграду, через которую не отваживается перепрыгнуть, он сотворяет себе образ для поклонения, вместо того чтобы стать этим образом.

Если хочешь молиться, молись самому себе, своему незримому существу. Это — единственный Бог, который внемлет молитвам: другие подают камни вместо хлеба.

Горе тому, кто молится идолу и чья молитва услышана, — он теряет самого себя, внутренне опустошается, ибо уже никогда не сможет поверить в то, что молитва предназначена лишь для собственного внутреннего слуха.

Если твое невидимое существо откроется тебе как сущность, ты постигаешь, что оно отбрасывает тень. Я тоже не знал, кто я, до тех пор пока тело не стало тенью перед моим взором.

Забрезжут новые времена, когда человечеству будут сопутствовать на земле светозарные тени, а не постыдные черные подобия. На небосклоне заблещут новые звезды. Будь и ты частицей света!»

Хаубериссер порывисто поднялся, свернул листы и вложил их в серебряную капсулу. У него было такое ощущение, будто кто-то торопит, подгоняет его.

Небо уже стало светлеть, но за окном разливался свинцовый полумрак, в котором можно было разглядеть пустошь, устланную сухой травой, словно темным шерстяным ковром с серыми полосками каналов.

Он вышел из дома, но, не успев начать путь в Амстердам, отказался от своего плана спрятать документ в квартире на Хойхрахт и вернулся в дом за лопатой. Какое-то чувство подсказывало ему, что рукопись должна быть зарыта, причем где-то поблизости.

Но где именно?

На кладбище?

Он было двинулся туда…

Нет, это тоже неподходящее место.

Его взгляд упал на цветущую яблоню. Он подошел к деревцу, выкопал рядом яму и зарыл в нее капсулу.

А потом быстрым шагом поспешил в город, он почти бежал по лугам и мостикам, едва различимым в рассветной мгле. Его гнало внезапное предчувствие неведомой опасности, угрожающей его друзьям. Надо было во что бы то ни стало предупредить их.

Несмотря на ранний час, воздух был горяч и душен, как перед грозой.

В зловещей тишине местность производила столь жуткое впечатление, что казалась каким-то вымершим миром. Солнце напоминало тусклый латунный диск, утонувший в толще испарений, а далеко на западе, над морем, пылала гряда облаков, словно утро превратилось в вечер.

Фортунат боялся опоздать, сам не понимая причин своей тревоги, он как мог сокращал дорогу, срезал углы, шагал то через поля, то по безлюдным большакам, но город как будто не хотел приближаться.

Постепенно, когда уже окончательно рассвело, небо приняло иной вид: белесые облака стали скручиваться и извиваться, как некие червеобразные существа, словно ими повелевали невидимые вихри, но при этом как бы топтались на одном месте. Казалось, вступили в бой какие-то воздушные монстры, выпущенные из космоса.

Крутящиеся воронки, похожие на опрокинутые кубки, повисли в небесной выси; звериные морды с ощеренными клыками сталкивались в жестокой схватке и сжимались в грозовой ком. А на земле царило все то же мертвенное, зловещее безветрие.

С юга со скоростью урагана надвигался какой-то черный клин, он затмил солнце, на несколько минут погрузив землю в ночную тьму, а затем косым ливнем хлынул вниз у самого горизонта — это была огромная туча саранчи, сорвавшаяся с берегов Африки.

За все время пути Хаубериссер не встретил ни одного живого существа, и вдруг на повороте из-за узловатых ивовых стволов показалась человеческая, но слишком уж большая, сгорбленная фигура в долгополом одеянии.

Издали Фортунат не мог разглядеть лица, но по осанке, по одежде и силуэту головы с длинными свисающими пейсами он сразу же узнал старого еврея, шагавшего ему навстречу.

Чем ближе тот подходил, тем нереальнее выглядел. Ростом он был не менее семи футов, ноги при ходьбе не двигались, вся фигура отличалась каким-то зыбким, изменчивым контуром. Хаубериссеру даже показалось, что на мгновение от нее отделялась какая-нибудь часть тела — рука или плечо, — чтобы тут же прирасти снова.

Спустя несколько минут старик сделался почти прозрачным, как будто это был не самум, состоящий из множества черных песчинок, а человек из плоти и крови. И когда он бесшумно пролетел мимо в нескольких шагах от Хаубериссера, тот разглядел, что это — туча летающих насекомых, загадочным образом принявшая вид человеческой фигуры, подобная той непостижимой игре природы, которую он наблюдал в Амстердаме, когда пасечник ловил пчелиный рой.

Он долго смотрел вслед этой туче, с нарастающей скоростью удалявшейся на юго-запад, в сторону моря, пока она не растаяла как дым на горизонте.

Фортунат терялся в догадках. Что это за феномен? Некий таинственный знак или случайная гримаса живой стихии?

Не очень-то верилось, что столь фантастическую форму мог выбрать Хадир Грюн, дабы обрести зримый образ.

Погруженный в раздумья, Фортунат вошел в Западный парк и быстро, насколько хватало сил, двинулся к дому Сефарди, в сторону Дамрака. Издалека донесся какой-то гвалт, не иначе как что-то стряслось.

Вскоре он увидел толпы возбужденных людей, заполнивших большие улицы. Это был настолько плотный строй, что пробиться сквозь него не представлялось возможным, и Фортунат решил пройти улочками еврейского квартала.

По площадям косяками ходили активисты Армии спасения, вознося молитвы или горланя псалом: «Благословен Господь{221}, что явил мне дивную милость Свою в укрепленном граде!» Мужчины и женщины в религиозном исступлении срывали друг с друга одежды, с пеной у рта бухались на колени, возглашали: «Аллилуйя!» и тут же отпускали непристойные шутки. Фанатичные монахи с истерическим хохотом до крови полосовали бичами свои голые спины. Тут и там, дико крича, бились и катались по мостовой припадочные. Приверженцы каких-то безумных вероучений выражали «смирение перед Господом», для чего становились на четвереньки и на глазах у растроганных, обнаживших головы зрителей скакали лягушками, приквакивая: «Помилуй нас, возлюбленный Иисусе!»

Задыхаясь от ужаса и отвращения, Хаубериссер блуждал по кривым переулкам. Его то и дело сбивали с пути всё новые толпы, пока людской поток не вынес на Йоденбреестраат, к дому, похожему на череп.

Окна «салона-иллюзиона» были наглухо закрыты жалюзи, вывеска отсутствовала. Перед входом возвышался позолоченный деревянный помост с троном, на котором восседал «профессор» Циттер Арпад в горностаевой мантии и в усыпанной бриллиантами диадеме, подобно нимбу осенявшей смуглый лоб. Он бросал в обезумевшую от восторга толпу медные монеты со своим изображением и держал заглушаемую криками «Осанна!» речь, в которой снова и снова повторялся кровожадный призыв: «Бросайте в огонь блудниц и несите мне грешное злато!»

С великим трудом Фортунату удалось пробиться к перекрестку.

Он попытался сориентироваться, но тут кто-то схватил его за рукав и увлек под арку. Он узнал Пфайля.

Силясь перекричать толпу, они кое-как выяснили, что оба прибыли в город, можно сказать, с одним и тем же намерением, но тут их вновь оттерли в разные стороны.

— Иди к Сваммердаму! — крикнул Пфайль.

Они не могли замедлить шаг, даже крохотные дворики и проулки кишели народом, и, заметив хоть малейшую брешь в людской стене, они не упускали случая приблизиться друг к другу и летели вперед, на ходу обмениваясь торопливыми репликами.

— До чего гнусный тип этот Циттер!.. — Пфайль то выныривал из толпы, то снова исчезал. — Полиция практически бездействует и не может воспрепятствовать его непотребству… Ополченцев и след простыл… Мерзавец выдает себя за пророка Илию, а публика верит и готова молиться на него. Недавно он устроил в цирке настоящую кровавую баню… Народ брал балаган штурмом… Этот безумец вытащил на арену каких-то якобы приличных иностранок — дамочек полусвета, разумеется, — и спустил на них тигров… Забавы во вкусе римских императоров… Прямо Нерон какой-то… Он женился на мадам Рюкстина, а потом, чтобы заполучить деньги несчастной идиотки, ее отра…

«Отравил», — догадался Хаубериссер, хотя голос Пфайля тонул в нарастающем гуле: их разделила процессия поющих фигур с надвинутыми на лица белыми остроконечными капюшонами. Эти призраки, похожие на членов тайного судилища, держали в руках факелы и бубнили слова хорала: «О sanctissima, о pi… issima, dulcis virgo Maa… riii… aah![45]»

Пфайль вынырнул снова, его лицо потемнело от факельной копоти.

— А вскоре он проиграл ее деньжата в покер… А потом месяцами подвизался в качестве медиума на спиритических сеансах… Народ валом валил. Весь Амстердам у него перебывал.

— Как Сефарди? — крикнул Фортунат.

— Он уже три недели в Бразилии! От него тебе тысяча приветов. Он очень изменился, еще до отъезда… А вообще, я мало что о нем знаю. Только то, что ему явился некто с зеленым ликом и наказал основать в Бразилии еврейское государство, еще сказал, что евреи как единственный рассеянный по всему миру народ призваны создать язык, который со временем станет средством интернационального общения и сближения всех народов земли. Нечто вроде модернизированного древнееврейского, как я понимаю… А впрочем, Бог его знает… С того момента Сефарди просто преобразился… Сказал, что теперь у него особая миссия… Но идея сионистского государства оказалась для него как яичко к Христову дню. Почти все голландские евреи последовали за ним, и теперь целый поток переселенцев из разных стран хлынул на побережье Южной Америки, словно туча термитов…

Они ненадолго потеряли друг друга из виду, разделенные вереницей голосящих женщин с молитвенниками в руках.

При словах «туча термитов» Хаубериссер невольно подумал о странном феномене, который наблюдал на подходе к городу.

— В последнее время Сефарди тесно общался с неким Лазарем Айдоттером, с которым я тоже успел познакомиться, — продолжал Пфайль. — Это старый еврей, своего рода пророк. Сейчас почти не выходит из состояния отрешенности. Впрочем, его пророчества всякий раз сбывались. Недавно предсказал страшную катастрофу европейского масштаба — великий канун новых времен. Говорит, что рад погибнуть вместе со всеми, ибо тогда ему посчастливится проводить многих умерших в царство истинного богатства… А что касается катастрофы, он, пожалуй, не ошибся… Посмотри, что творится вокруг. Амстердам в ожидании всемирного потопа. Все человечество свихнулось… Железные дороги простаивают. Иначе я бы выбрался к тебе, в твой Ноев ковчег. Сегодня, похоже, самый разгул безумия… Мне надо так много рассказать тебе… Господи, какой бедлам… Какие уж тут рассказы… А между тем я столько всего пережил…

— А что Сваммердам? Как он? — Фортунат пытался перекричать завывание ползущих на коленях бичующихся братьев.

— Он просил через посыльного, — кричал в ответ Пфайль, — чтобы я пришел к нему и привел с собой тебя… Хорошо, что мы встретились по дороге. Он боится за нас, велел передать, что лишь рядом с ним мы будем в безопасности… Уверяет, что сокровенное слово открыло ему три пророческих истины. Одна из них предрекает, будто он переживет церковь св. Николая… Из этого он, видимо, заключил, что заговорен от грядущей катастрофы, и хочет, чтобы мы были поблизости, тогда он сможет и нас спасти для новых времен…

Это были последние слова, которые удалось расслышать Фортунату. Резкий оглушительный крик со стороны площади, к которой они двигались, потряс воздух и, перейдя в пронзительные вопли, взмыл к самым верхним этажам и прокатился по всему городу.

— Новый Иерусалим на небеси!

— Чудо великое! Чудо!

— Господи, помилуй нас!

По искаженным в крике губам Пфайля Фортунат догадался, что друг хочет еще что-то сообщить ему, но он не мог противиться напору толпы и вскоре был вынесен на Биржевую площадь. Его так сильно стиснули со всех сторон, что он не мог шевельнуть рукой. Все, кто окружал его, остолбенели, запрокинув головы в небо.

В самой вышине кружили, атакуя друг друга, странные, похожие на крылатых рыб, сгустки тумана, ниже громоздились сверкающие белоснежными шапками горы облаков, а между ними в долине, освещенной косыми лучами солнца, был виден незнакомый южный город с плоскими крышами и мавританскими арочными проемами в стенах.

Гордые смуглолицые мужи в развевающихся бурнусах величаво шагали по глиняным мостовым в такой ужасающей близости, что можно было видеть движение глаз при повороте головы, при этом казалось, что они равнодушно поглядывают вниз, на амстердамское безумие… За городскими стенами раскинулась красноватая пустыня, края которой стирались облаками, а по пескам в мерцающей воздушной зыби призрачной чередой шел караван.

Эта сказочно-яркая фата-моргана держалась в небе, наверное, не менее часа, потом она стала блекнуть, и вскоре остался лишь высокий, сияющий сахарной белизной минарет, а потом и он вдруг утонул в облаках.

Только ближе к вечеру Хаубериссер, держась за стены домов, сумел кое-как выплыть из людского моря и, перейдя через канал, окончательно выбрался из толчеи.

Попасть к Сваммердаму было уже невозможно, так как на пути к нему пришлось бы еще раз пробиваться сквозь толпы на тех же улицах и пересечь Биржевую площадь. И Фортунат решил вернуться в свое уединенное жилище и дождаться более удобного случая.

Он опять погрузился в мертвую тишину лугов. Все поднебесное пространство было заполнено какой-то непроницаемой пыльной массой.

Ощущение пустынности было настолько сильным, что, спеша домой, он слышал лишь шуршание сухой травы под ногами и шум в ушах.

Позади лежал черный Амстердам, напоминавший в закатном зареве сгустки пылающей смолы.

Полнейшее безветрие, на дамбах — багровые полосы, все вокруг вымерло, лишь иногда раздавался вялый всплеск рыбы.

Когда опустились сумерки, пустошь словно подернулась движущимся пеплом — из нор повылезали полчища мышей, с писком забегавших по земле.

Чем темнее становился ландшафт, тем стремительнее нарастала разлитая в природе тревога, хотя ни один стебелек вокруг, казалось, был не в силах даже шелохнуться.

На водах цвета болотной жижи временами возникали маленькие воронки, хотя воздух над поверхностью был совершенно неподвижен, или вдруг расходились круги, будто кто-то бросал невидимые камешки, но через секунду-другую вновь мерцала мрачная гладь.

Хаубериссер уже мог различить в темноте силуэт голого тополя возле своего дома, как вдруг между Фортунатом и деревом выросли взметнувшиеся до неба какие-то белесые столбы. Призрачными громадами они беззвучно двинулись к нему, оставляя на земле борозды вырванной травы, и устремились в сторону города.

Эти смерчи миновали его без всякого шума, подобно безмолвным, коварным, смертоносным духам атмосферы.

Обливаясь потом, Хаубериссер вошел в дом.

Жена кладбищенского садовника, прислуживавшая Фортунату, усадила его поужинать. Но кусок не шел в горло.

Все еще взбудораженный, он, не раздеваясь, лег, чтобы провести несколько бессонных часов до наступающего утра.

Заключение

Мучительно тянулись часы, и ночь как будто не собиралась отступать.

Наконец взошло солнце, однако небо напоминало черную бездну, только на окоеме вспыхнула яркая, желтая, как сера, полоса, словно землю накрыло темное полушарие с раскаленными краями.

Тусклый полумрак растекался по низине. Тополь за окном, кусты вдалеке и башни Амстердама матово серели, как будто в свете запыленного прожектора. А внизу лежали луга, похожие на большие мутные зеркала.

Хаубериссер смотрел в бинокль на замерший в страхе город, который едва высвечивался на темном фоне и, казалось, ожидал в любой момент принять смертельный удар.

Звон колоколов, робкий и словно деревянный, пробился сквозь загустевший воздух и вдруг умолк. Послышался глухой шум, и тополь со скрипом пригнулся к земле. Ее хлестали яростные порывы ветра, вычесывая жухлую траву и с корнем вырывая голые низкие кусты.

Через несколько минут вся округа исчезла в чудовищном облаке пыли и затем вновь показалась — изменившейся до неузнаваемости. По земле бежали валы белой пены, высоко в воздухе кружились мельничные крылья, оторванные ветром, а изуродованные мельницы пеньками торчали из земли.

Буря завывала почти без умолку, и вскоре был слышен уже непрерывный рев.

Она усиливалась с каждой секундой. Цепко впившийся в почву тополь согнулся почти под прямым углом и застыл под напором ветра, срезавшего с него все сучья.

Только яблоня оставалась нетронутой, словно защищенная от урагана невидимой рукой, и ни один цветок и лист не дрогнули на ней.

Мимо окна проносились бревна и камни, обломки домов и целые простенки, стропильные балки и глыбы земли — как нескончаемый поток снарядов, изрыгаемых чудовищными катапультами.

Потом небо вдруг посветлело, и над землей нависло серебристое марево.

Хаубериссер подумал, что ураган стихает, но тут в ужасе увидел, как с тополя слезает кора и ее размочаленные лоскутья исчезают во мраке. Почти в тот же миг он заметил, еще не поняв, что происходит, как высоченные фабричные трубы на юго-западе гавани падают, сломавшись у самого основания, но ветер не дает им упасть, подхватывая и пуская в полет, как тонкие копья из густой белой пыли.

Церковные башни рушились одна за другой, ураган превращал их в столбы щебня и пыли, унося вдаль, где они становились лишь точками на горизонте и пропадали вовсе.

Вскоре вся местность приняла вид картины, густо заштрихованной горизонтальными линиями — несущимися с невероятной быстротой прядями вырванной травы.

Кладбище, должно быть, тоже было стерто с лица земли: за окнами пролетали надгробные камни, доски от гробов, кресты и железные могильные фонари. Все это проносилось, не меняя направления, и на одной и той же высоте, будто в состоянии невесомости.

Хаубериссер слышал, как трещат балки перекрытия, — казалось, крыша вот-вот рухнет. Он хотел спуститься и проверить запоры входной двери, чтобы ее не сорвало с петель. Но на пороге комнаты он повернул назад: внутренний голос предупреждал — стоит только опустить дверную ручку и сквозняк выдавит стекла окон, а ворвавшийся вихрь мгновенно превратит весь дом в крутящуюся груду мусора.

И покуда холм защищал его от буйства стихии, а запертые двери изолировали комнаты друг от друга, наподобие сотов в улье, дом еще мог сопротивляться уничтожению.

Воздух в комнате был холодным и разреженным, словно его вытягивало; спорхнувший с письменного стола лист бумаги подлетел и присосался к замочной скважине.

Хаубериссер вновь подошел к окну. Теперь буря напоминала бешеный поток, вода перехлестывала через дамбы и рассеивалась в воздухе; луга лежали рваным ковром из серебристого бархата, а там, где стоял тополь, торчал пенек с вьющимся на ветру хохолком распушенной древесины.

Шум был таким однотонным и оглушительным, что Фортунату показалось, будто наступила мертвая тишина.

И только взяв молоток и гвозди, чтобы укрепить дребезжащее окно, которое в любой момент могло быть продавлено ветром, и не услышав ударов молотка, он понял, какая масса звука навалилась на землю.

Он долго не отваживался бросить взгляд на город, боясь, что не увидит уже церкви св. Николая и дома по соседству, где находились Сваммердам и Пфайль. И когда он все же заставил себя взглянуть, то увидел целой и невредимой вознесшуюся к небу башню, хотя и стояла она на острове из руин. Почти все пространство, еще час назад обозначенное зубчатым рельефом крыш, было превращено в заваленную обломками равнину.

«Много ли городов уцелело в Европе? — содрогаясь, подумал он. — Амстердам просто стесан, как размякший камень. Прогнившая культура стала грудой мусора».

Он вдруг осознал ужас случившегося во всем его масштабе.

Впечатления вчерашнего дня, вызванный ими упадок сил и внезапная катастрофа — все это притупило его восприятие, и лишь теперь оцепенение прошло и вернулась ясность мысли.

Он потер рукой лоб. «Уж не приснилось ли мне это светопреставление?»

Взгляд упал на яблоню, которая, словно хранимая неисповедимым чудом, стояла, как и прежде, в полном цвету. Рядом с ее корнями он закопал вчера свиток, вспомнил Фортунат, и ему показалось, будто с тех пор прошла целая вечность.

Не сам ли он писал, что обладает способностью отделяться от собственного тела?

Почему же он не сделал этого? Вчера, минувшей ночью или утром, когда разразилась буря?

Почему он не делает этого сейчас?

На какой-то миг ему удалось обрести свою удивительную способность — он увидел собственную фигуру у окна как призрачное, чужое существо. Но мир вокруг, несмотря на все опустошения, уже не был призрачной мертвой картиной, как прежде в подобных состояниях. Перед ним простиралась новая земля, охваченная дрожью пробуждения, набирала силу роскошная весна, словно доступное взору далекое будущее…

Предощущение несказанного счастья вздымало грудь Фортуната. Все вокруг виделось с поразительной ясностью… А цветущая яблоня? Разве это не Хадир, Вечно Зеленеющее Древо?

И тут Хаубериссер вновь слился со своим телом, за окном продолжался разгул стихии, но теперь он знал, что за картиной всеобщего разрушения скрывается новая земля, страна сбывающихся надежд, которую он только что видел глазами своей души.

Его переполняла радость ожидания. Он сердцем чувствовал, что поднимается на последнюю, высшую ступень пробуждения, что Феникс в нем расправил крылья для полета в выси эфира. Близость событий, простирающихся за пределы земного опыта, ощущалась так явственно, что Фортунат едва мог дышать от волнения, почти так же, как тогда, в парке Хилверсюма, когда он целовал Еву: тот же ледяной холодок, навеваемый крыльями ангела смерти, но теперь это было чудесным ароматом ожидания грядущей нетленной жизни.

Слова Хадира: «Ради Евы я помогу и тебе обрести любовь непреходящую!» вновь коснулись его слуха, будто их прокричала цветущая яблоня.

Он подумал о бесчисленных погибших горожанах, погребенных под руинами сметенного ураганом Амстердама, но в его сердце не было скорби. «Они будут возвращаться к жизни, пусть даже в ином обличье, пока не обретут последнюю и высшую форму — ипостась пробужденного человека, которому не грозит смерть. И природа будет тоже вечно возрождаться, подобно Фениксу».

И тут его подхватила новая волна радости: Ева была рядом.

Его лица коснулось легкое дыхание.

Чье же еще сердце могло биться так близко?

Он чувствовал: ему даны новые глаза, уши, нервы, открывающие невидимый мир, который пронизывает земное бытие. Последний покров готов был в любую секунду пасть, как закрывающая глаза повязка.

— Дай знак, что ты со мной, Ева! — тихо молил он. — Не обмани моей веры в твое возвращение.

— Каким жалким подобием обернулась бы любовь, если бы не могла преодолеть пространство и время, — услышал он ее шепот и был настолько потрясен, что волосы встали дыбом. — Здесь, в этих стенах, — вновь зазвучал тихий любимый голос, — я отходила от кошмаров земного бытия и здесь, склонившись над тобой, ожидала твоего пробуждения…

На него снизошел благодатный покой. Фортунат осмотрелся: комната полнилась тем же радостным терпеливым ожиданием, словно лелеяла затаенный зов весны, все было готово встретить чудо непостижимого преображения.

Сердце гулко стучало.

И он понял: эти стены, эти предметы, все, что окружало его, — не более чем внешние обманчивые формы, довлеющие земному зрению, словно упавшие на телесный мир жалкие тени невидимого царства. Вот-вот отворятся врата в обитель бессмертных.

Он постарался представить себе, что откроется его новым пробудившимся чувствам: «Увижу ли я Еву, как видел здесь? Смогу ли говорить и гулять с ней, как это делают земные существа?.. Или же мы станем красками, звуками, не имеющими телесного образа, но способными переливаться друг в друга? Будут ли нас окружать предметы, как здесь? Пронесемся ли мы лучами по бесконечным пространствам вселенной или вместе с нами преобразится вещественный мир и наше преображение совершится в нем?» Он догадывался, что это будет какой-то очень естественный и в то же время совершенно новый, пока что еще не понятный ему процесс, наподобие образования смерчей, которые, как он видел вчера, возникали из ничего, из невидимого воздуха, и обрели явственные, воспринимаемые всеми чувствами формы, чего он, однако, не мог объяснить.

Он замер в предощущении невыразимого блаженства, уже ничуть не сомневаясь в том, что реальность чудес, которые ему предстоит пережить, превзойдет все, что могло нарисовать его воображение.

Время шло.

Должно быть, уже полдень. Высоко в небе завис среди мглы светящийся диск.

Буря еще не улеглась.

Хаубериссер прислушался.

Как будто бы никаких признаков. Он посмотрел в окно. Прудов нет, их в прямом смысле ветром сдуло. Совершенно сухое пространство. И полная неподвижность. До самого горизонта ни единого кустика. Трава словно втоптана в землю. На небе ни облачка. Все сникло, как под гигантским колпаком.

Он взял молоток и бросил его на пол. Послышался грохот. «Значит, на дворе все стихло», — сообразил Фортунат.

Однако в городе еще бушевали вихри, как он убедился, глядя на Амстердам в бинокль. Они играючи поднимали в воздух каменные блоки; над гаванью вздымались водяные столбы, которые на глазах рассыпались и возникали вновь, а потом в какой-то сумасшедшей пляске уносились к морю.

Но что это? Башни церкви св. Николая как будто пошатнулись… Одна вдруг обрушилась, другая, крутясь, как сухой лист, взлетела, исходя искрами, подобно фейерверку, замерла в воздухе…

Беззвучно рухнула.

У Хаубериссера кровь застыла в жилах.

Сваммердам! Пфайль!

Нет! Нет! Нет! Им не могла грозить беда. «Хадир, Вечное Древо рода человеческого, защищает их своими ветвями!» Разве не предсказал Сваммердам, что он переживет церковь св. Николая?

Ведь есть же островки, подобные лужайке с цветущей яблоней, на которых жизнь заговорена от уничтожения и сохранилась для грядущих времен!

Только теперь звук рухнувшего колокола достиг дома.

Стены дома вздрогнули и загудели под натиском воздушных волн: однотонный оглушительный рев, от которого, подумал Хаубериссер, кости вот-вот рассыпятся, словно хрупкое стекло, и на какой-то миг у него помутилось сознание.

«И обрушилась стена{222} города до своего основания, — послышался дрожащий голос Хадира Грюна. — Вот пробужденный из мертвых».

Мертвая тишина.

Потом закричал ребенок…

Хаубериссер изумленно огляделся.

Наконец он пришел в себя.

Он узнал голые, лишенные всяких украшений стены своей комнаты, и в то же время это были стены храма, расписанные фресками с изображением египетских богов. И то и другое было реальностью. Он видел деревянные половицы и одновременно каменные плиты, устилающие пол храма, — два взаимопроникающих мира, они совершенно сливались и все же существовали сами по себе, как будто он бодрствовал и грезил в одну и ту же секунду. Фортунат коснулся рукой оштукатуренной стены, ощутил ее шероховатость, и, однако, ничуть не сомневался в том, что его пальцы гладят высокую золотую статую, в которой он узнал богиню Исиду на ее величественном троне.

Его обыденному человеческому сознанию сопутствовало какое-то новое, которое обогащало его восприятием нового мира, обволакивающего и преображающего старый и все же чудесным образом сохраняющего его.

Все его чувства пробуждались как бы в удвоенном виде, подобно цветам из прорвавшихся почек.

У него пелена с глаз упала, и как человек, который всю жизнь воспринимал мир в двух измерениях и вдруг обрел объемное зрение, он долго не мог постичь, что с ним произошло.

Постепенно он понял, что прошел некий путь, это поприще есть цель сокровенного бытия всякого человека…

И опять закричал ребенок.

Разве не говорила Ева, что хочет стать матерью, когда воссоединится с ним?.. При этой мысли его пробрала дрожь какого-то странного ужаса.

А что держит в руках богиня Исида? Это же голенький живой младенец!

Он поднял глаза и увидел улыбку на лице богини. Статуя шевельнулась.

Фрески становились все живее и ярче, вокруг стояли священные предметы. И все это виделось настолько отчетливо, что Фортунат уже забыл, как выглядит комната, перед ним было только внутреннее пространство храма с красно-золотым сиянием фресок.

Он завороженно смотрел в лицо богини, и постепенно оно становилось удивительно знакомым…

Ева! Это была его Ева, а не статуя египетской богини, матери всего сущего.

Он сжал ладонями виски, не смея поверить своим глазам.

— Ева! Ева! — крикнул он во весь голос.

Сквозь красочную роспись вновь проступили голые стены комнаты, богиня с улыбкой все еще восседала на троне, но совсем рядом с Фортунатом во всей своей безобманной жизненности появился как земное подобие небожительницы образ молодой, цветущей женщины.

— Ева! Ева! — в безграничном восторге воскликнул он, заключив ее в объятия и покрыв поцелуями лицо любимой. — Ева!

Они долго стояли, слившись в объятиях, у окна и смотрели на мертвый город.

«Помогайте же вслед за мной возводить грядущим поколениям новое царство на обломках старого, — Фортунату казалось, что он слышит голос Хадира Грюна, — дабы пришло время, когда и я мог бы смотреть на мир с улыбкой».

Комната и храм виделись с одинаковой ясностью.

Подобно двуликому Янусу, Хаубериссер проницал взором два мира, земной и потусторонний, различая все черты и оттенки обоих.

В обоих мирах Он истинно живой.

Белый Доминиканец

Воспоминания невидимого

Перевод Г. Снежинской

{223}

Предисловие

«Господин Икс или господин Игрек написал роман». Как это понимать?

Да очень просто: «Призвав на помощь фантазию, описал людей, которые в действительности не существуют, выдумал разные события, приключившиеся в их жизни, сплел между собой их судьбы». Примерно так судит огромное большинство людей.

Всякий уверен, что знает, что такое фантазия, но лишь немногие, очень немногие догадываются о том, что бывают некоторые весьма странные ее разновидности.

Что бы мы сказали, если бы, например, рука, с виду столь услужливый исполнитель нашей воли, неожиданно отказалась писать имя героя какой-то истории, выдуманное разумеется, а вместо него упрямо выводила бы на бумаге другое имя? Определенно, тут встанешь в тупик и задумаешься: правда ли это я «творю» или… или мое воображение в конечном счете — лишь своего рода магическое приемное устройство? Вроде того, что с изобретением беспроволочного телеграфа стало известно под названием антенны.

Случалось, люди поднимались среди ночи и в состоянии сна дописывали сочинение, которое вечером бросили, устав от дневных трудов, не завершив, а после оказывалось, что во сне справились с делом куда успешнее, чем это было бы им под силу в состоянии бодрствования.

Не умея объяснить подобные вещи, мы любим отделываться фразами: «Подсознание! это оно! Обычно спит, а тут сработало».

Случись такое, например, в Лурде{224}, заявили бы: «Матерь Божия пособила».

Как знать, может быть, подсознание — то же самое, что Матерь Божия…

Не в том смысле, что Матерь Божия — всего лишь наше подсознание, нет, но подсознание — это «матерь»… Матерь Бога.

В этом романе точно живой человек действует некий Кристофер Таубеншлаг{225}. Жил ли он когда на свете, мне не удалось выяснить, но определенно он не является порождением моей фантазии, в этом я уверен. Говорю это открыто, рискуя прослыть искателем легкой славы. Рассказывать в подробностях, как возникла эта книга, нет нужды, достаточно будет вкратце описать, что со мной произошло.

Прошу снисхождения, если поневоле много буду говорить о себе: избежать нескромности, к сожалению, не удастся.

Когда я мысленно уже видел роман со всеми его деталями и начал писать, то вдруг обнаружил, — но позже, перечитывая написанное! — что в него как-то, незаметно для меня, пробралось это имя, Таубеншлаг.

Мало того — фразы, которые я намеревался перенести на бумагу, прямо под пером изменялись и смысл их становился неузнаваемым, совершенно не таким, какой я в них вкладывал. Началась борьба между мной и невидимым Кристофером Таубеншлагом, и он таки одержал верх!

Я задумал описать маленький городок, который и по сей день жив в моей памяти. А получилась совсем другая картина, и сегодня она видится мне куда ярче, чем настоящий город, который я когда-то знал.

В конце концов ничего другого не осталось — я покорился воле того, кто взял себе имя Кристофера Таубеншлага. Фигурально выражаясь, я дал ему взаймы свою руку и перо, а все, что уже было написано, что появилось в романе как порождение моей собственной фантазии, вымарал.

Предположим следующее: этот Кристофер Таубеншлаг — незримый дух, непостижимым образом он может влиять и даже подчинять своей воле человека, находящегося в здравом уме и трезвой памяти. Если так, то спрашивается, почему он именно моей рукой воспользовался, чтобы написать о своей жизни, отобразить путь своего духовного развития? Из тщеславия? Или чтобы получился «роман»?

Пусть читатель сам ответит на эти вопросы.

Свое мнение я предпочту оставить при себе.

Возможно, случай со мной недолго будет оставаться единичным, возможно, этот Кристофер Таубеншлаг уже завтра завладеет еще чьей-нибудь рукой.

То, что сегодня нас удивляет, назавтра может стать зауряднейшей вещью. Как знать, не возвращается ли к нам старая и вечно новая мудрость:

Любой поступок на земле

Свершается по воле свыше.

«Я сотворил! Я совершил!» —

В речах сих глас гордыни слышен.

Не есть ли этот образ, Кристофер Таубеншлаг, лишь провозвестник, символ, маска некой безобразной силы, искусно притворившейся человеком?

Умникам семи пядей во лбу и сверх всякой меры гордых тем, что они-де сами себе хозяева, наверное, нестерпимо обидно будет узнать, что человек всего-навсего марионетка.

Однажды, уже в разгар работы над романом, я, погрузившись в такие вот размышления, вдруг подумал: а не является ли этот Кристофер Таубеншлаг, моим «я», отколовшимся от меня? Неким на время пробудившимся к самостоятельной жизни, безотчетно во мне зародившимся и мною порожденным фантастическим созданием? Говорят, бывает такое с людьми, которые видят призраков и даже ведут с ними беседы!

Словно прочитав мои мысли, невидимый двойник тотчас нарушил ход повествования и — между прочим по-прежнему пользуясь моей рукой! — подпустил в текст неожиданный пассаж, в котором дал ответ:

«А вы (мне показалось насмешкой то, что он обратился в вежливой форме, а не по-свойски на, ты“), вы тоже, как все люди, возомнили себя уникальным и не думаете, что являетесь только лишь отколовшейся частицей „я“? Великого „Я“, которое называют Богом?»

Я нередко раздумывал о смысле этих странных слов, надеясь найти в них ответ на вопрос: как же получилось, что Кристофер Таубеншлаг существует? Однажды, когда я был уже, казалось, близок к разгадке, меня снова сбил с толку «оклик» моего странного знакомца:

«Всякий человек — Таубеншлаг, но не всякий — Кристофер. Христиане в большинстве мнят себя богоносцами. Вокруг истинного христианина и в нем самом порхают белые голуби».

С тех пор я оставил надежду раскрыть мучившую меня тайну, отбросил и все спекулятивные рассуждения о том, что, в конце концов, если принять древнее учение о многих земных воплощениях, то, как знать, не был ли я сам в некой прежней жизни Кристофером Таубеншлагом?

Более всего меня устроило бы такое убеждение: то неведомое, что направляло мою руку, это самодовлеющая и самодостаточная, избавленная от любой формы и видимости вечная сила. Но иногда, просыпаясь утром после спокойного, не нарушенного видениями сна и еще не открыв глаза, под веками я вижу седого и безбородого старца, высокого и стройного, как юноша, это словно образ забытого сновидения, и весь день потом со мной остается ощущение, от которого я не могу избавиться: наверняка это он, Кристофер Таубеншлаг.

Часто при этом возникала еще одна странная мысль: он витает вне времени и пространства, к нему отойдет по наследству твоя жизнь, когда смерть занесет над тобой свою косу. Но к чему эти рассуждения, неинтересные посторонним?…

Далее публикую свидетельства Кристофера Таубеншлага в той последовательности, в какой я их получал; часто форма их отрывочна, но от себя я ничего к ним не добавил, как ничего и не изъял.

1. Первое уведомление о себе

Кристофера Таубеншлага

Насколько помню, все в нашем городе считали, что мое имя — Таубеншлаг.

В детстве, когда я вечерней порой перебегал от дома к дому и длинным шестом с фитилем на конце зажигал фонари, уличные мальчишки скакали вокруг меня и распевали, дружно хлопая в такт:

До-мик голу-бей, до-мик голу-бей,

Бей, бей, не жалей!

До-мик голу-бей!

Я на них не обижался, правда и подпевать не подпевал.

Позднее прозвище подхватили взрослые и, обращаясь за чем-нибудь ко мне, так и называли.

С именем Кристофер совсем другая история. Это имя было написано на клочке бумаги, который висел на моей шее в то самое утро, когда нашли меня, голенького младенца, у врат храма Девы Марии.

По всей видимости, такое имя дала мне моя мать, подкинувшая меня чужим людям.

Оно — единственное, что досталось мне от матери. Поэтому имя Кристофер всегда было для меня священным. Его приняло мое тело, и я сохранил его на всю жизнь, словно крестильную грамоту выписанную в царстве вечности, словно свидетельство, которого никому у меня не отнять. Подобно ростку, это имя неуклонно пробивалось на свет и наконец явилось таким, каким было изначально, слилось со мной воедино, стало моим спутником в мире нетленного. По слову Писания: «Сеется в тлении, восстает в нетлении»{226}.

Иисус принял крещение, будучи взрослым человеком, ясно сознающим то, что совершалось, и Его имя, являвшее Его «Я», снизошло на землю. Нынче у нас крестят младенцев — где ж им постичь суть происходящего таинства! В жизни они блуждают, влачась к могиле, подобно клубам тумана, и легкий ветер уносит их назад, в болота, откуда они поднялись, плоть их истлеет, а к тому, что нетленно — своему имени, они не причастны. Мне же ведомо — если может смертный сказать, что ему нечто ведомо, — мое имя: Кристофер.

В нашем юроде живет предание о том, что храм Девы Марии построил монах-доминиканец Раймунд де Пеннафорте, собрав пожертвования, которые со всех концов земли присылали люди, пожелавшие остаться неизвестными.

Над алтарем храма, говорят, есть надпись: «Flos florum[46] — таковым явлюсь спустя триста лет». Ее закрыли, прибив поверх расписную доску, но из года в год, в один и тот же день, доска, оторвавшись, падает. В праздник Успения Пресвятой Девы.

Рассказывают, что иногда ночью, в новолуние, когда всюду такой мрак, что ни зги не видно, на черную рыночную площадь падает от храма белая тень. И что тень эта — призрак Белого Доминиканца, Раймунда де Пеннафорте.

Когда мы, воспитанники сиротского приюта, достигли возраста двенадцати лет, нас допустили к первой исповеди. На другое утро капеллан строго спросил меня:

— Ты почему это не был у исповеди?

— Ваше преподобие, я был!

— Лжешь!

Тут я рассказал, что со мной приключилось:

— Я стоял в церкви, ждал, когда позовут, и вот кто-то меня поманил, и, подойдя к исповедальне, я увидел монаха в белом одеянии; он три раза спросил мое имя. В первый раз я не смог вспомнить, во второй — вспомнил, но не успел сказать, тут же опять забыл, а на третий раз бросило меня в пот, язык перестал слушаться, я будто онемел — и вдруг выкрикнул, только не я сам и не взаправду, а словно кто-то у меня в груди: «Кристофер!» Наверное, тот Белый монах расслышал, потому что он вписал имя в свою книгу и, указав на нее, сказал: «Отныне ты записан в книге жизни». Потом он благословил меня со словами: «Отпускаю тебе все грехи и содеянные в прошлом, и будущие».

Последние слова я произнес совсем тихо, не желая, чтобы их услышали другие воспитанники, потому что мне, сам не знаю почему, стало страшно, а капеллан отпрянул будто в ужасе и перекрестился.

И той же ночью впервые мне случилось неведомым образом покинуть стены приюта и под утро вернуться столь же непонятным мне самому образом.

Вечером я лег спать в ночной рубашке, а утром проснулся одетым и даже в сапогах, покрытых дорожной пылью. В кармане же оказались цветы, что растут в горах: должно быть, я нарвал их где-то на вершинах…

С тех пор мои ночные странствия часто повторялись, пока о них не прознали наставники, а так как я не мог объяснить, куда уходил, меня били.

Однажды мне велели явиться в монастырь к капеллану. Когда я вошел, тот стоял посреди зала и беседовал с пожилым человеком, который, как вскоре выяснилось, решил усыновить меня. Отчего-то я сразу догадался, что разговор у них шел о моих ночных странствиях.

— Твое тело еще не достигло зрелости… Ему нельзя странствовать с тобой вместе. Я тебя привяжу, — сказал мой приемный отец, когда, держа за руку, повел меня к себе домой. При каждом слове он как-то странно задыхался.

Сердце у меня сжалось от страха — я ведь не понимал, о чем он говорил.

На железной входной двери, украшенной большими шляпками гвоздей, я увидел чеканную надпись: «Барон Бартоломей фон Йохер, почетный фонарщик».

«Странно, — подумал я, — такой знатный господин, и почему-то — фонарщик». При виде этой надписи почудилось, будто жалкие, не связанные между собой начатки знаний, которые я получил в приютской школе, осыпались с меня, словно бумажные клочки, — настолько сильно я в тот миг усомнился в своей способности рассуждать здраво.

Со временем я узнал, что скромным фонарщиком был далекий предок барона, положивший начало роду фон Йохеров; он был пожалован дворянским титулом, но за какие заслуги, мне неизвестно и ныне. Посему в родовом гербе фон Йохеров наряду с другими эмблемами есть изображение масляного светильника и руки, сжимающий шест; всем баронам в этом роду из поколения в поколение городские власти назначали небольшое ежегодное содержание независимо от того, исполняли или не исполняли бароны свою должность, которая состоит в том, чтобы зажигать городские фонари.

Уже на следующий день барон велел мне приступить к службе.

— Приучай руки к делу, которое впоследствии продолжит твой дух, — сказал он. — Как бы ни были скромны труды, они обретут благородство, коли дух однажды сможет их воспринять. Деятельность, которую душа не желает принять в наследство от тела, не стоит того, чтобы ею занимались.

Я смотрел на старого барона во все глаза и молчал, ибо в то время еще не понимал, о чем он говорит.

— Или тебя больше привлекает ремесло торговца? — полюбопытствовал он с добродушной насмешкой.

— А утром гасить фонари надо? — спросил я.

Барон потрепал меня по щеке:

— Конечно! Зачем людям еще какой-то свет, когда светит солнце?

Я заметил, что во время наших бесед барон украдкой поглядывал на меня и в его глазах мелькал невысказанный вопрос: «Теперь-то ты понял?» Но может быть, то была другая мысль: «Меня тревожит — неужели ты догадался, что я имею в виду?»

В такие минуты меня бросало в жар — казалось, тот же голос, что возгласил: «Кристофер!» на моей первой исповеди, принятой Белым Доминиканцем, теперь давал барону ответ, который мне самому не был слышен.

Внешний облик барона портил зоб на шее с левой стороны, такой большой, что все воротники приходилось разрезать до самого плеча.

Ночью сюртук барона, повешенный на спинку кресла, казался мне похожим на обезглавленное тело и внушал неописуемый ужас; одолеть страх удавалось, если я думал о том, какую любовь источал этот человек, мой приемный отец, на все, что его окружало. Несмотря на свою немощь и комичный вид — из-за зоба седая его борода топорщилась веником, — барона отличала поразительная тонкость и нежность, некая детская беспомощность, неспособность кого-то обидеть, и эти черты лишь отчетливей выступали, когда он напускал на себя суровость и строго смотрел через толстые линзы своего старомодного пенсне.

В такие мгновения он напоминал сороку, которая скачет перед тобой, будто норовит напасть, меж тем как ее встревоженный взгляд выдает страх: «Уж не хочешь ли ты поймать меня?»

Принадлежавший баронам дом, где я прожил столько лет, был одним из самых старых в городе. Это было высокое строение: некогда предки моего приемного отца возводили тут этаж за этажом, каждое поколение — свой, и дом рос в вышину, словно его хозяевам хотелось быть поближе к небесам.

Не помню, чтобы барон хоть когда-нибудь спускался в старинные покои с потускневшими серыми окнами, выходившими в проулок; мы с ним жили под самой крышей в непритязательно обставленных комнатах с побеленными стенами.

Где-то растут деревья прямо из земли, люди расхаживают под ними, а у нас все наоборот — у нас есть деревце бузины с белыми благоуханными кистями, которое выросло в большом проржавевшем чане на крыше; раньше чан служил для сбора дождевой воды, которая сбегала из него на землю по трубе, ныне забитой сором и опавшими прелыми листьями.

Внизу катит свои волны, серые от талой ледниковой воды, широкая река, она подступает почти вплотную к стенам старинных домов, розовых, охристо-желтых и голубых, с оконцами, которые глядят из-под низко надвинутых колпаков — позеленевших кровель. Река точно поймала наш город в петлю — он, как остров, охвачен речной излучиной. Река течет на север, поворачивает к западу, обогнув город, затем возвращается на юг, и на узком перешейке, недалеко от моста, стоит наш дом, крайний в ряду; обняв город, река бежит дальше и скрывается за зеленым склоном холма.

По деревянному мосту с высоким, в человеческий рост, частоколом по обоим краям, — грубо отесанные бурые бревна вздрагивают, когда проезжают телеги, запряженные волами, — можно перейти на другой берег, лесистый, с песчаными обрывами над самой водой. Поднявшись на плоскую крышу нашего дома, еще дальше в той стороне видишь луга в туманной дымке, горы, которые словно парят, повиснув над землей, и клубящиеся облака, протянувшиеся белой горной грядой у края земли.

Посреди города возвышается длинное здание вроде старинной крепости, сегодня, впрочем, оно изнывает без дела под палящими лучами, от которых огнем горят безвекие глаза окон.

На мощенной булыжником безлюдной рыночной площади, словно игрушки, брошенные детьми великанов, над грудами пустых корзин торчат зонтики торговцев, а меж камней пробивается трава.

Зато в воскресные дни, когда от каменных стен барочной ратуши пышет жаром, даже у меня наверху бывает слышен духовой оркестр, звуки музыки, подхваченные легким прохладным ветерком, поднимаются над землей, они все громче, и вдруг распахнулись ворота «Почтового трактира Флетцингера» — чинно шествует к храму свадебная процессия, все гости в старинных ярких нарядах, парни с пестрыми лентами на шляпах несут венки, впереди важно выступают дети, а далеко обогнав всех, ловкий, как ящерка, несмотря на свои костыли, скачет калека, крохотного росточка мальчуган, — он, кажется, едва не спятил от радости, словно весь праздник устроили для него одного;

[667]

меж тем все прочие шагают степенно, преисполнясь торжественности.

В тот первый вечер в доме барона, когда я уже лег, дверь вдруг открылась и вошел мой приемный отец; на меня опять напал смутный страх — неужели он решил исполнить свою угрозу и сейчас привяжет меня?

Но он сказал:

— Сейчас я научу тебя молиться. Никто ведь не понимает, как надо молиться. Надо молиться не словами, а руками. Молитва словесная — то же попрошайничанье. Попрошайничать нельзя. Твой дух и без слов знает, в чем твоя надоба. Когда человек соединяет свои ладони, левое и правое в нем образуют единую цепь. А это значит — связано тело человека, и из пальцев, обращенных кверху, изойдет пламя. Такова тайна молитвы, о которой не сказано ни в одной Книге.

Той ночью я снова странствовал, но впервые проснулся утром неодетым и без покрытых пылью башмаков, как бывало ньше.

2. Семья Мучелькнаус

От нашего дома начинается улица, ее название — Беккерцайле — сохранила моя память. Дом наш крайний и стоит особняком.

С трех сторон из его окон открывается вид на город и реку, а с четвертой стороны проходит проулок, очень узкий и тесный — высунувшись из окна, что на лестнице, можно дотянуться до стены дома на противоположной стороне.

Названия у проулка нет, ведь это всего-навсего щель между домами, но второго такого, должно быть, не найти на всем белом свете — он соединяет два левых берега одной реки, в самом узком месте пересекая полуостров, на котором мы живем, с трех сторон окруженный водой.

Ранним утром, когда я иду гасить фонари, в доме напротив нашего открывается дверь и чья-то рука прямо в реку метелкой сметает желтые древесные стружки. Потом они, за полчаса проплыв вокруг всего городка, достигнут плотины, до которой от нашего дома шагов пятьдесят, а там попрощаются и вместе с шумящей рекой исчезнут по ту сторону плотины.

На доме, что стоит против нашего, на углу проулка и Беккерцайле, есть вывеска:

«Фабрика последних упокоений, заправляемая Адонисом Мучелькнаусом».

Когда-то раньше на вывеске было написано другое: «Токарь и гробовщик» — в дождливые дни доска намокает и старая надпись проступает еще довольно отчетливо.

По воскресеньям господин Мучелькнаус, его супруга Аглая и дочь Офелия ходят в церковь, там у них места в первом ряду. Вернее, в первом ряду сидят фрау и фройляйн. У господина Мучелькнауса место в третьем ряду, крайнее. Под резной деревянной фигурой пророка Ионы, где совсем темно.

Какими смешными и все же какими печальными предстают картины прошлого сегодня, спустя многие годы!

Фрау Мучелькнаус в церкви неизменно одета в черные шелестящие шелка, алый цвет бархата, в который переплетен ее молитвенник, пронзителен, как возглас «Аллилуйя!». Вот она идет в храм, переступая ножками в изящных прюнелевых ботинках, старательно обходит лужи и с благопристойностью чуть приподнимает подол; частая сеточка лиловатых жилок, заметная на ее щеках даже под слоем розовой пудры, выдает почтенный возраст; бровки тщательно подведены, однако взгляд, в иное время столь бойкий, скромно опущен, ибо не подобает женщине смущать людей греховной прелестью в час, когда колокол созывает всех честных христиан в храм Божий.

На Офелии свободное платье в греческом стиле, в мягких, струящихся на плечи пепельных локонах блестит золотой обруч, и всякий раз, когда я ее видел, чело ее украшал миртовый веночек.

Она идет не спеша, ровной, плавной поступью настоящей королевы.

Сердце мое и сегодня начинает биться, едва лишь вспомню Офелию. Идя к службе, она всегда опускала на лицо вуаль — лишь много времени спустя я увидел ее печальные большие глаза, темные, что так удивительно и необычно при белокурых волосах.

Господин Мучелькнаус в воскресном черном сюртуке, длинном, будто навырост; он всегда держится чуть позади обеих дам, если же забудется и вылезет вперед со своего места, фрау Аглая шепотом его одергивает:

— Полшага назад, Адонис!

У него длинное угрюмое лицо с запавшими щеками, редкая рыжеватая бородка и острый, как птичий клюв, нос, лоб же вдавленный, а на лысом яйцевидном черепе венчик точно молью траченных волос, можно подумать, будто он зачем-то пробил головой расползшийся от ветхости кусок меха и забыл отряхнуться.

В цилиндр — в торжественных случаях господин Мучелькнаус носит цилиндр, — приходится подкладывать вату, не то шляпа съедет на нос. По будням господина Мучелькнауса не увидишь. Он ест и спит в своей мастерской на первом этаже. Жена и дочь живут на четвертом, занимая несколько комнат.

С тех пор как барон усыновил меня, прошло года три или четыре, лишь тогда я узнал, что фрау Аглая с дочерью и гробовщик — одна семья, а не узнал бы, так никогда бы и не подумал.

В узком проулке между двумя домами с рассвета до поздней ночи стоит монотонное гудение, словно где-то в земных недрах, ни на миг не умолкая, жужжит рой гигантских шмелей; в безветренные дни этот тихий одуряющий гул поднимается и к нам, наверх. Поначалу он меня раздражал, я беспокойно прислушивался, отвлекаясь от уроков, но почему-то не сообразил, что можно ведь просто спросить, откуда шум. Да это и понятно — мы не доискиваемся до причин явлений, которые постоянно сопровождают нашу жизнь; они нас не интересуют, мы привыкаем к ним, какими бы удивительными, в сущности, они ни были. Только вздрогнув от неожиданности, человек ощущает любопытство — или в страхе бежит прочь.

Постепенно я настолько привык в ровному гудению, ставшему чем-то вроде шума в ушах, что ночью, когда оно внезапно сменялось тишиной, просыпался, словно от толчка.

Однажды фрау Аглая — должно быть, она куда-то спешила — выскочила из-за угла, зажимая уши от шума, и с разбегу налетела на меня, так что я выронил корзинку с яйцами, которую нес. Аглая всплеснула руками:

— Боже мой! Ах, голубчик, какая незадача! А всему виной отвратительное ремесло моего… моего кормильца… ах… и его подмастерьев! — добавила она, будто спохватившись.

«Так это станок гудит день-деньской в мастерской гробовщика», — сообразил я. О том, что никаких подмастерьев он не держит, да и все работники на «фабрике» — это он один и есть, я узнал позднее от самого Мучелькнауса.

А случилось это зимой, в темный бесснежный вечер, — я как раз зажигал фонарь и уже поднял шест, чтобы открыть заслонку, — меня вдруг тихонько окликнули:

— Господин Таубеншлаг, послушайте! — Я узнал мастера Мучелькнауса, он, в зеленом переднике и домашних шлепанцах, на которых блестела вышивка бисером — львиные головы, стоял у двери своей мастерской и знаками подзывал меня. — Господин Таубеншлаг, сделайте такое одолжение, пускай тут сегодня будет потемнее, ладно? — Заметив, что эта просьба привела меня в замешательство, хоть я и не решился спросить, в чем, собственно, дело, он пустился в объяснения: — Понимаете ли, я ни в коем разе не хотел бы совлечь вас с пути исполнения столь высокой службы, да тут вот какое дело… Доброму имени моей достопочтенной супруги, считай, конец, ежели кто узнает, на какую работу я подрядился. И с мечтами о блестящей будущности любезной моей дочери тоже будет покончено… Ни единой душе нельзя видеть того, что свершится сегодня ночью!

Я невольно попятился — очень уж не по себе делалось от странных речей гробовщика и его исказившегося, перепуганного лица.

— Стойте, стойте, господин Таубеншлаг! Ничего незаконного, ей-богу! Оно конечно, если выйдет история эта, с работой моей, наружу, только и останется мне в реке утопиться… Понимаете ли, я от одного, так сказать, клиента из столицы заказ получил… так сказать, э… дело попахивает от него, от заказа то есть… И сегодня ночью, когда весь мир подлунный будет объят сном, его тайно погрузят на телегу и увезут, заказ то есть… Охо-хо… гм-гм…

У меня точно камень с сердца свалился.

Я, конечно, так и не понял, о каком таком заказе толковал старик, но догадался, что дело наверняка совершенно невинное.

— Господин Мучелькнаус, я готов помочь вам при погрузке!

Гробовщик чуть не бросился мне на шею, но в тот же миг опять встревожился:

— А вы верно не проговоритесь? Да разрешают ли вам выходить по ночам? Вы же такой молоденький!

Я его успокоил:

— Господин барон, мой приемный отец, ничего не заметит.

Около полуночи меня тихонько позвали с улицы.

Я бесшумно спустился вниз; на углу, едва различимый в темноте, стоял большой фургон.

У лошадей копыта были обмотаны тряпками, чтобы не стучали. Рядом я увидел возницу, который довольно склабился, глядя, как старик выволакивал из своей мастерской очередную корзину, набитую круглыми деревянными крышками коричневого цвета и с круглой ручкой в центре.

Я сразу бросился помогать. Спустя полчаса нагруженный фургон, тяжело раскачиваясь из стороны в сторону, прокатил по деревянному мосту и вскоре пропал в ночном мраке.

Толком даже не отдышавшись, старик, невзирая на мои протесты, затащил меня к себе в мастерскую.

Круглый, добела выскобленный стол, на котором стояли кувшин с пивом и два стакана — причем один, блестевший тонкой гранью, видимо, был приготовлен для меня, — казалось, собрал весь неяркий свет от свисавшей с потолка жалкой керосиновой лампы, а вне этого светлого круга длинное помещение мастерской терялось во тьме. Лишь постепенно привыкнув к сумраку, я различил отдельные предметы.

Через все помещение от стены до стены проходил стальной вал, который днем вращало колесо водяной мельницы. А сейчас там устроились на ночлег куры.

С вала свисали вниз кожаные приводные ремни, показавшиеся мне похожими на петли на виселице. В углу стояла деревянная статуя святого Себастьяна, пронзенного стрелами. На каждой дремали куры.

Впритык к изголовью плохонького топчана, на котором, должно быть, почивал хозяин, стоял открытый гроб, а в нем спала семейка домашних кроликов, во сне они то и дело принимались возиться.

Единственным украшением мастерской служила картинка под стеклом и в золотой раме, окруженная вдобавок лавровым венком; на ней была изображена молодая женщина, застывшая в театральной позе, с опущенными глазами и приоткрытым ртом, совершенно нагая, лишь с фиговым листком, а тело у нее было белое как снег, словно художник, которому она позировала, облил натурщицу жидким мелом.

Господин Мучелькнаус слегка покраснел, заметив, что я остановился возле рисунка, и поспешил дать разъяснения:

— Это моя достопочтенная супруга в то время, когда она согласилась заключить нерушимый союз со мной. Она ведь была, — добавил он, покашливая, — мраморною нимфой. Да-да… Алоизия, ох, извиняемся, Аглая, Аглая, конечно! Моя почтенная супруга, ей, понимаете ли, досталась злая доля, ее родители, ныне почившие, нарекли ее по неразумию позорным именем Алоизия{227}, с коим дитя и вынули из крестильной купели… Но, господин Таубеншлаг, вы ведь — правда? — вы никому про это не скажете? Нельзя, никак нельзя — пострадает артистическая будущность моей любезной дочери! Охо-хо… да-да… — Он подвел меня к столу, с поклоном придвинул кресло, налил пива.

Гробовщик как будто не отдавал себе отчета, что перед ним зеленый юнец — мне было не больше четырнадцати лет, — и разговаривал со мной как со взрослым, как с человеком, который положением и образованностью значительно превосходит его самого.

Я было подумал, что он просто занимает меня беседой, но вскоре заметил, что в его тоне зазвучали робкие нотки, стоило мне только оглянуться на кроликов в гробу; и я сообразил, что старик стыдится скудной обстановки своей мастерской, вот и отвлекает меня разговорами.

Я постарался сидеть как можно спокойнее и не озираться с любопытством по сторонам.

А гробовщик говорил не умолкая и все больше волновался. На его впалых щеках выступили яркие пятна лихорадочного румянца.

И слушая его, я все ясней понимал, что он отчаянно старается в чем-то оправдаться… передо мной!

Я в то время был еще сущим ребенком, наивным и незрелым, да и попросту многого не понимал в рассказе гробовщика, я слушал со странным противоречивым чувством, слушал — и моим сердцем исподволь завладевал тихий, неизъяснимый страх.

Этот страх поселился в самой глубине моей души, и много позже, когда я стал взрослым, он всякий раз с новой силой охватывал меня, как только в памяти воскресала картина этой первой моей встречи с гробовщиком.

Чем больше постигал я, взрослея, гнусность довлеющего человеку земного бытия, тем ярче оживало в моей памяти все, о чем говорил гробовщик той ночью, и представало в пронзительной наготе и ясности, а сами воспоминания становились мучительными, как ночной кошмар, когда я прослеживал связи того, о чем он говорил, с событиями, которые произошли несколько позже; я размышлял о злосчастной судьбе Мучелькнауса, и мое сердце наполнялось непроглядным мраком, окутывавшим больную душу гробовщика, когда я вновь ощущал чудовищный диссонанс между жутковатой комичностью всей его фигуры и восторженной, однако глубоко трогательной жертвенностью, обернувшейся поклонением ложному идеалу, который, подобно блуждающему болотному огоньку, заманил старика в трясину с таким коварством, какого не измыслил бы и сам Сатана.

Но в ту ночь мне, мальчишке, его рассказ представлялся исповедью безумца, исповедью, которая, без сомнения, не предназначалась для моих ушей, однако я не мог не слушать — подавив мою волю, чья-то незримая рука удерживала меня на месте, ибо кому-то нужно было, чтобы отрава проникла в мою кровь.

Внезапно я вдруг почувствовал себя дряхлым и бессильным стариком — настолько я поддался влиянию безумца, не сознававшего, что перед ним незрелый подросток, а не его сверстник или даже человек более преклонных лет.

— Да, да, она была великой, знаменитой артисткой, моя Аглая! — вот так он начал. — О чем в нашем жалком захолустье никто и не догадывается. Она не хочет, чтобы об этом узнали! Понимаете ли, господин Таубеншлаг, не выразить мне, что я хочу сказать. Я ведь и писать-то не умею. Но вы ведь никому не проговоритесь, правда? И о том, раньше-то, ох, ну про эти крышки… Знаю, как написать только одно слово. — Он достал из кармана мелок и начертил прямо на столе. — Одно слово — «Офелия». А читать и вовсе не обучен. Я, понимаете ли, уж не взыщите за грубость, — он наклонился ко мне и прошептал с таинственным видом: — недоумок я, дурачок. Понимаете ли, батюшка мой уж больно строгонек был… Я в малолетстве поджег раз столярный клейстер, так за эту провинность посадил он меня в гроб металлический, как раз сработанный, да и запер на целые сутки, пригрозивши похоронить заживо. Я-то, ясно дело, поверил, в гробу несколько часов протомился, а со страху показались мне они вечностью, долгой-предолгой вечностью в адском пекле, думал, конца муке не будет, потому как ни рукой, ни ногой было не пошевелить, вздохнуть и то едва мог. Со страху так зубы стискивал, что нижние резцы расшатались да и выпали… И что на меня нашло — клейстер поджигать? — продолжал он еще тише. — Вытащили меня из гроба — оказалось, я в уме-то и повредился. И дар речи потерял. Через десять лет только понемногу опять говорить выучился. Но правда ведь вы никому не скажете, господин Таубеншлаг? Если узнают люди про мой позор, то, считай, кончено с артистической будущностью моей любезной дочери! Охо-хо… да-да… Потом батюшка мой навек переселился в сады райские, похоронили его в помянутом металлическом гробу, а мне оставил он мастерскую и кое-какой капиталец, батюшка вдовцом умер… И тут в утешение мне, потому как я думал — помру с горя, оплакивая безвозвратную потерю, — небесное провидение послало под мой кров ангела — господина главного режиссерщика Париса. Не знаете господина артиста? Он приходит через день, учит мою любезную дочь разыгрывать театр. Имя у него, как у древнего бога грецкого, вот и выходит, что провидение снизошло к нему еще во младенчестве. Охо-хо… да-да… Супруга моя, госпожа Мучелькнаус в ту пору была девственна. Охо-хо… то бишь не то я сказать хотел: в девушках она ходила… Да-да… И господин Парис вывел ее на артистическую стезю. Стала она мраморною нимфой в одном театре нашей столицы… секретном театре… Да-да…

По тому, каким сбивчивым, то и дело прерывавшимся был рассказ Мучелькнауса, я понял, что его воспоминания то меркли, то снова разгорались. В его сознании словно сменялись прилив и отлив. «Верно, он так и не оправился после той страшной пытки в металлическом гробу, — догадался я. — Он и теперь словно заживо погребенный».

— Получил я, значится, мастерскую в наследство, и тут явился ко мне в дом господин Парис, поведал, что прославленная беломраморная нимфа Аглая видела меня на похоронах родителя моего преставившегося, будучи проездом в нашем городе… Охо-хо… Узрев меня, рыдавшего над отчим гробом, она рекла, — Мучелькнаус вдруг вскочил и патетически продекламировал, уставясь в одну точку вытаращенными блекло-голубыми глазками, словно ему предстали огненные письмена: «Желаю стать опорой в жизни этому скромному мужу, его вовеки негасимым светом во тьме. Желаю принести ему дитя, чья жизнь да будет всецело посвящена искусству. Я научу мое дитя видеть возвышенное, пусть даже ради этой цели сердце мое зачахнет в пустыне серых будней! Прощай, искусство! Прощай, слава! Прощай, ристалище сценического мастерства! Аглая уходит от вас и никогда не вернется!» Да-да… Охо-хо… — Он потер лоб и медленно опустился на свое место; казалось, его память внезапно угасла. — Охо-хо… Господин главный режиссерщик испускал громогласные рыдания и рвал на себе волосы. Вечером, то есть когда мы втроем сели за свадебный стол… И все-то кричал: «Мой театр обречен, если я лишусь Аглаи! О горе мне, горе! Я погиб!» Да-да… Тысяча гульденов чистой монетой, я заставил его принять эти деньги, чтобы не остался он совсем без гроша за душой, ну да… растеклись, ясно дело, быстро, быстрее не бывает. Охо-хо… Тут он приуныл. Только с недавних пор вроде немножко приободрился, потому как открыл у любезной моей дочери талант великой грамматической актрисы. Да-да… Не иначе он к ней по наследству перешел от матушки. Что же, иных деток муза прямо в колыбельке залавливает… Офелия! Офелия! — Старик вдруг в неистовом восторге принялся трясти меня за плечо. — О, знаете ли вы, господин Таубеншлаг, ведь Офелия, мое дитя, — это дитя, дарованное мне милостью Божией! Господин Парис, когда приходит сюда, в мастерскую, получать плату за уроки, всегда говорит: «Должно быть, сам великий бог Вестал{228} при сем присутствовал, когда вами, дорогой Мучелькнаус, было зачато сие дитя!» Офелия, — он снова перешел на шепот, — только это — тайна, как и все прочее, о чем я раньше-то… ну о крышках тех, Охо-хо… Офелия появилась на свет через шесть месяцев после свадьбы нашей с Аглаей… Да-да… Обыкновенно-то девять месяцев чадам потребно… да-да… А что ж тут удивительного! Ведь уже ее матушка родилась под звездой королевского величия… О-хо-хо… Просто скатилась она… В смысле звезда. Моя почтенная супруга не хочет, чтобы про то знали, но вам, господин Таубеншлаг, вам ведь я могу довериться? Знайте же, она, можно сказать, взошла на королевский трон! И кабы не я, — как подумаешь, так прямо слезы наворачиваются, — кабы не я, разъезжала бы нынче в экипаже, запряженном четверкой белых коней. Из-за меня она так низко опустилась… О-хо-хо… А с троном, — он клятвенно воздел руку, — клянусь честью и спасением души, не лгу! С троном ведь что вышло? Господин главный режиссерщик Парис в юные лета — это его собственные слова — был великим взвизги… визгирем у арапского султана в Белграде. Обучал для его величества султана высочайший гарем… Да-да… И моя почтенная супруга Аглая по причине особых талантов продвинулась и стала на ихних балах вместо первой дамы, у них в Аравии эту даму называли Марья-Тереза{229}, а для его величества она, моя почтенная супруга то есть, была морганатической половиной, левой, так сказать. Тут его величество убиты были, а господин Парис и моя почтенная супруга бежали, ночью переправились через Нил… Да-да… Потом, ну это вы уже знаете, она стала мраморною нимфой. В секретном театре, завел у себя господин Парис такой вот театр. Пока не покинула высокие сферы искусства. Господин Парис также ушел из театра и живет нынче лишь одним — обучением любезной дочери моей Офелии. Охо-хо… «Мы все должны жить лишь ради нее!» — вот как он говорит! И ваш, говорит, святой долг, господин Мучелькнаус, сделать все, что в ваших силах, дабы артистическая карьера Офелии не оборвалась, едва начавшись, по причине денежной нужды. Теперь вы понимаете, господин Таубеншлаг, почему я не чураюсь кой-каких малоприличных заказов, уж вы знаете, о чем я! На гробах-то разве заработаешь? Маловато мрут нынче. Да-да… на уроки театрального искусства я еще мог бы наскрести, но уж больно много заломил профессор Гамлет, на весь мир знаменитый писатель американский. Вексель пришлось ему выдать, вот и тружусь теперь, чтобы долг-то отдать. Охо-хо… Профессор Гамлет, он, понимаете ли, молочный брат господина Париса, и как прослышал о великом таланте Офелии, так сразу сочинил для нее пьесу. Называется «Король Датский». Там, в пьесе-то, наследный принц хочет жениться на моей доченьке, но ее величество королева, матушка принца, не велит, и потому один путь Офелии — в воду… — Старик замолчал и вдруг крикнул во весь голос: — Моя Офелия — да чтоб в воду! Как услышал я о том, прямо сердце в груди чуть не разорвалось. Нет, нет! Нет! Нельзя, чтобы моя Офелия, свет моих очей, моя жизнь, утопилась! Пусть даже понарошку, в пьесе театральной! Охо-хо… Повалился я в ноги господину Парису, на коленях ползал, покуда не упросил написать профессору Гамлету письмо. И господин профессор обещал устроить так, чтобы моя доченька все же стала женой наследного принца и не бросилась в воду, но обещал с условием, что я выдам ему вексель. Господин Парис бумагу ту написал, а я вместо подписи три крестика поставил. Вам, господин Таубеншлаг, может смешно кажется, ведь пьеса театральная — не то что жизнь. Но штука-то в чем? В пьесе моя Офелия тоже Офелией зовется! Понимаете, господин Таубеншлаг, я, конечно, и правда малость придурковат, что да, то да, а все-таки думаю: что, если моя Офелия по-настоящему утопится? Неспроста же господин Парис говорит, мол, искусство сильнее жизни. Что, если она и правда бросится в воду?! А со мной-то что тогда станется? Тогда лучше было бы мне задохнуться в том железном гробу…

Кролики вдруг подняли шумную возню. Старик вздрогнул и пробормотал:

— Чтоб вам, похотливые твари!

Настала долгая пауза: сбившись, Мучелькнаус потерял нить рассказа. О моем присутствии он, похоже, напрочь забыл, глядел на меня, но видеть не видел.

Спустя некоторое время он встал, подошел к своему станку, накинул приводные ремни, запустил его.

— Офелия! Нет, нельзя, чтоб моя доченька умерла, — услышал я его бормотание, — буду работать, надо, надо работать, а то не исправит пьесу, и тогда…

Последние слова потонули в шуме машины.

Я молча выскользнул на улицу и поднялся в свою комнату.

Сложив ладони для молитвы, перед тем как заснуть, я, сам не зная почему, попросил у Господа милости к Офелии.

3. Странствие

Той ночью я испытал нечто удивительное — люди сказали бы, что мне приснился сон, ибо все, что происходит с человеком, когда спит его тело, в языке нашем обозначается лишь этим не слишком вразумительным понятием.

Как всегда, прежде чем заснуть, я сложил ладони, чтобы, как говорил барон, «левое возложить на правое».

Лишь постепенно, на протяжении лет набираясь опыта, я понял, для чего необходимо это положение рук. Может быть, и какой-то другой жест наших рук служит той же цели, если он сопровождается мыслью: «Теперь твое тело связано».

С самого первого дня в доме барона я, ложась спать, непременно совершал это действие и, проснувшись утром, чувствовал, что во сне прошел большой путь по некой дороге, и всякий раз у меня точно камень сваливался с сердца, когда, открыв глаза, я видел, что лежу в постели раздетый и разутый, а не в пыльных башмаках, как раньше, в приюте, и не надо трястись от страха — никто меня не побьет. Однако днем мне ни разу не удалось вспомнить, в каких краях я бродил во сне. Лишь теперь с моих глаз упала повязка.

Вероятно, странные речи гробовщика, да и его манера — он разговаривал со мной как со взрослым человеком, — послужили скрытой причиной того, что пробудилось мое «я», доселе дремавшее, а может быть, это «Кристофер» пробудился, обрел зрение и слух.

Мне снилось — таким было начало, — что я похоронен живым и не могу пошевелить ни рукой, ни ногой; но потом я несколько раз вдохнул глубоко, как только мог, и моя грудь расширилась, крышка гроба отскочила, я встал и зашагал по пустынной белой дороге, ощущая перед этой дорогой страх еще больший, чем тот, что испытал я прежде, в гробу. Страшно было, потому что я знал — дороге этой нет конца. Я затосковал по гробу, откуда еще недавно с таким трудом вырвался, и вдруг увидел — вот же он, стоит впереди, перегородив дорогу.

Гроб был мягким на ощупь, как плоть, у него были руки и ноги, казалось, это мертвое тело. Укладываясь в это вместилище, я обнаружил, что у меня нет тени, а мгновением позже увидел, что и тела у меня нет. Поднес руку к глазам — глаз тоже не было, хотел разглядеть свои руки — пропали и они. Крышка гроба начала опускаться, и в этот миг я осознал, что когда я шел по белой дороге, то и размышлял и чувствовал в точности как древний, хоть и не сломленный невзгодами старец. Но тут крышка опустилась, и странное впечатление рассеялось, подобно улетучивающемуся водяному пару, оставив осадок — близорукие, туповатые суждения, каких обыкновенно полным-полно в голове у незрелого юнца, еще не освоившегося в жизни, а именно таким был я в то время.

На крышке гроба отчетливо щелкнул замок — тут я проснулся.

Вернее, подумал, что проснулся.

Было темно, но, вдохнув одуряющий аромат бузины, лившийся в окно, я почувствовал, что от земли уже поднимается легкое дуновение утра, а значит, надо не мешкая идти в город гасить фонари. Я взял шест и в темноте спустился по лестнице. Управившись со своими обязанностями, я перешел по деревянному мосту на дальний берег и поднялся на гору; все здесь, каждый камень, было мне знакомо, однако я не мог припомнить, чтобы когда-нибудь бывал на этой горе.

Горные цветы, белоснежная пушица и душистая лаванда, там и сям пестрели на альпийских лугах, влажных от росы, густо-зеленых под сумрачным, серым небом.

Вдруг небо вдали разверзлось — живительная кровь алой зари хлынула в облака.

Сверкающие синие жуки и большие слепни с прозрачными, как бы стеклянными крыльями, громко жужжа, поднялись над землей, как будто их пробудило беззвучное волшебное слово, и застыли в воздухе на высоте моего роста; все они до единого смотрели в сторону восходящего солнца.

Видя, чувствуя и осознавая этот безмолвный величественный молебен всей земной твари, я ощутил трепет в самой потаенной глубине души.

Я повернул назад и зашагал к городу. Впереди бежала по земле моя тень, огромная, неотторжимая от моего тела.

Тень — узы, привязавшие нас к земле, черный призрак, порожденный нашей плотской оболочкой; едва лишь коснется ее луч света, он напоминает нам о бренности тела!

Ослепительным светом были залиты улицы, когда я входил в город.

Дети шумной гурьбой бежали в школу. Я удивился — почему никто не распевает: «Таубен-шлаг, Таубен-шлаг…»

Неужели не видят меня? Значит, я так изменился, что меня не узнают? Ах, да я же и раньше был для них чужаком… Эта мысль вдруг поразила и даже испугала меня. Ведь я никогда не был ребенком, не был таким, как они! Даже в сиротском приюте, когда был совсем маленьким. Я ведь и играть не умел. В детских играх участвовало, да и то лишь чисто механически, только мое тело, игра никогда не приносила мне радости. Я древний старец, молодо только мое тело! Должно быть, и гробовщик вчера почувствовал во мне что-то старческое, потому и разговаривал со мной как со взрослым!

Я вздрогнул от страха: вчера была зимняя ночь, почему же сейчас летнее утро? Значит, все — сон и я — лунатик? Поднял глаза — фонари не горели. Но кто же их погасил, если не я?! А если я, то, значит, в то время я был человеком из плоти и крови? Наверное, я уже умер и не во сне, а наяву лежал в гробу!

Я решил проверить свою догадку и спросил первого попавшегося мальчугана: «Ты меня узнаешь?» Не ответив, он прошел сквозь меня, как сквозь пустоту.

«Выходит, умер, — подумал я совершенно равнодушно и вспомнил о своих обязанностях: — Отнесу-ка шест домой, потом ведь не успеть — истлею». Я поднялся наверх, в комнату барона.

Входя, я нечаянно выронил шест. Он с грохотом повалился на пол.

Мой приемный отец — он, как обычно, сидел в кресле с высокой спинкой — обернулся на шум:

— A-а, это ты, наконец-то!

Я обрадовался: раз он меня видит, значит, я не умер, конечно не умер!

Выглядел он как обычно и одет был в сюртук со старомодным темно-лиловым жабо, который любил носить по праздничным дням, но сегодня я подметил в бароне что-то неуловимо странное. Может быть, его зоб… Нет. Не вырос и не уменьшился.

Я обвел взглядом комнату — все без изменений. Ни одна вещь не исчезла, ни одной новой не прибавилось. А вот и «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, единственная картина на голых стенах комнаты. Все на своих местах… Стой-ка! Разве вчера темно-зеленый гипсовый бюстик Данте, такой заметный, с резкими чертами монашеского лица, не стоял на полке слева? Кто-то его переставил? Сейчас он справа!

Барон перехватил мой взгляд и улыбнулся:

— Ты побывал на горе? — Он указал на фиалки, торчавшие из моего кармана, я собрал их по дороге.

Я виновато пробормотал что-то, но барон добродушно махнул рукой:

— Еще бы, красота там, на вершинах, я тоже часто туда хожу. Ты уже не раз там бывал, только не помнишь этого, в юности легко забываешь, слишком кровь горяча. Она смывает воспоминания… Странствие тебя утомило?

— На горе — нет, а вот идти по белой дороге было трудно… — Я запнулся, так как не был уверен, что он знает и о дороге.

— Да, да, белая дорога! — задумчиво пробормотал барон. — Мало кто может ее осилить. Лишь рожденный для странствия. Ты из таких людей, я это заметил тогда, в приюте, и потому усыновил тебя. Для большинства людей эта дорога страшней могилы. Они спешат снова лечь в гроб, потому что думают, что в смерти обретут покой; но на самом деле тот гроб на белой дороге — это плоть, жизнь. Земная жизнь человека есть не что иное, как средство научиться странствовать по белой дороге. Но нельзя предаваться мыслям о ее конце — этого не вынести, потому что конца у белой дороги нет. Она бесконечна. Солнце над горой вечно. Вечность и бесконечность — не одно и то же. Лишь для того, кто стремится обрести вечность в бесконечности, а не пытается найти «конец», лишь для него бесконечность и вечность тождественны. Странствовать по белой дороге нужно лишь ради самого странствия, ощущая радость странствия, и не искать места, где можно остановиться и какое-то время отдохнуть. Покой — не отдых — есть лишь у солнца над горами. Солнце недвижно, все обращается вокруг него. Уже его вестница, утренняя заря, излучает вечность, и потому даже мухи и жуки поклоняются солнцу и, замерев в воздухе, ожидают его восхода. Поэтому и ты, поднявшись на гору, не почувствовал усталости… скажи, — он вдруг пристально поглядел мне в глаза, — скажи, ты увидел солнце?

— Нет, отец, я повернул назад, не дождавшись восхода.

Он одобрительно кивнул.

— Правильно! Иначе нам с тобой пришлось бы расстаться, — добавил он тихо. Затем спросил:

— А твоя тень спешила перед тобой на пути в долину?

— Да… Конечно!

Не обратив внимания на мое недоумение, барон продолжал:

— Тот, кто увидел солнце, стремится к вечности, и только к ней. Странствовать он уже никогда не будет. Таковы святые нашей Церкви. После смерти святой покидает сей мир, но не приходит в мир иной. Однако гораздо хуже то, что мир теряет такого человека, мир сиротеет! Тебе ли не знать, каково быть сиротой, поэтому ты не должен обрекать других на сиротское существование без отца и без матери. Странствуй! Зажигай фонари, пусть они светят, пока не взойдет солнце.

— Хорошо… — пробормотал я, со страхом вспоминая ужасную белую дорогу.

— Понял ли ты, какой смысл был в том, что ты вернулся и лег в гроб, из которого прежде восстал?

— Нет, отец.

— Это означает, что еще некоторое время ты будешь разделять судьбу тех, кто похоронен живым.

— Как гробовщик Мучелькнаус? — наивно предположил я.

— Я не знаю гробовщика с таким именем. Он еще не обрел видимого облика.

— А его жену и… Офелию? — Я почувствовал, что щеки у меня начали пылать.

— Нет. Офелии тоже не знаю.

«Странно! — подумал я. — Они живут напротив, он наверняка каждый день их встречает».

Настало молчание, и вдруг у меня невольно вырвался горестный возглас:

— Да ведь это ужасно! Быть похороненным заживо!

— Не может быть ужасным, дитя мое, то, что совершаешь ради своей души. Временами и я все еще бываю погребен заживо. В земной жизни я часто встречался с людьми, которые, оказавшись в нужде, горе и несчастьях, горько сетовали на несправедливость судьбы. Иные искали утешения в учении, пришедшем к нам из Азии, — учении о карме, или о воздаянии. Это вера в то, что всякое живое существо испытывает страдания, только если их зерна были посеяны им в прошлой жизни, в какой-то из его прошлых жизней. Другие люди искали утешения в догмате о непостижимости Божьей воли. Но ни те ни другие утешения не обрели. Для таких людей я зажигал свет в фонаре. — Барон усмехнулся почти язвительно, но в то же время и беззлобно, как всегда. — Кое-что подсказывал им, так деликатно подсказывал, что они оставались в убеждении, будто это их собственная мысль! Я задавал им вопрос: «Готов ли ты взять на себя тяжкий крест — сегодня ночью тебе будет сниться, однако живо и ярко, как наяву, что ты обречен тысячу лет прозябать в жесточайшей нужде, а я поручусь, что в награду за испытание ты, проснувшись утром, найдешь у своей двери кошель с золотыми?» — «Что за вопрос? Конечно, согласен!» — так отвечали все, кого я спрашивал. «Тогда не пеняй на судьбу. Ибо, как знать, может, ты сам создал этот страшный сон — он длится в худшем случае лет семьдесят, — создал, понадеявшись, что, проснувшись, обретешь нечто великолепное, а не горсть презренного золота. Безусловно, те, кто полагает причиной всего, что с ним происходит в земной жизни, «неисповедимую волю Божию», однажды попадет в когти дьяволу. Не придавай жизненным событиям слишком большого значения, но серьезно относись к снам, и тогда все сразу изменится к лучшему: сновидение станет твоим вожатым, а не будет, как теперь, шутом в клоунском наряде из пестрых клочков — воспоминаний о дневных событиях.

Слушай, сынок, внимательно. Не существует пустых пространств. Смысл этих слов и есть тайна, которую должен раскрыть всякий, кто желает превратиться из смертного животного в нетленный дух. Но нельзя в этом смысле понимать природу и внешний, окружающий нас мир, ибо в таком случае ты не воспаришь над постылой землей. Эти слова — ключ, которым можно отомкнуть дух; нужно истолковать их по-иному. Вот, смотри: некий человек желает странствовать, но его тело крепко удерживает земля. Что же произойдет, если его воля к странствиям не ослабеет? Дух — исполинская творческая сила, которую Бог вдохнул в человека при Сотворении, отыщет иные пути для своих странствий, и то в человеке, что движется, странствует, не нуждаясь для этого в помощи ног, будет странствовать наперекор всему земному, вопреки любым преградам.

Творческая воля, дарованная человеку Богом, есть сила, которая — не прими эти слова буквально — засасывает подобно водовороту, отчего среди причин и следствий возникла бы зияющая пустота, если бы воля, будучи изъявленной, не исполнялась немедленно… Смотри: некий человек болен и желает исцелиться; он прибегает к лекарствам, а значит, подавляет силу своего духа, которая исцеляет быстрее и лучше любых снадобий. Можно уподобить такого больного человеку, который решил научиться писать левой рукой, но держит перо в правой — ничего у него не выйдет! Всякое событие в нашей жизни имеет предназначение, ничего бессмысленного нет; недуги, поражая человека, ставят ему задачу: изгони нас силой своего духа! И тогда дух крепнет и возвращает себе утраченную власть над материей, ту власть, которую он имел раньше, до того как пал человек духом. Человек, который к этому не стремится, довольствуется лекарствами, он еще не постиг смысла жизни, остался несмышленым юнцом, прогуливающим уроки. Человек же, не опускающий маршальский жезл духа, презревший грубые орудия битвы, которые подобают неотесанной солдатне, будет воскресать снова и снова; сколь бы часто смерть ни повергала его ниц, он в конце концов удостоится царского венца!.. Поэтому человек должен неустанно идти своей дорогой к цели, которую поставил себе; смерть, подобно сну, есть лишь недолгий отдых. За работу берешься не для того, чтобы бросить на полпути, но чтобы завершить начатое дело, пусть с виду самое незначительное. Если оно не доведено до конца, отложено, оно истлевает и своим ядом губит человеческую волю, подобно тому как смрадный труп отравляет воздух всего дома.

Мы живем лишь ради совершенствования нашей души, тот, кто не упускает из виду эту цель, устремляет к ней все свои помыслы и чувства, приступая к трудам или завершая их, тот в скором времени обретает редкостную, прежде неведомую уверенность, и в судьбе его происходят непостижимые изменения… Для творящего так, словно он бессмертен, не ради создания вещи, какую ему угодно получить, — лишь духовные слепцы ставят себе такую цель, — но чтобы возводить храм своей души, для такого творца настанет день, пусть даже по истечении тысячелетий! — когда он скажет: я пожелал, и мне дано; я повелел, и все исполняется сразу, не созревая медленно и постепенно. И лишь по достижении этого предела заканчивается долгий путь всех странствий. Лишь тогда ты, узрев лик солнца, не ослепнешь от сияния. Тогда ты сможешь сказать: я нашел цель, ибо не искал. Тогда святые окажутся в сравнении с тобой нищими, ибо они не будут знать того, что познаешь ты: вечность есть странствие, покой есть бесконечность.

Смысл последних слов был выше моего понимания. Лишь много позже, когда моя кровь остыла, а тело возмужало, он стал ясным и ярким.

А в то время я был глух к словам барона, только все смотрел на него и вдруг сообразил, что же в нем сегодня казалось необычным. Зоб на шее — вот странно! — торчал не на левой стороне, а справа.

Сегодня я улыбаюсь, вспоминая свое неожиданное открытие, но тогда оно повергло меня в неописуемый ужас. В одно мгновение комната, барон, бюстик Данте на полке, я сам — все стало призрачным, невероятным и нереальным, сердце у меня зашлось в смертельном страхе.

На этом мои испытания той ночью закончились.

Вздрогнув от страха, я проснулся. Сквозь занавески пробивался солнечный свет. Я бросился к окну — ясное зимнее утро! Заглянул в соседнюю комнату — барон в скромном повседневном сюртуке сидел за письменным столом и что-то читал.

— Долго же ты спал, мой милый! — засмеялся он, обернувшись и увидев меня. — А я в ночной сорочке застыл на пороге, стуча зубами от внутреннего озноба. — Пришлось мне сегодня самому гасить фонари. Много, много лет не ходил я по городу с шестом фонарщика… Погоди-ка, что с тобой такое?

Стоило лишь поднять глаза, как все мои страхи улетучились без следа, — зоб на шее барона был слева, бюстик Данте также оказался на своем обычном месте. Земная жизнь мгновенно поглотила мир сновидений; мне словно послышался отдаленный стук, будто опустилась крышка гроба… Но я скоро о нем забыл.

Сбивчиво и торопливо я рассказал отцу обо всем, что со мной приключилось. О встрече с гробовщиком, правда, умолчал. А между делом спросил, вроде невзначай:

— Ты знаешь господина Мучелькнауса?

— Конечно, — весело отвечал отец. — Он же напротив живет, внизу. Горемыка, каких мало, скажу я тебе…

— А его дочь, фройляйн… Офелию?

— Да, и Офелию знаю, — сказал барон, вдруг разом перестав улыбаться, и посмотрел на меня долгим, мне показалось, печальным взглядом. — И Офелию.

Я поскорей заговорил о другом, почувствовав, что краснею до корней волос:

— Папа, почему в моем сне твой… все, что у тебя слева, оказалось справа?

Барон глубоко задумался, потом ответил, тщательно взвешивая каждое слово, видно было, что ему нелегко находить объяснения, доступные моему еще неразвитому уму:

— Видишь ли, сынок, чтобы это объяснить, пришлось бы целую неделю читать очень непростые лекции, которых ты все равно не понял бы. Так что ограничимся кое-какими наиболее важными положениями, не беда, если поначалу они покажутся удивительными. Воспримет ли их твой разум? Ведь хорошие уроки нам дает лишь сама жизнь, а еще лучшие — сновидения.

Постижение науки сновидений есть первая ступень мудрости. Ума мы набираемся в жизни, мудрость проистекает из снов. Сны бывают разные — скажем, «сон наяву», в этом случае мы говорим: «Нашло озарение» или «Вдруг осенило», но бывают и видения, которые нам снятся, и смысл их раскрывается в символических образах. Все истинное искусство также рождается в царстве сновидений. А равно и дар фантазии. Люди, когда говорят, пользуются словами, язык снов — это живые образы. Из-за того, что сон заимствует свои образы у яви, многие убеждены, что в сновидениях нет собственного смысла. Конечно, смысла не найдешь, если относишься к снам без внимания! Тогда отмирает сновидческий орган, как отмирают органы нашего тела, если они бездействуют, и умолкает бесценный вожатый — ветшает и рушится мост, ведущий в иную жизнь, ценность которой несравнимо выше, чем ценность любых земных благ. Сновидение — это мост между бодрствованием и сном, и оно же — мост между жизнью и смертью.

Не думай, сынок, что я великий мудрец или ученый, лишь потому что сегодня ночью мой двойник рассказал тебе о многих вещах, которые, должно быть, нимало удивили тебя. Покамест я не могу утверждать, что тот двойник и я — одно лицо.

Пожалуй, в стране сновидений мне вольготнее, чем многим другим, я обрел там зримый облик и, так сказать, постоянное пребывание, но я все же должен заснуть, закрыв глаза, если хочу увидеть что-то в мире сновидений. И наоборот, бодрствуя здесь, я не могу увидеть ничего из того мира. Есть люди, способные созерцать оба мира в одно время; правда, людей таких очень, очень мало…

Помнишь, ты не смог увидеть себя? Ни тела, ни рук, ни глаз у тебя не оказалось, когда ты лежал второй раз в гробу на белой дороге. Но ведь и другой человек, мальчик, встреченный тобой в городе, тебя не увидел, даже прошел сквозь тебя, как сквозь пустоту!

Знаешь ли, чем это объясняется? Ты оставил в земном мире воспоминания о формах своего земного тела из плоти и крови. Если научишься, как я, уносить эти воспоминания в мир сновидений, то будешь там видимым для себя самого и построишь себе в стране сновидений второе тело, со временем оно станет видимым также и другим людям, хотя сейчас тебе, наверное, в такое чудо не верится. А достичь этого можно с помощью особых приемов. — Барон вдруг усмехнулся и указал на «Тайную вечерю»: — Им я тебя научу, когда придет пора зрелости и твое тело уже не надо будет связывать. Знающий эти секреты может являться как призрак или дух. Призраки иных людей являются случайно и беспорядочно, однако почти всегда при этом в здешнем мире оживает лишь какая-то часть их тела, обычно рука. Порой она совершает нелепейшие действия, ведь голова к ним непричастна, а люди, которые это видят, осеняют себя крестом, обороняясь от бесовского наваждения. Ты, конечно, подумал сейчас: разве может рука что-то делать без ведома своего хозяина? Однако, наверное, тебе случалось видеть ящерицу с оторванным хвостом, который, так нам кажется, бьется в жестоких судорогах от боли, а сама ящерица меж тем безучастно стоит в сторонке. Подобное происходит и с призраком и его рукой.

А потусторонний мир не менее реален (или «нереален», — добавил барон как бы размышляя вслух), чем земной. Это две половины единого целого и составляют его только вместе. Ты же знаешь сказание о мече Зигфрида{230}. Он разломился надвое, хитрый карлик Альберих не смог сковать куски, а не смог потому, что был он земной тварью. Зигфрид же — смог.

Меч Зигфрида — символ двух миров. Как соединить их, чтобы получилось единое целое, — тайна, которую необходимо постичь, если хочешь стать рыцарем.

Потусторонний мир даже более реален, чем мир земной. Эти два мира — зеркальные отражения друг друга, нет, вернее будет сказать по-иному: земной мир есть отражение потустороннего, именно так, не наоборот. То, что в потустороннем мире находится справа, — барон указал на свой зоб, — здесь, на земле, — слева.

Понял ли ты?

Ты видел там моего двойника. О чем он рассказывал тебе, я лишь сейчас услышал от тебя; то, о чем шла речь тогда, не было знанием моего двойника и тем более моим, это было твое знание!

Да, да, мой мальчик, не удивляйся. Это было твое знание. А вернее, — он ласково взъерошил мне волосы, — знание… Кристофера, твоего внутреннего «я»! Все, что бы ни сказал я, смертный, тебе, смертному, исходит из уст смертного и внемлется слухом смертного, канет в забвение; лишь беседа с самим собой может чему-то научить… И то, что ты считал беседой с моим двойником, тоже было беседой с собой… Любые речи человека сообщают нам слишком мало и слишком много. То, что говорится преждевременно, будет недостаточным, а что говорят слишком поздно, будет избыточным, но и в том и в другом случае слова произносятся в то время, когда душа твоя спит. Так-то, мой мальчик. — Он снова повернулся к письменному столу. — А теперь иди-ка оденься. Или ты намерен весь день ходить в ночной рубашке?

4. Офелия

Воспоминания былого, мои драгоценные сокровища, хранимые в водных глубинах минувшего… Я поднимаю их на свет, ибо пробил их час и нашлась рука, покорная моей воле, готовая записывать. Слово за словом выстраиваются на листе, я внимаю их повести, и кажется — слова превращаются в искрометные каменья, скользят меж моих пальцев, я нежно перебираю их, и прошлое предстает здесь и сейчас.

Все они словно светятся, и тусклые, и сверкающие ярким блеском, и темные, и светлые; я вглядываюсь в них с безмятежной улыбкой, ведь я навеки «избавлен мечом и телом».

Но есть среди моих сокровищ диамант особенный, при виде которого меня охватывает трепет.

Им невозможно играть, как другими, сладкая дурманящая власть матери-земли излучается из его сердцевины, и лучи эти метят прямо мне в сердце.

Он подобен александриту, что сверкает зелеными искрами при свете дня, но вдруг вспыхивает пурпуром, если вглядишься в глубину драгоценного кристалла тихой ночной порой.

С ним, с этой каплей застывшей крови сердца, я не расстаюсь никогда, хоть и страшна мысль, что кристалл, согретый моей любовью, снова станет горячей кровью и обожжет меня своим жаром.

И потому воспоминание о времени, слившемся для меня в едином звуке — имени Офелия, о короткой весне и долгой осени, это воспоминание я как бы запаял в стеклянном шаре, и в нем за прозрачной преградой заключен юноша, более не дитя, но еще не муж, — тот, кем был я когда-то.

За пропускающим свет стеклом я вижу себя, однако там словно мелькают картинки ярмарочного волшебного фонаря, и колдовство их уже не имеет надо мною власти.

Картины встают предо мной, оживают за стеклянной преградой, меняются и угасают, и я, навек простившийся с ними повествователь, опишу все, как вижу сейчас.

Во всем городе окна настежь, подоконники алы от гераней, белый, живой, благоуханный убор из весенних свечек-цветов украсил каштаны вдоль берегов реки.

Теплый недвижный воздух под голубым безоблачным небом. Желтые лимонницы и разноцветные мотыльки порхают над лугами, словно пестрое конфетти, подхваченное ветерком.

Светлыми ночами на сверкающих лунным серебром крышах горят кошачьи глаза, в тишине раздаются страстные любовные вопли, мяуканье и шипенье котов.

Я сижу на лестничных перилах и прислушиваюсь к голосам, которые доносятся из открытого окна в четвертом этаже соседнего дома; задернутые гардины скрывают происходящее в комнате, но голоса слышны — басовитый, патетичный мужской, я его ненавижу, и тихий, боязливый девичий голосок; разговор они ведут странный, мне непонятный.

— «Бы-ы-ыть или не бы-ы-ыть{231}, тако-ов вопро-о-с… В твоих молитвах, нимф-ф-фа, все-е, чем я греш-шен, помяни!»

В ответ чуть слышно:

— «Мой принц, как поживали вы все эти дни?»

— «Ступай в монастырь!!»

Я сгораю от любопытства — что дальше? Но тут мужской голос начинает невнятно и сбивчиво тараторить, словно его обладатель не человек, а часовой механизм, в котором сорвалась пружина; мне удается разобрать лишь отдельные и потому бессмысленные фразы:

— «К чему тебе плодить грешников?.. Сам я скорее честен… Если ты выйдешь замуж, то вот какое проклятие я тебе дам в приданое: будь ты целомудренна, как лед, чиста, как снег… или… выходи замуж за дурака… и поскорее. Прощай».

Девичий голосок робко отвечает:

— «О, что за гордый ум сражен!.. О силы небесные, исцелите его!»

Голоса умолкают, кто-то вяло хлопает в ладоши. Затем надолго, наверное на полчаса, повисает мертвая тишина, из окна тянет жирным жареным мясом, да изредка вылетает из-за гардин дымящийся изжеванный окурок сигары, ударяется, рассыпая искры, в нашу стену и падает вниз на булыжники.

Целыми днями я сижу на лестнице, уставясь на то окно.

Стоит лишь шевельнуться занавескам в том окне, мое сердце колотится в радости и страхе — не Офелия ли подошла к окну? А вдруг и правда она? Может, тогда надо перестать прятаться?

Утром я сорвал красную розу — осмелюсь ли я бросить ее в то окно? Ведь, наверное, надо при этом что-то сказать? Но что?

Впрочем, до этого не дошло.

Роза, стиснутая в моей горячей руке, уже начала вянуть, а там, напротив, по-прежнему все было словно вымершим. Только пахло теперь не жарким, а кофе.

Но наконец-то! Женская ручка отодвинула занавеску. На мгновение у меня закружилась голова, потом, вмиг решившись, я бросил розу в открытое окно.

Тихий возглас изумления… Там, у окна, — фрау Аглая!

Спрятаться не успеть — она меня заметила. Чувствую, как холодеет лицо, — теперь все будет раскрыто!

Но судьбе было угодно иное. Фрау Мучелькнаус умильно улыбнулась, возложила розу на высокий постамент своей груди и стыдливо опустила очи долу; потом же подняла одушевленный взор и обнаружила, что цветок бросил всего-навсего я, и тут лицо у нее малость перекосилось. Однако в знак благодарности она склонила голову и осклабилась приветливо, хоть и кисло.

По мне, эта улыбка была не лучше, чем оскал мертвеца, но все-таки я рад! Догадайся она, кому на самом деле предназначалась роза, все было бы кончено. Позже, успокоившись, я решил, что все вышло как нельзя лучше. Ведь после этого случая я мог, ничего не опасаясь, каждое утро класть на подоконник большой букет для Офелии: ее матушка не усомнится, что цветы преподносят ей.

А то и вообразит, что это подношения моего приемного отца, барона фон Йохера!

Что ж, жизнь учит уму-разуму.

Я тут же устыдился гнусной мыслишки, стало противно, будто проглотил что-то тухлое, но в следующую минуту это ощущение исчезло, я подумал о другом: не пойти ли опять на кладбище, не нарвать ли еще роз в цветниках? Да поскорей, пока туда не пришли родные и близкие покойников молиться на могилах, а вечером ворота запираются.

Выбежав на Беккерцайле, я нос к носу столкнулся с Парисом, актером; тот в скрипучих сапогах выходил из проулка.

Он знает, кто я, это видно по его физиономии. Парис — грузный старик с гладко выбритым лицом, у него отвислые щеки и сизый нос сливой, как у беспробудного пьяницы, при каждом шаге нос противно подрагивает.

На голове берет, в галстуке блестит серебряная булавка в форме лаврового венка. Поперек брюха — цепочка для часов, плетенная из светлых женских волос. Сюртук и жилет коричневого бархата, брюки зеленые, узкие, обтягивают несуразно тощие ляжки и слишком длинные, над башмаками собираются гармошкой. Не догадался ли он, что я иду на кладбище? Что хочу украсть цветов? И для кого? Чепуха, ведь только я это знаю! Я дерзко смотрю на него в упор и не кланяюсь, но вдруг сердце у меня замирает — я заметил, что он украдкой бросил на меня внимательный, настороженный взгляд, остановился, задумчиво попыхивая сигарой, и — что такое? — зажмурился, будто ему пришла какая-то удивительная мысль.

Чуть ли не бегом спешу дальше и тут слышу — он нарочито громко, наигранно откашливается: «Хум, кха-кха! Угум!»

Вне себя от страха бросаюсь бегом, ноги сами несут, скорей прочь! А ведь чутье предостерегало меня: не беги! Ты же выдаешь себя!

С первыми проблесками рассвета я погасил фонари и опять устроился на перилах, хотя до того времени, когда Офелия откроет окно, оставалось еще несколько часов. Но пойти к себе и прилечь я не решаюсь — от страха проспать.

Дотянувшись через проулок, я положил на ее окно три белые розы, а волновался при этом так, что едва не сверзился вниз головой на камни.

И вот я уже нарисовал себе картину: лежу на земле, распростертый, с переломанными костями, меня несут в дом, кладут на кровать… Офелия, узнав, что со мной стряслось несчастье, догадывается, как было дело, она приходит, склоняется надо мной, она глубоко растрогана, она целует меня, о, она меня любит!

Вот так я тешусь сентиментальными мечтами, потом, правда, осознав свою ребячливость, в душе краснею от стыда. И все-таки до чего же сладко грезить о том, что я выношу муки ради Офелии.

Не без труда я заставил себя вернуться с небес на землю. Офелии девятнадцать лет, она взрослая барышня, а мне всего семнадцать. Ростом я, правда, немножко выше ее. Да что там, она бы меня поцеловала, будто ребенка, набившего себе шишку… Я же считаю себя взрослым, мужчиной — не годится мужчине раскисать, валяясь в постели, и позволять женщине о себе заботиться. Я же не какой-то слюнтяй и недоросль!

И я выстраиваю в воображении новую картину: ночь, весь город спит, и тут окно озаряется багровым светом, по улицам проносится крик… соседний дом объят пламенем! Спасения нет — горящие балки рушатся, загромождают подходы. Занавеси на окне Офелии пылают, но я отважным прыжком перелетаю туда и спасаю мою возлюбленную; задохнувшись в дыму и потеряв сознание, она безжизненно простерлась на полу, как была, в ночной рубашке; я выношу ее из дыма и пламени.

Сердце у меня бешено колотится от радости и восторга, я несу ее, лишившуюся чувств, обвив ее обнаженные руки вокруг моей шеи, я покрываю поцелуями ее недвижные губы и чувствую их нежную прохладу… В моем воображении все предстает так живо…

Вновь и вновь будоражат меня эти картины, словно они со всеми сладостными подробностями проникли в мою кровь, устремились по жилам и стали навеки неотторжимыми от меня. При этой мысли мне радостно, я уверен: мои ощущения столь глубоки, что сегодня ночью они оживут в моих снах. Но как же еще далеко до вечера!

Высунувшись из лестничного окна, смотрю на небо — утро, кажется, никогда не настанет. Целый день предстоит ждать ночи. Я начинаю бояться прихода утра, ведь оно предшествует ночи, а значит, что-нибудь, что случится утром, может разрушить все, на что я надеюсь. Вдруг мои розы упадут вниз, когда Офелия станет открывать окно, она и не увидит их! Или увидит, возьмет и… что тогда? Хватит ли у меня мужества не спрятаться в тот же самый миг? Я чувствую леденящий холод, потому что прекрасно понимаю: конечно нет, уж какое там мужество… Утешаюсь мыслью, что Офелия догадается, от кого эти розы. Непременно догадается. Ведь не может быть, чтобы тоска и жар моих мыслей, полных любви, идущих из глубины сердца, пусть даже они безмолвны и робки, отскочили от ее сердца, как от стены.

Я закрываю глаза и как можно явственнее, насколько хватает силы воображения, стараюсь представить себе: я в ее комнате, у ее постели, склоняюсь над спящей, целую ее и всей душой желаю одного — присниться ей в это мгновение.

Я вообразил все так ярко, что даже засомневался: уж не заснул ли в самом деле? А если нет, то что же это было? Ах да, я сидел тут, мечтал, глядя на три белые розы, лежащие на том подоконнике, пока они не расплылись в сумрачном утреннем свете.

Сейчас я опять вижу их отчетливо. Но не могу избавиться от мысли, что украл цветы с могилы.

Ну, что мне стоило нарвать хотя бы не белых, а красных роз? Красные, живые, сама жизнь. По-моему, если бы покойник проснулся и обнаружил пропажу красных роз с могилы, то не стал бы требовать назад свое добро.

Солнце наконец взошло. Проулок, обычно сумрачный, пронизан лучами и полон света, мне чудится, что мы парим в вышине, над облаками, а все внизу скрылось в клубах тумана, которые принес ветер с реки.

В окне мелькнула светлая фигурка — от волнения я замираю, затаив дыхание, хватаюсь за лестничные перила, сжимаю их обеими руками, чтобы не броситься наутек.

Офелия!

Я не смею поднять глаза. Горло сдавливает тошнотворное чувство — как бывает, когда поймешь, что совершил невероятную глупость. Лучезарное царство грез кануло без следа. Чувствую: больше мне его не видать, остается одно — сейчас же броситься из окна, сделать что-нибудь ужасное, только бы пресечь в корне ту чудовищную нелепицу, которая произойдет, если подтвердится то, чего я так боюсь.

Моя последняя глупая попытка спрятаться от себя самого: изо всех сил оттираю со своего рукава пятно, которого нет.

Потом наши глаза находят друг друга.

К щекам Офелии приливает кровь, она держит розы в руках, и я вижу, что ее нежные белые пальцы вздрагивают.

Спустя мгновение Офелия исчезает.

Я сижу на ступеньке, сжавшись в комок, сознавая лишь одно — моего «я» больше нет, его поглотила радость, полыхающая до самого неба. Та радость, что возносится ликующей молитвой сердца того, кто решился не скрывать своих чувств.

Неужели это правда?

Ведь Офелия взрослая! Настоящая дама! А я?..

Нет! Мы почти одногодки, я снова, в воображении, вижу ее глаза, более явственно вижу, чем наяву, при свете солнца. И я читаю в них: Офелия дитя, как и я сам. Такие глаза бывают только у детей. Мы оба еще дети, она не считает меня желторотым птенцом.

Я уверен — как в том, что в моей груди бьется сердце, ради нее готовое разорваться на тысячу кусков; сегодня же мы встретимся, найдем друг друга, и ни к чему какие-то слова, они не нужны нам, я уверен: мы встретимся после захода солнца в маленьком садике на берегу возле нашего дома.

5. Полуночный разговор

Если наш погруженный в мечтательную дремоту городок в окружении плавного стремления вод остался в моем сердце и памяти тихим островком на реке, то, подобно утесу, высятся в бурном водовороте тех дней, что стали для меня едины с именем Офелия, воспоминания об удивительном разговоре, услышанном мною однажды ночью.

Я предавался мечтам о моей возлюбленной, о которой грезил в те дни непрестанно, как вдруг услышал, что барон открыл дверь своего кабинета и встречает какого-то гостя; по голосу я узнал капеллана.

Они с бароном были старыми друзьями. И капеллан, случалось, приходил, невзирая на поздний час, и тогда порой до глубокой ночи шли у них за стаканом вина беседы о всевозможных философских проблемах, обсуждали приятели, конечно, и то, как надлежит воспитывать меня, — словом, толковали о вещах, не слишком меня занимавших.

Кстати, ходить в школу барон мне запретил.

«Наши школы — вот уж поистине ведьмовские кухни, в которых до тех пор уродуют разум, пока не уморят голодом чувства. Преуспев же в этом, выдают ученику аттестат зрелости». — Не раз я слышал это от барона.

Книги для меня он всегда тщательно отбирал в своей библиотеке, прежде выяснив, чем я в данный момент интересуюсь. Но потом никогда не проверял, прочитал ли я их.

«Что твой ум пожелает сохранить в памяти, то и запомнишь, — любил он повторять, — ибо ум одновременно позаботится о том, чтобы учение было тебе в радость. Учитель же школьный подобен дрессировщику зверей: для одного важнее всего обучить льва прыгать через обруч, другой вдалбливает детям, что великий Ганнибал лишился левого глаза в понтийских болотах, и если циркач выставляет повелителя пустынь клоуном, то школьный педагог подсовывает детям вместо королевы цветов пучок петрушки».

Наверное, барон и капеллан снова обсуждают подобные предметы, подумал я, так как капеллан сказал:

— Я не решился бы пускать дитя странствовать без руля и ветрил. Такой корабль обречен потерпеть крушение.

— Да ведь чуть ли не каждый терпит крушение! — возразил барон с жаром. — Разве это не крушение с точки зрения высоких жизненных целей, если некто, просидев в унынии все свои юные годы в стенах школы, стал, к примеру, ученым-правоведом, женился, передал детям свою брюзгливость, наконец занемог и опочил! Вы полагаете, ради этого душа человека трудилась, творила хитроумную машину, именуемую его телом?

— Ох! Чего бы мы достигли, если бы все так рассуждали! — сказал капеллан.

— Наипрекраснейшего, наивысшего благоденствия рода человеческого, о каком только можно помыслить! Всякий человек развивался бы на свой лад, ни один не походил бы на другого, рос бы подобно кристаллу, мыслил и чувствовал неповторимым, только ему свойственным образом, он бы любил и ненавидел на свой манер и был послушен лишь своему духу. Тезис о равенстве людей, без сомнения, выдумка врага всякого многообразия — Сатаны.

— Стало быть, вы, барон, все-таки верите в существование дьявола. Раньше-то вы его отрицали.

— Для меня он существует так же, как существует смертоносный северный ветер… Но кто назовет мне место во Вселенной, откуда проистекает холод? Думаю, именно там восседает на троне Сатана… Однако холод всегда стремится к теплу, хочет согреться. Дьявола влечет к Богу, леденящий холод смерти — к пламени жизни, так возникает любое движение… Говорят, существует абсолютный полюс холода? Еще никому не удалось его отыскать. И не удастся, точно так же как невозможно определить, где находится абсолютный магнитный полюс. Мы можем удлинить магнит или разломить надвое, однако его отрицательный и положительный полюсы всегда будут противоположны друг другу, сколько бы мы ни сближали концы магнита, полюсы не могут соприкоснуться. Если же удлинить магнитную палочку, она сомкнется в кольцо и магнит уже не будет полосным магнитом… Ищешь ли местоположение одного полюса или другого в мире конечного, неизбежно оказывается, что странствуешь в бесконечности. Смотрите, вот «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. Образы людей на этой картине передают как раз то, что я хотел сказать, рассуждая о магнитах: то, что личность человеческую формирует дух. Какая духовная миссия возложена на каждого из апостолов, можно увидеть, если обратить внимание на их символические жесты. У каждого апостола это жест правой руки, у одного она опирается на стол, покрытый скатертью, которая разделена складками на шестнадцать одинаковых частей, что, возможно, соответствует шестнадцати буквам алфавита древних римлян, у другого жестикулирует вместе с левой. Лишь у Иуды Искариота напряжены пальцы левой руки, а в правой зажат кошель. У Евангелиста Иоанна, о ком Иисус сказал{232}: «…Я хочу, чтобы он пребыл…», и это слово пронеслось между братьями, поверившими, что ученик тот не умрет, у него пальцы сцеплены, это означает, что Иоанн — магнит, уже переставший быть магнитом, он есть кольцо вечности, он уже не странник.

О, эти жесты представляют собой нечто совершенно особенное! Они хранят глубочайшие таинства религий. На Востоке у всех скульптурных изображений богов вы увидите подобные жесты, и у нас на полотнах великих живописцев Средневековья вы обнаружите эти же знаки.

У нас, фон Йохеров, из поколения в поколение передавалась легенда о том, что основатель рода Кристофер Йохер, фонарщик, пришедший из восточных земель, знал тайну, как посредством особых жестов вызывать духов покойников и подчинять их своей воле.

Есть у меня старинная грамота, в ней говорится, что наш родоначальник состоял членом древнего ордена Ши-цзе, название которого переводится как «избавление от мертвого тела», а в другом месте орден назван Цзен-цзе, то есть «избавление от меча».

Сообщается в той грамоте о делах, которые вам, святой отец, наверное, покажутся весьма странными. Члены ордена владели искусством одухотворения жестов; применяя его, некоторые после смерти покидали могилу вместе со своим мертвым телом, другие же превращались там, в земле, в меч.

Не замечаете ли вы, ваше преподобие, удивительного сходства с воскресением Иисуса Христа? В особенности если принять во внимание загадочные жесты, которые мы видим в произведениях искусства Средневековья и Древнего Востока?

Я услышал, что капеллан вскочил и быстро прошелся взад-вперед по комнате. Потом остановился и взволнованно воскликнул:

— В ваших речах, господин барон, мне слышится голос франкмасонства! Мне, католическому священнику, в данном случае не подобало бы смиренно промолчать, оставив при себе возражения. Вы говорили о смертоносном северном ветре? Так вот, для меня этот ветер — масонство и все, что с ним связано. Мне прекрасно известно — и мы с вами не раз обсуждали эту тему, — что всех великих живописцев, вообще людей искусства, связывали некие узы, что свой союз они называли цехом, а о своей принадлежности к нему художники, проживая в разных странах, сообщали друг другу особыми тайными знаками, жестами, особым сложением перстов, каковое изображали на своих картинах, а то еще рисовали облака определенной формы, что тоже служило знаком, или использовали определенные сочетания цветов. Святая Церковь не раз обязывала художников, если поручала им писать лики святых, давать обет, что они не позволят себе ничего подобного; однако живописцы ловко обходили запреты. Церкви ставят в укор, что она, мол, учит, пусть не провозглашая этого во всеуслышание, что искусство есть дьявольское наущение. Истинно благочестивому католику это должно быть понятно. Мы же знаем, что художники владели тайным знанием, которое, несомненно, было обращено против Церкви! Я слыхал про письмо одного великого живописца к испанскому другу, он там без обиняков говорит о существовании тайного союза.

— Мне тоже известно об этом письме, — живо отозвался барон. — Художник, по-моему, вот что пишет, правда дословно не помню, но кажется так: «Сходи к такому-то господину имярек, упроси его на коленях, пусть даст он мне хоть один-единственный знак, дабы я уразумел, как впредь должно поступить с тайной. Я не желаю до конца моих дней оставаться только живописцем!» Что же отсюда следует, дорогой капеллан? А то, что прославленный автор письма, хоть его и считали одним из посвященных, на самом деле оставался слепцом. Никакого сомнения — он был масоном, а это в моем разумении равнозначно тому, что он был всего лишь подручным, который таскает кирпичи из сарая и лазает по лесам строящегося здания только снаружи. Я совершенно согласен с вами — в те далекие времена все зодчие, живописцы, ваятели, ювелиры и чеканщики были масонами. Но, что гораздо важнее, они не шли дальше чисто внешней стороны ритуалов и видели в них исключительно этический смысл. Эти люди были лишь орудием той незримой власти, которую вы, как добрый католик, считаете — ошибочно считаете — властью «мастера левой руки». Единственное, что требовалось от масонов, — сохранить для потомков некие тайны и символику, сберечь, пока не настанет время. Но они не одолели пути, остановились, понадеявшись, что услышат из человеческих уст о том, что есть ключ, отверзающий врата; они не ведали, что ключ этот сокрыт в самом занятии искусствами, они не постигли, что смысл искусства не состоит в рисовании картин или сочинении стихов. Смысл его более глубокий: в самом художнике пробудить некое сверхтонкое чутье, особую восприимчивость, которые заявляют о себе в первую очередь тем, что зовется безошибочным художественным чувством. И в наше время художник, чье внутреннее чутье благодаря занятиям искусством стало восприимчивым к флюидам этой силы, может, создавая свои произведения, вдохнуть новую жизнь в древние символы. И вовсе не нужно ему узнавать о них из уст живого человека, незачем и вступать в ту или иную ложу! «Незримые уста» вещают стократ более внятно, нежели уста человеческие. Что есть истинное искусство, если не черпание из вечного изобильного источника?

Без сомнения, есть люди, которые справедливо именуются художниками, ибо овладели мастерством, однако на самом деле они лишь одержимые, служители темной силы, которую вы, ваше преподобие, разумеется, вправе называть дьяволом. Плоды их творчества — точнейшее подобие царства Сатаны, каким оно представляется христианину. Что бы они ни создали, все овеяно леденящим дыханием ветра с севера, из тех краев, где обитает, о чем ведали еще в древности, сонмище демонов, враждебных человеку. Образы такого искусства — чума, смерть, кровь, безумие, убийство, отчаяние и развращенность.

Чем же объясняется появление подобных художников? Вот что я вам скажу: художник — это человек, в чьем мозгу духовное, магическое перевешивает материальное. Происходит это двояким образом. У одних, назовем их «сатанинскими», мозг дегенерирует, истощенный разгульной жизнью, излишествами, унаследованными или приобретенными пороками. Иссохший мозг легок, равновесие нарушается, и магическое перевешивает, оно все весомей и все откровенней выступает в мире явлений, чаша духовности опускается книзу. Но лишь потому, что другая чаша стала легкой, а не оттого, что приумножилось духовное. От созданий таких художников несет гнилью. На духовное в них словно наброшен покров, фосфоресцирующий тускло, как болотные гнилушки. У других художников, их назову «помазанниками», дух, подобно святому рыцарю Георгию Победоносцу, сразился со зверем и одолел, духовное перевешивает, вытесняет материальное из мира явлений. И тогда дух облачен в золотые одежды солнца…

Однако в обоих случаях равновесие нарушено в пользу духовного, магического, а в человеке заурядном всегда перевешивает плотское. И «сатанинских» художников, и «помазанников» увлекает ветер, прилетающий из незримого царства изобилия, но «сатанинских» леденит северный Борей, а «помазанников» ласкает дыхание утренней зари. Заурядный же человек — мертвый чурбан.

Что же это за власть, которая великих художников использует как орудие, чтобы сохранить в их творчестве и передать потомкам символы и ритуалы магии?

Скажу вам: та власть, что некогда создала Церковь. Эта сила возводит одновременно два живых столпа, белый и черный. Два живых столпа, которые до тех пор будут питать друг к другу ненависть, пока не поймут, что оба они лишь колонны будущей триумфальной арки.

Вы, конечно, помните последний стих Евангелия от Иоанна. «Многое и другое{233} сотворил Иисус: но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг».

Как вы объясните, ваше преподобие, что, согласно вашей вере, по воле Господа до нас дошла Библия, но не предания о «многом другом»?

Они «утрачены»? Потерялись, как складной ножик, выпавший из кармана мальчишки?

Вот что я вам скажу. «Многое и другое» живет ныне, всегда жило и будет жить вечно, даже если умрут все, кто мог бы о нем поведать, и все, кто мог бы ему внимать. Дух своим шепотом будет снова и снова пробуждать к жизни «многое и другое», творить новые преданные искусству сердца, которые воспарят по его воле, и новые руки, которые опишут все, как велит Он, дух.

То «многое и другое», о чем знал и по сей день знает святой Иоанн Евангелист, тайны, которые хранил Христос и которые Господь подразумевал, когда рек устами Иисуса, своего орудия: «Прежде нежели был Авраам, Я есмь»{234}.

Вот что еще я вам скажу, даже если вы, услышав, осените себя крестным знамением: Церковь основана святым Петром, завершена же будет святым Иоанном. Что это значит? Прочтите Евангелие как пророчество о том, что ждет Церковь в будущем. Быть может, под таким углом зрения вам откроется смысл троекратного отречения Петра и его недовольства, когда Иисус сказал об Иоанне: «…Я хочу, чтобы он пребыл, пока прииду{235}…» Вам в утешение замечу еще вот о чем. Церковь умрет, так я полагаю и уже вижу приближение ее конца, но она воскреснет обновленной, такой, какой ей надлежит быть. Никому и ничему не дано воскреснуть, прежде не умерев, дорогой капеллан, даже Иисусу Христу.

Мне ли не знать, что вы человек чести, истово преданный своему долгу. Я уверен, вы множество раз задавались вопросом — как же Господь попустил, что среди духовенства и даже среди пап находились преступники, недостойные своего сана, более того, недостойные называться людьми? Знаю, вы скажете, если кто-то попросит вас объяснить подобные факты: «Безгрешен и незапятнан только сам духовный чин, но не тот, кто в чин рукоположен». Дорогой друг, не подумайте, что я один из тех, кто стал бы насмехаться, услыхав это объяснение, или заподозрил бы вас в низменном изворотливом ханжестве. Суть рукоположения в священнический сан я понимаю достаточно глубоко. Но мне известно, даже, может быть, лучше, чем вам, что многие, очень многие католические священники затаили в сердце робкое сомнение: верно ли, что именно христианская религия призвана спасти род человеческий? Не говорят ли все приметы нашего времени о том, что Церковь одряхлела? Настанет ли тысячелетнее царствие? Безусловно, христианство растет, как гигантское древо, но где же плоды? День ото дня приумножаются толпы тех, кто именует себя христианами, но все меньше и меньше других — достойных сего имени!

Чем, спрашивается, порождено это сомнение? Слабостью веры? Нет! Оно есть логическое следствие того безотчетного ощущения, что слишком мало среди наших священнослужителей людей, в ком жажда найти путь к святости столь же сильна, как у индийских йогов или садху{236}. Слишком мало их, готовых силой взять Царство Небесное{237}. Поверьте, путей к воскресению столь великое множество, о каком и не грезилось Церкви! Речь, разумеется, не о вялом уповании на «милость» Божию. Но многие ли пастыри, ваши собратья, могут сказать о себе: «Как лань желает к потокам воды{238}, так желает душа моя к Тебе, Боже!» Прочие же втайне уповают, что исполнится пророчество апокрифа, в котором сказано: пятьдесят два первосвященника сменят один другого на папском престоле{239}, и у каждого будет тайное латинское имя, указующее на его земные деяния, а имя последнего будет Flos florum, сиречь «Цвет цветов», и под его папским жезлом грядет тысячелетнее царствие.

Я же вам предрекаю — а я скорей язычник, а не католик, — что тайное его имя будет Иоанн, сам же он станет отражением Иоанна Евангелиста. К нему путями сокровенного мира перейдет сила Иоанна Крестителя, небесного покровителя масонов, которые хранят тайны крещения водой, сами их не ведая.

И тогда два столпа станут едиными триумфальными вратами!

Но попробуйте-ка сегодня написать, например, в книге, что возглавить человечество и повести его за собой должен не воин и не дипломат, не профессор и не… болван для шляпы, а священнослужитель, и только священнослужитель! Вопль ярости разнесется во всех пределах земли, едва лишь книгу вашу напечатают. А напишете, что Церковь пребудет лишь частью, одной половиной разломленного надвое меча, до тех пор пока ее первосвященник не станет одновременно vicarius Salomonis, главой ордена, — книгу вашу бросят в костер.

Да только истину не сожжешь и в землю не втопчешь! Она открывается нам снова и снова, как надпись над алтарем в нашем храме Пресвятой Девы, отторгающая прибитую сверху размалеванную доску.

Я вижу, вам что нож острый — слышать, что есть некая священная тайна, которой владеют противники Церкви и о которой католическим пастырям ничего не известно. Тем не менее это так. Правда, нужно сделать одну весьма важную оговорку — посвященные в тайну не находят ей применения. А ведь тайное их сообщество это другая половина «сломанного меча». Но сами эти люди смысла тайны постичь не могут. В самом деле, куда как нелепо было бы ожидать, что добросовестные основатели, например, Тюрингской компании по страхованию жизни овладели бы магическим секретом бессмертия…

Надолго воцарилась тишина; должно быть, в эти минуты барон и капеллан размышляли каждый о своем.

Потом послышался звон бокалов, а чуть позже капеллан спросил:

— Где же вы приобрели все эти столь нетривиальные познания?

Барон промолчал.

— Вам не хочется об этом говорить?

— Гм. Как сказать… — Барон уклонился от прямого ответа: — Что-то было связано с моей жизнью, что-то узнал случайно, а кое-что… э-э… унаследовал.

— Впервые слышу, что знание передается по наследству. Впрочем, о вашем покойном отце по сей день рассказывают самые невероятные истории.

— Какие же? — Барон засмеялся. — Это очень интересно!

— Да вот, говорят, будто бы он был… был…

— Помешанным, — весело подсказал барон.

— Нет, не то чтобы помешанным… Ох, да что это я? Вовсе нет! Чудаком, каких мало, вот. Он, говорят, — только не подумайте, что я верю этим россказням! — построил машину, чтобы с ее помощью пробуждать веру в чудеса… понимаете ли, веру в чудеса у охотничьих собак.

— Ха-ха-ха! — Барон расхохотался, да так громко, весело, искренне, что меня, в соседней комнате, тоже разобрал смех; опасаясь выдать себя, я зажал зубами носовой платок.

— Вот и я сразу подумал — пустые бредни, — принялся оправдываться капеллан.

— Ох… — Барон с трудом перевел дух. — Ничуть не бывало! Все верно. Ха-ха-ха! Погодите минутку! Сейчас, дайте отдышусь!.. Так вот, отец мой был оригиналом, каких, думаю, нынче днем с огнем не найдешь, что правда, то правда. Знания имел богатейшие, а уж в изобретательстве ему не было равных. Помню, в один прекрасный день он, внимательно посмотрев на меня, захлопнул толстый том, который как раз читал, и вдруг сбросил его со стола; с тех пор он книг вообще в руки не брал. «Бартоломей, сынок, — сказал он, — наконец-то я понял: все на свете чушь. Мозг — самая никчемная железа в нашем организме. Лучше бы вырезать его, как миндалины. Я намерен с этого дня начать новую жизнь». И действительно, он не мешкая перебрался подальше от города, в маленький замок, наше тогдашнее поместье, там и прожил до конца своих дней. Лишь незадолго до смерти он вернулся сюда, в дом своих предков, и опочил здесь, на этаже, что под нашим. Всякий раз, когда я приезжал навестить отца, он спешил удивить меня чем-нибудь новеньким. Однажды показал огромную, изнутри затянувшую оконное стекло, замечательной красоты паутину, которую он оберегал как зеницу ока. Подвел меня к ней и пустился в объяснения. «Смотри, сын мой! Вечером я развожу тут, в комнате, огонь поярче, чтобы привлечь мошкару. Насекомые летят на свет, бьются о стекло, а в паутину-то не попадают, она же с этой стороны. А пауку откуда про стекло знать? В лесу да в поле нет никаких стекол! Вот он и ломает себе голову, чешет, поди, в затылке. Что же получается? Трудится он, плетет паутину все шире да плотней. А толку, ясное дело, никакого! Чего я хочу добиться? Хочу постепенно отучить каналью везде и всюду слепо доверяться своему якобы всемогущему разуму. Ведь когда-нибудь паук в своем новом воплощении станет человеком, вот, глядишь, и помянет меня добрым словом, потому как моя наука дала ему подсознательный опыт, коему нет цены! Для меня-то, когда я пауком был, не нашлось доброго наставника, а то бы я все книги сразу выбросил вон, еще во младенческих моих годах». В другой раз отец подвел меня к вольере, в которой я увидел целую стаю сорок. Отец рассыпал перед ними корм, целыми пригоршнями, птицы жадно бросались клевать и во мгновение ока набивали себе зоб — из зависти, вдруг одной меньше достанется, чем другой, — да так набивали, что ни крошки уже не могли проглотить. «Будут знать, жадюги, к чему ведет алчность и стяжательство! — заявил отец. — Глядишь, когда-нибудь, в ином воплощении, избавятся от всяческой скупости, коя уродует человека пуще всех прочих пороков!» — «Или смекнут, что можно хранить свое добро в карманах или несгораемых шкафах», — ввернул я. Отец почесал в затылке и, не проронив ни слова, вдруг открыл клетку и выпустил птиц на волю. «Погоди, сейчас покажу еще кое-что! Уж тут тебе не к чему будет придраться». Его самолюбие было задето. Он привел меня на открытую галерею, а там я увидел баллисту, это такое старинное метательное орудие. «Смотри! Вон там, видишь, на лугу собаки, свора собак? Ишь, развалились на припеке, о Господе Боге не помышляют! А вот мы сейчас положим конец эдакой бессовестной нерадивости!» Он зарядил баллисту камушком и выстрелил в одного кобеля, тот подскочил как ошпаренный, завертелся волчком, высматривая, откуда прилетел камень, ничего не увидел, растерянно воззрился на небо и в конце концов, мало-помалу придя в себя, улегся на старое место. Судя по безутешному выражению на его морде, эту жестокую обиду пес ни за что ни про что испытал уже не впервой. «Ежели набраться терпения, то машина сия рано или поздно посеет зерна древней веры в чудеса в сердце любого пса, будь он даже закоренелый безбожник! — При этих словах отец мой ударил себя кулаком в грудь. — Что тут смешного, дерзкий ты мальчишка! Нет, ты скажи мне, скажи, какое другое занятие имеет столь великую важность? Может, ты думаешь, Провидение наставляет нас не так же, как я моих собак?» Вы видите, дорогой капеллан, отец мой был чудаком поистине неуемным, но вместе с тем был наделен глубокой мудростью, — заключил барон.

Оба приятеля от души посмеялись, затем барон продолжил рассказ:

— Все в нашем роду наследовали необычайную судьбу. Боюсь, мои слова покажутся вам высокопарными, так прошу вас, святой отец, не подумайте, будто я помышляю о какой-то исключительности или об избранничестве. Хотя, конечно, миссия у меня есть. Весьма скромная миссия, однако мне она представляется великой, и я свято ее исполняю.

Мое поколение — одиннадцатое в роду фон Йохеров. Основателя нашей фамилии мы, последующие десять колен, зовем корнем, себя же считаем ветвями древа. У всех нас имена начинаются на букву «б» — Бартоломей, Беньямин, Бальтазар, Бенедикт и так далее. Только корень родового древа, наш предок, носил имя Кристофер, начинающееся на «к». В семейной хронике сообщается, что основатель рода однажды предсказал следующее. Крона, которая увенчает наше родословное древо, двенадцатый барон фон Йохер, также будет носить имя Кристофер. Я нередко размышлял об этом. Как странно! Все остальные предсказания нашего родоначальника сбылись в точности, а вот это, похоже, не сбудется, ведь у меня нет детей. И тут происходит нечто необычайное — мне рассказывают об одном мальчике из сиротского приюта, я беру его к себе и усыновляю. На мое решение повлияло то, что он лунатик, а сомнамбулизм, заметим, был свойствен всем в роду фон Йохеров. Я прихожу в приют, и вдруг мне сообщают, что мальчика зовут Кристофер! Я стоял как громом пораженный, а потом, когда мы с ним пошли домой, от горлового спазма едва мог слово вымолвить, до того разволновался, узнав о поразительном совпадении. Ведь, согласно нашей семейной хронике, род Йохеров подобен пальме, а у пальмы, когда вырастает новая ветвь, старая, уступая ей место, непременно отмирает, так что в конце остаются лишь корень, крона и голый ствол, боковых побегов на нем нет, а значит, соки из земли свободно поднимаются прямо к вершине. У всех моих предков рождались только сыновья, вернее, один сын, дочерей же ни у кого не было; таким образом, символический образ пальмы на протяжении веков оставался непогрешимо верным.

Я, стало быть, последний в роду, да и живу в доме предков на самом верхнем этаже… Зачем забрался так высоко, сам не знаю! Раньше каждое новое поколение надстраивало себе этаж, на одном и том же этаже не жили долее двух поколений.

Что поделаешь, сын у меня не родной, приемный. Выходит, предсказанное сбылось лишь наполовину. И нередко меня это печалит, ведь, конечно же, хотелось бы, чтобы кроной пальмы стал потомок нашего рода, кровь от крови моей и моих предков. К кому перейдет духовное наследие целого рода?.. Святой отец, что с вами?! Что вас так изумило?

Раздался грохот — верно, капеллан вскочил, опрокинув кресло.

Я почувствовал, что горю как в лихорадке, жар охватывал меня все сильней, с каждым новым словом капеллана…

— Барон, слушайте же! — воскликнул он. — Я же сразу, как только вошел, хотел сообщить, да, понимаете, отложил на потом, решил дождаться подходящего момента. А вы заговорили о столь серьезных и животрепещущих предметах, я заслушался, даже забывал временами, какую весть вам принес. Боюсь, сейчас придется разбередить вашу старую сердечную рану…

— Так говорите скорей! — нетерпеливо потребовал барон.

— Ваша безвестно пропавшая супруга…

— Нет-нет! Не пропавшая без вести — она сбежала. Называйте вещи своими именами.

— Ваша супруга и утопленница, которую нашли на берегу лет пятнадцать назад, ее принесло течением… Ее похоронили на нашем кладбище, на могиле еще большой куст белых роз, а имени на камне нет, выбита только дата… Итак, эта утопленница и была ваша супруга! И… возрадуйтесь, старый мой, добрый друг! Вне всякого сомнения, иначе просто быть не может, маленький подкидыш Кристофер — ваш сын! Помните, вы говорили, что жена, когда покинула вас, была в тягости? Нет, нет, не спрашивайте, где я все разузнал! Даже имей я такое право, я бы вам этого не открыл… Допустим, услышал, принимая исповедь. От человека, которого вы не знаете.

О чем они еще говорили, я уже не слышал. Меня бил озноб.

Этой ночью я обрел родного отца, мать, но не только — еще и горестное сознание, что три белые розы я украл с могилы той, что подарила мне жизнь.

6. Офелия

Как и прежде, уличные мальчишки гурьбой окружают меня, когда вечером я, высоко подняв голову, иду по улицам, ибо я горжусь своей службой, почетной службой всех баронов фон Йохеров, с тех пор как узнал, что основатель рода — мой кровный предок. Впрочем, теперь сорванцы уже не горланят песенку-дразнилку: «До-мик го-лу-бей, бей, бей, не жалей…», все больше просто распевают: «Та-ра-ра, тра-ла-ла!», хлопая в ладоши.

А взрослые? О, взрослые теперь снимают шляпу, когда я здороваюсь, хотя раньше проходили мимо, небрежно кивнув; бывает, люди, увидев, что я возвращаюсь с кладбища — я каждый день хожу на могилу матери, — собираются в кружок и, провожая меня глазами, о чем-то судачат, городок уже облетела молва о том, что я не приемыш, а родной сын барона фон Йохера.

Фрау Аглая, встретив меня, склоняется в поклоне, будто перед церковной процессией, и льстиво заговаривает со мной, справляется, как я поживаю!

Если же рядом с ней я вижу Офелию, сразу убегаю, не хочу, чтобы Офелии, как и мне, пришлось краснеть из-за подобострастия пожилой женщины.

Гробовщик Мучелькнаус, увидев меня, застывает на месте, словно оцепенев, или, решив незаметно ретироваться, прячется, юркнув в свою мастерскую, будто спугнутая мышь в норку.

Должно быть, ему невыносимо сознавать, что именно мне случайно стали известны его ночные тайны, ведь теперь он смотрит на меня как на какое-то неземное существо.

Только раз я заглянул к нему в мастерскую, с тем чтобы сказать, не надо ему чего-то стыдиться; пойти туда снова, пожалуй, не решусь. Я хотел сказать, какое глубокое уважение внушает мне его готовность на любые жертвы ради семьи. Хотел выразить это словами, которые однажды услышал от отца: «Любое ремесло благородно, если душе и после смерти не зазорно будет им заниматься», и уже предвкушал, радуясь всем сердцем, что слова эти прольют целительный бальзам на душу старика, но ничего из моих намерений не вышло.

Увидев меня, он сорвал с окна занавеску и накинул ее на открытый гроб с кроликами, чтобы меня не смущать, потом, растопырив руки и согнувшись чуть не до земли, застыл в такой вот нелепой позе и, глядя в пол, забормотал монотонно, будто спросонок, невнятную бессмыслицу:

— Благоволите, ваша милость… светлость, господин барон, высочайше… высокоблагородие…

Меня как ледяной водой окатило, я поскорей ушел. Все, что я с грехом пополам пролепетал, обернулось полнейшей нелепостью, все звучало надменно, хотя я стремился как раз к обратному, выходило, что я и правда «соблаговолил пожаловать»: самые простые, бесхитростные слова отскакивали от стены раболепия, окружавшей старика, и рикошетом ударяли в меня точно стрелы; казалось, все, что бы я ни говорил, отдавало отвратительной спесью.

Даже то, как я вдруг ушел не попрощавшись, оставило во мне тягостное чувство, что старик счел мое поведение высокомерным.

Только один взрослый не изменил своего отношения ко мне, по крайней мере с виду, — режиссер Парис.

Я же этого человека теперь боюсь еще пуще, от него исходит некая гнетущая сила, с которой не мне тягаться… Чувствую, причиной тому — его громовой бас, властность и мощь каждого слова. Я успокаиваю себя, ведь глупо поддаваться таким мыслям, в конце концов, мне нечего бояться, даже если он вдруг раскричится на меня. Ну раскричится, что ж с того? И все-таки, когда я слышу, как он декламирует во время уроков с Офелией, меня при звуке этого густого баса пронизывает дрожь, а сердце сжимается в непостижимом страхе, я чувствую, какой же я еще маленький и слабый с таким позорно писклявым мальчишеским голоском…

Напрасно старался я успокоить себя — он же не знает, неоткуда ему знать, что мы любим друг друга, Офелия и я, он же наобум закидывает удочку, комедиант несчастный, когда где-нибудь на улице с коварной ухмылкой пронзает меня многозначительным взглядом. Сколько бы ни твердил я все это, мне было не избавиться от унизительной мысли: ты у него в руках и только тешишься самообманом, если, собравшись с духом, иной раз осмеливаешься твердо посмотреть ему в глаза. Презренная трусость — вот что это такое, и никуда мне от нее не деться…

Часто я думаю, хорошо бы ему однажды опять вызывающе нагло откашляться, как в тот раз, этим он дал бы мне повод затеять ссору, но нет — он затаился. Думаю, приберегает свой бас до какого-то лишь ему одному известного момента, и в душе трясусь от страха, что буду застигнут врасплох.

Офелия также всецело в его власти. Я это знаю. Хотя об этом мы никогда не говорим.

Ночью мы тайно встречаемся на берегу реки, в маленьком садике перед нашим домом, и, шепча нежные слова, сжимаем друг друга в объятиях, но всякий раз вздрагиваем и в ужасе замираем, услышав поблизости хотя бы легкий шорох, и оба мы знаем, что слух наш невероятно обострен из-за одной причины — непреходящего страха перед этим человеком.

Мы не смеем даже произнести его имя. Любых тем, которые имеют к нему отношение, мы боязливо избегаем.

Словно некий злой гений, что ни день, сводит меня с ним, хотя я стараюсь выходить на улицу утром и вечером в разное время.

Словно птица, к которой все ближе подбирается змея, — вот как я себя чувствую.

А он, кажется, почуял, что встречи со мной что-то ему предвещают, он наслаждается уверенностью, что день ото дня исподволь приближается к цели. От этой уверенности в его маленьких злобных глазках вспыхивают коварные огоньки.

Но какую же цель он себе поставил? Думаю, он и сам этого не знает, как нет о ней представления и у меня.

Покамест цель для него не ясна, это успокаивает, в ином случае он бы не останавливался, о чем-то глубоко задумавшись, покусывая нижнюю губу, когда я прохожу мимо.

И еще: он больше не вперяет в меня пристальный взгляд, знает, что теперь это ни к чему, — его душа уже всецело подчинила себе мою.

По ночам подслушивать за нами он не мог, но я, поразмыслив, все-таки придумал, как положить конец вечному страху.

На берегу, под деревянным мостом, лежал старый, видимо брошенный челн, сегодня я пригнал его поближе к нашему садику и привязал.

Когда луну скроют облака, мы с Офелией уплывем к другому берегу, а там течение медленно повлечет нас вокруг города.

Река так широка, никто нас не увидит, а уж узнать и подавно не узнает!

Бесшумно проскользнув в комнату, что отделяет мою спальню от спальни отца, я стоял, считая удары сердца, дожидаясь, когда на башне церкви Девы Марии пробьет десять раз и наконец раздастся одиннадцатый, ликующий удар, он возвестит: «Офелия спешит в наш садик!»

Время словно замерло, и в нетерпении я затеваю странную игру со своим сердцем — от этого мысли постепенно начинают мешаться, как во сне.

Я уговариваю сердце биться быстрее, чтобы быстрее шли и часы на башне. «В том, что то и другое связано, я не сомневаюсь. Сердце ведь тоже часы? — размышляю я. — Раз так, почему бы ему не иметь большей власти, чем у башенных часов, сделанных из мертвого металла, а не из плоти и крови, как мои „часы“?

Почему бы сердцу не повелевать механизмом?»

И словно в подтверждение этой мысли, вдруг вспоминаются строчки из стихотворения, которые однажды мне прочел отец:

«Все в этом мире исходит из сердца,

в сердце родится и сердцу покорно…»

Но тут же я с ужасом осознаю скрытый смысл двустишия — некогда он ускользнул от меня, завороженного ритмом, теперь же я испугался. Сердце в моей груди, мое сердце, не слушается, когда я приказываю: бейся чаще! Значит, во мне обитает некто и он сильней меня, он повелевает моим временем и моей судьбой…

Все в этом мире исходит из него!

Мне страшно самого себя.

«Я был бы магом, наделенным властью над всеми событиями, если бы смог познать себя и властвовать хоть отчасти над собственным сердцем». Эта мысль внезапно озаряет меня. Но тут же ее перебивает другая, и она шепчет: «Помнишь, что ты однажды прочел, давно, еще в приюте, несколько лет тому назад? Не было ли в той книге таких слов: „Нередко бывает, что часы в доме останавливаются, когда кто-то умирает". А это значит, умирающий, претерпевая последние, смертные муки, биение своего постепенно замирающего сердца принимает за тиканье часов; тело, с которым расстается душа, в страхе слышит шепот: „Сейчас они стучат, когда они остановятся, я умру", и, словно повинуясь магическому заклинанию, часы умолкают с последним ударом человеческого сердца. Если в свои последние минуты умирающий вспоминает о ком-то, то его повеление, посланное в смертный час, слепо исполнят часы в комнате этого человека, ибо в миг смерти умирающий посылает в то место, о котором он подумал в этот последний миг, своего незримого двойника».

Стало быть, мое сердце покорствует страху. Страх еще могущественнее, чем сердце! Ах, если бы совладать со страхом, я обрел бы власть над всем на свете, всем, что исходит из сердца, над судьбой и над временем!

Затаив дыхание, я пытаюсь побороть внезапно напавший страх, а он все сильней сдавливает мне горло, он не сдается, ибо знает, что я вслепую нашарил его потаенное убежище.

Сил у меня маловато, мне не одолеть страх, да я ведь и не знаю, откуда к нему подступить, а его власть над моим сердцем не ослабевает, я же не властен над ним, и страх сдавливает сердце все сильней, чтобы принудить его лепить мою судьбу точно воск — вопреки моему желанию, по своей воле.

Я стараюсь успокоиться, убеждая себя: Офелии здесь, рядом со мной, нет, значит, ей ничто не грозит. Но слишком я слаб — остаюсь глухим к доводам рассудка, подсказывающего: не спускайся сегодня в сад.

Едва подумав так, тут же отбрасываю эту мысль. Явственно вижу сети, которые мне расставляет сердце, но, словно впотьмах, устремляюсь прямиком в ловушку. Нежная страсть сильнее благоразумия. Я подошел к окну, внизу плещется река; глядя на нее, стараюсь собраться с духом, чтобы во всеоружии, не склонив головы, встретить опасность, ее неотвратимое приближение я уже чувствую, ибо ею вызван мой страх. Однако при виде безмолвной, ко всему равнодушной, неудержимо бегущей вдаль реки мои чувства пришли в такое смятение, что я не сразу расслышал негромкий гул, предваряющий бой башенных часов. Смутно я чувствовал — эти воды принесут твою участь, и тебе ее не избежать. Слышать что-либо вокруг я почти перестал…

Я очнулся от всколыхнувших воздух звонких ударов, и страх, робость исчезли без следа.

Офелия!

В темноте проступает светлая тень — ее белое платье.

— Мой мальчик! Милый мой, милый мальчик! Как я тревожилась о тебе сегодня весь день…

Хочу ответить: «А я о тебе, Офелия», но тут ее губы находят мои, все слова умолкают…

— Знаешь ли, мой милый, бедный мальчик, ведь мы, наверное, видимся сегодня в последний раз.

— Господи Боже, что стряслось? Скорей, Офелия, скорей сюда, в лодку! На реке нам никто не опасен.

— Да, идем. Может быть, на реке нам не опасен… он.

Он! Впервые она упомянула о «нем»! Рука Офелии дрожит, я ощущаю: «он» внушает ей ужас поистине безграничный.

Хочу усадить ее в лодку, но Офелия вдруг останавливается, словно не может сделать ни шага дальше.

— Идем же, идем, Офелия! — прошу я. — Не надо бояться. Сейчас поплывем к тому берегу. А там туман…

— Я не боюсь, милый. Просто я хочу… — Ее голос прерывается.

— Офелия, что с тобой? — Я прижимаю ее к своей груди. — Ты меня разлюбила? Офелия!

— Ты же знаешь, как я тебя люблю, Кристль, — просто отвечает она и надолго умолкает.

— Ну давай же сядем в лодку, — упрашиваю я шепотом. — Как же я истосковался по тебе!

Она мягко отстраняется и подходит к садовой скамье, на которой мы так часто сидели, в глубокой задумчивости она поглаживает скамью.

— Офелия, да что же с тобой! Что случилось? Ты заболела? Может, я чем обидел?

— Просто я хочу… хочу проститься с нашей скамеечкой. Помнишь ли, мой мальчик, здесь, на ней, мы впервые поцеловались.

— Ты хочешь расстаться со мной? — Я едва сдерживаю крик. — Офелия! Ради всего святого, не может этого быть! Что-то случилось, но ты не хочешь сказать что. Неужели ты думаешь, я смогу жить без тебя?

— Не тревожься, милый! Ничего не случилось. — Офелия тихо успокаивает меня, даже силится улыбнуться, но тут на ее лицо падает лунный свет, и я вижу, что в ее глазах блестят слезы. — Пойдем, мой любимый, и правда, лучше сядем в лодку, поплывем…

Я берусь за весла, и с каждым их ударом на сердце у меня делается легче: чем шире полоса воды между нами и берегом с горящими в темноте, все замечающими глазами черных домов, тем дальше мы от опасности.

Наконец из мглы выступили седые ветлы на долгожданном другом берегу; река здесь едва струится, и мы тихо плывем по течению, скрытые завесой темных ветвей, склонившихся к воде.

Я убрал весла в лодку и перешел на корму к Офелии. Мы сидим нежно обнявшись.

— Что же тебя так опечалило, любовь моя? Почему ты сказала, что хочешь проститься с нашей скамейкой? Ты ведь никогда меня не покинешь?

— Видно, не избежать этого, мой мальчик! И час разлуки все ближе. Нет, нет, не печалься, еще не время… Может быть, до этого еще далеко. Не будем об этом думать.

— Я все понял, Офелия. — В горле у меня жжет от подступающих слез. — Ты хочешь сказать, что уедешь в столицу, станешь актрисой… и тогда, что же ты думаешь, тогда мы навеки расстанемся? Неужели ты думаешь, я день и ночь не мучаюсь мыслями о том, что со мной будет. Одно знаю: мне разлуки не вынести. Но ты же говорила, помнишь, — раньше чем через год этого не случится?

— Да, раньше — вряд ли.

— О, до тех пор я уж придумаю, как устроить, чтобы я тоже поехал в столицу, чтобы мы были вместе. Буду упрашивать отца, умолять, в конце концов он отпустит меня в город учиться. А стану сам себе хозяином, научусь какому-нибудь делу — тогда мы поженимся и никогда больше не будем разлучаться! Офелия, неужели ты разлюбила меня? Почему, почему ты молчишь? Скажи хоть слово! — Я снова пугаюсь. Но Офелия молчит, и, вдруг догадавшись, о чем она сейчас думает, я вздрагиваю, как от удара.

Она думает, что я по сравнению с ней — дитя, что мне бы только строить воздушные замки…

Это мне и самому ясно, но я не хочу, не хочу, не хочу знать, что мы можем расстаться! Чтобы заглушить боль, я пытаюсь пробудить в нас обоих веру в чудо.

— Офелия, выслушай меня.

— Прошу тебя, пожалуйста, не говори ничего, — жалобно просит она. — Позволь мне помечтать.

И мы в нашей лодке надолго умолкаем, тесно прижавшись друг к другу.

Кажется, будто наш челнок не движется, а плывут куда-то отвесные песчаные обрывы, белеющие в ярком лунном свете.

Вдруг Офелия вздрагивает, словно очнувшись от сна.

Я мягко сжимаю ее руку, хочу успокоить — наверное, ее напугал какой-то шорох.

И тут она спрашивает:

— А если, Кристль, я попрошу тебя что-то обещать мне?

Я подыскиваю слова, хочу уверить, что ради нее даже пытку готов вытерпеть.

— Обещаешь ли, что… что похоронишь меня под нашей скамейкой в саду, когда я умру?

— Офелия!

— Только ты должен меня похоронить и только там. Слышишь?! И никого, кроме тебя, при этом не должно быть, никого. Никто не должен знать, где моя могила. Слышишь? Я так люблю этот уголок. Там мне будет хорошо, как будто я пришла и жду тебя.

— Офелия, прошу тебя, не надо об этом! Почему ты думаешь о смерти? Да если ты умрешь, я тоже уйду вслед за тобой. Или с тобой что-то…

Она качает головой:

— Кристль, милый, ни о чем не спрашивай. Обещай сделать все, как я прошу.

— Обещаю, Офелия, обещаю клятвенно, хотя и не понимаю, зачем тебе это обещание.

— Спасибо, спасибо тебе, милый, милый мой мальчик! Теперь я знаю, ты сдержишь слово.

Офелия крепче обнимает меня, я чувствую, что ее лицо залито слезами.

— Ты плачешь! Офелия, неужели ты так и не откроешь мне, что тебя мучит? А может, с тобой плохо обошлись дома? Прошу тебя, Офелия, прошу тебя, скажи, что случилось! Я же с ума схожу, видя, как ты мучаешься, а помочь не могу, раз ты молчишь!

— Верно, все верно… Больше не буду. Какая красота вокруг и тишина торжественная, покойная, небывалая. Ах, как же я счастлива, что мы вместе, мой мальчик!

Мы целуемся пылко и страстно, забыв обо всем на свете.

И вот уже я смотрю в будущее, преисполнясь счастливой уверенности. Да, будет, все будет так, как не раз виделось мне в мечтах тихими ночами.

— Ты правда думаешь, — спрашиваю я Офелию с внезапно пробудившейся тайной ревностью, — что актерское ремесло будет тебе в радость? Ты и правда веришь, что это так прекрасно — аплодисменты публики, охапки цветов, летящие на сцену? — Я стою перед ней на коленях, она же в глубокой задумчивости глядит вдаль на струящиеся воды реки.

— Я еще никогда не пыталась представить себе, любимый, как все это будет. Мне кажется, разыгрывать перед людьми восторги или терзания души отвратительно и гнусно. Если эти чувства искренни, то обнажать их перед публикой — бесстыдство, если притворны — это гнусность, ведь тотчас затем срываешь маску и за все это получаешь в награду аплодисменты… Как подумаю, что придется вот так играть изо дня в день, всегда в один и тот же час своей душой торговать… ведь это все равно что стать уличной девкой.

— Раз так — откажись! — Я полон несокрушимой решимости. — Завтра же утром поговорю с отцом. Уверен, он поможет тебе, непременно! У него бесконечно доброе, отзывчивое сердце. Он не потерпит, если они заставят тебя…

— Нет, Кристль, ты не будешь ни о чем просить отца, — останавливает она меня спокойно и твердо. — Я не хочу. Не из-за моей матери, не оттого, что это перечеркнет ее тщеславные планы… Я… не люблю ее, что тут поделаешь, я стыжусь матери… — шепчет она, отвернувшись, — и это всегда будет нас разделять… Но мой… мой… приемный отец мне дорог. Ах, зачем скрывать — да, он мне не родной отец!

Да ты же знал об этом, хоть и не от меня. Мне тоже ничего не говорили. Но я знаю. Я это чувствовала еще в детстве. Чувствовала явственней, чем если бы знала правду. А он не подозревает, что я не его дочь. Узнай он правду, у меня бы отлегло от сердца. Ведь, может быть, неродное дитя он бы меньше любил, не стал бы так изнурять себя трудом ради меня…

Ах, если бы ты знал, ведь сколько раз, в детстве еще, я порывалась сказать ему правду. Но между нами страшная стена. Ее воздвигла моя мать… Сколько себя помню, вдвоем с ним меня никогда не оставляли, не позволяли забираться к нему на колени, ласкаться. «Не прикасайся к нему, замараешься!» — вот чем стращали. Мне надлежало быть светлой принцессой, а ему — презренным грязным рабом. Чудо, что они не взошли в моем сердце, эти отвратительные ядовитые семена.

Благодарю Господа, ибо Он этого не допустил!..

А порой приходит на ум иное: ведь сделайся я бессердечным, высокомерным чудовищем, моя душа не разрывалась бы от нестерпимо острой жалости, и я сетую на судьбу за то, что она распорядилась иначе. Бывает, ни крошки не могу проглотить, как вспомню, что он ради нашего хлеба насущного стер руки до кровавых мозолей. Вчера за обедом вовсе невмоготу стало — я вскочила из-за стола и побежала к нему в мастерскую. До глубины души взволновалась, думала, вот теперь наконец все-все ему скажу. Думала, попрошу: выгони ты нас с матерью обеих, как приблудившихся собак, мы же ничем не лучше, а его, о, его, омерзительного, подлого вымогателя, который, должно быть, и есть мой настоящий отец, его — задуши! Уничтожь своей сильной чистой натруженной рукой! Думала, крикну: обрушь на меня всю ненависть, на какую способен человек, только избавь от этой жгучей, нестерпимой жалости! Как часто я молила: Господи Боже, ниспошли в сердце старика ненависть! Но скорей наша река побежит в гору, чем ненависть поселится в его сердце… Хотела уже войти в мастерскую, но прежде заглянула в окно. Он стоял у стола и мелом чертил на крышке мое имя. Единственное слово, которое он может написать.

И вся моя решимость пропала. Раз и навсегда. А если бы я все-таки, вошла? Ах, знаю, чем бы все кончилось. Он бы твердил, ничего не слушая: «Милостивая государыня, разлюбезная дочь моя Офелия!» — как обычно, когда видит меня. Но если бы он выслушал и все понял, то… то впал бы в безумие!

Вот, Кристль, милый мой мальчик, теперь ты понимаешь, что помочь мне нельзя. Разве я смогу разрушить то, в чем все его надежды? Стать повинной в том, что его бедный разум окончательно помрачится? Нет, видно, остается мне один путь — исполнить то, ради чего он день и ночь изнуряет себя непосильным трудом, стать блистающей звездой, какой я буду в его глазах, ну а в моих-то собственных — блудницей не телом, так душой. Не плачь, любимый, не плачь, добрый мой мальчик! Не надо, не надо плакать! Из-за меня ты так расстроился? Полно, не грусти. Разве, по-твоему, было бы лучше, если бы я рассудила иначе? Напугала я тебя, бедный ты мой… Погоди, может, все не так уж плохо и я преувеличиваю. Расчувствовалась, верно. Вот и сгустила краски, у страха глаза велики. Разучиваешь с утра до вечера роль Офелии, так поневоле в душу что-то западет… Вот это-то и мерзко в убогом комедиантском искусстве, для души оно пагубно.

Постой, а вдруг все-таки случится великое чудо и я с треском провалюсь в столичном театре, а? О, тогда во мгновение ока все-все снова будет хорошо!

С радостным смехом она осушила поцелуями мои слезы, а на деле она лишь притворилась веселой, чтобы успокоить меня, я настолько ясно это почувствовал, что не смог заставить себя хотя бы улыбнуться.

Мысли о разлуке мучительны, но еще горше сознавать — а я вдруг с жестокой болью осознал, — что она старше не только годами: я по сравнению с моей любимой, конечно, сущий младенец.

Когда мы узнали и полюбили друг друга, она скрывала от меня свою тоску и тяжкие муки. А я? Чуть что — спешил излить ей свои ничтожные ребяческие горести.

Эта жестокая правда, что Офелия старше и взрослее меня душой, была словно нож, под корень срезавший все мои надежды.

Должно быть, и Офелия это почувствовала, она ласково целует меня, снова и снова привлекает к себе, обнимает, но теперь ее нежность — нежность любящей матери.

Я шепчу самые нежные слова, какие нахожу в своем сердце, а сам неотступно думаю все об одном, все об одном, мысли бешено мчатся, отчаянные и рискованные: надо что-то делать! Только совершив поступок, я стану достоин Офелии. Но чем ей помочь? Как ее спасти?

Я чувствую, в глубинах моей души вырастает страшная черная тень, мое сердце вот-вот захватит нечто безликое, мне слышится свистящий шепот будто тысячи змей: ее приемный отец, слабоумный гробовщик, — вот препятствие! Расправься с ним! Сокруши препятствие! Разве кто заметит? Трус, что тут страшного?

Офелия отстраняется. Ее знобит. Я вижу, как вздрагивают ее плечи.

Неужели она догадалась, что у меня на уме? Я жду хотя бы одного слова, хотя бы намека, тайного знака — что, что мне сделать?

Разум, сердце, кровь — все во мне замирает в ожидании; свистящий шепот в ушах стих, эти голоса тоже ждут, прислушиваются, уверенные в победе дьявольских сил.

И тут Офелия говорит, нет, не говорит — еле внятно бормочет, и мне слышно, как стучат ее зубы от внутреннего, пронизывающего душу холода:

— Быть может, он… сподобится милости… ангела… смерти!

Вместо черной тени в моей душе вспыхивает свирепое белое пламя и словно опаляет меня с головы до пят.

Я вскакиваю, бросаюсь к веслам, лодка будто заждалась и скользит по воде все быстрей, быстрей, вот уже вынесло на стремнину, берег и Беккерцайле с каждым мгновеньем ближе.

Во мраке угрюмо горят глаза домов.

Поток бешено мчит нас к плотине, туда, где он простится с городом.

Что есть сил налегая на весла, я держу к нашему берегу.

Белые буруны пенятся вдоль бортов.

С каждым ударом весел крепнет моя неистовая решимость. Уключины скрипят: убей, убей, убей!

Хватаюсь наконец за причальный столбик и на руках переношу Офелию на берег. Поднимаю ее легко, будто перышко. Во мне бушует безудержная исступленная радость — я принял решение, как подобает настоящему мужчине. Почти бегом, с Офелией на руках, я миновал пятно света от фонаря, и мы с ней скрываемся в темноте проулка.

Мы еще долго не можем расстаться и целуемся с изнуряющей бешеной страстью. Офелия вновь моя возлюбленная, а не добрая матушка.

Позади я слышу шорох. Но не оборачиваюсь: мне ли чего-то бояться!

Потом Офелия исчезает в доме.

В мастерской гробовщика еще теплится свет. Он мерцает за тусклыми окнами. Гудит станок.

Я берусь за дверную ручку, осторожно нажимаю. Узкая полоса света, прорезав ночную тьму, мгновенно исчезает — я отступил и тихо снова закрыл дверь.

Бесшумно вернувшись к окну, смотрю, где старик, чем занимается.

Он у своего-станка, ссутулился и крепко нажимает на блестящую стамеску, из-под нее летят белые, тонкие, словно бумажные стружки, рассыпаясь веером в сумраке, падают на пол возле гроба, где уже скопилась целая гора этих мертвых змей. Меня вдруг начинает трясти, колени подгибаются.

Слышу свое вдруг участившееся дыхание.

Я стою привалившись плечом к стене, ноги не держат, боюсь упасть вперед и выбить оконное стекло.

«Неужели мне суждено стать гнусным убийцей из-за угла?! — пронзает меня горестный вопль моей души. — Неужели я вероломно нанесу удар в спину несчастному старику? Ведь он, как святой мученик, всю жизнь истязал себя ради любви к моей Офелии — к своей Офелии!»

Станок вдруг резко останавливается. Гудение умолкло. Мертвая тишина вот-вот стиснет меня в пасти.

Старик выпрямился, склонив голову к плечу, как будто прислушиваясь к чему-то, потом, отложив стамеску, неуверенно подходит к окну. Все ближе, ближе. Его глаза смотрят прямо в лицо мне.

Я понимаю, что увидеть меня он не может, ведь я в темноте, а у него в мастерской свет. Но даже если бы стало ясно, что он меня увидел, я не смог бы убежать, силы вдруг покинули меня.

И вот он медленно подошел к окну, остановился… вглядывается в темноту.

От глаз старика до моих не больше пяди, мне отчетливо видны даже мелкие морщины на его лице.

Оно выражает беспредельную усталость. Старик медленно потирает лоб, затем задумчиво и удивленно подносит руку к глазам, будто увидел, что она запятнана кровью, и не может взять в толк, что случилось.

Но вдруг слабый свет надежды и радости озаряет его лицо, и он смиренно и преданно склоняет голову, как мученик в ожидании последнего удара.

И тут мне становится внятен голос его духа!

По слабости ума старик не отдает себе отчета в своих действиях. Его тело слепо повинуется душе, а душа его шепотом молит, и я слышу эту мольбу: освободи меня, освободи ради моей любимой дочери!

Решено: этого не миновать! Мою руку направит сама милосердная смерть!

Разве я потерплю, чтобы его любовь к Офелии была больше, чем моя!

И вот в эту минуту я сполна, до сокровеннейших глубин души изведал муки, что изо дня в день терзали Офелию, — гложущее сострадание к старику, чей недуг прискорбней любых горестей… Сострадание разрывает мне сердце, жжет, это мучения Геракла, надевшего хитон Несса…

Да как же у меня рука поднимется?! Представить себе это выше моих сил.

Ударю стамеской по темени?

И встречу его угасающий взгляд?

Вынесу мертвое тело из дому и брошу в реку? А потом, навеки замарав руки кровью, осмелюсь обнимать и целовать Офелию?

Я, убийца беззащитного старика, смогу каждый день встречать кроткий взор моего любимого, дорогого отца?

Нет! Чувствую — вот этого мне не вынести. Преступного деяния не избежать, я знаю, что совершу его, но, утопив тело моей жертвы, я и сам брошусь в реку.

Резко оттолкнувшись от стены, бесшумно подхожу к двери и останавливаюсь; перед тем как открыть ее, стискиваю холодные руки, хочу воззвать: «Боже Милосердный, дай мне силы!»

Но не эти слова слетают с моих губ.

Повинуясь моему духу, его непреклонной воле, я шепчу: «Отче Мой, если возможно, да минует меня чаша сия…»{240}

И тут точно медный колокол бьет в мертвой тишине и, подхватив с моих губ, уносит моление. Воздух трепещет, земля содрогается от громового боя башенных часов храма Девы Марии.

Жизнь восстает во мне и окрест. Тьма скрылась в белом сиянии.

И словно из дальней дали, с горы, которая виделась мне в снах, доносится голос Белого Доминиканца, того, кто миропомазал меня, отпустив мои прегрешения за прошлое и на будущее, он взывает ко мне по имени:

— Кристофер! Кристофер!

Кто-то властно хватает меня за плечо.

— Убийца!

Я сразу понял, это голос актера Париса, его зычный бас, только приглушенный и сдержанный, обрушился на меня громовым раскатом, полным угрозы и ненависти, но я не защищаюсь. Безвольно иду, куда подталкивает актер — под свет фонаря.

— Убийца!

Я вижу, как брызжет слюна от его рта; все в нем — набрякший сизый нос, обвислые щеки, блестящие капли на жирных губах и подбородке — трясется, торжествуя победу, от сатанинского злорадства.

— У-бий-ца!

Он схватил меня за грудки и, скандируя это слово, встряхивает словно пустой куль.

Нечего и думать о том, чтобы оказать сопротивление, тем более вырваться и убежать, я едва дышу, точно издыхающий зверек.

Мою покорность он расценил как признание — это видно по его лицу, но мне не выговорить ни слова! Язык точно ватный.

И даже если б я смог что-то сказать, разве выразишь словами потрясение, которое я пережил?

Он что-то выкрикивает, что-то надсадно сипит у меня над ухом, словно обезумев, с пеной на губах, и трясет кулаком перед моими глазами, — все это я слышу и вижу, но остаюсь безучастным; я в оцепенении, загипнотизирован. Я сознаю, что ему все известно, он видел, как мы поднялись на берег, как целовались, он догадался, что я хочу убить старика, «чтобы ограбить», — вопит он.

Я не защищаюсь, меня не ужасает даже то, что он теперь знает о моей тайной любви.

Наверное, так не ощущает страха птица, вокруг которой кольцами вьется змея…

7. Красная книга

В висках стучит от жара. Внутренний и внешний миры сходятся, как море и воздух.

Моя кровь бушует, меня, как щепку, швыряют волны, то низвергая в зияющие воронки, полные мрака глубочайшего забытья, то в слепящем сиянии вознося к белому раскаленному солнцу, опаляющему мой разум.

Чья-то рука сжимает мои пальцы; когда мои глаза, устав пересчитывать бесчисленные петли пышного кружевного манжета вокруг запястья, скользят вверх, к плечу, в моем мозгу слабо брезжит: это отец сидит возле моей постели.

Или все лишь снится?

Я не различаю, где явь, где фантастические видения, но всякий раз, почувствовав взгляд отца, я закрываю глаза — ко мне возвращается мучительное сознание вины.

Как же все случилось? Уже не могу восстановить, нити воспоминаний обрываются на том, когда — это я помню — на меня кричал актер.

А затем ясно помню лишь одно: где-то, в какую-то минуту, при свете какой-то лампы я по требованию актера написал долговую расписку и подделал подпись моего отца… Она получилась неотличимой от настоящей; прежде чем актер схватил и спрятал расписку, я уставился на эту фальшивую подпись, и на миг почудилось, что документ собственноручно скрепил своей подписью отец, до того велико было сходство.

Почему я совершил подлог? Потому что ничего другого не оставалось, и даже сейчас, мучаясь угрызениями совести при воспоминании об этом постыдном поступке, я не вижу иного выхода из тогдашнего моего положения.

Много ли времени прошло с той минуты — одна ночь или целая жизнь?

Кто знает? Мне самому кажется, что ярость актера изливалась на меня целый год, долгий год моей жизни.

Заметив наконец, что я даже не пытаюсь вырваться, он, видимо, понял, что бранью от меня ничего не добьешься, и как-то исхитрился убедить меня, что Офелию может спасти подделка подписи.

Теперь, в черной бездне лихорадки, я нахожу одно-единственное светлое пятно, это моя уверенность — да, я совершил подлог, но не потому, что хотел откупиться от Париса, обвинявшего меня в том, что я замышлял убийство.

Как я вернулся домой, когда — ночью или уже под утро — начисто стерлось в памяти.

Смутно припоминаю: я сидел у чьей-то могилы, плакал в отчаянии, и сейчас вместе с воспоминанием снова наплывает откуда-то аромат роз, и я думаю, наверное, я сидел у могилы моей матушки… Или это благоухают розы, которые кто-то положил на мою кровать? Но кто же принес этот букет?

И вдруг ожгло точно плетью:

«Господи! Надо же идти гасить фонари! Ведь уже день на дворе!»

Хочу вскочить, но я так слаб, что едва смог приподняться.

Устало откидываюсь на подушку. «Нет, еще ночь». Я успокаиваюсь, потому что в глазах вдруг потемнело.

Но тут снова возвращается яркий свет и лучи солнца, скользящие по белой стене, и опять я пугаюсь, спохватившись, что пренебрег своими обязанностями.

«Это все лихорадка, — думаю я, — это ее волны снова и снова уносят меня в море фантастических видений». Но я бессилен, и поневоле в моих ушах все громче, все яснее раздаются ритмичные, долетающие словно из царства грез рукоплескания. Их ритм учащается, все внезапней, все быстрей сменяют друг друга ночь и день и опять ночь, и надо бежать, бежать из последних сил, надо успеть вовремя зажечь фонари и погасить, зажечь… и погасить…

Время пустилось в погоню за моим сердцем, кажется, вот-вот уже схватит, но сердце всякий раз на один удар обгоняет время.

Сейчас, сейчас надо мной сомкнутся волны крови, чувствую я, — кровь хлещет из зияющей раны на темени гробовщика Мучелькнауса, он зажимает рану рукой, но кровь бьет меж пальцев точно горный водопад.

Я захлебываюсь! В последний миг бросаюсь к какому-то столбику, кажется, это причальный кнехт на какой-то набережной, хватаюсь за него, стискиваю зубы, успев подумать, прежде чем сознание меркнет: «Держи язык за зубами, не то сболтнешь в бреду, что подделал подпись отца!»

Мои мысли вдруг стали ясней, чем когда-либо днем, и чувства — живей, чем во сне.

Слух обострился, я различаю самые слабые шорохи вблизи и вдалеке.

Я слышу, как далеко-далеко, в ветвистых деревьях на той стороне, на другом берегу, щебечут птицы, а в храме Девы Марии шепотом молятся прихожане.

Значит, нынче воскресенье?

Странно, что громовые раскаты органа сегодня не поглотили невнятного бормотания молящихся. Как же так? Почему сильные звуки не убивают слабые и тихие?!

Что это, в доме хлопают двери? Но ведь я всегда думал, внизу никто не живет! Я был уверен, что там, на нижних этажах, только и найдешь что старую запылившуюся рухлядь.

Или это наши предки вернулись к жизни?

«Спущусь туда, — решил я сразу, — я же стал таким бодрым и сильным, что мне может помешать? Ясно что, — сообразил я, — ведь я могу пойти туда только вместе с моим телом, а значит, ничего хорошего не получится, нельзя же в ночной рубашке явиться с визитом к праотцам!»

Слышится стук; отец подходит к двери и, чуть приотворив ее, почтительно говорит тому, кто стоит за порогом: «Нет, дедушка, прийти к нему вам будет дозволено не ранее, чем умру я».

И все повторяется девять раз.

Когда же стучат в десятый, я знаю: там, за порогом, основатель нашего рода.

И я не ошибся, ибо отец встречает гостя низким, почтительным поклоном и широко распахивает перед ним дверь.

А сам тут же уходит, плотно затворив дверь за собой. Я слышу тяжкие, медлительные шаги и постукивание посоха — кто-то приближается ко мне.

Я его не вижу, потому что закрыл глаза. Чутье подсказывает: смотреть на него нельзя.

Но сквозь сомкнутые веки я отчетливо, будто сквозь стекло вижу и комнату, и все неживые предметы в ней. Пращур откидывает одеяло и кладет мне на шею правую руку с отведенным под прямым углом большим пальцем, словно угломер.

— Вот здесь — этаж, на котором умер и ожидает воскресения из мертвых твой дед, — заводит он монотонно, будто псаломщик. — Тело человека есть дом, в котором живут его умершие предки. В доме иных людей, в телах иных людей мертвые пробуждаются до срока, восстают для краткого призрачного бытия, и простой люд толкует о «привидениях», ведет речь об «одержимых».

Так же, отставив большой палец, он кладет ладонь мне на грудь:

— А в этих пределах упокоился твой прадед…

Так налагает он руку все ниже вдоль моего тела, на живот, бедра, колени.

Наконец, приложив руку к моим подошвам, он говорит:

— Здесь же — мое обиталище! Ибо стопы образуют фундамент, на котором покоится весь дом. Подобно корням, стопы соединяют твое тело с матерью-землей, когда ты странствуешь. Ныне — день, наставший вослед ночи твоего солнцестояния. Ныне мертвые, что поселены в тебе, начинают воскресать. И первым из них — я.

Я услышал, что пращур опустился на край моей кровати, и вскоре по шороху книжных страниц догадался, что он читает мне избранные места из семейной летописи, о которой так часто упоминал мой отец.

Монотонная речь пронизывает меня, усыпляя мои внешние чувства, но внутренние возбуждая до невероятной, едва выносимой остроты.

— Ты двенадцатый, я был первым. С единицы счет начинается, числом двенадцать заканчивается. Это тайна вочеловечивания Бога.

Ты станешь вершиной древа, зрящей живой свет, я же корень, направляющий силы тьмы к свету.

Но когда рост древа завершится, ты станешь одним со мной, я же — с тобой.

Древом жизни в раю прозывалась бузина. По сей день легенды рассказывают о волшебной силе этого растения. Обрежь ему ветви, вершину, корень, оставь лишь ствол и ствол этот воткни в землю тем концом книзу, где раньше была вершина, и вскоре увидишь: что было вершиной станет корнем, что было корнем пустит побеги, зазеленеет, ибо глубоко пронизывает каждую живую частицу этого древа безраздельное единство того, что есть «я», и того, что есть «ты».

Потому поместил я изображение бузинного деревца на гербе нашего рода! Потому растет бузина и на крыше дома нашего, служа его символом!

Лишь подобием остается она в земных пределах, ибо всякая форма есть лишь подобие, символ{241}, но в царстве нетленного бузина почитается превыше всех дерев.

Во время своих странствий в том мире и в этом ты порой ощущал старческую немощь — это меня, фундамент, корень, пращура, в себе ты ощущал. Имя нам обоим Кристофер, ибо ты и я одно суть.

Я был, как и ты, подкидышем, в странствиях я обрел великого отца и великую матерь, но не обрел малых отца с матерью; ты же нашел малого отца и малую мать, но великого отца и великую матерь тебе еще надо найти. Поэтому я — начало, а ты — конец; когда же станем мы единым целым, тогда замкнется кольцо вечности для нашего рода.

Ночь твоего солнцестояния это день моего воскресения. Когда ты состаришься, я вновь обрету молодость, ты обеднеешь — у меня скопится богатство…

Ты открывал глаза — я глаза закрывал, ты смежал веки — я был зрящим. Так было прежде. Мы противостояли друг другу, подобно бдению и сну, жизни и смерти, а сойтись вместе могли лишь на мосту сновидений.

Но скоро все изменится, время перемен уже настало! Время твоей бедности, время моего богатства. Рубежом времен была ночь солнцеворота.

Всякий, кто еще не созрел, спит в ночь солнцеворота или блуждает впотьмах, и праотцы, погребенные в его теле, обречены томиться в неволе до Страшного суда.

Есть люди высокомерные, они верят лишь в жизнь тела и ради земных выгод совершают прегрешения, благородство им чуждо, свое родословие они презрели. Другие же из трусости избегают греха, их корысть — спокойствие совести…

Ты же, потомок высокого рода, хотел во имя любви совершить убийство.

Вина и заслуга будут едины, не то каждая порознь они лягут на тебя тяжким бременем, а тому, кто обременен, не бывать свободным бароном{242}.

Учитель, которого здесь прозвали Белым Доминиканцем, отпустил тебе все грехи, отпустил и на будущее, ибо он знал, что тебя ожидало. Ты впал в заблуждение и возомнил, будто по своей воле можешь совершать те или иные деяния. Белый магистр изначально свободен от любой вины и от любой заслуги, стало быть, он свободен от любых заблуждений. Ибо лишь пребывающий в заблуждении, как ты и я, обременяет себя виной либо заслугой. Достичь свободы мы можем, лишь сделав свою вину заслугой. Белый Доминиканец, магистр, венчает собой великое древо, возросшее из великого корня — прабытия.

Он — сад, мы же с тобой и нам подобные — растущие в нем деревья.

Он — великий странник, мы — странники малые. Его путь ведет вниз, устремляясь из вечности в бесконечность, мы же странствуем, восходя от бесконечности в вечность.

Тот, кто претерпел свой солнцеворот и перешел рубеж, становится звеном единой цепи, эта цепь составлена из незримых соединенных рук, и звенья ее не разомкнутся до конца времен; перешедший рубеж становится членом братства, в котором на каждого возложена своя особая, ни с кем не разделимая миссия…

Ни один член братства не похож на другого, как и в земном мире не найдется хотя бы двух человек одной судьбы.

Дух этого содружества проникает во все концы света, он вечен и вездесущ на земле, он — дух жизни великого бузинного древа.

От него берут начало свое религии всех времен и народов; верования людей подвержены переменам, дух же вечно пребывает неизменным.

Ставший вершиной древа и сознающий свой корень в прабытии вступает в содружество сознательно, претерпев совершение над собою таинства, называемого «избавление от тела и меча».

Некогда тысячи и тысячи прошли этот путь в Древнем Китае, однако предание донесло до наших дней лишь немногое.

Послушай же, о чем рассказывают.

Древним были ведомы магические превращения, одно из них — Ши-цзе, что значит «избавление от тела», другое — Цзен-цзе, сиречь «избавление от меча».

Избавление есть достижение такого состояния, при котором исчезает зримый образ умершего, сам же он обретает бессмертие.

Случается и так, что тело становится невесомым или же принимает зримый облик кого-то из живых людей.

При избавлении от меча вместо мертвого тела в могиле остается меч.

Эти превращения послужат оружием неодолимой силы, назначенным для последней великой битвы.

Искусство таких превращений мужи, прошедшие большую часть пути, передают молодым избранникам.

В Книге Меча говорится следующее:

«По избавлении от тела может статься, что умерший вновь вернется к жизни. Может статься, что при этом голова его будет усечена и видима лишь с одного боку. Может статься, что оживет он весь, но тело его будет бескостно.

Высочайшие из тех, кто избавлен, способны воспринимать, но деяний не совершают, прочие избавляются от своих тел среди бела дня. Иные бессмертные становятся летучими. Ежели пожелают они, то могут среди бела дня исчезнуть, кануть в твердь земную.

Одним из сих был уроженец Хунаня, прозывавшийся Дун-Чжун-Шу. С младых лет он упражнялся в духовном дыхании и, преуспев, достиг просветления. Ставши жертвой наветов, был он связан и брошен в темницу. Однако совершил избавление от тела и скрылся.

Люй-Бин-Ху не имел ни имени, ни детского прозвания. На исходе эпохи Хань он в Цзен-Цзян был старейшим в роду Бин-Ху. Славился сей человек как искусный врачеватель и помогал хворым и страждущим одолевать недуги с таким рвением, будто лечил собственные болезни. В своих странствиях он повстречался с бессмертным по имени Чжоу-Цзин-Ши, и тот открыл ему путь истинного бытия. В свой час врачеватель избавился от тела и исчез».

По шелесту страниц я догадался, что мой пращур ищет в хронике какое-то определенное место. И вот вновь раздался его голос:

— «Избавление от тела сможет совершить тот, кто владеет Красной книгой, растением бессмертия, духовным дыханием и тайной оживления правой руки».

Я прочел тебе о людях, содеявших избавление от тела, дабы укрепилась твоя вера, ибо вера крепнет, если знаешь, что на избранном тобой пути у тебя были предшественники.

Ради этой цели в Писании нам поведано о воскресении Иисуса из Назарета.

А теперь я расскажу тебе о тайне правой руки, о тайне дыхания и о чтении Красной книги.

Зовется она Красной, потому что цвета сего в Китае издревле были одежды тех, кто достиг высшего совершенства, но на благо всему человеческому роду не покинул земной мир.

Не узнать человеку, о чем написано в книге, если повертит он ее в руках или перелистает не читая. Вот так же и события в судьбе человека не вразумят его, если не постигнет он их смысла: события следуют одно за другим, словно книжные страницы, которые листает смерть; только и ясно ему, что одно настает, потом другое, а с последним событием и всей книге — конец.

Не ведает он, что книга все снова и снова будет раскрываться на первой странице, пока не одолеет он грамоту. А пока он читать не научился, жизнь его остается пустой игрой, где без толку перемешаны радости и страдания.

Но если уразумеет он живой язык сей книги, то про-зреет его дух и обретет дыхание, и сможет все прочесть от начала и до конца.

Такова первая ступень на пути к избавлению от тела, ибо тело, плоть есть не что иное, как твердое состояние духа, — когда начинает пробуждаться дух, плоть растворяется, подобно тому как исчезает, растворившись, кусок льда, брошенный в закипевшую воду.

Книга судьбы всякого человека исполнена глубокого смысла, но буквы, которыми испещрены ее страницы, кружатся в неистовой пляске перед глазами того, кто по лености своей не читает все по порядку, достигнув прежде душевного спокойствия.

Много их, торопливых, алчных, честолюбцев и лицемеров, прикрывающихся словами о своем долге, возомнивших себе на погибель, будто бы могут сами распоряжаться своей судьбой вопреки тому, что написано смертью в книге судеб.

Но если человека уже не отвлекает бессмысленное мелькание сменяющих друг друга страниц, если при виде их он уже не радуется и не скорбит, но, став вдумчивым читателем, прилежно вникает в смысл каждого слова, то в скором времени ему будто раскрываться иные книги судьбы, исполненные более высокого смысла, а последней и высочайшей станет для сего избранника Красная книга, заключающая в себе все тайны.

Лишь следуя этим путем, можно выйти на свободу из темницы фатума, любое иное деяние обернется лишь напрасными судорожными попытками вырваться из сетей смерти. Беднейший из бедных — тот, кто забыл, что может обрести свободу за стенами своего узилища, эти несчастные подобны пичугам, вылупившимся из яйца в клетке, они довольны жизнью, лишь бы кормушка была полна, и не умеют летать. Избавления им нет и не будет вовеки…

Мы же уповаем на Великого Белого Странника, ибо его путь ведет в бесконечность и ему, быть может, под силу будет разорвать оковы и освободить нас из темниц фатума.

Забывшим об этом Красной книги не увидеть вовек.

Тот, перед кем она раскроется, после смерти будет избавлен от тела и в ином, высоком смысле — он унесет с собой и растворит в духе даже кусок земли со своей могилы.

Сим приобщится он к великим трудам божественной алхимии, превратит свинец в золото, бесконечность — в вечность…

Теперь же открою тебе тайну духовного дыхания!

Эту тайну хранит Красная книга, и открывается она лишь вершине или корню, ветвям ведать о ней не дозволено, ибо, познав тайну, они тотчас засохнут и отпадут со ствола.

Ветви, без сомнения, также пронизаны великим духовным дыханием, ибо без него не возможна жизнь даже мельчайших тварей, однако по ветвям оно пробегает, словно могучий ветер, ни на миг не задерживаясь.

В земном мире подобие метафизического дыхания есть дыхание физическое.

Великое метафизическое дыхание должно достичь нас и, став световым лучом, проникнуть сквозь ячеи телесных сетей, дабы соединиться с великим светом.

Как это сотворяется, никто тебе никогда не расскажет, ибо превращение происходит в области тончайших чувств.

Вот что написано в Красной книге:

«Сие есть сокровенный ключ всей магической премудрости: плоть бессильна, дух же всемогущ. Отрешись от всего плотского, обнажи свое „я“, и его дыхание станет дыханием чистого духа».

Обретают же духовное дыхание всяк по-своему, в согласии с верой своих отцов. Одного подвигает к сему снедающая жажда духовная, другого — неколебимая уверенность: «Я порожден духом, земного во мне только мое тело».

Тот же, кто чужд всякой религии, но верит преданиям, пусть при любых, даже самых малых трудах своих рук неустанно помышляет: «Я делаю свое дело единственно для того, чтобы мой дух пробудился для сознательного дыхания».

В теле происходят превращения вдыхаемого тобой воздуха, однако тебе неведома потаенная лаборатория, где творится эта работа. И равно непостижимо то, как дух своим дыханием ткет для тебя пурпурные царские одеяния, мантию твоего совершенства.

Плоть твоя со временем станет одухотворенной, и не так, как у смертных тварей, но в глубочайшем смысле. Чего коснется дыхание его, то обновится и станет служить иному предназначению.

И тогда ты сможешь повелевать потоку дыхания, ранее недоступному, как тебе будет угодно… Сможешь обратить этот поток вспять, подобно водам Иорданским, о коих повествует Писание. Пожелаешь — и остановишь свое сердце, принудишь его биться реже или чаще, а стало быть, будешь единовластно распоряжаться судьбой своего тела, написанное в книге смерти для тебя уже не будет иметь силы.

У любого искусства есть свои законы, как у королевских дворов — церемониал, у литургии — чин, у развития и роста — известная последовательность.

И посему прежде всех прочих обновленных членов твоего тела надлежит тебе одухотворить десницу.

Едва тронет дух дуновением своим плоть и кровь твою, раздадутся прежде всех прочих два звука: «и» — начальный гласный слова «игнес» — огонь и «а» — первый звук слова «аква» — вода.

Все, что сотворено, сотворено из воды и огня! Когда дуновение коснется указательного пальца, тот распрямится и закостенеет, видом своим уподобясь букве латинской i. Превращение сие зовется «обызвествлением костей». Когда дуновение коснется большого пальца, тот распрямится и образует вместе с указательным подобие буквы «а».

Тогда, гласит предание, «от десницы твоей изойдут токи живой воды».

Если, достигнув этой стадии духовного возрождения, человек умрет, десница его избежит тления.

Прижав одухотворенную десницу к своему горлу, ты можешь направить токи «живой воды» внутрь себя.

Если ты умрешь, достигнув этой стадии, то вся плоть твоя пребудет нетленной, как святые мощи.

Но ты должен совершить избавление от тела!

Оно совершится через посредство кипящей «воды», кипение же — через посредство «огня», ибо, как всякий процесс, процесс духовного возрождения имеет свой порядок.

Прежде чем оставить тебя до нашей новой встречи, я совершу над тобой сие действо.

Слышу: пращур закрыл книгу. Встав, он снова, так же как и в первый раз, кладет мне на горло свою правую руку с отставленным наподобие угломера большим пальцем.

По мне словно бегут потоки ледяной воды, холод пронизывает тело от шеи до пят.

— Когда живая вода закипит, тебя затрясет в лихорадке и лишишься сознания, — сказал предок. — Посему внимай, пока уши твои еще различают звуки. То, что я совершаю с тобой, совершаешь ты сам, ибо ты и я едины.

Никому, кроме меня, не дано совершить над тобой совершаемого мною, но и тебе в одиночку не совершить этого над собой. Без меня тебе не обойтись, ведь в отдельности и ты и я — лишь две половины единого «я».

Благодаря этому мы убережем тайну достижения совершенства от двуногих тварей, способных употребить ее во зло.

Я почувствовал, как пращур медленно трижды отвел большой палец, и вдруг чиркнул указательным слева направо по моему горлу, будто чтобы перерезать.

Жуткий пронзительный визг — и-и-и! — до костей пронизывает меня палящим огнем!

И будто вспыхнуло, взметнувшись из моего тела, яркое пламя.

— Помни: все, что происходит, все, что творится с тобой, и все, что творишь ты сам, ты претерпеваешь ради избавления от тела! — снова услышал я голос моего пращура Кристофера, на сей раз словно прогудевший из земных глубин.

И последние проблески моего сознания померкли в пламени лихорадки.

8. Офелия

Колени еще дрожат от слабости, когда я хожу по комнате, но силы мои крепнут, чувствую, не по дням, а по часам.

Я истосковался по Офелии… Как мне хочется выйти на лестницу и снова сидеть там, смотреть на ее окно, надеясь хоть разок встретить ее взгляд!

Отец сказал, Офелия приходила, когда я лежал в беспамятстве, это она принесла розы.

По его глазам я вижу — он обо всем догадался, а может быть, Офелия сама ему открылась?

Спросить отца я не решаюсь, он тоже смущенно избегает этой темы.

Он окружил меня трогательными заботами, исполняет любое желание, какое только прочтет в моих глазах, а у меня всякий раз, когда он услужливо заботится обо мне, сердце сжимается от боли и стыда. Я же преступник!

Ах, если бы та история оказалась лишь моим горячечным бредом — то, что я подделал подпись отца на долговой расписке!

Но нынче голова у меня уже ясная, и, увы, никуда мне не деться от мысли, что все было наяву. Зачем я это сделал, для чего? Не помню, в памяти провал.

Да и не хочу об этом думать, знаю одно — нужно чем-то искупить вину. Да, да, деньги, нужно заработать денег, денег, денег и выкупить вексель. Вдруг понимаю: ничего не получится! И тотчас ледяная испарина выступает на лбу.

Какие тут заработки, в нашем-то крохотном городке?

А что, если поехать в столицу? Меня там никто не знает. Можно пойти в услужение к какому-нибудь богатею. Я готов работать день и ночь, как невольник.

Да, но сумею ли я уговорить отца, чтобы он отпустил меня в столицу учиться?

Какими доводами подкрепить просьбу? Ведь отец сотни раз говорил о том, как ненавистна ему ученость, если она приобретена в академиях, а не почерпнута из жизни! Да и нет у меня необходимой подготовки, нет даже школьного аттестата…

Нет, нет, ничего не получится! Выхода нет. Горе мое становится еще горше от мысли, что придется на долгие годы расстаться с Офелией, быть может навсегда.

И опять меня треплет лихорадка, опять я горю в жару.

Я пролежал пластом целых две недели, даже розы Офелии за это время высохли. Что, если она уже уехала? Отчаяние душит меня, руки леденеют. Что, если эти розы были ее прощальным приветом?

Отец наверняка давно заметил, как я мучаюсь, но не спрашивает, что со мной творится. А вдруг он что-то знает, но не хочет мне сказать?!

Если бы я мог излить ему душу и во всем, во всем признаться! Нет, нельзя. Вот если бы он прогнал меня прочь — с какой радостью я принял бы наказание, лишь оно могло бы искупить мою вину. Но нельзя, чтобы отец узнал о подделке, его сердце разорвется от горя: единственный сын, которого он обрел по воле судьбы, оказался негодяем, предавшим его; нет, нет, нельзя этого допустить.

Кто угодно, весь свет пускай узнает о моем преступлении, пускай на меня показывают пальцами, только бы молва не дошла до отца!

Он ласково отводит волосы с моего лба, нежно и кротко заглядывает в глаза и говорит:

— Не принимай все так близко к сердцу, дорогой мой мальчик! Что бы тебя ни мучило, забудь свое горе. Считай, что все было только в бреду горячки. Вот скоро поправишься и опять… повеселеешь!

На последнем слове он запнулся — наверное, уже тогда у него было предчувствие, что в скором времени мне предстоит вынести много страданий.

Это чувствую и сам я.

Неужели Офелия уехала? И отец об этом знает?

Вопрос едва не сорвался с моих губ, но я вовремя спохватился и молчу. Мне же не выдержать, я разревусь, если отец подтвердит мою догадку.

А он вдруг заговорил быстро и сбивчиво, рассказывает о всевозможных пустяках, старается развеселить меня и отвлечь от мрачных мыслей.

Не могу припомнить, чтобы я хоть однажды упомянул о том, что во сне — во сне ли? — ко мне приходил наш древний предок, но, наверное, я все-таки об этом рассказал. Иначе с чего отец вдруг заговорил бы, в сущности, о том же? А он, внезапно сменив тему, сказал:

— От страданий тебе не уйти, пока ты не будешь избавлен от тела. Привязанному к земле смертному человеку не под силу перечеркнуть написанное в книге его судьбы. Прискорбно не то, что столь многие страдают в сем мире, прискорбно иное — в высшем смысле ведь страдания эти остаются бессмысленными… И потому страдание служит карой за деяния, некогда совершенные людьми, может быть в прошлом их существовании, из ненависти. Таков страшный закон воздаяния и кары, избегнуть его власти мы можем, только если все, что ни случится, будем принимать с мыслью: это случилось, чтобы пробудить меня к духовной жизни. Любое наше деяние мы должны совершать с этим помыслом. Устремленность к духу — все, деяние само по себе — ничто! Всякое страдание становится исполненным смысла и плодотворным, если ты поразмыслишь о нем под этим углом зрения. Поверь, тебе не только легче будет выносить страдания — они минуют быстрей, а то и обратятся в свою противоположность. Устремленность к духу порой творит чудеса, и человек при этом не только изменяется внутренне, нет, даже внешние события в его судьбе претерпевают самые необычайные превращения. Маловеры, несомненно, посмеются, услыхав о подобном, да что с них взять, они все на свете осмеивают.

Должно быть, душе нашей нестерпимо, чтобы человек ради нее страдал больше, чем ему по силам вынести.

— А что, собственно, означает «одухотворение десницы»? — спрашиваю я. — С него начинается духовное развитие? Или одухотворение служит еще какой-то цели?

Отец на минуту задумался.

— Как бы тебе объяснить… Наверное, опять придется использовать сравнения… Как и прочие материальные формы, члены нашего тела — это лишь символы понятий духовных. Правая рука есть символ деятельности, творчества, совершения. Если наша рука одухотворена, это значит, мы стали творцами «там», тогда как прежде были «там» лишь спящими. Это же можно сказать и о нашей речи, о письме и чтении. Речь человеческая, в обыденном, земном понимании, служит для сообщения. Какие выводы из услышанного сделает человек, которому что-то сообщили, зависит всецело от него самого. Совсем иного рода «беседование» духовное. Ни о чем здесь не сообщается, ведь, подумай, кому мы могли бы нечто сообщить, если «я» и «ты» в мире духа едины? «Изречь слово» в духовном смысле уже значит нечто сотворить, вызвать некое явление… Письмо здесь, на земле, — лишь преходящее изложение некой мысли, в мире духа это письмена на скрижалях вечности. Чтение здесь состоит в освоении смысла того, что написано. Чтение «там» есть познание непреложных великих законов и… следование им во имя гармонии в каждом своем поступке!.. Но, думаю, мой милый, довольно на сегодня рассуждений о столь трудных предметах, ты еще слишком слаб после болезни.

— Отец, а ты не расскажешь мне о моей матери? Как ее звали? Я же совсем ничего о ней не знаю. — Эта просьба вырвалась у меня невольно. Лишь минутой позже, когда уже ничего не исправишь, я понял, что разбередил старую рану в сердце отца.

Он беспокойно прошелся по комнате, а когда заговорил, его слова звучали отрывисто:

— Милый мой мальчик, не заставляй меня воскрешать прошлое! Она любила меня. Любила, я знаю.

А я ее любил… беспредельно.

Мне выпала та же судьба, что и всем нашим предкам. Женщины всегда приносили мужчинам из нашего рода только несчастья и мучения. Не по вине мужчин и не по вине наших праматерей.

Должно быть, ты знаешь, что у всех баронов, наших предков, рождалось одно дитя, единственный сын. Браки же длились не дольше, чем требовалось, чтобы произвести на свет наследника.

Как видно, этим исчерпывался смысл брачных союзов.

Ни один из нас не был счастлив в супружестве. Возможно, по той причине, что женились на слишком юных девушках, — так было со мной — или, напротив, жены были старше мужей. Не возникало физической гармонии. И с каждым годом отчуждение росло… Почему твоя мать ушла от меня? Если бы я знал! Но я… я не желаю этого знать!

Обман, измена? Нет! Я почувствовал бы! Даже теперь почувствовал бы. Я допускаю только одно объяснение: в ней пробудилась любовь к другому, и, когда она поняла, что от судьбы не уйдешь, что ей остается только путь обмана, она сделала выбор — предпочла смерть.

— Но почему она подкинула меня чужим людям, а не отдала тебе, отец?

— Этому я нахожу также лишь одно объяснение: она была благочестивой католичкой и наш духовный путь считала дьявольским наваждением, хотя никогда ни словом о том не обмолвилась. Она хотела уберечь тебя от соблазна, способ же видела лишь один — устранить мое влияние. Никогда, слышишь? — никогда не поддавайся сомнению! Ты мой родной сын! Не будь ты моим сыном, она не нарекла бы тебя именем Кристофер, для меня это вернейший знак, что ты не… не сын другого.

— Отец, скажи… Это мой последний вопрос: как звали мою мать? Мне хочется, думая о ней, знать ее имя.

— Ее звали… — Отец запнулся, словно не решаясь выговорить имя. — Ее звали… ее имя было Офелия.

И вот наконец мне позволили выходить из дома. Но зажигать фонари не надо, сказал отец. Ни теперь, ни впредь.

Почему — не объяснил.

На эту службу, как было раньше, до меня, городские власти кого-то наняли.

Бросаюсь — дрожа от волнения — на лестницу, к окну!

Но в доме напротив занавеси плотно задернуты.

Долго, очень долго я ждал, потом, увидев в проулке старуху прислугу из дома напротив, сбежал вниз и расспросил о хозяевах.

Увы, все мои смутные подозрения и страхи подтвердились! Офелия меня покинула!

Служанка сказала, что она уехала в столицу не одна, а с актером Парисом.

И тут я вспомнил, почему решился подделать тот вексель, все ожило в памяти. Он, актер Парис, обещал мне, что Офелии не придется играть перед публикой, она не поступит в театр, если я помогу ему добыть некоторую сумму.

Спустя три дня он нарушил слово!

Не проходило часа, чтобы я не заглянул в наш садик. Я тешился обманчивой надеждой, что Офелия сидит там на скамье, ждет меня, просто она спряталась, а вот сейчас бросится ко мне на шею с радостным смехом!

Иногда, вдруг очнувшись, я замечал, что, оказывается, разрыл песок возле скамьи садовой лопатой, которую подобрал у забора, палкой, подвернувшимся обломком доски, а то и голыми руками…

Словно земля скрывала тайну, которую я силился у нее вырвать.

Когда-то я читал, что вот так, ногтями царапая землю в пустынях, роют ямы сбившиеся с пути, умирающие от жажды странники.

Теперь я не ощущал страданий, от боли все во мне было сожжено. А может быть, я уже вознесся в такие пределы, куда земным горестям не подняться?

До столицы много-много миль вверх по реке… Неужели река не принесет никакой вести?

Помню, однажды я вдруг очнулся и увидел, что сижу у могилы матери, а как туда попал, вспомнить не мог.

Должно быть, привело меня туда имя Офелия…

Что случилось? Почтальон, свернув с Беккерцайле, идет прямиком к нашему дому? Да ведь сейчас, в знойный полдень, все мирно отдыхают… Ни разу еще не бывало, чтобы почтальон забрел в наши края. Здесь никого нет, кому присылали бы письма.

Почтальон заметил меня и принялся шарить в своей сумке.

Никаких сомнений: если он принес весточку от Офелии, сердце у меня выскочит из груди!

Перед глазами все плывет, в руках я держу что-то белое с красной сургучной печатью.

«Дорогой, глубокочтимый господин барон!

Если случилось так, что вы вскрыли мое письмо к Кристоферу, то очень прошу вас, очень прошу — не читайте! Не читайте и приложенные к письму листки, всей душой умоляю, внемлите просьбе! Если вы не соблаговолите передать мое письмо Кристлю, сожгите все, но, так вы решите или иначе, ни на минуту не оставляйте Кристля одного! Ведь он так молод, я не могу допустить, чтобы по моей вине он… сгоряча совершил непоправимое, не от вас, а от кого-то другого узнав о том, что вам и ему доведется узнать.

Исполните, заклинаю, исполните мою просьбу (знаю, вы исполните!).

Покорнейше преданная вам Офелия М.

Мой горячо любимый, бедный, бедный мой мальчик!

Сердце говорит: ты уже здоров. Если так, сила и мужество — на это уповаю всей душой — помогут тебе выстоять, прочитав то, о чем я пишу тебе.

Господь воздаст тебе за поступок, на который ты решился ради меня.

Я же неустанно возношу Ему хвалу, ибо по Его милости я искупила содеянное тобой.

Какие же тяжкие страдания выпали тебе из-за меня, мой милый, добрый мальчик!

Рассказать отцу о моем положении ты не мог, ведь я попросила тебя ничего ему не говорить, и знаю, ты сдержал слово.

Да и он, если бы знал о том, что случилось, не стал бы этого скрывать, как-то намекнул бы, когда я пришла, чтобы рассказать, что мы любим друг друга, и попрощаться с ним и… с тобой.

Вот я и поняла, что только ты мог подписать вексель!

Я плачу — так я рада, так счастлива, ведь сегодня я возвращаю тебе этот вексель.

Эту бумагу я случайно заметила на столе негодяя, чье отвратительное имя никогда не произнесут мои губы.

Никакими словами не выразить, как я тебе благодарна, любимый. А делами? Возможно ли делом доказать, сколь огромна моя благодарность?

Я верю, что признательность и любовь столь сильны, что сумеют одолеть могильный холод. Моя благодарность, моя любовь пребудут во веки веков, в это я верю, верю и в то, что дух мой всегда и всюду будет с тобой, не покидая тебя ни на минуту. Как верный пес, он будет хранить тебя и оберегать в земной юдоли, потом же мы снова будем вместе.

Мы никогда не говорили об этом, да и времени у нас, милый, за поцелуями и объятиями не оставалось на разговоры! Но поверь, Провидение воистину есть и воистину есть страна вечной юности. Не будь этой веры, разве хватило бы у меня сил расстаться с тобой!

Там, в стране вечной юности, мы свидимся вновь и уже никогда не расстанемся. В той стране мы будем вечно молоды, ибо там нет времени и настоящее мгновение длится вечно.

Вот только огорчает меня… глупости, не о чем тут горевать! — что ты не исполнишь мою просьбу, не похоронишь меня у нашей любимой скамейки в садике.

Прошу тебя о другом, не прошу — умоляю всеми силами души, во имя нашей любви: не уходи из земной жизни! Молю тебя, пройди земной путь до конца, и пусть ангел смерти не будет тобой призван, но явится за тобой, когда пробьет твой час.

Я хочу, чтобы ты, когда мы снова увидимся, был годами старше меня. Для этого ты должен прожить весь отмеренный тебе земной век. А я в краю вечной молодости буду ждать тебя.

Удержи стон своего сердца, успокой его, ведь я всегда с тобой, в близости большей, чем близость плоти! И возрадуйся, ведь когда ты будешь читать это письмо, я наконец-то стану свободной.

Разве лучше было бы, если бы ты узнал, что я мучаюсь? Потому что, если я не расстанусь с жизнью, меня ждут такие душевные муки, что словами не выразить. Стоило лишь взглянуть на жизнь, которая меня ожидала, только взглянуть — я отшатнулась в ужасе.

Лучше геенна огненная, чем такое ремесло!

Я смирилась бы, я даже нашла бы в нем отраду, будь я уверена, что этот путь ведет к счастливому соединению с тобой. Только не подумай, что я расстаюсь с жизнью, потому что не готова пострадать ради тебя! Нет, я решилась покончить с собой, ибо знаю: иначе душе моей и твоей не избежать разлуки не только здесь, на земле, но и в вечности. Поверь, это не просто слова утешения или несбыточные надежды, плод больного воображения, поверь, я знаю: могила нас не разлучит, я вернусь и останусь с тобой. Клянусь тебе, знаю! Каждым нервом своим знаю. Сердцем, кровью в каждой жилке — знаю. Нет числа знамениям, возвестившим об этом! Наяву и во сне, в грезах!

Пусть у тебя будет подтверждение, что я не заблуждаюсь. Ведь ты не допускаешь мысли, что я посмела бы обещать тебе что-то, не будучи глубоко уверена — обещание сбудется непременно?

Итак, ты прочел эти строки, теперь закрой глаза! Я поцелуями осушу твои слезы.

Ты уже не сомневаешься, что я с тобой, живая?

Не терзайся, мальчик мой, мыслями, что я умерла в мучениях.

Наша река — как я ее любила! — не обойдется жестоко с моим телом, когда я предам его волнам.

Ах, если бы все-таки упокоиться в саду возле нашей скамейки! Просить об этом Господа я не стану, но, быть может, Он прочтет в моем сердце и сотворит чудо, исполнит ребяческое безмолвное желание. Ибо творил Он многие чудеса несравненно более великие.

И последнее, любимый! Если можно, когда будет у тебя власть и сила, не оставь своим попечением моего несчастного приемного отца.

Нет, не надо! Не бери на себя эту заботу. Я сама буду подле него и смогу его поддержать.

А для тебя это будет еще одним знаком, что у души моей сил больше, нежели было у тела.

Теперь пора, мой горячо любимый, мой верный, добрый мальчик, целую тебя тысячу и тысячу раз.

Твоя счастливая Офелия».

Верно ли, что это мои руки держат письмо, медленно его складывают? Верно ли, что это я ощупываю свои глаза, лицо, грудь?

Почему же глаза сухи?

Слезы на них осушили губы той, что уже ушла в царство мертвых. Даже сейчас я чувствую их нежное прикосновение.

Но вместе с тем кажется, будто с той минуты прошло бесконечно долгое время. Может быть, мне вспомнилось другое — как той ночью в лодке Офелия осушила поцелуями мои слезы?

Может быть, умершие воскрешают в нас воспоминания, чтобы мы почувствовали, что они здесь, рядом? Они, чтобы прийти к нам, обращают вспять течение времени, переводят назад стрелки на часах нашей души?

Моя душа застыла. Как странно — кровь все еще бежит по жилам! Наверное, удары, которые я слышу, — биение не моего сердца, а стук сердца кого-то другого, какого-то незнакомца во мне?

Я опускаю глаза — мои ли ноги автоматически шаг за шагом переступают по земле и несут меня к дому? А теперь поднимаются со ступеньки на ступеньку? Почему же они не дрожат, не подгибаются от слабости, если это и правда мои ноги? Я же убит горем?

И вдруг жестокая боль раскаленным копьем пронзила меня с головы до ног, отшвырнула к лестничным перилам, но тут же я с удивленем замечаю, что боль исчезла, ее нет и в помине, словно никогда не было.

Боль вспыхнула и сгорела, как молния.

Итак, я мертв? Разбился и лежу на каменном полу под лестницей? А дверь открывает, в комнату входит мой призрак?

Нет, чувства все-таки не обманывают, это я сам и есть, вижу стол, накрытый к обеду, подходит отец, целует меня в лоб. Сажусь, начинаю есть, но не могу проглотить ни крошки. Кусок застревает в горле.

Значит, мое тело все же испытывает страдания, но я-то сам об этом не знаю! Мое сердце сжимает рука Офелии, не давая ему разорваться. Да ведь иначе и быть не может! Иначе я не выдержал бы — зашелся криком.

Я хочу обрадоваться: Офелия и правда здесь, со мной, — но не могу, забыл, что надо делать, когда радуешься. Ведь радость выражают ощущения тела, а тело мне больше не подчиняется.

Значит, мне суждено влачить существование живого трупа?

Старая служанка молча уносит нетронутые блюда, я встаю и ухожу в свою комнату. На глаза мне попадаются стенные часы. Три? Но ведь сейчас не больше часа дня! Что это? — часы не стучат!

И вдруг стало ясно — в три часа ночи умерла Офелия.

Тотчас ожило в памяти: сегодня ночью Офелия приснилась мне, она стояла возле моей кровати, улыбающаяся, сияющая от счастья.

«Спешу к тебе, мальчик мой! Поток внял моей просьбе… Не забудь свое обещание… Не забудь свое обещание…» — эти слова донеслись ко мне точно отдаленное эхо.

«Не забудь свое обещание…»

«Не забудь свое обещание…» — непрестанно повторяли мои губы, словно силились пробудить мозг, заставить его наконец разгадать тайный смысл этой просьбы.

Мое тело внезапно охватило беспокойство. Оно словно ждет, что я дам ему какой-то приказ Как ни бьюсь, мои мысли словно оцепенели.

«Спешу к тебе… Поток внял моей просьбе…» — что же это значит?

Обещание? Я что-то обещал? Но что, что?

И вдруг точно удар: я должен сдержать слово, данное Офелии той ночью в челне!

Скорей, не медля, к реке! Сбегаю по лестнице, перескакивая через ступеньки, мчусь что есть сил.

Мозг мой снова ожил, мысли летят, обгоняя друг друга. Нет, это невозможно, — проносится в голове, — ты сам выдумал, нафантазировал какую-то невероятную историю, как в романах.

Хочу остановиться и повернуть назад, но мое тело неудержимо влечет меня вперед.

Выбегаю через проулок к реке.

У берега вижу плот.

На нем — двое.

Хочу спросить: сколько времени вы сплавляли лес от столицы до нашего города? И молчу. Стою в двух шагах, уставясь на плотогонов. Те смотрят с удивлением, а я не могу произнести ни звука, потому что где-то глубоко в сердце слышится голос Офелии: «Разве ты, единственный на всем белом свете, не знаешь, в какой час я приду? Разве тебе хоть раз пришлось меня ждать, любимый?»

И уверенность, столь несокрушимая, ослепительная, что все сомнения вмиг померкли, взывает к моей душе, и кажется — вся природа ожила и вторит призыву: сегодня вечером, в одиннадцать!

Одиннадцать! Час, которого я всегда ждал с таким волнением!

Так же, как той ночью, над водой блещет луна.

Я сижу на нашей скамье, но нет во мне былого радостного нетерпения, я слился с потоком времени, и мне уже безразлично, мчится оно или еле тянется.

Последнее желание Офелии сбудется, так написано в книге чудес. Эта мысль потрясла меня до глубины души, в сравнении с ней все случившееся ранее: смерть Офелии, ее письмо, моя боль, страшное предстоящее мне дело — предать земле останки моей возлюбленной, гнетущая тоска, которая суждена мне до конца моих дней, — все, все это меркнет.

Смотрю на небо, мириады звезд, словно очи всеведущих архангелов, неустанно взирают со своих высей на Офелию и на меня. Я чувствую, как объемлет меня, проникая в самое сердце, великая вселенская сила. Все живое покорно служит ей орудием. Щеки касается легкое дуновение ветра, зовет: ступай к реке, отвяжи челн.

Разум уже не направляет мои поступки, я стал частицей великой природы, мне повелевает ее тайный шепот.

Со спокойной душой плыву к середине потока.

Сейчас я увижу ее!

По водной глади скользит светлая тень, она все ближе, ближе…

Белое застывшее лицо, глаза закрыты, кажется, будто это лишь отражение, как в зеркале.

И вот я поднял ее мертвое тело и положил в лодку.

Моя любимая упокоилась на ложе, которое я устроил ей в мягком чистом песке перед нашей скамьей, устлав его благоуханными цветами бузины, сверху я укрыл Офелию зелеными ветвями. Лопату потом бросил в реку.

9. Одиночество

Я думал, известие о смерти Офелии прилетит на другой же день и точно огонь охватит наш город, но неделя за неделей проходили в тишине и спокойствии. Потом я наконец догадался — Офелия простилась с земной жизнью, никому о том не сказав, кроме меня.

Я был единственным из живых, кто знал о ее уходе.

Странное смешанное чувство я испытывал: был невыразимо одинок, но втайне от всех безраздельно владел драгоценным сокровищем.

Все окружающие, даже отец, стали для меня чем-то вроде вырезанных из бумаги кукол, они словно ничем не были со мной связаны и в моем бытии служили лишь своеобразными театральными кулисами.

Каждый день я подолгу сидел на скамье в саду, отрешенно мечтая, ощущая, словно легкое дуновение, близость Офелии, и всякий раз при мысли, что здесь, у моих ног, покоится тело, которое я так горячо любил, изумлялся до глубины души, замечая, что начисто утратил способность чувствовать боль.

Какое тонкое и верное внутреннее чувство подсказало ей той ночью в челноке взять с меня обещание — похоронить ее здесь и никому об этом не рассказывать!

Только мы двое, она — в том мире, я же — здесь, на земле, знали тайну, и эти узы соединили нас нерасторжимо. Подчас я даже забывал о том, что Офелия умерла и тело ее лежит в земле.

Стоило мне хотя бы мельком подумать, что она могла бы покоиться под могильным камнем на городском кладбище, среди многих других мертвецов, оплакиваемых родными, — будто острый нож вонзался мне в грудь, и Офелия, столь близкая, внезапно уносилась в недостижимые дали.

Не слишком ясные догадки людей о том, что смерть ставит лишь тонкую стену между зримым и незримым мирами, но не разверзает на их границе непреодолимую пропасть, обратились бы в твердую уверенность, если бы своих умерших близких люди хоронили тайно, в местах, известных лишь им самим, а не на общедоступных городских погостах.

Порой я вдруг ясно осознавал свое одиночество, и тогда в памяти вновь оживала картина: ночь, я словно себя самого предаю земле, и теперь среди людей бродит только мой призрак, дух, не имеющий ни единой общей черты с живыми людьми из плоти и крови.

В иные минуты меня неотступно преследовала мысль: ты — уже не ты; некто, родившийся на свет и живший за много столетий до тебя, все больше и больше вселяется в тебя, он облекает себя твоей материальной формой. Еще немного — и он заполнит ее целиком, так что в тебе не останется ничего твоего, кроме воспоминаний, вольно витающих в пределах прошлого, и на эти далекие образы ты сможешь взглянуть вчуже, как на пережитое не тобой, а другим человеком.

Во мне воскресает мой древний праотец, — понял я.

Мне виделись неведомые земли, чужие края, удивительные ландшафты, с каждым днем эти картины являлись чаще и становились все отчетливей, когда мой взгляд подолгу блуждал в далеких туманных облаках над горизонтом. Я слышал диковинные речи и неким внутренним чутьем понимал незнакомые слова, однако не постигал их смысла, мой разум воспринимал их подобно тому, как принимает земля и, приняв, хранит семена и зерна, чтобы они, созрев в течение долгого времени, однажды взошли. О смысле этих речей я смутно догадывался, чувствуя, что когда-нибудь постигну всю их истинную глубину.

Они исходили из уст людей, одетых в причудливые наряды и словно бы давно мне знакомых, несмотря на то что я никогда не встречал их в этой жизни, да и не мог повстречать. Они говорили со мной, однако все их слова принадлежали далеким эпохам, их речи, рожденные в прошлом, вдруг ожили, став настоящим.

Я видел вонзившиеся в небеса горные пики, сверкание льдов на вершинах, что бесконечно выше любых облаков.

«Крыша мира — вот что это, — подумал я, — таинственный Тибет».

Затем — бескрайние степи, караваны верблюдов, азиатские монастыри с их ненарушимым уединением, монахи в одеяниях желтого цвета, с молитвенными мельницами{243} в руках, высеченные в отвесной скале гигантские статуи Будды… речные потоки, чей исток — бесконечность, текли в бесконечность, а вдоль берегов возвышались холмы с одинаково плоскими срезанными вершинами, словно скошенными исполинской косой.

«Наверное, все это — местности, вещи и людей — видел мой предок, когда еще жил на земле, — догадался я. — Теперь он вселился в меня, и в моей памяти живут его воспоминания».

Если в воскресный день я встречал молодых людей, моих ровесников, влюбленных, преисполненных радости жизни, я прекрасно понимал, какие чувства их волнуют, но в себе самом не ощущал ничего, кроме холода.

Не холодное оцепенение, вызванное душевной болью, от которой застывают, точно заледенев, чувства, и не холод старости, от которого слабеет жизнь в стариках…

Древнее бытие во мне было мощным и непреходящим, подобного я никогда еще не ощущал, я даже нередко пугался, неожиданно увидев в зеркале свое молодое лицо. Но при всем том я не стал дряхлым или немощным, во мне лишь отмирали оковы, в которых держат смертного земные радости, и холод достигал меня из чуждых мне, но родных моей душе пределов, из горной страны вечных снегов, где была родина моей души.

В то время я не мог до конца понять, что со мной происходило, ибо не знал, что творилось одно из тех загадочных, магических преображений, о которых мы нередко читаем в житиях христианских и нехристианских святых, не постигая, однако, всей их глубины и непреходящей важности.

Но моя душа тогда не была устремлена к Богу, и я не находил, да и не искал, объяснения переменам в себе.

Неутолимой жажды, томления души по Божественной истине, о котором говорят, что оно сжигает своим огнем в человеке все земное, я не изведал. Ведь та единственная, о ком я тосковал, Офелия, всегда и всюду была со мной, и чувство, что она рядом, не покидало меня ни на единый миг.

Во внешней моей жизни происходили разные события, но меня они не затрагивали, в моей памяти не оставляли следа. Картины встают предо мной подобно безжизненному лунному ландшафту, испещренному кратерами потухших вулканов, ни дорог, ни тропинок не пролегло ко мне из того времени.

Не могу припомнить даже, о чем в те дни мы говорили с отцом, недели сократились до минут в моей памяти, тогда как иные минуты обратились в долгие годы. Много лет — так кажется мне сейчас, когда я завладел рукой человека, пишущего эти строки, чтобы снова прошли передо мной события минувшего, — много лет, должно быть, просидел я на скамье у могилы Офелии. Звенья в цепи пережитого, которыми мы измеряем время, распались и, разрозненные, повисли в воздухе.

Хорошо помню, что однажды вдруг остановилось колесо водяной мельницы, которое приводило в движение станок в мастерской гробовщика, и разом мертвая тишина воцарилась в нашем проулке, где раньше всегда раздавалось монотонное гудение. А вот когда именно это случилось — наутро после погребения Офелии или позднее, спустя несколько дней, — моя память не сохранила.

Еще помню, что рассказал отцу о подделанной подписи; должно быть, рассказал без всякого душевного волнения, иначе я бы вряд ли начисто о нем забыл.

И что побудило меня признаться отцу в проступке, тоже не помню.

Лишь слабо, совсем слабо брезжит воспоминание о том, что я тогда, кажется, обрадовался, поскольку мои отношения с отцом больше не омрачала тайна. А что касается остановившегося мельничного колеса, то мне сегодня смутно припоминается, что, узнав об этом, я тоже вздохнул с облегчением, подумав: вот и хорошо, больше не придется старику надрываться у станка, как проклятому.

Однако и в тот и в другой раз, я думаю, это были не мои чувства — спокойное умиротворение передалось мне от Офелии, от ее духа… Вот таким предстает мне сегодня Кристофер Таубеншлаг той поры — умершим, чуждым любого человеческого чувства.

В то время мое случайное детское прозвище Таубеншлаг вдруг заявило о себе, обернувшись новой, неожиданной стороной и исполнив заключенное в этом слове роковое предсказание: я и правда уподобился безжизненной голубятне, стал деревянным домиком, в котором жили Офелия, мой далекий предок и нечто непостижимо древнее, что звучало в имени Кристофер.

Я стал сведущим в таких вещах, о которых никогда и никто не писал в книгах, услышать о них от людей я также не мог, однако я все это знаю.

Эти знания воскресли во мне, думаю, в то время, когда моя внешняя форма, казалось, заснула летаргическим сном и превратилась из вертепа невежества в обитель мудрости.

В то время я верил, как верил и мой отец до своего смертного дня, что душа становится богаче благодаря опыту и душе для достижения этой цели необходимо тело, в котором она обитает. В таком смысле истолковал я и наставления, полученные мной от пращура.

Ныне я знаю, что душа всеведуща и всемогуща изначально и единственное, что может человек сделать ради ее блага, — устранить с ее пути преграды, не позволяющие ей свободно развиться. Если, конечно, человеку дано хоть что-то свершить по своей воле!

Глубочайшая тайна всех тайн и сокровеннейшая загадка всех загадок есть алхимическое превращение… формы!

Это знание открываю тебе, незнакомец, позволивший водить твоей рукой с зажатым в ней пером, открываю в благодарность за труды, ибо ты пишешь вместо меня.

Тайный путь к возрождению в духе, о котором говорится в Библии, есть превращение плотской формы, но не духа.

Дух выражает себя в свойствах формы, он вечный строитель и зодчий, он ваятель формы; орудием же служит духу судьба. Чем неподатливей форма, чем несовершеннее, тем больше косного и грубого в откровениях духа; чем она пластичнее, чем утонченнее, тем многообразнее возвещает о себе дух.

Только Бог, Вездесущий Дух, превращает форму и одухотворяет все ее части, потому сокровеннейшее в человеке, глубочайший первоисток человека, поклоняется не чему-то вне себя самого, но своей форме, каждой ее частице, словно незримо присутствует в них Божественное, являющее во всяком члене новый свой образ…

Изменение формы, о котором я веду речь, мы можем увидеть не ранее, чем подойдет к концу процесс алхимического превращения. Начало его скрыто под покровом тайны, он зарождается от тех магнетических токов, на основе которых построены пропорции микрокосма. В первую очередь претерпевают изменения мысли человека, его склонности и влечения, затем преображается характер его деяний, а это влечет за собой обновление формы, она изменяется и наконец ставится нетленной, она воскресает, как о том свидетельствуют Евангелия.

Уподобить это можно таянию ледяной статуи, которое началось не снаружи, а изнутри.

Настанет время, когда здание алхимии будет вновь отстроено для многих; долго оно без движения лежало грудой развалин; его руины — косное шарлатанство индийских факиров. Прежде я упоминал, что, постепенно изменяясь под воздействием духовного прародителя, превратился в автомат с заледеневшими чувствами, таким я и оставался до дня моего «избавления от тела».

Если же ты, пишущий эти строки, хочешь получше представить себе, каким я был тогда, считай, что был я голубятней, птицы порхают вокруг, залетают и внутрь, но сама их обитель непричастна к живому движению. Но не смотри на меня глазами тех людей, которые привыкли всех мерить своим аршином.

10. Скамья в саду

В городе прошел слух, что гробовщик Мучелькнаус повредился в рассудке.

Фрау Аглая смотрит озабоченно. Рано поутру она с корзиночкой сама ходит на рынок, потому что от прислуги пришлось отказаться. Платье ее делается с каждым днем все обтрепанней и неряшливей, каблуки сбились. Иногда она вдруг останавливается посреди улицы и принимается бормотать себе под нос; похоже, заботы вконец ее одолели.

Случайно повстречавшись со мной, она отводит глаза — может, не узнает меня? А если кто из соседей спросит, как поживает ее дочь, отвечает хмуро и односложно: «Живет в Америке».

Миновали последние дни лета, потом осень, зима, но хоть бы раз я увидел гробовщика. А сейчас и сказать не могу — может быть, годы прошли с той ночи, когда я стоял под окном его мастерской, может быть, и правда время остановилось или та зима показалась мне нескончаемо долгой?..

Чувствую только: должно быть, на дворе опять весна — в воздухе разлит густой аромат цветущих деревьев, после грозы дороги усыпаны, словно снегом, белыми лепестками, все девушки в белых платьях, с белыми цветами в волосах.

Воздух чуть слышно поет.

К самой воде спускаются длинные плети мелких вьющихся роз, поток, играя, увлекает нежную розовую пену лепестков вдоль каменного парапета все дальше, дальше и вот уже унес к опорам моста, одел светлым кружевом старые бревна, и кажется — деревянные чурбаки воспряли к новой жизни.

Трава перед скамьей в саду сверкает изумрудной зеленью.

В те дни, приходя в садик, я часто замечал множество мелких изменений, они говорили о том, что кто-то побывал здесь до меня. То я обнаруживал круг, то крест, выложенный на скамье из камешков, как будто играл ребенок, а перед скамьей иногда были раскиданы по земле цветы.

Однажды я увидел старого гробовщика в нашем проулке. Мучелькнаус брел навстречу мне со стороны реки, и я догадался — конечно же, это он сидит на скамье, когда меня там нет.

Я поздоровался, но он не ответил и, кажется, даже не увидел меня, хотя, когда проходил в узком проулке, даже задел мое плечо. Он радостно улыбался, устремив куда-то вдаль невидящий взгляд.

А вскоре случилось так, что он пришел в садик, когда я уже был там. Старик молча сел рядом и принялся чертить своей палкой на белом песке имя «Офелия».

Так мы сидели долгое время, и я был в немалой растерянности, и вдруг старик стал тихонько бормотать, словно разговаривая сам с собой или с каким-то видимым лишь ему собеседником. Постепенно смысл его слов прояснился:

— Вот и славно, что ходим сюда только мы с тобой! Хорошо, что другие об этой скамье не знают.

Я вздрогнул. Что случилось? Гробовщик обращался ко мне на «ты»?.. Верно, принимает меня за другого? Или рассудок его и правда помутился? Разве мог он забыть, что прежде держался со мной с прямо-таки отвратительным подобострастием? А на что он намекает, говоря: «Хорошо, что другие об этой скамье не знают»?

Чувство, что Офелия рядом, вдруг стало явственным, казалось, она здесь, перед нами, совсем близко.

И старик тоже словно очнулся — вскинул голову, глаза его засияли от радости.

— Скажу тебе, она здесь всегда! А как домой ухожу, провожает меня, а сама после опять сюда возвращается, — пробормотал он. — Говорила, тебя здесь дожидается. Говорила, любит тебя! — Он ласково коснулся моего плеча и долго смотрел на меня со счастливой улыбкой, потом тихо сказал: — Вот и славно-то, что она тебя любит…

От неожиданности я растерялся еще больше. Наконец запинаясь спросил:

— Но ведь ваша дочь… Разве она не в Америке?

Старик придвинулся поближе и зашептал мне на ухо:

— Тс-с! Ничуть не бывало! Насчет Америки выдумали, чтоб чужие люди поверили и жена моя чтоб поверила. Умерла Офелия! Но знаем это только ты да я, а больше никто, ты да я. Доченька моя сказала, ты тоже знаешь, а больше никто, даже господин Парис не знает. — Заметив мое изумление, он кивнул и еще раз убежденно повторил: — Верно, верно, умерла! Да только не мертвая она. Сын Божий, Белый Доминиканец, смилостивился, дозволил ей остаться с нами.

Я понял, что на старика нашло то необычайное состояние, которое первобытные племена почитали как священное безумие. Он впал в детство: как дитя играет камешками, и речь у него, как у ребенка, простая, фразы короткие… Но при том он стал ясновидящим. Я спросил:

— Как же случилось, что вы обо всем узнали?

— Стоял себе ночью у станка, работал, — начал рассказывать старик, — и вдруг водяное колесо возьми да остановись! Сколько с ним ни бился — ни с места. Ну я и заснул где сидел, за столом. А во сне-то и явилась мне доченька. Сказала: «Отец, я не хочу, чтобы ты работал. Я умерла. Поток больше не желает вращать колесо, и, если ты не перестанешь работать, вращать его придется мне. Перестань, прошу тебя! Иначе, — говорит, — я навсегда останусь в реке и не смогу к тебе приходить». Тут я проснулся и, не дожидаясь рассвета, со всех ног побежал в церковь Девы Марии. А там темным-темно и тишина мертвая. Но слышу — орган играет. Подумал я, ночью-то церковь заперта, войти нельзя. Но после по-другому решил. Думаю, понятное дело, нельзя в храм Божий идти, коли есть в душе сомнение, и тут уж больше не сомневался. В церкви самой и вовсе мрак непроглядный, но от белых священнических одежд Доминиканца исходило сияние, так что я, сев на обычное свое место под статуей пророка Ионы, все хорошо разглядел. Офелия села рядышком и все мне растолковала про священные действия великого Белого святого.

А он предстал пред алтарем, раскинул руки, точь-в-точь крест огромный белый, и все статуи святых и пророков, все друг за дружкой, тоже простерли руки, весь храм наш стал полон живых крестов. Потом подошел святой к стеклянному ковчегу и что-то в него опустил, с виду вроде как небольшой черный камень.

«Это, отец, твой бедный мозг, — сказала Офелия, — Белый Доминиканец схоронил его в ларце, чтобы ты перестал истязать его тревожными думами обо мне. В свой час он будет тебе возвращен, и будет он уже не простой камень, а драгоценный». Только утро настало, я бегом сюда и на скамейку, а зачем прибежал, тогда-то еще не знал… С того дня я здесь каждый день вижу мою доченьку. Она мне рассказывает, как ей хорошо, как она счастлива там, в Царствии обретших покой. Батюшка мой, Царствие ему Небесное, он тоже там и простил мне все обиды. Не гневается даже за давнее озорство, когда я клейстер-то поджег…

Офелия говорит, когда в раю настает вечер, они там представляют на театре, ангелы смотрят, а она играет роль Офелии в пьесе про короля датского, в конце той пьесы они с кронпринцем женятся. И все, говорит, не нарадуются, глядя, как хорошо она роль свою исполняет. За все это, отец, я должна благодарить тебя, говорит, если б не твои заработки, не на что было бы мне в земной жизни уроки брать. Всегда, говорит, только о том и мечтала я, чтоб актрисой стать, и ты, отец, желание это исполнил. — Старик умолк, в умилении подняв глаза к небу.

Я почувствовал отвратительный горький привкус. Неужели мертвые лгут? Или разыгралось болезненное воображение старика? Почему Офелия, если она может беседовать с отцом, не сказала ему правду, подыскав слова помягче?

От ужасной догадки, что ложь властвует даже в потустороннем мире, на сердце у меня заскребли кошки.

Но вдруг я прозрел, ощущение близости любимой пронизывает меня с небывалой могучей силой, и разом открывается мне истина: является старику, говорит с ним не она сама, а лишь ее подобие. Лживая креатура, порожденная мечтами, которые он лелеял так долго, ведь его сердце не застыло от холода, как мое, и потому истина предстает его глазам искаженной.

— Умершим дано творить чудеса, коли Господь попустит, — снова заговорил Мучелькнаус. — Они могут явиться во плоти и бродить по земле среди живых… А ты в это веруешь?! — воскликнул он вдруг окрепшим голосом, почти с угрозой.

Я уклонился от прямого ответа:

— По-моему, нет ничего невозможного.

Старик промолчал, но, кажется, остался доволен услышанным. Потом он встал и ушел. Не попрощавшись.

Спустя минуту он вернулся и решительно заявил:

— Нет, ты не веруешь! Офелия хочет, чтобы ты увидел это своими глазами и уверовал. Идем!

Он хватает меня за руку и вот-вот куда-то потащит… И вдруг медлит. Замирает, словно услышав чей-то голос.

— Нет, не сейчас. Ночью! — пробормотал он, уставясь невидящими глазами куда-то вдаль. — Сегодня ночью жди меня здесь!

И уходит.

Я смотрю ему вслед, а он, пошатываясь, как пьяный, ковыляет по проулку, то и дело хватаясь за стену.

Я окончательно сбит с толку.

11. Взгляд Медузы

Мы сидим за круглым столом в крохотной, по-нищенски бедной каморке: я, гробовщик Мучелькнаус, маленькая горбатая швея, по слухам — ведьма, еще — толстая пожилая особа и длинноволосый мужчина, — этих двоих я вижу впервые в жизни.

Над шкафом в лампадке красного стекла теплится огонек, над ним висит аляповатая бумажная картинка — Божья Матерь с сердцем, пронзенным семью мечами.

— Помолимся! — призвал длинноволосый и, ударив себя в грудь, забубнил «Отче наш». У него худые, прозрачнобледные руки, что не редкость у вечно недоедающих малокровных школьных учителей, а на босых ногах сандалии.

Толстуха вздыхает и шмыгает носом, похоже, вот-вот разрыдается.

— «…Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь»{244}, сомкнем цепь и споем, ибо духи любят музыку, — без всякого перехода после молитвы командует длинноволосый.

Мы беремся за руки, положив их на стол, длинноволосый и толстуха негромко затягивают хорал.

Поют они фальшиво, однако с таким неподдельным смирением, так самозабвенно, что я поневоле заслушался и проникся их волнением. Старик Мучелькнаус хоть бы разок шелохнулся — его глаза сияют, он полон радостных надежд.

Благостное песнопение умолкло.

Горбунья-швея меж тем задремала, мне слышно, как она хрипло дышит во сне. Руки ее по-прежнему на столе, голова низко опущена.

В тишине раздается лишь стук стенных часов.

— Сила недостаточна, — заявляет длинноволосый, бросив строгий взгляд в мою сторону, словно причина во мне.

Вдруг в шкафу что-то хрустнуло, вроде как затрещало сухое дерево.

— Это она! — взволнованно прошептал гробовщик.

— Нет, это Пифагор, — менторским тоном поправил длинноволосый.

Толстуха всхлипнула.

И опять потрескивание, хруст, но теперь — в столе, и руки швеи начинают ритмично подергиваться, будто в такт биению сердца.

Вот она приподняла голову — глаза закатились, зрачков не видно, одни белки, но тут горбунья опять роняет голову на стол.

Я видел однажды издыхавшую маленькую собачку, у нее были такие же глаза. Наверное, горбунья уже переступила порог иного мира. От ритмичного подергивания ее рук стол чуть заметно вздрагивает. Он словно оживает, отнимая жизнь у горбуньи.

Мои руки ощущают, как что-то бьется в столе, — кажется, будто снизу по его ножке поднимаются пузыри. Наверху они лопаются, источая ледяной холод, он растекается, повисает в воздухе над столом.

— Это Пифагор! — снова внушительно повторяет длинноволосый.

Холодный воздух, круглым приплюснутым облаком повисший над столом, будто оживает и кружит как вихрь, — уж не это ли смертоносный северный ветер, о котором однажды в полночный час мой отец рассказывал капеллану?

Вдруг с грохотом опрокидывается стул под горбуньей, сама она повалилась навзничь, раскинув руки, но не проснулась.

Толстуха и длинноволосый подняли швею и перенесли на лежанку у печи. Я спросил, не расшиблась ли она, но оба, снова сев за стол, только молча покачали головами.

Я вижу только тело швеи — лицо скрыто черной тенью от шкафа.

По улице прогрохотала тяжелая повозка, наши руки на столе вздрагивают, стук колес давно стих, но каменные стены все дрожат.

Может, мерещится? Наверное, дело во мне, я воспринимаю все с чрезмерной остротой, даже то, чего обычно не замечаешь, даже слабый угасающий трепет, который исчезает не сразу, как нам кажется, а лишь много позже.

Я то и дело зажмуриваюсь, глаза режет от красного света лампады, в его отблесках все предметы расплываются, их очертания сливаются; кажется, будто тело горбуньи, сползшее с лежанки на пол, сделалось бесформенной, рыхлой массой.

Думаю: буду сидеть, прикрыв глаза, и дожидаться, когда что-нибудь произойдет, нельзя, чтобы в решающий момент зрение подвело.

Внутреннее чутье предостерегает: будь начеку! Тревожно, страшно, кажется, воздух сгущается в какое-то кошмарное, злобное дьявольское существо.

И тут я слышу отчетливо, как наяву, слова из прощального письма Офелии, ее голос: «…дух мой всегда и всюду будет с тобой, он будет хранить тебя и оберегать в земной юдоли».

В ту же минуту все трое в один голос крикнули:

— Офелия!

Поднимаю глаза и вижу — над телом горбуньи закружился вихрь, голубоватый конус дыма или тумана, другой, такой же, но с обращенной книзу вершиной, кружась опускается с потолка, тянется к первому, и вот их вершины соединились, туманный вихрь обрел форму песочных часов высотой с человека.

Очертания фигуры вдруг разом — точно сфокусировалось изображение в волшебном фонаре{245}! — стали резкими и… она, Офелия, явилась, она сама, действительно она, видение столь отчетливо, столь рельефно, что я едва не бросаюсь к ней с криком радости.

В последнее мгновение меня останавливает возглас, испуганный крик двух голосов, слившихся в один:

— Скрепи свое сердце, Кристофер!

«Скрепи свое сердце!» — все заглушив, этот призыв, слышный только мне, звучит в моей груди, голос Офелии и голос моего пращура Кристофера.

Призрак с просветленным ликом плавно подходит ко мне. Все вплоть до складок платья в точности такое, каким было у живой Офелии. Те же глаза, их чудный мечтательный взор, черные стрелы ресниц, тонкие брови, изящные белые руки, и даже губы нежны и румяны… Но волосы скрыты покрывалом. Она склоняется, льнет ко мне, я слышу стук ее сердца, она целует меня в лоб, кладет руки мне на плечи, я чувствую жар ее тела. «Никаких сомнений, она пробудилась к жизни!» Я уже горю, еще немного — и последние сомнения исчезнут, и настанет миг сладостного блаженства, но все тревожней, все отчаянней взывает в моей душе голос Офелии, это крик безысходного ужаса, и наконец удалось расслышать несколько слов:

«Не оставляй меня! Спаси! На нем же только моя маска!» — Но голос вдруг пропал, будто задернули плотный занавес.

«Не оставляй меня!» — это же крик о помощи! Он поразил меня в самое сердце.

Нет, тебя, мою Офелию, живую Офелию моей души, я никогда не оставлю!

Стискиваю зубы, кровь во мне стынет, леденеет от страшного подозрения.

«Кто же „он“, тот, на ком лишь маска Офелии?» — бьется в моем мозгу. Пристальней вглядываюсь в лицо фантома, в этот призрачный лик, и тут на какое-то едва уловимое мгновение в нем выступают застывшие черты, словно передо мной каменное изваяние, его зрачки сужаются, как будто на них упал луч света.

Мгновенно исчезнувшее видение, словно кто-то молниеносно отпрянул в страхе, испугался, что его узнают, оно мелькнуло и в ту же секунду пропало, но все же в краткий миг от удара до удара сердца я заглянул в глаза призрака — в них не было моего отражения, я увидел какое-то чужое лицо. Фантом отшатнулся от меня и с распростертыми объятиями подплывает по воздуху к Мучелькнаусу, старик плачет навзрыд, вне себя от счастья, от любви, он обнимает, он осыпает поцелуями призрак.

От ужаса в глазах у меня все померкло, на голове, я чувствую, шевелятся волосы. При каждом вдохе дыхание перехватывает, в лицо словно бьет ледяной ветер.

Тот мелькнувший и исчезнувший образ — чей-то призрачный лик, крохотный, точно след от укола, вдруг предстает резко и ясно, стократ отчетливей, чем любые картины, какие способен различить человеческий глаз.

Лицо странного существа девичье, но вместе с тем это и лицо юноши, прекрасное, но красотой загадочной, нездешней.

Глаза без радужки, пустые, как глаза мраморной статуи, тускло светятся, словно матово-белые опалы.

Уголки тонко очерченных бескровных губ приподняты, они улыбаются с едва заметным, но оттого тем более жутким выражением всесокрушающей беспощадной силы. Белые зубы проступают из-под тонкой, как бы шелковой кожи — отвратительная ухмылка остова.

Смутно сознаю: этот лик — оптический фокус, на границе двух миров он, как в линзе, собрал в себе все излучения царства ненависти и истребления, а за ним таится бездна, которая поглощает все и вся, бездна, чей далеко не самый страшный символ — ангел смерти.

«Что же, кто же этот фантом, выдающий себя за Офелию? — думаю я в страхе. — Откуда он явился, какая сила универсума оживила двойника моей любимой? Эта двойница словно живая, а сколько в ней прелести и доброты, и все-таки под этой личиной скрывается сатанинская инфернальная сила; неужели демон сбросит маску и явится нам в своем истинном, чудовищном обличье, злобно скалясь, явится лишь ради того, чтобы повергнуть в отчаяние и лишить последних надежд горстку простых смертных?

Нет, — вдруг понял я. — Дьявол не открывает свою сущность ради таких ничтожных целей. Не знаю, шепнул ли эти слова мой древний предок или голос Офелии раздался в сердце, а может быть, они проистекли из безъязыких сил познания, заключенных во мне самом, — сегодня я уже не помню этого, знаю только, что в тот миг осознал: «Безликая сила всего зла, покорная тайным законам природы, сотворяющая с помощью колдовских искусств всевозможные магические трюки, это она насылает дьявольское наваждение в обманчивом обличье, в форме своего антипода. Маской Офелии прикрывается какое-то существо, имеющее объем в пространстве, но это образ магический. Он живет в воспоминаниях старика отца, он обрел зримые очертания, поскольку соблюдены определенные метафизические условия, основы и свойства которых нам неизвестны, он стал видимым и даже осязаемым, возможно, для того, чтобы послужить дьявольской цели — еще больше углубить пропасть, разделяющую царство мертвых и царство живых. Душа бедной истеричной горбуньи до сего дня не обрела незамутненно чистой кристаллической формы и потому покинула тело медиума, истекла из него вязкой податливой магнетической массой и заполнила собой образ, живущий в памяти старого гробовщика, это его отцовская тоска создала образ дочери…

Горгона Медуза, ее взгляд, все обращающий в мертвый камень… Медуза, символ безграничного могущества, это она орудует, хоть и не развернуться ей тут во всей силе, это она является, как Христос с благой вестью, сирым и убогим, как вор, под покровом ночи крадучись пробирается в людские жилища.

Открываю глаза — морок сгинул. Горбунья хрипит в беспамятстве, все прочие сидят, молитвенно сложив руки… Гробовщик наклоняется ко мне, шепчет:

— Никому не говори, что это была Офелия, моя доченька! Они не знают, что она умерла, вот и пусть не знают. Они думают, из райских садов явился дух праведницы, пожалел меня, старика…

Будто в подтверждение моих недавних размышлений, длинноволосый молодой человек наставляет меня торжественным и строгим тоном, можно подумать, он и правда учитель, а я ученик:

— Вы, юноша, должны быть безмерно благодарны Пифагору! По просьбе господина Мучелькнауса я через медиума обратился к Пифагору, попросил допустить вас на наш сеанс, чтобы вы исцелились от недуга сомнения!.. Ибо, по слову пророка, звезда Фикст{246} сорвалась с небес и летит к земле. День воскресения всех умерших близок… Первые вестники уже вышли в путь… Будут бродить они, духи опочивших, меж нас, уподобясь нам во всем, и звери снова будут щипать траву{247}, как некогда в садах Эдема… Или не изречено сие Пифагором?

Толстуха радостно кудахчет и согласно кивает.

— Молодой человек! Забудьте мирскую суету! Послушайте-ка, что я вам скажу. Я обошел всю Европу. — Для убедительности длинноволосый указывает на свои сандалии. — Так вот, в любой даже самой захудалой деревушке вы найдете адептов спиритизма. Недолго осталось ждать — наше движение, подобно могучим волнам океанского прилива, разольется по всей земле. Могущество Католической Церкви сломлено, ибо Спаситель грядет в собственном своем облике!

Мучелькнаус и толстуха умиленно кивают, внимая этим речам, этой благой вести, которая сулит исполнение заветных надежд, я же в них слышу грозное пророчество ужасного будущего.

Голову Медузы я увидел в безжизненных зрачках призрака, теперь же слышу ее голос, ведь это она вещает устами длинноволосого, и опять она под лживой маской высоких устремлений скрывает свою истинную сущность. Здесь витийствует змея с раздвоенным языком, она говорит «Спаситель», а мыслит «Сатана», говорит: «Хищные звери будут щипать траву», а подразумевает не траву, а простаков, имя им легион, и пожрут их, подобно хищным зверям, демоны отчаяния.

Пророчество страшно тем, что оно исполнится! И еще страшней другое — дьявольские наущения в нем коварно смешаны с чистой правдой. Да, будет воскресение, но воскреснут только личины умерших, ушедших в мир иной, нежно любимых, оплакиваемых теми, кого они оставили на земле. Фантомы явятся и пустятся в пляс с живыми, но не тысячелетнее царство настанет тогда — разразится инфернальный бал Сатаны, злорадно дожидающегося петушиного крика, который возвестит начало нескончаемой вселенской Страстной среды!

«Неужели уже сегодня старик и эти трое будут ввергнуты в отчаяние? Ведь этого ты хочешь? — слышу я издевательский голос Медузы. — Что ж, Кристофер, говори, уж я-то тебе мешать не стану. Ты возомнил, будто освободился от моей власти, ну так скажи им, что разглядел мой лик в зрачках фантома, который я сотворила, пустив в дело смертельно опасные яды, их изобильно источает охваченная тлением душа убогой горбуньи! Говори, дружок, поведай им все, что знаешь! А я уж позабочусь о том, чтобы они тебе поверили.

Меня вполне устроит, если на сей раз ты потрудишься вместо моих верных слуг. Стань предтечей великого Белого монаха, Доминиканца, который якобы возвестит истину, на это, по крайней мере, уповает твой простодушный предок! Возьми на себя служение великой истине, а уж принять за нее крестные муки — не сомневайся, примешь, я это обеспечу. Наберись мужества и открой горемыкам истину, я уже предвкушаю, каково им будет узнать о своем „спасении"»!

Трое спиритов ждут затаив дыхание, что я отвечу длинноволосому. А мне вспомнились строчки из письма Офелии, ее просьба не бросать на произвол судьбы несчастного гробовщика, и я мучительно размышляю — следует ли говорить этим людям о том, что мне открылось?

Я лишь мельком взглянул на сияющее, блаженное лицо старика, и мужество меня покинуло. Я молчу. Мысль, которой мой ум прежде лишь едва касался, довольствуясь «знанием», свойственным простому смертному, теперь до основ потрясает мою душу, жжет как огонь: зияющая пропасть, надвое разделяющая все мироздание, разверзлась не только в земных пределах — противоборство между любовью и ненавистью, битва небесного воинства и сатанинских сил не утихает и после смерти, за гробовым порогом.

Я прозреваю: лишь в сердцах тех, кто духовно ожил, воистину обретают упокоение умершие, лишь в таком сердце находят они желанный приют и мир; если сердца людские объяты сном, то, и умершие спят в них вечным сном, если же сердце духовно пробудилось, мертвые в нем также оживают и становятся частью мира феноменов, не ведая, однако, мучений, неотъемлемых от земного бытия.

Я с ужасом сознаю свою слабость и полнейшую бепо-мощность, вновь подумав: что же делать, ведь за мной выбор — промолчать или открыть им правду?

А как быть дальше, как вообще поступать в жизни, когда я стану по-настоящему взрослым и, может быть, достигну совершенства, достигну при помощи магии? Ведь не сегодня-завтра учение спиритов захлестнет своей смрадной волной весь род людской, для меня это ясно как день. В воображении встают картины: люди неотвратимо сгинут в безднах отчаяния, как только они, на мгновение захмелев от счастья, внезапно протрезвеют и окажется, что покойники, восставшие из могил, лгут, лгут, лгут и эта ложь стократ коварнее, чем самое гнусное криводушие людей из плоти и крови, ибо эти воскресшие — дьявольский морок, плод инфернального соития!

У кого из пророков достанет силы, где исполин, который предотвратит духовную гибель мира?!.

Внезапно в мой безмолвный монолог вторгается странное чувство, будто мои пальцы — я сижу, безвольно положа руки на стол, — вдруг кто-то сжал, кто-то невидимый, я догадался: должно быть, снова возникла магнетическая цепь, как уже было в начале сеанса, но теперь я с потусторонней силой остался один на один.

Горбунья встает и направляется к столу, она в полном сознании, на ее лице не заметно ни тени волнения.

— Это Пифа… Это Пифагор! — заикаясь возглашает длинноволосый, его дрогнувший голос выдает сомнение; похоже, спирита привела в замешательство невозмутимая, вполне обыденная физиономия медиума.

Горбунья, уставясь на меня в упор, говорит — удивительно! — мужским голосом:

— Ты знаешь, что я не Пифагор!

Скользнув взглядом по лицам других, я сразу понял — они ничего не слышали и не слышат, на их лицах ничто не отразилось. Швея, кивнув, подтверждает:

— Только ты меня слышишь, все прочие глухи! Соединение рук — ритуал магический. Если соединятся руки, еще не ожившие духовно, из бездны прошлого поднимется царство владычицы Медузы, мрачные ущелья изрыгнут личины мертвецов. Когда же смыкаются руки одухотворенные, их цепь воздвигает оборонительный вал, ограду прочную, хранящую в себе горний свет. Приспешники Медузы служат нашему делу, но о том не ведают. Они пребывают в убеждении, что сеют гибель, а в действительности прокладывают путь будущему. Как черви падаль, они гложут труп материалистического мировоззрения, который, не будь их, отравил бы своим смрадом всю землю. Их прельщает надежда, что однажды придет их час и они выпустят привидения в мир живых людей! Нам ни к чему лишать их приятных иллюзий. Их цель — создать пустоту, то есть безумие и безграничное отчаяние. Пустота должна поглотить все живое, но им неведом закон преисполнения! Им неведомо, что спасительный источник в царстве духа отверзается только в годину бедствий.

А бедствия они сами и творят.

Они даже превзошли нас — призывают на землю нового пророка! Они разрушают древнюю Церковь и не подозревают, что тем готовят новую на смену ей. Они жаждут истребить все живое, но с жадностью пожирают лишь мертвечину. Они хотят убить в людях веру в загробный мир, но изничтожают лишь то, что уже себя изжило. Древняя Церковь, утратив свет, наполнилась мраком, но в будущее она отбрасывает тень белую. Ныне забытое учение об избавлении от тела и избавлении от меча станет фундаментом Церкви и духовным доспехом нового понтифика.

О старике не тревожься, — горбунья указывает глазами на гробовщика, который сидит, вперив в пространство безразличный ко всему взор, — и о других, что ему под стать. Человек честных помыслов по своей воле не приблизится к краю бездны…

Той ночью, дожидаясь рассвета, я сидел на скамье в саду, и на душе было радостно, ведь отныне я знал: здесь, в могиле, спит вечным сном только оболочка, тогда как сама моя возлюбленная живет в моем сердце, и связаны мы с ней нерасторжимо.

Вдали у горизонта занялась утренняя заря, между небом и землей повисла тяжелая черная завеса ночных облаков, из оранжево-желтых и лиловых разливов выступили черты громадного лица, оно было недвижно, отчего мне снова вспомнился застывший лик Медузы: казалось, чудище замерло, затаилось и, как только выглянет солнце, метнется из засады и поглотит дневное светило. Сатанинская плащаница с ликом врага человеческого.

Чтобы достойно встретить восход, я сломал и воткнул в землю ветку бузины. «Пусть, — подумал я, — вырастет здесь и даст жизнь новому бузинному дереву, внесу эту малую лепту, чтобы не скудела жизнь на земле».

Еще до появления великого светила в блеске его первых провозвестников померк чудовищный лик; темные, зловещие облака преобразились в белых ягнят, и необозримые их стада поплыли в сияющих небесах.

12. «Ему должно расти,

а мне умаляться»

{248}

Однажды это изречение Иоанна Крестителя пришло мне на ум, едва я проснулся утром; с того дня, когда я впервые по складам прочел их вслух, и до моего тридцать третьего года слова Предтечи подобно девизу направляли мою жизнь…

— Чудаковат становится, видно, в деда пошел. — Старики озабоченно качали головами, глядя мне вслед, если я выходил на улицу.

— Что-то с ним неладно, и чем дальше, тем хуже дело!

— Какое там! Знай себе сидит дома сложа руки. Бездельник! — ворчали другие, истовые труженики. — Хоть разок увидеть бы его за работой.

Со временем, когда я достиг зрелых лет, из-за этих досужих толков пошла уже и впрямь недобрая молва, и вскоре на мне поставили клеймо: берегитесь, у него дурной глаз, лучше с ним не связываться, от греха подальше! А рыночные торговки, увидев меня, выставляли вперед два пальца наподобие рогатки, чтобы уберечься от колдовских чар, иные же спешили перекреститься.

Потом пронесся слух, будто бы я вампир, восставший из могилы мертвец, и по ночам сосу кровь малых деток; если на шее младенца замечали красные точки, никто не сомневался — это следы от моих зубов. Многим я в виде оборотня-волка являлся во сне, и, столкнувшись со мной на улице, они с воплем ужаса бросались наутек. Сад у реки, где я любил сидеть, прослыл заколдованным местом, в наш проулок никто не отваживался носа показать.

Вздорным россказням поверили еще больше, видя в них чистейшую правду, после того как и в самом деле случились некоторые удивительные события.

Однажды в поздний вечерний час из дома горбуньи-швеи выбежала громадная кудлатая собака; уличные мальчишки подняли крик: «Оборотень! Оборотень!»

Кто-то подоспел с топором и прикончил несчастную псину.

В тот же вечер прямо мне на голову с крыши свалилась черепица и рассекла лоб; разумеется, стоило мне на другой день выйти из дому с повязкой на голове, город облетела весть — ночной оборотень, это не кто иной, как я, в человеческой ипостаси отделался раной на лбу, тогда как волка убили.

Вскоре средь бела дня какой-то пришлый бродяга из окрестных мест, как говорили, слабоумный, увидел меня на рыночной площади, в ужасе воздел руки, скорчил кошмарную гримасу, словно нос к носу столкнулся с самим дьяволом, и вдруг замертво повалился наземь. Наконец, случилась еще история: жандармы волокли в участок какого-то парня, тот отчаянно упирался и жалобно скулил:

— Да как же мог я убить-то! Спал я весь день-деньской, спал в сарае!

Я просто шел своей дорогой, но парень, увидев меня, бросился на землю и завопил:

— Отпустите меня! Вон же он, живехонек! Будто и не помирал!

«В тебе им открылась Медуза, — думал я всякий раз, когда случались подобные происшествия. — Ты ее обиталище. Встретивший ее взгляд умирает, ощутивший ее присутствие терзается страхом. Эту смертельную, смертоносную силу, что таится в каждом из людей, как и в тебе, ты увидел в мертвых глазах фантома. Смерть обитает в самих людях, поэтому они ее не видят. В душе у них не Христос, а смерть, она подтачивает их изнутри, как могильный червь… Но тому, кто, как ты, растревожил смерть, дано ее увидеть, она предстает, противостоит ему…»

И действительно, с каждым годом все более сгущался мрак в юдоли смерти, какой виделась мне земля наша, мир поднебесный. Везде и всюду — в речах, формах, звуках и жестах вокруг меня словно витала некая страшная, вечно изменчивая аура — ужасная властительница мира сего, Медуза, во всем проступал ее сколь прекрасный, столь омерзительный лик.

«Земная жизнь — это нескончаемая родовая мука, порождение смерти, и смерть зачинается каждую секунду, — эта мысль не давала мне покоя ни днем ни ночью. — Единственная цель жизни — быть откровением смерти». Вот так всякая моя мысль приходила в противоречие со здравым человеческим смыслом.

То, что называют «жаждой жизни», в моих глазах было желанием обкрадывать и грабить ближних, а в привычном выражении: «Каждому отмерен свой век» — я угадывал гипнотическое воздействие Медузы: «Мне угодно, чтобы ты прожил жизнь как вор, разбойник и убийца…»

И вот в то утро взошел ясным сиянием над тьмой евангельский стих: «Кто хочет жизнь свою сберечь, тот потеряет ее{249}, а кто потеряет жизнь свою ради Меня, тот обретет ее». Я постиг смысл слов Предтечи: тот, кому «должно расти», — это мой праотец, мне же самому «должно умаляться»!

Когда бродяга на рыночной площади замертво повалился наземь и лицо его на глазах начало превращаться в окоченелую маску, я — а я стоял в сбежавшейся толпе — вдруг с испугом почувствовал, что жизненная сила умирающего влилась в меня, словно обдав тело свежестью сырого после дождя воздуха. Я поспешил незаметно уйти, но меня не покидало тягостное чувство вины, как будто я и правда был ненасытным вампиром, ибо я с отвращением осознал: мое тело не умирает лишь потому, что я обкрадываю других, оно бродячий живой труп, обманом избегнувший могилы. И если я не истлел еще заживо, как Лазарь, то лишь потому, что сердце мое и чувства заледенели, скованные потусторонним холодом…

Прошли годы, но, в сущности, я не замечал течения времени, вот только отец все больше седел, спина его согнулась, как у дряхлого старика. Не желая давать повод для новых нелепых измышлений, я все реже выходил из дома и в конце концов стал настоящим затворником, годами не покидал наших комнат и даже в сад не спускался посидеть на заветной скамейке. В воображении я давно уже перенес ее в дом и проводил на ней долгие часы, наслаждаясь чувством духовной близости моей любимой. В эти часы я был неуязвим для смерти.

Отец мой со временем стал молчаливым, чего прежде не было; иногда мы молчали неделями, только здоровались утром и желали вечером друг другу спокойной ночи.

Мы почти разучились пользоваться речью, меж тем мысли наши отыскали себе иные пути, каждый из нас с легкостью понимал, чего хочет другой. Иногда я подавал что-нибудь отцу, иногда он брал книгу с полки и раскрывал, положив передо мной, и почти всегда слова на этих страницах перекликались с тем, что занимало мои мысли.

Видно было, что отец безмятежно счастлив, порой его взгляд надолго задерживался на мне с выражением полнейшего довольства. Иногда мы оба вдруг приходили к выводу, что долгое время размышляли об одном и том же, мы как бы шли вместе по одной дороге, одинаково быстро или одинаково медленно и в таком согласии, что в конце концов наши безмолвные думы все же обратились в слова.

Но теперь наши беседы ни в чем не были похожи на прежние, в которых, как однажды сказал отец, «слова приходили или прежде времени, или слишком поздно, но никогда — в нужную минуту», речи стали продолжением размышлений, и мы уже не искали дорогу ощупью и не нуждались в каком-то внешнем поводе для разговоров.

Эти беседы живут в моей памяти, словно все было только вчера; стоит лишь вспомнить то время, и оживает все, что нас тогда окружало, вплоть до мелочей.

Вот и сейчас мне снова слышится голос отца и вспоминается каждое слово, каждый звук, все, что он сказал в ответ на мои раздумья: какова же цель странного омертвения моего сердца?

— Всем нам, сын мой, суждено охладеть, однако для большинства людей этот холод — холод смерти, а при жизни он им недоступен. Есть мертвые и мертвые.

У иных в последний их час смерть забирает столь много, что после них, можно сказать, ничего не остается. Другие оставляют по себе память о том, что они совершили при жизни, их доблесть и слава некоторое время не умирают, в известном смысле живет и внешний их облик, ибо таким людям ставят памятники. А сколь ничтожно мало значат при этом понятия о добре и зле, вполне очевидно, ведь и фигуры великих злодеев, Нерона или Бонапарта, тоже увековечены искусством.

Важно лишь одно — превосходство над другими людьми. Спириты говорят, что самоубийцы или те люди, что погибли при каких-то ужасных обстоятельствах, в течение определенного времени не покидают земного мира, однако я скорей склонен разделить другое воззрение — зримый облик обретают не призраки этих несчастных, которые являются во время спиритических сеансов или бродят в «домах, где водятся привидения», а, пожалуй, двойники самоубийц и прочих грешников, умерших без покаяния. Обычно их видят вместе с известными феноменами, сопровождавшими их смерть, словно в магнетических токах на месте их гибели запечатлелось все, что с ними произошло.

Убедиться, что это именно так, ты можешь, обратившись к ритуалам заклинания мертвых в Древней Греции, хотя бы тем, что описаны Тересием.

Смертный час — это лишь момент сокрушительной катастрофы, бури, сметающей все, что смерть не смогла подточить в человеке в течение его жизни. Скажу иначе: вначале смерть, как червь, точит органы менее важные — так человек стареет; но едва клыки смерти вгрызутся в столпы и основы жизни, все здание рушится. Таков обычный ход вещей.

Вот и меня ждет удел всех смертных; дело в том, что в моей плоти содержится слишком много элементов, которые, как оказалось, мне не под силу преобразовать методами… алхимии. Если бы я не обрел тебя, сын, мне пришлось бы когда-нибудь снова вернуться на землю, чтобы в новом существовании завершить все, что ныне я не довел до конца.

В книгах восточных мудрецов говорится: всякий муж должен дать жизнь сыну, посадить дерево, написать книгу. Лишь совершив это, пусть приступает он к «великому делу».

Жрецы и правители Древнего Египта, чтобы избежать по смерти возвращения в земной мир, завещали бальзамировать свои тела, они верили, что в клетках тела хранится духовное наследие и оно, едва тело истлеет, вернется к душе, а значит, придется ей снова трудиться, не зная отдыха.

В земном существовании наши таланты и слабости, изъяны, знания и способности нашего ума принадлежат телу, а не душе…

Мне, последней ветви нашего рода, в наследство от предков досталась телесная субстанция, ее клетки передавались из поколения в поколение и наконец стали моими. Наверное, ты, сын, сейчас думаешь: да возможно ли такое? Разве могут живые клетки перейти от отца к сыну по наследству? Если отец жив, то как он может оставить их в наследство своему потомку? Наследование этих клеток иного рода, оно не происходит в момент зачатия или рождения, это не грубый материальный процесс вроде переливания воды из одного сосуда в другой. По наследству передается определенный, сугубо индивидуальный план, по которому клетки подобно кристаллам вырастают вокруг некоего центра, и это происходит не в единый миг, но постепенно. Может быть, ты обращал внимание на одну занятную особенность, она нередко дает повод для шуток: старый холостяк-хозяин и его любимая собака с годами становятся похожими внешне? Это сходство объясняется астральными странствиями «клеток». Мы наделяем тех, кого любим, нашими собственными чертами. Домашние животные удивляют нас своей почти человеческой разумностью, а все дело в том, что к ним перешли «клетки» их хозяев. Люди же чем сильнее любят друг друга, тем больше «клеток» отдают и получают, тем прочнее становится сплав любящих, и наконец, по истечении миллиардов лет, человечество достигнет идеального состояния, станет цельностью, в которой соединятся неисчислимые индивиды. В день смерти моего отца, твоего, Кристофер, деда, я, единственный его сын, воспринял последний наследный дар нашего рода.

Я не горевал и не печалился, потому что все существо отца стало моим, словно он и не умирал. Непосвященный, пожалуй, не поймет и ужаснется, но, скажу тебе, я в буквальном смысле прочувствовал, как тело моего отца день за днем истлевало в могиле. Однако я не испытывал ни страха, ни отвращения, его плоть истлела, и тем самым высвободились прежде связанные силы, которые, подобно волнам эфира, проникли в мою кровь.

Если бы не ты, Кристофер, мне пришлось бы возвращаться к земной жизни снова и снова, дожидаясь, чтобы по воле Провидения — видно, не обойтись без этого слова — я обрел особое достоинство, которое тебе, мой сын, уже дано, — из ветви стал бы вершиной, венчающей родовое древо.

Ты, сын, в мой смертный час унаследуешь последние частицы моей формы, все, что я не смог довести до совершенства, а дальше уж тебе предстоит подвергнуть их, а вместе с ними и весь наш род алхимическому преобразованию и одухотворить.

Мне, как и нашим праотцам-ветвям, «избавление от тела» не суждено, ибо властительница всяческого тлена не питала к нам столь свирепой ненависти, какую вызываешь у нее ты. Избавление обретет лишь тот, к кому Медуза испытывает ненависть и страх, а тебя она и ненавидит, и боится. Вот тут-то она и просчитается, сама совершит то, чего не хочет допустить. Однажды она с дикой яростью набросится на тебя, чтобы сжечь дотла, но в своей безмерной злобе испепелит и собственное отражение в тебе — сотворится то, что выше сил человеческих: Медуза уничтожит частицу самой себя, тебе же поможет вступить в жизнь вечную; она уподобится жалящему себя скорпиону, и настанет великое превращение, не жизнь породит смерть, но смерть явится истоком жизни!

Сердце мое радуется и ликует, ибо я вижу, что ты, мой сын, призван увенчать собою наш род! Ты смолоду остыл, тогда как все мы, твои предки, даже в преклонные года сохраняли горячий жар в крови. Корень смерти — влечение пола, явное, как в молодости, или же затаившееся, как у старцев. Аскеты всех времен тщетно пытались его изничтожить, их усилия — труд Сизифа, который, не зная отдыха, втаскивал на гору камень, чтобы в отчаянии увидеть, как он снова и снова катится вниз. Ради обретения магической холодности, без которой нет возвышения над человеческими страстями, аскеты отвратились от женщин, меж тем женщина, и только она, могла бы прийти к ним на помощь. Женское начало здесь, на Земле, не свойственное мужчине, должно быть воспринято им, должно стать слитным с мужественным существом, тогда, и не раньше, затихнут в нем вожделения плоти. Если два полюса естества соединятся, то сомкнется кольцо супружества и в человеке воцарится холод, неподвластный внешним силам, магический холод, который сокрушит власть земных законов и уже не будет врагом жара, ибо он по своей природе чужд земной стуже и земному зною, его подобие — Ничто, из которого изливается все, что способен сотворить могучий дух, исполненный веры.

Влечение пола — ярем колесницы Медузы, который мы обречены влачить.

Все мы, твои праотцы, были женаты, но не изведали исс тинного супружества. Ты не женился, но ты сопряженный с женой муж, поэтому кровь твоя охладела, тогда как нас томил ее жар. Понял ли ты, Кристофер, о чем я говорю?

Я вскочил и крепко сжал руку отца, его засветившийся радостью взгляд сказал мне: да, понял!

Наступил праздник Успения Марии, в этот день тридцать два года тому назад меня, младенца, подобрали на паперти нашего храма.

Ночью вдруг, как в те дни, когда я лежал в горячке после свидания с Офелией в лодке на реке, где-то в доме раздался стук открываемой двери; прислушавшись, я узнал шаги отца, он поднялся по лестнице и вошел в свою комнату.

Откуда-то донесся запах горящих свечей и тлеющих лавровых листьев.

Прошло довольно много времени, как вдруг отец негромко окликнул меня.

Я бегом бросился на зов, внезапно меня охватило сильное беспокойство, а увидев мертвенно-бледное лицо отца с резкими глубокими тенями, я понял: настал его последний час.

Отец был на ногах, но стоял прислонившись к стене, чтобы не упасть.

Вид его был столь необычен, что я даже усомнился: правда ли это он, не предстал ли мне опять кто-то другой?

На плечах его была длинная, ниспадавшая до полу мантия, перепоясанная золотой цепью, а на ней висел меч.

Я догадался, что за мантией и мечом отец и спускался в какой-то из нижних покоев нашего дома. Стол в комнате был накрыт белоснежной льняной скатертью, но ничего, кроме горящих свечей в серебряных подсвечниках и курильницы, на нем не было.

Отец боролся с удушьем, дыхание с хрипом вырывалось из его груди, вдруг он пошатнулся, я бросился, хотел поддержать, но он отстранил меня, властно подняв руку:

— Слышишь, Кристофер? Они идут!

Я прислушался — мертвая тишина.

— Видишь ли растворившуюся дверь, Кристофер?

Я оглянулся — закрытую дверь увидели мои глаза…

И снова отец пошатнулся, ноги его подкосились, но он устоял, и вдруг в его глазах появился странный, еще не виданный мной блеск!

— Кристофер! — воскликнул он голосом мощным, звучным, как колокол, заставившим меня вздрогнуть. — Кристофер! Моя миссия окончена. Я воспитывал и оберегал тебя, как было мне назначено. Теперь подойди! Ты должен узнать наш тайный знак. — Он взял мою руку и особым образом переплел свои пальцы с моими. — Вот так же, — сказал он тихо, и я услышал, что его дыхание снова стало прерывистым, — соединены друг с другом звенья великой незримой цепи. Вне этой цепи ты вряд ли чего-то достигнешь, если же станешь одним из ее звеньев, не будет тебе преград ни в чем, ибо силы нашего ордена смогут поддержать тебя даже в отдаленнейших пределах Вселенной. Слушай внимательно! Какой бы образ ни встретился тебе в царстве магии, будь настороже. Тайные силы обладают способностью принимать всевозможные формы, они могут явиться даже под видом магистра нашего ордена. Чтобы обмануть тебя, они, конечно, попытаются использовать знак, который я тебе показал, да только ничего не выйдет, потому что они сразу станут видимыми. Если же вздумают включиться в нашу цепь и при этом остаться незримыми, то в тот же миг обратятся в пыль, рассеются на атомы. Хорошенько запомни этот знак! — Он снова показал мне переплетение пальцев. — Если явится фантом из иного мира и даже если ты поверишь, что это я, твой отец, потребуй — пусть даст тебе знак! Опасностям в мире магии несть числа…

Последние слова отец прохрипел, взгляд его померк, голова поникла.

И разом оборвалось его дыхание. Я обхватил его, бережно уложил на кровать и до рассвета бодрствовал у смертного одра, держа правую руку отца, переплетя наши пальцы тем особым способом, которому он меня научил.

На его столе я увидел записку: «Пусть мое тело похоронят в этом плаще и в гроб положат этот меч. Я хочу лежать в земле рядом с моей дорогой покойной женой. Заупокойную пусть отслужит капеллан. Не ради меня, ибо я жив, но ради своего душевного спокойствия. Он был мне верным, заботливым другом».

Взяв в руки, я внимательно рассмотрел меч. Он был из гематита, или красного железняка, который в народе называют кровавиком, из него часто делают перстни с печаткой. Меч был, вероятно, восточной работы и очень древний. Красноватая тусклая рукоять была выполнена с величайшим искусством и представляла собой верхнюю часть человеческой фигурки. Отставленные под углом руки служили гардой, лицо же было старческое и, несомненно, монгольское, с длинной, очень редкой бородой. Такие лица нередко мы видим на изображениях китайских святых. На голове старца была диковинная шапка с наушниками. Бедра фигурки, лишь намеченные гравировкой, переходили в сверкающий острый клинок. Весь меч был отлит или выкован из одного куска металла.

Сжав рукоять этого меча, я испытал странное, удивительное чувство, в меня словно потекли жизненные токи.

С благоговейным страхом я положил меч возле отца.

«Может быть, это один из тех мечей, — подумал я, — которые, по преданию, в незапамятные времена служили тем, кто совершал „избавление от меча“».

13. «Слава Тебе,

Владычица Милосердная!»

{250}

Минули месяцы.

Недобрая молва обо мне давно стихла, жители города, похоже, не узнают меня, принимая за пришлого человека, это потому, что мы с отцом очень долго жили как два анахорета в своем убежище под самой крышей, не имея никаких дел с другими людьми.

Когда я мысленно возвращаюсь в те времена, мне с трудом верится, что я и правда провел юность и годы возмужания в четырех стенах, без какого-либо соприкосновения с внешним миром.

Как бы то ни было, я все-таки должен был ходить в город, покупать, скажем, одежду и обувь, белье и тому подобное. Если так, должно быть, мое внутреннее омертвение в то время было столь глубоко, что мелочи повседневной жизни промелькнули в моем сознании, не оставив заметного следа.

На другой день после смерти отца я будто впервые в жизни, так мне показалось, вышел утром из дома, чтобы подготовить все необходимое для погребения, и не поверил своим глазам — город было не узнать. Садик у реки теперь окружала чугунная решетка, а за ее прутьями я увидел большой куст бузины, выросший из той веточки, которую я когда-то воткнул в землю возле скамьи. Сама скамья исчезла, там, где она стояла, на мраморном пьедестале возвышалась позолоченная статуя Божьей Матери, сверху донизу увешанная венками из цветов.

Чем были вызваны перемены, я не понимал, но то, что на месте упокоения моей Офелии появилась статуя Пресвятой Девы, взволновало меня глубоко, как истинное чудо.

Встретившись с капелланом, я насилу его узнал — так изменился он за эти годы. Отец, пока был жив, изредка посещал своего друга и всякий раз передавал мне от него приветы, но сам я вот уже много лет капеллана не видел.

Когда я вошел, старик растерялся и потом еще долго смотрел на меня во все глаза, будто не мог поверить, что перед ним и правда я.

— Господин барон попросил меня не приходить в ваш дом, — сказал он, — объяснив, что вам, Кристофер, необходимо несколько лет пожить уединенно. Из уважения к старому другу я исполнил просьбу, хоть и не уразумел ее смысла.

Я бродил по городу и сам себе казался странником, который после долгого-долгого отсутствия вернулся в родные края. Озорные мальчишки стали степенными, важными людьми, их строгий взгляд встречал меня вместо прежней задорной улыбки, веселые попрыгуньи превратились в замужних дам, поглощенных семейными хлопотами.

Нельзя сказать, что лед в моем сердце растаял, однако на нем как бы появился тонкий налет чего-то живого, поэтому я смог снова воспринимать окружающий мир как обычный человек. Перемена эта, видимо, случилась благодаря духовной жизненной силе, перешедшей ко мне от отца.

Должно быть, капеллан безотчетно почувствовал эту теплоту, вскоре он сердечно привязался ко мне и по вечерам нередко заглядывал проведать.

— Знаете, когда я вижу вас, — говорил он, — мне кажется, я снова встретился с моим добрым другом.

При случае он обстоятельно рассказывал обо всем, что произошло в городе за то долгое время, что я просидел дома.

И сейчас в памяти оживает одна из наших бесед.

— Помните, Кристофер, однажды в детстве вы рассказали мне, что вашим первым исповедником был Белый Доминиканец? По правде говоря, сначала я прямо-таки опешил, подумал — должно быть, разыгралось ваше не в меру богатое воображение. Никак не верилось, что могло такое случиться! Я терзался сомнениями и даже начал опасаться за вашу душу, думал, уж не дьявольское ли то было наваждение, а может, и одержимость… Впрочем, события в нашем городе творились поистине неслыханные, так что и тогдашнему происшествию с вами находится объяснение. А суть его в том, что настают времена великих чудес!

— Что же это за неслыханные события? — спросил я. — Мне, как вы понимаете, ничего не известно, ведь много лет я был все равно что отрезан от мира.

Капеллан задумался.

— Наверное, лучше всего начать с рассказа о том, что случилось в недавние времена, а то ведь и концов не найдешь. Так вот, многие люди, и день ото дня их становилось все больше, стали рассказывать, будто бы в новолуние они явственно видели пресловутую белую тень, которую, если верить молве, иногда вместо обычной тени отбрасывает наш храм. Я в меру моих скромных сил препятствовал распространению суеверия, но однажды сам — да-да, сам! — удостоверился в правдивости этих рассказов. Ох, дальше… Не могу говорить об этом без глубочайшего волнения… Итак, я своими глазами видел Доминиканца! О том, что я пережил, позвольте сейчас умолчать, для меня это свято, ничего сравнимого с этим чудом в моей жизни не было.

— Как вы полагаете, ваше преподобие, Доминиканец — человек, наделенный чудотворной силой, или, по вашему мнению, он… как бы выразиться?.. Вроде призрака?

Капеллан долго размышлял, прежде чем ответить:

— По правде говоря, не знаю. Явился он мне в папской тиаре и облачении. Наверное… да, несомненно, это было откровение будущего, видение грядущего великого понтифика, имя коему Flos florum… И довольно! Больше ни о чем меня не спрашивайте! Так, что же было потом? Пошли слухи про гробовщика Мучелькнауса: дескать, так он горевал по своей безвестно пропавшей дочери, что лишился рассудка. Я отправился к несчастному с пастырским утешением, но вышло так, что не я, а он мне принес утешение! Потолковали мы с ним, и я понял — передо мной избранник, сподобившийся милости Господней. Ныне всякий вам скажет, что Мучелькнаус — чудотворец.

— Гробовщик Мучелькнаус — чудотворец?! — Я не поверил своим ушам.

— Да неужто никто вам не сказал, что наш городок скоро обратится в место поклонения многих и многих паломников? — От удивления капеллан всплеснул руками. — Друг мой, выходит, все эти годы вы спали беспробудным сном, как некогда монах из Гейстербаха{251}! А статую Мадонны там, в саду, тоже не видели?

— Статую я видел, — сказал я. — Но она-то каким образом связана с тем, о чем вы говорите? И кстати, что-то я не заметил, чтобы в город стекались паломники.

— Видите ли, в эти дни старик Мучелькнаус странствует по округе, — объяснил капеллан, — исцеляет хворых наложением рук. За ним по пятам ходит толпа, поэтому наш город точно вымер. Завтра, в день Успения Богородицы, он возвращается в город.

— А он никогда не упоминал о том, что участвует в собраниях спиритов? — спросил я осторожно.

— Верно. Когда-то он посещал спиритические сеансы, но теперь избегает этих кружков. Скорей всего, это увлечение было некой временной стадией на его пути. К сожалению, их секта распространилась необычайно, тут ничего не попишешь. Да, таковы прискорбные факты, ибо суеверие спиритов идет вразрез с учением Церкви. В то же время меня не оставляет сомнение: что лучше — чума материализма, поразившая человечество, или эта фанатичная вера, которая явилась вдруг будто из-под земли и не сегодня-завтра заполонит все и вся! Вот уж и впрямь очутились мы между Сциллой и Харибдой. — Капеллан неуверенно посмотрел на меня, как бы ожидая ответа, но я промолчал — мне вдруг снова привиделась голова Медузы.

— Однажды сидел я в приходском доме, — продолжал капеллан, — вдруг зовут, кричат: «Встречайте! Чудотворец Мучелькнаус идет! Он мертвеца воскресил!» Оказывается, произошло событие в высшей степени странное. По городу ехал катафалк с гробом, и вдруг старик приказал вознице остановиться и громким голосом воскликнул: «Подать сюда гроб!» Люди, словно повинуясь гипнотическому внушению, послушно сняли гроб с катафалка. И он собственноручно отвинтил крышку! В гробу лежал увечный — вы наверняка его помните, он еще любил скакать на своих костылях перед свадебными процессиями. Старик наклонился над покойным и сказал, как некогда Иисус: «Встань и ходи!»{252} И тот… — капеллан всхлипнул и насилу удержал слезы умиления, — тот пробудился от вечного сна! Позже я решил расспросить самого Мучелькнауса, как же все это произошло. Скажу вам, Кристофер, добиться от него хоть мало-мальски связных слов просто невозможно, он постоянно пребывает в некоем восторженном состоянии духа, и с каждым месяцем это состояние усугубляется. С недавнего времени он и вовсе перестал отвечать, о чем ни спросишь. Но в тот день я все-таки кое-что из него вытянул. «Матерь Божия явилась мне, — сказал он в ответ на мои настойчивые расспросы. — Восстала из недр земных перед скамейкой, что в саду, там, где растет бузина». А когда я попросил, чтобы он рассказал, в каком облике явилась ему Пресвятая Дева, он так и просиял, да только странной какой-то, блаженной улыбкой. В точности, говорит, была она как моя Офелия. Потом спрашиваю: «Как же вы, дорогой Мучелькнаус, решились остановить катафалк, следовавший на кладбище? Это Пресвятая Богородица вам повелела?» — «Нет, — говорит, — это потому как я знал — калека только с виду был мертвый». — «Откуда же вам было знать? Даже доктор, и тот ни о чем таком не знал». — «А я вот знал! Потому как меня самого однажды чуть не похоронили живьем». Странный ответ! И как я ни бился, так и не смог растолковать ему, что в подобном объяснении нет логики. «Если испытал что на своей шкуре, так то и про других сразу сообразишь. Пресвятая Дева в великой милости своей устроила так, что меня, дитя неразумное, хотели похоронить заживо, не случись этого, я бы не смекнул, что тот калека только с виду был мертвый». Вот и весь сказ, больше ничего я не услышал, он только повторял все одно и то же, а по существу так ничего и не сказал. Старался я выведать что-нибудь, да только мы с ним друг друга не понимали.

— А что же тот увечный, жив? — спросил я.

— Нет! И вот ведь что удивительно: и часа не прошло после его чудесного воскресения, тут смерть его во второй раз настигла. Посмотреть на чудо сбежалась толпа, крик поднялся, шум, какая-то лошадь в упряжке испугалась и понесла, помчалась по рыночной площади, все врассыпную, а несчастный-то прямо под колеса попал, хребет ему перешибло…

Капеллан с воодушевлением рассказывал и о многих других удивительных чудесах и исцелениях. Весть о явлении Богородицы старому гробовщику быстрее ветра облетела всю округу, хоть и немало вызвала насмешек у так называемой просвещенной публики. Вскоре в народе сложили легенды и наконец стали поклоняться бузинному дереву как чудотворной святыне.

Сотни больных исцелились, приложившись к чудесному древу, тысячи маловеров, втайне предавшихся сомнению, покаялись и укрепились в вере.

Эти рассказы я слушал довольно рассеянно, думая о другом — я словно через лупу разглядел сцепленные друг с другом крохотные и все же беспредельно могущественные шестеренки, направляющие ход событий во всей Вселенной. Калека, в один и тот же час чудесным образом возвращенный к жизни и опять отданный во власть смерти… Не есть ли эта история самое явное подтверждение того, что несчастным играла слепая, сама увечная, однако поразительно могущественная незримая сила? А странные речи гробовщика! На первый взгляд донельзя противоречивые и наивные, но если проникнуть в суть, в них открывается неисчерпаемая мудрость. Каким на удивление простым способом старик ускользнул из расставленных Медузой сетей, отвернулся от коварных блуждающих огоньков спиритизма! Офелия, идеал, которому он посвятил всю свою жизнь без остатка, явилась ему милосердной Мадонной, частицей его души, его собственным порождением и стократно вознаградила его за все принесенные жертвы; она творит чудеса, преисполняет светом, возвышает его душу, предстает его глазам в образе Пречистой Девы! Чистота сердца — вот он, путь к высшему бытию, и она же дарует силы, спасающие душу. Живая, обретшая зримый образ вера старика, словно некий духовный флюид, проницает бессловесные растения — коснувшись бузинного дерева, исцеляются больные… Однако далеко не все ясно, остались тайны, о которых я мог лишь гадать. Почему именно там, в месте, где упокоились бренные останки Офелии, бьет источник чудотворной силы? Почему дерево, которое я посадил, чувствуя в душе, что вношу малую лепту в процветание жизни на земле, почему именно оно было избрано, чтобы стать средоточием чудесного? Безусловно, превращение Офелии в Пречистую Деву произошло в согласии с теми же магическими законами, действие которых я уже видел однажды на спиритическом сеансе. Но если так, — размышлял я, — где же смертоносная сила Медузы? Неужели высшая мудрость в том, что Сатана и Бог, разрушение и созидание, едины и в этом заключена истина всех истин и парадокс всех парадоксов?

— Скажите, ваше преподобие, считаете ли вы возможным, исходя из догматов Католической Церкви, что дьявол способен явиться в образе святого или даже Иисуса, Девы Марии?

Капеллан уставился на меня, в испуге вытаращив глаза, и вдруг зажал руками уши и взмолился:

— Кристофер, опомнитесь! Это дух вашего отца наущает вас задавать такие вопросы! Не смущайте мою душу! Я старик, мне не вынести таких потрясений. Дайте мне спокойно умереть, неколебимо веруя в Божественную природу чудес, которые я сподобился видеть воочию! Нет, говорю я вам, нет, нет и еще раз нет! Пусть дьявол рядится в какие угодно одежды — на священные образы Пресвятой Девы и Сына Божия он не покусится!

Я только кивнул: печать молчания лежала на моих устах, как было уже на спиритическом сеансе, когда тайно от всех я услышал глумливые речи Медузы: «Скажи им все, что ты знаешь!» «О да, — подумал я убежденно, — нам нужен великий вождь, который сумеет открыть людям истину, однако так, чтобы тех, кто ее услышит, не поразила она насмерть. Если такой пророк не грядет, религия останется лишь заживо погребенным калекой».

На другое утро меня разбудил колокольный звон. И тут же откуда-то с улицы донеслось отдаленное пение — многоголосый хор, в котором слышалась едва сдерживаемая сила и страстность, голоса приближались:

— «Радуйся Благодатная! Господь с Тобою, благословенна Ты между женами!..»{253}

Стены дома пронизал гул, будто даже камни ожили и загудели, вторя песнопениям.

«Прежде в нашем проулке не смолкало гудение станка в мастерской гробовщика, но теперь настал отдых от тяжких трудов и в стенах словно проснулось эхо того гудения — хвала и слава Божьей Матери», — подумал я, спускаясь по лестнице.

Я стоял в дверях, а мимо по узкому проулку протискивалась толпа: празднично одетые люди с огромными охапками цветов, и впереди всех шел старик Мучелькнаус.

— «Пресвятая Дева, непрестанно моли Бога о душах наших…»

— «Слава Тебе, Владычица Милосердная!»

Мучелькнаус шел с непокрытой головой, босиком, в рясе странствующего монаха, некогда белой, теперь же сплошь усеянной заплатами и потрепанной, двигался он как-то неуверенно, чуть ли не ощупью, будто слепец.

На мгновение его взгляд задержался на моем лице, но в глазах Мучелькнауса не промелькнуло даже тени воспоминания, он не узнал меня, его зрачки были неподвижны, словно он смотрел сквозь меня и сквозь стены куда-то далеко, в иной мир.

Мне показалось, что шел он как бы не по своей воле — его словно влекла незримая сила, но вот он медленно приблизился к чугунной ограде садика, отпер калитку и, войдя, встал перед статуей Марии.

Я уже шел в толпе. Люди робко и почтительно следовали за чудотворцем и благоговейно остановились перед оградой. Пение постепенно стихало, но в едва слышных теперь звуках все больше и больше, казалось, нарастало возбуждение. Вскоре уже не голоса — бессловесные вибрирующие токи пронизывали воздух; над толпой словно повисла грозовая туча.

Чтобы ничего не упустить, я взобрался на какой-то выступ, отсюда все было хорошо видно.

Старик по-прежнему стоял перед статуей. Он, казалось, оцепенел, ни разу даже не шелохнулся, и мне вдруг сделалось страшно при мысли: какая из этих статуй оживет первой? Снова меня охватил уже знакомый мне безотчетный ужас, тот же, что я испытал на спиритическом сеансе, и, как тогда, в моем сердце раздался голос Офелии:

— Будь начеку!

В эту минуту я увидел, что седая борода Мучелькнауса затряслась, губы шевельнулись — я понял, он что-то сказал статуе. В толпе за моей спиной разом все смолкло, настала мертвая тишина, не доносилось даже тихого пения, которое прежде было слышно в дальнем конце проулка, где тоже теснились люди. Тишину нарушало лишь то и дело раздававшееся позвякивание.

Я оглянулся и обнаружил источник этих звуков — забившийся в подворотню, похоже прятавшийся от гробовщика, жирный плешивый старик с лавровым венком на лбу. Он прикрывал лицо рукой, а в другой руке держал церковную кружку для пожертвований. А рядом в черном шелковом платье, накрашенная так, что не сразу узнаешь… фрау Аглая! Конечно, он, актер Парис, кто же еще! Нос сливой, привычный глядеть в рюмку, заплывшие жиром, едва различимые глаза-щелки… Собирал пожертвования паломников, а фрау Аглая усердно помогала. Я заметил, что время от времени она вдруг втягивала голову в плечи, с опаской поглядывая в сторону своего бывшего мужа, похоже, боялась, что Мучелькнаус ее увидит, а потом опять принималась за дело — что-то шептала стоявшим вокруг, и люди, не сводя глаз со статуи Мадонны, шарили в карманах, и монеты со звоном падали в жестяную кружку.

При виде этой парочки все во мне закипело от злости, я устремил на комедианта негодующий взгляд, и тут наши глаза встретились: у актера отвисла челюсть, физиономия сделалась землисто-серой, он меня узнал. От ужаса чуть не выронил свою кружку.

Я с отвращением отвел взгляд.

— Она пошевелилась! Заговорила! Пресвятая Дева, моли Бога о душах наших! — В толпе вдруг послышался шепот, прерывистый, сдавленный шепот охваченных ужасом людей. — Заговорила! С ним, с ним заговорила! Смотрите, смотрите! Склонила голову! — бормотали дрожащие губы. — Смотрите, смотрите, опять! — неслось от одного к другому.

Казалось, вот-вот взовьется над толпой единый пронзительный вопль из сотен глоток, страшное напряжение разрядится, но люди застыли, точно в столбняке, лишь кое-где помертвевшие губы все лепетали:

— Моли Бога о душах наших!

Мне стало страшно, напряжение грозило взрывом, но ничего не произошло, наоборот, все опустили головы, толпа стала как бы ниже, они хотели пасть на колени, но в подобной тесноте об этом нечего было и думать. Многие стояли, закрыв глаза, были в обмороке, но не падали, зажатые точно в тисках; они, с мертвенно-бледными лицами, походили на мертвецов, которые покинули могилы и в окружении живых людей дожидаются чуда воскресения. Воздух будто отяжелел, сгустился, напитавшись магнетическими силами, при каждом вздохе, казалось, чьи-то невидимые руки сдавливают горло. Меня вдруг затрясло, как в лихорадке, дрожь пронизывала до мозга костей, я поспешно вцепился в какой-то подоконник, не то сорвался бы вниз, прямо в толпу.

Но все-таки я все хорошо видел. Мучелькнаус говорил без остановки, его губы быстро шевелились, а на изможденном лице, которое заливал свет утренней зари, казалось, играл юношеский румянец. Поговорив, старик внезапно замолкал, словно услышав чей-то оклик, весь подавался вперед, не сводя пристального взгляда со статуи и даже рот раскрыв, — так он старался что-то понять. И вдруг лицо его светлело, глаза начинали сиять, он что-то торопливо шептал в ответ, в радостном волнении воздевая руки, и опять прислушивался.

Когда он, подавшись вперед, напряженно прислушивался, в толпе всякий раз проносился захлебывающийся, еле внятный уже не шепот — хрип:

— Смотрите! Смотрите! Ожила! Вот, вот! Кивнула!

Но протиснуться вперед никто не пытался — наоборот, толпа всякий раз испуганно подавалась назад, люди отшатывались, будто в лицо им ударял ветер.

Я жадно следил за изменявшимся выражением лица Мучелькнауса, надеялся по губам что-нибудь прочесть. В глубине души я все ждал, не знаю почему, что угадаю или расслышу имя Офелии. Но всякий раз, произнеся длинную фразу, которую я не мог разобрать, старик завершал ее словом, которое, несомненно, было именем Мария.

И вдруг я замер, будто пораженный громом, — так и есть, статуя с улыбкой склонила голову!

Не только статуя: тень на светлом песке — тоже!

Я попытался убедить себя, что мне померещилось: загляделся на старика, который все кивал, вот и привиделось, будто статуя ожила, — безуспешно!

Твердо решив не поддаваться иллюзии и сохранить ясность мыслей, я отвернулся, потом опять взглянул на статую — она говорила! Говорила, склонившись к старику! Теперь уж сомнений не было!

«Будь начеку!» — да, я твердил и твердил про себя предостережение Офелии, но все было напрасно. Напрасно и в сердце я почувствовал: нечто, не имеющее зримого облика, столь дорогое мне, нечто, в чем, я знаю, заключена вечная близость моей нежно любимой Офелии, бьется изо всех сил, пытается совершить невозможное, явиться во плоти, чтобы, раскинув живые руки, заслонить меня! Все напрасно! Мощный магнетический вихрь закружил меня, мгновенно сломив мою волю, вся религиозность, все благочестие, воспринятое моей душой еще в детстве, все, что было унаследовано моей кровью, но лежало мертвым грузом, воспрянуло в каждой моей клетке, буря духа объяла тело и пыталась согнуть мои колени: «…падши поклонишься мне»{254}.

«Это Медуза», — услышал я голос разума, но в ту же минуту почувствовал — разум бессилен, об эту твердыню он разобьется. Мне осталось единственное, последнее прибежище: «Не противься злому!»{255} Я перестал сопротивляться и в тот же миг сорвался в бездну абсолютного безволия. Телесные силы меня покинули: пальцы, вцепившиеся в подоконник, безвольно разжались, и я упал в толпу, на плечи и головы людей.

Как я очутился у дверей своего дома, не помню. Подробности невероятных происшествий обычно ускользают от нашего внимания или же начисто забываются.

Не иначе я точно гусеница прополз прямо по головам паломников!

В конце концов я пришел в себя в нише у наших дверей, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, так плотно стиснула меня толпа. Статуя отсюда была не видна, я очутился вне сферы действия колдовских чар, пронизывавшие толпу магнетические токи меня не достигали.

— Во храм! — раздался чей-то призыв, по-моему, это был голос старика. — Во храм!

— Во храм! Все во храм! — Брошенный в толпу клич полетел вдоль проулка. — Сама Пречистая повелела!

Голоса слились в единый ликующий вопль, разрядивший напряжение.

Чары сгинули, толпа мелкими шажками, пятясь, медленно двинулась по проулку, словно гигантское тысяченогое чудище, которое осторожно вытягивает голову из петли.

Наконец прошли последние; кольцом окружив старика Мучелькнауса, они отрывали клочки от его рясы, успев уже так ее общипать, что нагота чудотворца едва была прикрыта; паломники прикладывались к «чудотворным» обрывкам и бережно прятали эти святые реликвии.

Когда никого вокруг не осталось, я, ступая по растоптанным цветам, увязая по щиколотку в этой рыхлой массе, прошел в сад к бузинному дереву.

Хотелось еще раз, я отчетливо чувствовал — последний, посетить тот уголок, где упокоились бренные останки моей возлюбленной.

«Неужели нельзя увидеть тебя, Офелия, один только, один-единственный раз, — взмолилось мое сердце, — лишь один-единственный раз увидеть твое прекрасное лицо?!»

С порывом ветра донеслись песнопения:

— «Слава Тебе, Владычица Милосердная!..»

Я невольно поднял голову.

Яркий, слепящий свет озарил статую.

На долю секунды, столь малую, что в сравнении с ней удар сердца длится целый век, статуя превратилась в Офелию, улыбнулась мне, и в то же мгновение вновь засиял золотом недвижный лик Мадонны.

На краткое мгновение в настоящем, которое для смертных остается лишь пустым, лишенным смысла словом, мне приоткрылась жизнь вечная.

14. Воскресение меча

Невозможно забыть впечатлений того дня, когда я решился осмотреть наследство, перешедшее ко мне от отца и всех наших предков.

Я спускался с этажа на этаж, и казалось, будто я погружался в глубины веков, столетие за столетием, и наконец достиг Средневековья.

Мебель с искусной инкрустацией, ящики комодов, наполненные тончайшим кружевным бельем, тусклые зеркала в мягком блеске золотых рам, из них на меня глядел я сам, но с лицом мертвенно-бледным, как лик призрака, потемневшие портреты знатных господ в старинных одеждах — облик этих людей был разным, изменялся в согласии со вкусами эпохи, однако во всех лицах я находил одни и те же фамильные черты, иной раз сходство почти исчезало — скажем, другим был цвет волос, но затем оно снова выступало во всей своей первозданной яркости, словно наш древний род, опомнившись, возвращался к своим истокам.

Усыпанные драгоценными каменьями табакерки, в иных уцелели крошки табака, словно еще вчера из них брали понюшку, перламутровые веера, потертые шелковые туфли с высокими каблуками — когда я поставил их перед собой, в воображении явились прелестные юные образы, матери и жены моих далеких предков; трости с пожелтевшими резными набалдашниками слоновой кости, перстни-печатки, украшенные фамильным гербом, то крохотные, словно для детских пальчиков, то огромные, будто носили их великаны; прялки с куделью, истлевшей от времени и рассыпавшейся при легком дуновении.

Во многих комнатах все покрывал толстый слой пыли, ноги увязали в ней по щиколотку, а когда я отворял дверь, пыль сметалась в углу целой горкой; там, где я проходил, оставляя следы в серой толще, ярко вспыхивал цветочный или звериный орнамент ковров.

Я разглядывал все эти вещи и не мог оторваться, бежали недели, но я даже не вспоминал о том, что, кроме меня, в этом мире существуют другие люди.

Когда-то я, подростком, со школьной экскурсией побывал в нашем маленьком городском музее и помню, как скучно и утомительно было смотреть на всевозможные старинные вещи, чужие и совершенно не интересные нам. Насколько иным все было здесь! Всякая вещь, которую я брал в руки, о чем-нибудь рассказывала, от нее веяло стариной особого рода — с ней было связано прошлое моих праотцов, мое кровное прошлое, в котором настоящее удивительным образом переплеталось с минувшим. В этих комнатах словно сохранилось дыхание людей, плоть которых давно истлела в могиле. Здесь, в этих комнатах, жили предки, чье бытие продолжалось во мне, здесь с первым жалобным криком новорожденного начиналось чье-то земное странствие, и здесь эта жизнь завершалась жутким предсмертным хрипом, здесь любили и горевали, радовались и скорбно вздыхали в окружении полюбившихся вещей, которые по сей день остались в комнатах, покинутые хозяевами, и таинственным шепотом принимались о чем-то рассказывать, стоило лишь взять их в руки.

Мое внимание привлек угловой застекленный шкафчик: на его полках лежали памятные медали, каждая на своей красной бархатной подушечке, все в строгом порядке; золотые медали с лицами рыцарей сохранили яркий блеск, серебряные — почернели, будто умерли; возле каждой была карточка, но надписи выцвели, и прочесть ничего не удалось. Над этим собранием витал дух бессильной и все же неуемной алчности. «Собирай нас, собирай, наше число должно стать полным!» — слышалось мне. Свойства человеческой натуры, каких я прежде не знал, слетелись ко мне порхающим роем, принялись угодливо упрашивать: «Стань нашим хозяином, мы принесем тебе счастье…»

Старое кресло, украшенное великолепной резьбой, всем своим видом говорившее о почтенности и спокойствии, поманило к отдыху, к мечтательной задумчивости, посулило: «Сядь, посиди, а я расскажу тебе много старинных преданий!» Но едва я опустился на кресло, грудь сдавило словно тисками, ноги налились свинцовой тяжестью, и цепкими когтями в меня впилось беспросветное и немое стариковское уныние: казалось, в меня хочет вселиться старик паралитик, который целый век был прикован к этому креслу и встанет с него, только если взамен себя предложит ему новую жертву…

Чем дальше я шел по пути, ведущему в глубь времен, тем мрачнее, суровее, строже становились родовые покои.

Грубые, неуклюжие дубовые столы, простой очаг вместо мраморного камина, беленые каменные стены, оловянные блюда, изъеденная ржой перчатка от рыцарского до-спеха, глиняные кружки… Потом вдруг — комната с зарешеченным окном, всюду разбросаны пергаментные тома, обглоданные крысами, глиняные сосуды, как в лаборатории алхимика, железный подсвечник, фиалы с затвердевшим осадком на дне, — все здесь хранило горькую память о чьей-то жизни, которая обернулась непрерывной чередой жестоких разочарований.

Вход в подземелье, в котором, как сообщает летопись, жил основатель нашего рода, фонарщик Кристофер фон Йохер, преграждала тяжелая дверь, обитая свинцовыми листами. Открыть ее нечего было и думать. Здесь я завершил свое долгое путешествие в царство прошлого и поднялся, словно вернувшись из дальних краев, в свою комнату. Но странное чувство не покидало меня — как будто меня всего, до кончиков пальцев, пронизывали магнетические токи, это забытое прошлое вслед за мной поднялось из нижних покоев, целое сонмище призраков, перед которыми распахнулись двери их темницы, вырвалось на волю. Не сбывшиеся при жизни желания моих предков проснулись, разбуженные светом дня, и теперь они обуревали меня, лишали покоя мою душу, подталкивали к действию: «Не медли, займись делом, одно осталось незавершенным, другое не доведено до конца, исполни все это вместо меня, не то не будет мне покоя!» Чей-то голос шептал: «Скорей беги туда, к ретортам, я научу тебя превращению металлов в золото, ты откроешь философский камень! При жизни я не проник в эти тайны, слишком короток был мой век, но теперь я знаю их!» Я слышу тихие, прерывающиеся от рыданий речи, женский голос просит: «Скажи моему супругу, умоляю, скажи — что бы ни было, я всегда любила его, он не верит, он не слышит меня, ведь я умерла, но ты сумеешь его убедить!» Кто-то жарко дышит мне в лицо, я слышу скрежет железной перчатки, в ушах раздается свистящий шепот: «Прикончи его отродье, убей! Отомсти за меня! Я покажу, где искать! Помни обо мне! Ты наследник, за тобой долг кровной мести!» «Живи полной жизнью! Наслаждайся! Разок бы еще побыть на твоем месте…» — это прикованный к креслу паралитик снова надеется поживиться за мой счет, вкусить земных радостей.

Я изгнал назойливых призраков из своих мыслей, но они тут же превратились в бессознательные и яркие, будто живые, обрывки чужих судеб, они носятся в воздухе, как наэлектризованные бумажные клочки, и не оставляют в покое вещи — в шкафах раздается жутковатое потрескивание, шелестят страницы забытой на полке книги, половицы скрипят, будто от чьих-то шагов, ножницы, соскочив со стола, вонзаются в пол, отставив ножку, точно балерина в пируэте.

От беспокойства я не нахожу себе места. «Вот оно, наследие умерших, — думаю я и зажигаю лампу. Близится ночь, а в темноте чувства предельно обостряются. — Призраки ведь вроде летучих мышей, свет их спугнет. Я не желаю, чтобы они и дальше глумились над моим разумом!»

Назойливые просьбы мертвецов смолкли, но мои нервы ничуть не успокоились, меня не покидала взволнованность, передавшаяся мне от потусторонних наследодателей.

Надо чем-то заняться! Я начинаю перебирать вещи в комоде, и сразу в руки мне попадается игрушка, которую отец подарил мне когда-то на Рождество. Это шкатулка со стеклянной крышкой и донцем, а внутри — фигурки, вырезанные из мягкой и легкой как вата сердцевины бузинных веток: мужчина, женщина и змий. Если потереть стекло кусочком замши, фигурки наэлектризуются и будут то притягиваться друг к другу, то отталкиваться, прыгать, прилипать к стеклу, змий же, глядя на них, потешается и на радостях вьется причудливыми кольцами. Я усмехнулся: «Вот и они возомнили, что живут как хочется, а меж тем ими движет могущественная внешняя сила». Однако мне не пришло в голову, что и сам я мало чем от них отличаюсь: меня вдруг обуяла жажда деятельности, и я не заподозрил, что это снова подступают ко мне покойники со своим неугомонным желанием жить, только теперь они прикрылись новой личиной.

«Дело, дело, дело! — стучало у меня в мозгу. — Вот что нужно. Нужно совершать поступки. Да, именно поступки. Не те, которых дожидаются от меня своекорыстные предки, нет, я должен совершить нечто великое!»

Словно зерна, пролежавшие в земле много лет и наконец проросшие одно за другим, во мне настойчиво пробиваются мысли: «Иди к живым, совершай деяния на благо людей, ведь ты неразделим с человечеством! В великой битве с Медузой стань мечом!»

В комнате невыносимо душно, я распахиваю окно; небо как свинцовая крыша, непроницаемо темное, серое. У горизонта вспыхивают зарницы. Слава Богу, надвигается гроза. Дождя не было несколько месяцев, зноем спалило луга, в лесах сухо трещат деревья от жара, поднимающегося над едва живой, истомившейся землею.

Я сажусь за стол, беру перо. Собрался писать? О чем? Кому? Не знаю. Может быть, сообщить капеллану, что уезжаю, решил посмотреть мир?

Очинил перо, поднес к бумаге… и тут одолела усталость; уронив голову на руки, я заснул.

В столешнице, как в резонаторе, гулким эхом отдаются удары моего сердца, они все громче, вот уже чудится, будто я топором рублю свинцовую дверь подвала. И наконец она срывается с проржавевших петель и навстречу мне из подземелья выходит старец… В этот миг я проснулся.

Да только проснулся ли?

Вот же он, стоит посреди комнаты, устремив на меня старческий, померкший взор.

В руке я сжимаю перо — стало быть, не сплю и вполне могу рассуждать здраво.

«Этот странный незнакомец мне уже встречался, — подумал я. — Удивительно — на дворе лето, а он в меховой шапке с наушниками!»

— Троекратно стучался я в двери, но отклика не получил и посему вошел, — сказал старец.

— Кто вы? Как ваше имя? — оторопело спросил я.

— Я пришел, ибо так повелел орден.

Меня охватило сомнение — уж не призрак ли передо мной? Лицо дряхлого старика с длинной и редкой бородой, а руки-то мускулистые, как у молотобойца… Что-то здесь не так! Если бы я увидел его не наяву, а, скажем, на картине, то решил бы — рисунок никуда не годится, пропорции явно искажены. А большой палец правой руки у него изувечен, и это тоже о чем-то напоминает, но о чем?

Надо убедиться, что глаза меня не обманывают и старец действительно существует. Я незаметно притрагиваюсь к рукаву пришельца, а сам вежливо указываю на стул:

— Прошу!

Но старик даже не повернул головы.

— К нам пришла весть о смерти твоего отца. Он был членом нашего братства. Уставом ордена тебе, его родному сыну, разрешается потребовать принятия в орден. Ответствуй: желаешь ли воспользоваться своим правом?

— Я был бы безмерно счастлив войти в сообщество, членом которого был мой отец. К сожалению, назначение и цель ордена мне неизвестны. Не могли бы вы просветить меня?

Тусклый взгляд старца скользнул по моему лицу.

— Твой отец никогда не говорил с тобой об этом?

— Нет. То есть прямо — никогда. Конечно, о том, что он был членом тайного общества, я догадался, ведь, почувствовав приближение смертного часа, он облачился в орденскую мантию. Но кроме этого, я ничего не знаю.

— Коли так, слушай! С незапамятных времен существует на свете братство, которое правит судьбами всего человечества. Не будь этих мужей, разразился бы хаос. Все правители и вожди, если не были посвященными членами нашего ордена, служили нам как слепое орудие нашей воли. Цель ордена — уничтожить богатство и нищету, стереть границу, разделяющую господ и слуг, наделенных знанием и пребывающих в неведении, поработителей и рабов, превратить юдоль скорбей, коя зовется миром, в земной рай, царство, в котором исчезнет само слово «страдание». Тяжкое бремя, под которым стонет человечество, крест его — это личность. Мировая душа рассеялась, став сонмищем индивидов, и в этом корень зла. Наша воля устремлена на воссоздание единства из существующего ныне множества.

На службе у нас благороднейшие умы человечества. Близится время жатвы! Церкви не будет, всяк сам себе станет священником. Масса созрела, скоро она сбросит поповскую узду. Красота — вот Бог един, ему и будут молиться люди. Однако ныне человечеству потребны сильные мужи, которые укажут путь к высотам. Мы, старшины ордена, разослали по свету наше учение, и его очищающий огонь дотла сожжет в умах человеческих бредовые идеи самонадеянного индивидуализма. Война всех за всех! Взрастить сады в дикой пустыне — вот какую задачу мы поставили себе! А сам ты разве не чувствуешь, что всем существом жаждешь дела? Почему сидишь сложа руки, почему предаешься пустым мечтаниям? Вперед, берись за дело, спасай собратьев!

Я весь горю, я вне себя от восхищения.

— Что я должен совершить? Я готов на все, прикажи! Если нужно, жизнь отдам ради блага человечества. Что требуется, чтобы стать членом братства?

— Слепое повиновение! Абсолютный отказ от собственной воли. Труды во имя общего блага в забвении себя самого. Таков путь, ведущий из диких дебрей разрозненного множества в обетованную землю единства.

— Да, но как же я узнаю, что надлежит делать? — Внезапно я почувствовал сомнение. — Коль скоро я стану вождем, то должен чему-то учить. Чему?

— «Уча мы учимся». Не спрашивай, чему должно учить. Даст Господь служенье, даст и разуменье. Иди и учи! А идей у тебя будет предостаточно, мы об этом позаботимся. Готов ли ты принести клятву беспрекословного повиновения?

— Готов.

— Тогда прижми к земле левую ладонь и повторяй слова, которые я скажу.

Будто одурманенный, я послушно опускаюсь на колени, но вдруг во мне вновь просыпается недоверчивость. Медлю, поднимаю глаза… точно вспышка озаряет сознание! На рукояти меча, вот где я видел это лицо! А изувеченный большой палец, да ведь в точности так была изуродована рука у того бродяги, который при виде меня повалился наземь и отдал Богу душу.

От ужаса по спине пробегает озноб, но теперь я знаю, что делать, — бросаюсь к старику, протягиваю ему руку:

— Дай мне знак! — Пусть-ка он сцепит свои пальцы с моими тем особым способом, который показал мне отец! Но что это? Куда делся живой человек? Руки, ноги вывернуты, болтаются в суставах, они же перебиты, как у колесованного! Голова отдельно от туловища висит в воздухе чуть повыше шеи, губы слабо вздрагивают, испуская последний вздох…

Чудовищный жупел из мяса и костей!

От ужаса меня затрясло, я закрыл лицо руками, а когда собрался с духом и снова взглянул, морок сгинул, но в воздухе повисло светящееся кольцо, и в нем проступают размытые бледно-сизые туманные очертания — опять лицо старца в шапке с наушниками.

Призрак заговорил.

На сей раз он вещал голосом моего древнего пращура.

— Руины, обломки разбитых кораблей, что носятся по воле волн в пучинах прошлого, вот что тебе предстало. Лемуры{256}, обитатели бездн, чтобы тебя одурачить, сварганили из ошметков, оставшихся от образов твоего сознания, некогда одушевленных жизнью, из канувших в глубины впечатлений фантом, глумливо придав ему облик нашего Магистра, они одурманили тебя витийством, словесами высокими и громкими, но на деле пустыми, хотели завлечь, подобно болотным блуждающим огням, чтобы погряз ты в деяниях опрометчивых и сгинул в бездонной трясине, где бесславный конец постиг мужей, что покрепче тебя были, несть им числа… «Самоотверженность» — вот как именуется на их языке обманное свечение болотных гнилушек, нечистая сила возликовала в аду, когда первая их жертва простодушно доверилась ложным путеводным огням… Их цель? Изничтожить наивысшее благо, обретаемое человеком в борьбе, — вечно живое сознание своей личности. Учат они разрушению, однако, памятуя о могуществе истины, слова подбирают с осторожностью, и каждое слово само по себе истинно, однако смысл их суетных речей — неизмеримая, чудовищная ложь.

Только заведется в сердце тщеславие и властолюбие, а они уж и рады стараться, раздувают опасный тайный жар, пока не вспыхнет он всепожирающим пламенем, а человек меж тем мнит, что снедает его огонь бескорыстной любви к ближним, идет к людям и проповедует, не будучи призван свыше, — незрячий пастырь, своих слепых овец он увлечет в пропасть…

Они отлично знают, что смолоду сердце человеческое жестоко и что любви в нем нет, если она не дарована свыше. Они уж столько раз твердили: «Да любите друг друга»{257}, что стерлась эта заповедь, как старая монета. Впервые изрекший ее даровал тем, кто Его услышал, чудотворное сокровище, они же вливают слова в уши внемлющих, смешав с ядом, и прорастают из этих слов горести и отчаяние, кровопролитие, смертоубийство и мерзость запустения. Обезьяны истины, подобные огородному пугалу, что тщится подражать распятию при дороге…

Едва завидят где растущий кристалл, который в своей симметрии обещает стать совершенным, уподобясь образу Божьему, — ничем не побрезгают, на все пойдут, лишь бы разнести его вдребезги. Ни единое даже самое утонченное восточное учение не пощадят — опошлят, истолкуют вкривь да вкось, перекроят на свой лад, так что в конце концов поставят мудрость с ног на голову.

«С Востока идет свет», — говорят они вслух, а про себя думают: «Чума идет, чума!»

Единственное деяние, ради которого стоит трудиться, — совершенствование человеком собственной личности, — они заклеймили как себялюбие, зато жажду улучшить мир, не подкрепленную знанием, как это сделать, — иначе жадность — они назвали «долгом», а зависть — «честолюбием», и вот этими-то высокими идеями завлекают смертных.

Будущее, о котором они мечтают, обернется царством раздробленного сознания, надежда — одержимостью без конца и края. Устами одержимых они вещают о «тысячелетнем царствии», которое некогда предрекли великие пророки, но умалчивают о том, что оно «не от мира сего» и не приидет до тех пор, пока не преобразится возрождением духа сей мир и человек в нем. Они наводят тень на помазанников, ибо твердят, будто сроки уже исполнились. Тех, кто верует в Мессию грядущего, они обольщают фиглярскими своими пророчествами, тех же, кто предается мыслям о Спасителе ушедшем, морочат, напялив личину его учеников.

Они наставляют: «Ведите за собой!» — зная меж тем, что вождем может быть лишь достигший совершенства. Они же вывернули все наизнанку и втолковывают: «Встань во главе, тем и обретешь совершенство!»

Народная мудрость гласит: «Коли Бог дал служенье, даст и разуменье», они же внушают: «Сам возьми служенье, а Бог-то уж даст разуменье!»

Они знают: земное бытие — лишь временное пристанище человека, и потому лукаво соблазняют «устроить рай на земле», меж тем как сами нимало не сомневаются в тщетности подобных усилий.

Они подняли из могил тени усопших, придали им видимость живых, пустив в ход демонические флюиды, чтобы заставить людей поверить, что воскресение мертвых уже настало.

По образу и подобию нашего магистра они создали призрачного двойника, и теперь их креатура морочит людей, то провидцам явится, то спиритам, когда они заклинают духов на своих сборищах, то предстанет в виде мнимоматериальной фигуры, то в рисунках или письменных знаках, которые чертят погрузившиеся в транс медиумы. Если кто спросит об имени, призрак называет себя царем Иоанном, и простые души верят, что им явился сам Иоанн Евангелист. Вражья сила разыгрывает свой спектакль перед теми, кто, как ты, внутренне готов узреть истинный лик магистра, и застит свет истины, чтобы сеять сомнения в тех, кто, как ты сейчас, близок к таким испытаниям, когда вера должна быть несокрушимо тверда.

Двойника ты уничтожил, потребовав условного знака; отныне на рукояти магического меча, выкованного из цельного куска гематита, ты узришь истинный лик нашего магистра. Человек, узревший его, постигнет всю глубину псалма: «Перепояшь Себя по бедру мечом Твоим{258}, Сильный, славою Твоею и красотою Твоею. И в сем украшении Твоем поспеши, воссядь на колесницу ради истины, и кротости, и правды, и десница Твоя покажет Тебе дивные дела».

15. Хитон Несса

Подобно тому как в горах от крика орла низвергается, скользя по скалам, снег и, обратившись в лавину, неудержимо сметая все на своем пути, внезапно обнажает вечные льды, что ярко сияют под солнцем, — так и в душе моей что-то сорвалось, растревоженное речами древнего пращура.

Едва лишь отзвучали стихи Псалма, вой и шум наполнили мои уши, в глазах все померкло, — я стремительно лечу куда-то, проваливаюсь в бездны Вселенной.

Вот сейчас, сейчас разобьюсь! Но падению нет конца, все быстрей уносит меня в бездну, и вдруг чувствую — кровь ударяет вверх вдоль хребта и, пробив череп, разлетается снопом искр!

Слышу хруст костей… кончено, я снова в комнате, осознаю, что все было обманом чувств: от пят до макушки меня пронизали магнетические токи, вызвав ощущение, будто я рухнул в бездонный колодец.

Огляделся в комнате и даже глаза протер: хоть бы что-нибудь тут изменилось! Никаких изменений, даже лампа светит спокойно, точно ничего не произошло. Но сам-то я изменился, у меня будто выросли крылья, но как взлететь — не знаю.

Во мне появилось некое новое, неведомое чутье — в этом я не сомневался. Но долго не мог сообразить, что же это за новое чувство и что во мне столь разительно изменилось, пока понемногу не осознал, что моя рука сжимает какой-то округлый предмет.

Смотрю — пусто, ничего не видать, разжимаю пальцы — предмет исчез, но я не слышал, чтобы что-то упало на пол, сжимаю пальцы — оно снова под рукой, холодное, правильной округлой формы, твердое.

Рукоять меча! — вдруг осенило меня, и я нащупал клинок, осторожно коснулся острого лезвия.

Что же он, в воздухе висит? Я чуть отступил, протянул руку и тут пальцами охватил гладкие металлические звенья натянувшейся цепи; я понял: меня перепоясывает цепь, на которой висит меч.

Я дивился этому чуду, пока постепенно не уяснил, что со мной произошло, — пробудилось мое внутреннее осязание, чувство, спящее в человеке наикрепчайшим сном; раз и навсегда я преодолел тонкую преграду, которая разделяет земную жизнь и мир потустороннего.

Странно! Оказалось, что порог между двумя царствами на удивление невысок, ничтожно мал, однако никто не решается переступить его! Иной мир совсем близко, рядом, он почти осязаем, но люди не могут его почувствовать. Пред этим порогом фантазия останавливается, а ведь за ним она могла бы обрести новые владения.

Алкая Бога, страшась одиночества, не отваживаясь самому стать творцом своего мира, человек не дает пробудиться своим дремлющим магическим силам, ему хочется, чтобы рядом были спутники, а вокруг — неколебимые законы бытия, он жаждет любить и ненавидеть, что-то совершать, но что-то и самому испытывать. Со всем этим придется расстаться, если ты — творец нового мира!

«Протяни руку — и сможешь коснуться щеки твоей возлюбленной», — при этой мысли я загораюсь. Но тут же отшатываюсь в ужасе: страшно представить себе, что действительность и фантазия — одно. В лицо мне жутко скалится эта последняя пугающая истина.

Страшна мысль, что я легко могу стать жертвой обмана и прикоснусь к демону, что могу кануть в бескрайнее море безумия и галлюцинаций, но стократ страшней другая — что реальности вообще нет, что она не существует ни в том мире, ни в этом и все, что существует, — фантазия!

Мне вспомнилось, как однажды отец с тревогой спросил: «Ты видел солнце?» Это было, когда я рассказал о моем ночном странствии на вершину горы. «Узревший солнце, — сказал он, — более не странствует, ибо его поглотила вечность».

Нет, отец, я хочу остаться странником и вновь увидеться с тобой! Я жажду соединения с Офелией — не с Богом! Жажду бесконечности — не вечности. Я научился видеть духовным зрением, слышать духовным слухом, но я хочу, чтобы видимое и слышимое стало действительным, чтобы мои чувства его тоже воспринимали. Нет, говорю я вере в мое единство с Богом, с Творцом, наделенным всемогущей созидающей силой, я хочу из любви к вам, родные, остаться творением, человеком; пусть моя доля в жизни будет такой же, как ваша.

И будто из страха не устоять перед искушением и броситься к моим любимым с распростертыми объятиями, я хватаюсь за рукоять меча:

— Тебе вверяю себя, магистр! Ты да будешь творцом всего, что меня окружает!

Сжав рукоять, мои пальцы осязают вырезанные в гематите черты, все до единой, они запечатлеваются в самой глубине моего сердца. Это и осязание, и зрение, это воздвигается во мне алтарь, хранящий Святая Святых.

Он источает таинственную силу, которая проникает и одухотворяет все сущее.

Внятно, как будто кто-то другой произнес вслух, я подумал: «Лампа, стоящая там, на столе, это подобие твоей земной жизни: ярко освещала она обитель твоего уединения, теперь же масла осталось на самом донце и огонек едва теплится».

Меня влечет на воздух, я хочу стоять под открытым небом, когда пробьет час заветного свидания. На плоскую крышу нашего дома ведет лестница, в детстве я часто тайком поднимался туда и подолгу сидел, глядя, как ветер лепит из белых облаков драконов, змеев, фантастические лики. Туда, на крышу, я поднялся и присел на балюстраде.

Внизу — погрузившийся в ночь город.

Одна за другой из глубины всплывают картины; это прошлое, оно боязливо льнет ко мне и просит: «Удержи меня, возьми с собой, не то погибну я, кану в забвение, а я хочу жить в твоей памяти!»

Со всех четырех сторон света над горизонтом трепещут сполохи, зарницы словно настороженный быстрый взгляд огромных горящих очей, окна домов отбрасывают огневое зарево на меня и посылают обратно на край неба предательские вспышки-сигналы:

— Он здесь! Тот, кого ты ищешь, здесь!

Слышно отдаленное завывание бури:

— Ты сокрушил всех моих слуг, теперь я приду сама! — Это она, думаю я, владычица тьмы, и вспоминаю, что говорил перед смертью отец о ее свирепой ненависти.

— Хитон Несса! — свистит ветер, с силой рванувший мою одежду.

Громовый раскат ревет:

— Да-да-да-да!

«Хитон Несса»… Не понимаю… Что это значит — «хитон Несса»?

В эту минуту все вокруг притихло, в настороженной тишине гроза и буря держат тайный совет о наступлении.

Вдруг слышу бурный шум вод, река пытается предостеречь меня, зовет:

— Спустись ко мне! Я укрою тебя!

Слышу испуганный шелест листвы:

— Смерч-душитель! Кентавры, свита Медузы-охотницы! Они уже близко! Гнитесь к земле! Впереди всадник с косой!

В громко бьющемся сердце — тихая радость: «Жду тебя, возлюбленный мой!»

Жалобно стонет колокол храма под ударами незримого кулака.

Вновь полыхнула молния, озарила кладбищенские кресты, их изумленно воздетые руки.

— Да, матушка, я иду!

Где-то распахивается окно, стекла с пронзительным вскриком разбиваются на мостовой — страх смерти объял все рукотворные вещи.

Что это? Луна сорвалась с небес и без пути блуждает над землей? В воздухе неуверенно, будто ощупью движется белый светящийся шар, он колеблется, то поднимется выше, то опустится к самой земле, странствует без цели… и вдруг громовой треск — шар взорвался, словно в приступе бешеной ярости; по земле прокатилось содрогание ужаса.

Шаров все больше, один грозно кружит над мостом, вот, затаив злобу, медленно перекатился через бревенчатый частокол… кругом обошел торчащую балку… и вдруг, взревев, бросается на нее и разносит в щепки.

Шаровые молнии! В книгах моего детства мне встречались их описания, но рассказы об их непостижимом движении в пространстве я считал выдумкой — и вот теперь вижу воочию! Слепые сгустки электрической энергии, бомбы, летящие из космических далей, головы демонов, безглазые и безносые, без рта и ушей, вышедшие из бездн земных и воздушных, вихри, сплотившиеся в шар, в центре которого — ненависть, они, не имея органов чувств, шарят вслепую, на ощупь находят жертвы своей яростной жажды разрушения.

Как ужасна была бы их власть, явись они в человеческом облике! Что поманило — мой безмолвный возглас? — пылающий шар, почему он внезапно сошел со своей орбиты и летит ко мне? Но у края крыши он поворачивает назад, подлетает к стене противоположного дома, ныряет в открытое окно, затем вылетает из другого, вдруг превращается в ленту — огненный луч ударяет в песок, дом сотрясается от громового раската, пыль вздымается, достигая меня.

Вспышка, слепящая, точно белое солнце, обжигает глаза, яркое зарево заливает меня, и сквозь плотно сжатые веки я вижу отражение, которое тавром отпечатывается в моем сознании.

— Теперь, наконец, увидела меня, Медуза?

— Да, я вижу тебя, проклятый! — Из глубин земли поднимается красный, багровый шар. Я, ослепнув, угадываю: он растет, растет, вот повис надо мной — метеорит беспредельной злобы.

Я простираю руки, незримые пальцы сплетаются с моими — тайный знак ордена соединяет меня, звено, с живыми звеньями незримой цепи, уходящей в бесконечность.

Все тленное во мне сожжено, смертью обращено в пламя жизни.

Распрямившись, стою в пурпурных одеждах огня, перепоясан мечом из кровавика-гематита.

Свершилось мое избавление.

Примечания

1

Perpetuum mobile — «вечный двигатель» (лат.).

2

Перевод с немецкого Н. Соколовской.

3

Немесида — хранительница чести (лат.).

4

Бал мертвецов (фр.).

5

Латинское название гремучей змеи — crotalus horridus.

6

Упорный, упрямый бас (ит.). Многоголосное музыкальное произведение, в котором бас непрерывно повторяет одну тему.

7

Пасторская душа (лат.).

8

На месте преступления (лат.).

9

На манер (фр.).

10

Букв.: как надо (фр.); благовоспитанный человек.

11

«Журнал для мужчин» (англ.).

12

Хороший тон (фр.).

13

Во имя Святого Духа (лат.).

14

«Покойся в мире» (лат.).

15

«Нет чистоты во плоти моей перед лицом несказанных Твоих гневов: нет мира костям моим пред невыразимостью наших согрешений» (лат.).

16

«Каждый понесет в руках своих плоть свою» (лат.).

17

«Здравствуй, царица» (лат.). Одна из антифоний Деве Марии.

18

«Неизвестный глава» (фр.); супериор — глава монастыря или ордена.

19

«Ibbur» — «беременность» (др. — евр.). «I» здесь латинское, т. к., по всей видимости, название книги было написано латинским шрифтом. Еврейская буква «айн», первая в слове Ibbur, — это гортанный согласный. Буква «I» в герметической традиции является символом Духа, Огня, Света.

20

Легенды пражского гетто приписывают создание Голема раввину пражской синагоги Леву, который фигурирует в романе Майринка «Ангел западного окна».

21

Молитва в случае нечаянного употребления недозволенной пищи хомеца в Пасху.

22

Великая суббота — последняя суббота перед Пасхой.

23

Ламдоним — ученые, бохерлах — мальчики, отроки, обучающиеся Священному Писанию.

24

Известные слова псалмопевца: «Я уповаю на помощь Твою, о Господи!»

25

«Habal gamin» — призрак, то же самое, что «прета» индусов и «об» каббалистов. В современном европейском оккультизме существует расхожее мнение о тождественности «habal garmin» библейскому «телу воскресения», представление о котором существовало и во многих других традициях. Эта точка зрения ошибочна и основывается на отождествлении, впервые сделанном германским оккультистом Карлом фон Ляйнингеном в докладе в Психологическом обществе в Мюнхене в марте 1887 года. Когда Майринк здесь и далее употребляет выражение «habal garmin», он почти всегда имеет в виду именно «тело воскресения», «таи-и-пасеи» зороастризма. Это «тело славы» называется в алхимии Гермафродитом (Рэбисом) и Королем.

26

Старинные еврейские комментарии к Ветхому Завету.

27

Эта еврейская надпись в переводе означает: «Союз питомцев утреннего рассвета».

28

Древнейший мифологический сюжет о совокуплении «злого» бога (духа) с камнем, скалой, горой и т. д. В частности, в хетто-хурритской мифологии — порождение богом Кумарби от брака со скалой каменного чудовища Улликуме для свержения небесных богов с их престолов. Каменный великан Улликуме подчеркнуто слеп и нем. Он постоянно, день от дня, растет с такой скоростью, что грозит достичь неба. Те же черты мы встречаем и в талмудических легендах о Големе, который нем и, в некоторых версиях легенды, непрерывно увеличивается в размерах. Согласно одной из легенд, некий Голем рос так быстро, что раввин, создавший его, не смог дотянуться до его рта и вовремя вытащить пентаграмму. В конце концов раввину удалось хитростью заставить Голема наклониться к нему. Он быстро вытащил пентаграмму, но чудовище, потеряв химерическую жизнь, распалось и погребло под своими обломками неудачливого каббалиста.

29

«Гад» — на др. — евр. означает «счастье, судьба».

30

Ляпондер видел в книге «Ibbur» латинскую букву А, также являвшуюся первой в латинском алфавите, как в древнееврейском буква «алеф». Ляпондер в романе символизирует путь смерти, путь абсолютизации «пагада», «големической» стороны человека.

31

«Се дельфийский оракул[32], глас из царства духов» (гол.).

32

С. 450. Дельфийский оракул. — Дельфийский храм у истока Кастальского ключа был главным центром почитания Аполлона; восседавшая на треножнике жрица Аполлона — пифия — давала предсказания, допускавшие самые широкие толкования. Оракул был известен с VIII в. до н. э.

33

Прошу вас, господин. Как поживаете, господин? (гол.).

34

Грюн (grün) — «зеленый» (нем.).

35

«Да будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает» (фр.).

36

«Да будет стыдно…» — девиз английского ордена Подвязки.

37

Ваш покорный слуга, буквально «раб» (лат.).

38

В сопровождении фортепьяно (гол.).

39

Сила воображения! (фр.).

40

Продажа крепких напитков (гол.).

41

Детское слабоумие (лат.).

42

Дерзость, бесстыдство (евр.).

43

Мудрец, ученый раввин. Здесь иронически: умник (евр.).

44

Сумасшедший, рёхнутый (евр.).

45

«О, пресвятая, мило…серднейшая, благодатная Дева Мария!» (лат.).

46

Цвет цветов (лат.).

47

Эко У. Шесть прогулок в литературных лесах. СПб.: Symposium, 2002. С. 214–215.

Комментарии

1

«Проза Густава Майринка» — атрибуты этого понятия известны: эзотерическая, таинственная, загадочная, герметическая, связанная с оккультным знанием, а еще — сатирическая, гротескная, оригинальная, причудливая… Добавим: лаконичная, плотно сбитая, чуждая манерности, не снисходящая до «красивостей». Переводчику Майринка нелегко устоять перед искушением своего рода экзегезы — так и тянет кое-что «объяснить» читателю, чтобы «понятнее было». При этом густой и плотный майринковский текст обречен стать в переводе рыхлым, чтобы не сказать аморфным, да и более объемистым. Может быть, на определенном этапе постижения творчества писателя такой подход даже нужен. Однако при этом неизбежно возникает вопрос о пределах интерпретации… «Любое чтение — проверка себя на способность прислушаться к недоговоренным подсказкам, — пишет Умберто Эко, анализируя именно эту проблему. И приходит к выводу: — …Уровень знакомства с Энциклопедией, необходимый читателю (относительно потенциально безграничного объема Полной Энциклопедии, которой никто полностью не владеет), определяется самим художественным текстом… Каких-то знаний текст требует от читателя, другие он ему поставляет сам… Точный объем энциклопедии, с которой должен быть знаком читатель, остается областью догадок».[47] С образцами интерпретационного подхода читатель Майринка наверняка знаком. Но хочется, чтобы он по достоинству оценил мастерство художника слова и не рассматривал литературное творчество Майринка только как отражение исканий «мистика», «спирита», члена различных масонских лож и знатока многих и многих оккультных учений.

В этой книге представлены новые переводы рассказов Густава Майринка из сборников «Волшебный рог немецкого обывателя» (1913) и «Летучие мыши» (1916), а также романов «Зеленый лик» и «Белый Доминиканец». Переводчики стремились максимально бережно передать стилистическое своеобразие прозы Майринка (не нуждающейся ни в расширительных смысловых интерпретациях, ни в каком-либо приукрашивании), ее лексическое богатство, речевое многоголосие и не в последнюю очередь лаконичность — одну из важнейших стилевых черт, свойственных как сатирам, гротескам, страшным историям Майринка, так и его рассказам, раскрывающим сокровенные глубины человеческой души.

2

РАССКАЗЫ

Кардинал Напеллюс

С. 25. Лот — прибор для измерения глубины водоема, состоит из свинцового груза на тросе (обычно длиной до 40 метров) с делениями на единицы длины.

3

С. 26. Аконит (волчий яд, борец) — род растений; большинство видов серого, голубого или синего цвета, ядовиты, содержат алкалоиды.

4

С. 28. Огни святого Эльма — сияние в виде кисточек света на концах острых предметов (мачт корабля, церковных шпилей, башен), появляющееся при большом напряжении электрического поля в атмосфере перед грозой. Считалось зловещим предзнаменованием.

5

С. 31. Aconitum napellus — цветки этого растения имеют форму капюшона или низко надвинутой шапки: napellus — капюшон, клобук (лат.); немецкое название этого растения — «стальной шлем».

6

С. 32. …горчичное зерно веры, о котором в Писании сказано… — Ср.: «…если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: „перейди отсюда туда", и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас» — Мф, 17: 20.

7

С. 33. Камизары (от camise (ст. — фр.) — рубашка) — горцы кальвинисты в Севеннах, в 1702 г. восставшие против католического французского правительства, частью были уничтожены, частью покорены в 1715 г.

8

Визит И. Г. Оберайта к пиявкам-жизнесосам

С. 38. Гермес Трисмегист (Триждывеликцй) (предположительно III в. до н. э.) — легендарный автор 42 священных книг — «герметических сочинений», наиболее значительным из которых считается «Изумрудная скрижаль». В III–IV вв. герметическое учение оказывало влияние на христианский гнозис. Через арабов оно стало достоянием средневековой науки (Абеляр, Альберт Великий), благодаря латинским и греческим переводам стало известно и европейским гуманистам, затем оказало значительное влияние на алхимию, астрологию и различные оккультные теории XVI и XVII вв., в XVIII в. — на масонство.

9

С. 39. Бидермейер — художественный стиль в искусстве Германии и Австрии 1815–1848 гг., характеризующийся особым вниманием к целесообразности, комфортности, добротности материала и исполнения, отчасти близок к стилю ампир, представляя собой как бы упрощенный его вариант.

10

С. 40. Мафусаил — один из библейских праотцов, согласно преданию проживший 969 лет и умерший в год Великого потопа (Быт, 5: 21–27).

11

Блоксберг, иначе Брокен — гора в Гарце в Германии. Вершина Блоксберга, по преданию, — место шабашей нечистой силы в Вальпургиеву ночь (с 30 апреля на 1 мая).

12

С. 42. «…а по обеим сторонам воды Красного моря встают яко стены, — Ср.: …и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь, и сделал море сушею; и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону» — Исх. 14: 21–22; ср. также Исх. 14: 29).

13

Восхождение вод Иордана (ср. И. Нав. 4: 23) — в герметических учениях преодоление человеком с помощью магических действий своей смертной природы.

14

Полифем — в греческой мифологии циклоп, сын Посейдона и нимфы Тоосы, кровожадный великан с одним глазом посреди лба. Мистический третий глаз символизирует духовное зрение, которое в индуизме связывают с могуществом Шивы и синтезирующей силой огня, в буддизме — с внутренним зрением, в исламе — со сверхъестественным ясновидением.

15

С. 46. Зигфрид — герой германской мифологии и эпоса. Убив дракона, стерегшего чудесный клад, Зигфрид искупался в его крови и стал неуязвимым (предания о «роговом Зигфриде»).

16

Четверо лунных братьев

С. 48. Загрей — в древнегреческой мифологии одна из архаических ипостасей Диониса, в битве с титанами превращавшегося в дракона, тигра и быка. Загрей-Дионис был растерзан титанами, за что Зевс сбросил их в Тартар, опалил мать титанов — Землю пожаром, а затем послал на нее потоп.

17

Хазельмайер. — Адамом Хазельмайером звали, предположительно, розенкрейцера, жившего в XVII в. и написавшего отповедь иезуитам; был арестован и отправлен на галеры.

18

Красный Данджур (ок. X в.) — толкования буддизма, один из важнейших источников догматики буддизма в Индии. В то же время Даньчжу («Киноварно-красный») — в древнекитайской мифологии сын правителя Яо, известный своей непочтительностью к старшим и дурным нравом.

С. 59. «И пред престолом море…» — Откр. 4: 6; 6: 8.

19

С. 61. Берсерки — у древних скандинавов воины, приходившие во время битв в яростное исступление, близкое к безумию. Считались в этом состоянии неуязвимыми.

20

С. 62. …запустили комету из бездны Вселенной… — Речь идет о комете Галлея, наблюдавшейся в 1910 г. и вызвавшей немало страхов и ожидания близкого конца света.

21

С. 65. Кубин Альфред (1877–1959) — австрийский художник-экспрессионист и писатель, автор фантастических произведений.

22

Опал

С. 67. …чудо древнедравидского зодчества. — Дравиды — группа народностей Индии, говорящих на дравидийских языках и населяющих в основном Южную, полуостровную, Индию, а также часть Пакистана. Памятники древнего зодчества дравидов, относящиеся предположительно к 3-му тысячелетию до н. э., были обнаружены в 1920—1930-х гг. при раскопках в долине Инда.

23

Шива — в индуизме и брахманизме один из трех великих богов (наряду с Брахмой и Вишну), высшее существо, олицетворяющее созидательные и разрушительные силы Вселенной.

24

Сипаи (на языках хиндустани, урду и персидском — «сипахи» — воин, солдат) — солдаты наемных войск в Индии, с середины XVIII в. формировавшихся из местных жителей французскими и английскими колонизаторами; особенно широко использовала сипаев английская Ост-Индская компания.

25

С. 68. Лингам (Линга) — в древнеиндийской мифологии символ божественной производящей силы, обозначение мужского детородного органа. Культ лингама получил наибольшее распространение в шиваизме.

26

Кали (др. — инд. «черная») — в индуистской мифологии одна из ипостасей Деви, жены Шивы. Олицетворение грозного, губительного аспекта его божественной энергии.

27

С. 70. Дурга (др. — инд. «труднодоступная») — в индуистской мифологии одна из грозных ипостасей супруги Шивы. В мифах Дурга выступает богиней-воительницей, защитницей богов и мирового порядка, когда им грозит опасность от демонов.

28

Болонские слезки

С. 74. Гуль. — В мусульманской мифологии гули — злые джинны женского рода, подстерегающие и пожирающие одиноких путников.

29

С. 75. Мемнон — мифический царь Эфиопии, сын богини утренней зари Эос. Одно из колоссальных изваяний в Древнем Египте считалось его изображением. Согласно мифу, капли утренней росы — это слезы Эос, оплакивающей смерть Мемнона.

30

Растения доктора Синдереллы

С. 78. Синдерелла — Золушка (ит.).

31

Фивы — древний город в Египте, совр. города Карнак и Луксор.

32

С. 80. Халдеи — семитские племена, жившие в первой половине 1-го тысячелетия до н. э. в Южной Месопотамии.

33

Урей (восстающий) (Уроборос) — змей (кобра), украшавший корону египетских фараонов, воплощал воинское могущество и грозную силу царской власти.

34

С. 81. Мала Страна — исторический район Праги на левом берегу Влтавы.

35

Градчаны — старинный квартал Праги, расположенный к западу от Влтавы.

36

С. 83. Алант — девясил, дикорастущее лекарственное растение.

37

С. 84. Белладонна (красавка) — лекарственное растение, содержит алкалоиды, очень ядовито.

38

С. 86. Анубис — в египетской мифологии бог — покровитель умерших. Почитался в образе лежащего шакала черного цвета или дикой собаки Саб (или в виде человека с головой шакала или собаки). Древние греки отождествляли Анубиса с Гермесом.

39

…с носом, как у цапли, — вылитый Анубис. — На самом деле в Древнем Египте в виде человека с головой ибиса обычно изображали Тота — бога мудрости, счета и письма.

40

Фиолетовая смерть

С. 94. Альберт Великий (Albertus Magnus, 1193–1280) — немецкий теолог-доминиканец, выдающийся схоласт, епископ Регенсбургский, в значительной мере содействовал распространению философии Аристотеля, занимался также алхимией, слыл магом и чернокнижником.

41

Парацельс — Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (1493–1541) — немецкий врач и естествоиспытатель, создавший, в частности, учение об «архее» — высшем духовном принципе, регулирующем жизнедеятельность организма; к числу источников болезней относил влияния планет, ненависть другого человека и др.

42

«Будда — мое прибежище»

С. 95. «Будда — мое прибежище». — «Я обращаюсь к прибежищу Будды, его учений и общины» — сакраментальная фраза, которую произносил вступающий в число монахов — учеников Будды.

43

С. 98. Маро (Мара) («убивающий», «уничтожающий») — в буддистской мифологии божество, персонифицирующее зло и все то, что приводит к смерти живые существа. Главная задача Маро — препятствовать бодхисаттвам, стремящимся к просветлению.

44

Bal macabre

С. 114. Кэкуок — популярный в начале XX в. модернизированный танец североамериканских негров.

45

С. 115. Арум (аронник) — ядовитое растение.

46

Аманит (лат.) — пластинчатый мухомор. Ср. также amanite (фр.) — ядовитый гриб вообще.

47

С. 117. Фаллоид — один из видов мухоморов.

48

Чемеритц — Альбина Вератрина — имя фройляйн связано с названием ядовитого растения Veratrum album — «чемерица белая».

49

С. 118. Пляска святого Витта — нервное заболевание, симптомами которого являются судороги, конвульсии; в старину считалось проявлением одержимости злыми духами.

50

Тайна замка Хэтевэй

С. 122. Сведенборг Эммануил (1688–1772) — шведский мистик, естествоиспытатель, философ, «духовидец» и создатель теософской системы.

51

Кубин. — См. прим, к с. 65.

52

Кольцо Сатурна

С. 128. Мастер — одна из трех степеней масонской ложи (ученик, товарищ, мастер).

53

С. 129. Герц Генрих (1857–1894) — немецкий физик, известный своими опытами по распространению электромагнитных волн.

54

С. 130. Турийя — согласно ведантическим представлениям, высшее состояние человеческого сознания, не похожее ни на сон, ни на бодрствование, приносящее счастье.

55

Фиолетовый цвет — в астрологии соответствует планете Сатурн. В герметической традиции символизирует смерть, физический и духовный распад.

56

С. 132. Тифон — в древнегреческой мифологии чудовище, получеловек-полузмей, родившееся от богини земли Геи и воплощения преисподней Тартара.

57

С. 135. Кашубы — западнославянское племя, населявшее земли Пруссии на берегах Балтики. Около XII в. было покорено поляками, затем немцами.

58

Оботриты (бодричи) — полабские славяне. В XII в. покорены Генихом Львом и онемечены.

59

С. 136. Мюллер Иоханнес (1801–1858) — немецкий естествоиспытатель, физиолог и анатом.

60

Доктор Ледерер

С. 137. Пруссаки — возможно, намек на незабытую Прусско-Австрийскую войну 1866 г. и соперничество Пруссии и Австрии в борьбе за господствующее положение в Германском союзе. Австрия потерпела поражение и была вынуждена отказаться от многих территориальных притязаний и старых владений.

61

Комета. — См. прим. к с. 62.

62

Испарившийся мозг

С. 143. Парменид — (V в. до н. э.) — древнегреческий философ Элейской школы.

63

Геккель Эрнст (1834–1919) — немецкий биолог и физиолог, автор ряда оригинальных исследований по зоологии, филогенезу растений и животных, эволюции и др. Написал, в частности, научно-популярные книги «Мировые загадки» (1899) и «Чудеса жизни» (1904).

64

С. 146. Дикий Охотник — в германской мифологии предводитель «дикой охоты» — сонма злых духов, зимой в бурю проносящихся по воздуху в сопровождении своры призрачных псов.

65

С. 148. Капитан из Кёпеника — Вильгельм Фойгт (ум. 1922), сапожник, однажды, надев мундир армейского капитана, вместе с несколькими случайно встреченными солдатами занял ратушу в берлинском районе Кёпеник и захватил казну. Происшествие с «кёпеникским капитаном» перечеркнуло расхожие представления о чести и благородстве офицерской касты в кайзеровской Германии.

66

С. 150. «Дойчлянд, дойчлянд…» — «Германия, Германия превыше всего…» — начальные слова «Песни немцев» (1841) на слова Гофмана фон Фаллерслебена, написанной в период борьбы за национальное объединение раздробленной страны, впоследствии использованной германским шовинизмом и национал-социализмом (в настоящее время «реабилитирована» и, за исключением некоторых неактуальных куплетов, является государственным гимном ФРГ).

67

Жаркий солдат

С. 151. Иностранный легион — французские воинские подразделения, воевавшие в колониях. Основан в 1831 г.

68

Аннамиты — вьетнамцы. Аннам — ныне устаревшее французское название Вьетнама, вошедшее в обиход во время колонизации Францией Вьетнама в 1858–1884 гг.

69

С. 152. Шарко Жан-Мартен (1825–1893) — французский врач-психиатр и невролог.

70

С. 153. Пятьдесят четыре градуса по шкале Реомюра! — 1 градус по шкале Реомюра соответствует 1,25 градуса по Цельсию. То есть температура тела 54 градуса по Реомюру соответствует 67,5 градусам Цельсия.

71

С. 154. Парвати — в индуистской мифологии одна из ипостасей Деви, жены Шивы. Согласно мифу, в образе Парвати после самосожжения на священном огне возродилась первая жена Шивы — Сати.

72

Конец

С. 157. Сецессион — название нескольких объединений австрийских и немецких художников конца XIX — начала XX в.

73

С. 158. Брамин (брахман) — представитель высшей, жреческой, касты в Индии.

74

…о глубоких… познаниях секты парада — т. е. ближневосточной мистической секты «доплывших до другого берега». Ее члены ведут происхождение от выходцев из Европы — учеников розенкрейцеров.

75

С. 159. Сикхи («ученики») — религиозная секта, основанная около 1500 г. в Северной Индии.

76

Гуру («учитель»,) Нанака. (1469–1539) — основатель религиозной секты сикхов, поэт.

77

Патаньяли (II–III вв. до н. э.) — основатель йоги.

78

С. 161 Самадхи — в индуизме и буддизме особое состояние, позволяющее заглянуть в прошлую жизнь.

79

Мозг

С. 163. Омдурман — город в Судане. В 1898 г. был взят британскими войсками.

80

Читракарна, благородный верблюд

С. 167. Читракарна (санскр.) — здесь: артист, художник, щеголь.

81

Бусидо (яп.) — «Путь воина» — средневековый кодекс поведения самураев. Бусидо требовал верности феодалу, признания военного дела единственным занятием, достойным самурая, самоубийства в случаях, когда опозорена честь воина, и т. д.

82

Книгге Адольф (1752–1796) — немецкий педагог, автор книги «Об обхождении с людьми».

83

Уайльд Оскар (1856–1900) — английский писатель, поэт, драматург, его творчество — наиболее яркий пример выражения эстетизма.

84

С. 169. Аппони Рудольф — граф, австрийский посланник в Лондоне в 1860–1871 гг.

85

С. 170. Мозер Коломан (Коло) (1868–1918) — австрийский художник, график, в его декоративно-орнаментальных миниатюрах нередко встречается черно-белый «шахматный» мотив.

86

Венские мастерские — объединение художников, основанное Коло Мозером и Йозефом Хофманом в 1903 г.

87

Гизела — предположительно Гизела Вильке, актриса венского Бургтеатра.

88

Зонненталь Адольф фон (1832–1908) — актер венского Бургтеатра, трагик.

89

Черный шар

С. 174. Сикким — княжество в Гималаях, совр. штат Индии.

90

Госаин (санскр.) — в индуизме исполнитель жертвенного ритуала.

91

С. 175. Мантры — 1) молитвенные обращения к буддистским святым; 2) священные звукосочетания, заклинания.

92

Тилак — знак на лбу, над переносицей, обозначающий принадлежность к касте.

93

Тадж-Махал — мавзолей, сооруженный в Агре в 1630–1652 гг. одним из Великих Моголов, Шах-Джаханом, в память об умершей жене.

94

Аурунгджеб — сын Шах-Джахана, свергший с престола отца и державший его в заточении (но не в мавзолее Тадж-Махал, как пишет Г. Майринк).

95

Мудрость брахманов

С. 179. Свами — индуистский монах, учитель.

96

Кабинет восковых фигур

С. 187. Вуду (воду) — афро-американские колдовские и чародейские культы, связанные главным образом с поклонением демоническим существам, низшим силам, обожествлением демонического и низкого в человеке. Для вудуизма характерны жестокие обряды, кровавые жертвоприношения, в которых значительную роль играют колдовские предметы — ванга, зачастую призванные причинить вред.

97

С. 189. «Был у меня товарищ…» и т. д. — первые строки песни на стихи поэта-романтика Людвига Уланда (1787–1862) (перев. В. Левика).

98

Козловая закваска

С. 194. Малага — испанская провинция, где развито производство тягучего сладкого вина глубокого красного цвета — малаги.

99

Малагуэнос (исп. malagueños) — жители Малаги.

100

Смерть колбасника Шмеля

С. 200. Герметическое братство — адепты тайного учения, ведущего начало от Гермеса Трисмегиста. — См. прим, к с. 38.

101

Луксор — город в Верхнем Египте (Эль Уксур, в древности — Фивы).

102

Нусельская лестница — улица в Праге, поднимающаяся ступенями в гору; известен Нусельский мост, или «мост самоубийц».

103

Ганеша. — Прозвище Ганеша дано по имени индуистского «владыки Ганы», одного из божеств, составляющих свиту Шивы. Ганеша изображается с человеческим туловищем красного или желтого цвета, огромным круглым животом, четырьмя руками и слоновьей головой с одним бивнем. Почитается как бог мудрости и устранитель препятствий, которого призывают на помощь, начиная важные дела.

104

Слово «Ом». — Ом (Аум) — слово, наделенное магической силой, произносимое как А-У-М (на вдохе — А, на выдохе — У, призадержке дыхания — М); отождествляется с творящей мир триадой богов: Брахмой (А), Вишну (У) и Шивой (М).

105

С. 201. Далиборка — улица в Праге, в конце этой улицы стоит башня, где, согласно преданию, в 1498 г. был заточен рыцарь Далибор. См. также прим. к с. 371.

106

Керосин, керосин!

С. 206. Аттила (?—453) — предводитель гуннов с 434 г., возглавивший опустошительные походы гуннов в Восточную Римскую империю, Галлию, Северную Италию.

107

Чингисхан (Тэмуджин, Темучин) (ок. 1155–1227) — основатель и великий хан Монгольской империи (с 1206), организатор завоевательных походов в Азии и Восточной Европе, которые сопровождались огромными опустошениями и гибелью целых народов.

108

Тамерлан (Тимур) (1336–1405) — полководец, эмир, создатель государства со столицей в Самарканде. Разгромил Золотую Орду, совершал завоевательные походы в Иран, Закавказье, Индию, Малую Азию и др., сопровождавшиеся разорением многих городов и поселений.

109

Шива. — См. прим. к с. 67.

110

Ужас

С. 226. «Не судите, да не судимы будете!» — Мф. 7: 1.

111

G.M.

С. 227. Грабен — одна из центральных улиц старой Праги.

112

С. 229. Шульц Вильгельм (1865–1952) — немецкий художник, график, сотрудничал с Г. Майринком в мюнхенском сатирическом журнале «Симплициссимус».

113

С. 230. Сецессион. — См. прим. к с. 157.

Г. Снежинская

114

ГОЛЕМ

С. 239. Аарон Вассертрум. — В Ветхом Завете Аарон — имя первосвященника, брата Моисея. По преданию, Аарон сделал золотого тельца, и народ израилев стал поклоняться этому тельцу (Исх. 32: 1–5).

115

С. 244. Во всем гетто… — В Праге, как в каждом средневековом городе, было свое гетто, еврейский квартал, жители которого должны были существовать изолированно от остального населения. Как свидетельствуют старинные хроники, пражскому гетто более тысячи лет. Около 1091 г. в Праге уже существовало два еврейских поселения. Фактически они представляли собой государство в государстве, обладая самоуправлением, собственной образовательной системой, своей религией и т. д. С середины XV в. из-за религиозных распрей евреи вынуждены были хоронить мертвых внутри гетто. Так возник уникальнейший в средневековой Европе памятник — Старое еврейское кладбище. Там же находится и могила рабби Лева, объект культового почитания до сего дня.

116

С. 246. Ibbur — по-древнееврейски не только «беременность», но и «рост» (произрастание), преодоление границ, переход через что-либо, а также «зачатие» и «зерно». Величайший еврейский каббалист XVI в. Ицхак Лурия в трактате «Сефер ха-гилгулим» («Книга перевоплощений») утверждает, что «иббур» — в некотором роде «прививка» новой души взрослому человеку, делающая его подобным женщине, ожидающей дитя. Таким образом человек получает новую душу вдобавок к своей основной душе. Духовный зародыш, образующийся в человеке подобным образом, появляется ради того, чтобы ему помочь. Этот зародыш неподвластен телесным страданиям и пребывает вместе с человеком столько времени, сколько тот пожелает.

117

С. 247. …выплывало шествие корибантов — Корибанты в древнегреческой мифологии — служители богини Кибелы, или Кивевы, участники ее оргиастических мистерий.

118

Гермафродит. — Идея Гермафродита разработана столь несхожими традициями, как индийская и греческая. Встречается и в других религиозных системах — египетской, китайской, персидской и др. Выражает идею интеграции пар разделенных противоположностей, в отличие от андрогина, выражающего идею абсолютной целостности противоположных начал до их разделения. В алхимической символике Гермафродит, именуемый также Ребисом, соответствует работе, осуществляющей соединение мужского и женского принципов материи. В более широком смысле символизирует любую бинарную (амбивалентную) систему. Интересна также корреляция с древнеримским богом Янусом, изображавшимся с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны.

В трактате «Зогар» о Гермафродите сказано: «Каждый человек стремится привести мужское и женское к Единению, чтобы прочность этого единения крепла и Шехина (божественное присутствие) не удалялась от него».

119

С. 251. Харусек. — Харусек — чешская модификация имени Харон. Согласно древнегреческой мифологии, Хароном звали перевозчика, переправлявшего души умерших в своей ладье через подземную реку Ахерон на тот берег, в Царство Теней.

120

С. 253. Каббала (от др. — евр. «qbl» — «предание») — обозначение различных форм традиционной иудейской мистики. Первые прямые упоминания о Каббале датируются XII в., до этого времени в сакральных текстах встречаются лишь намеки на нее.

Возникла Каббала, по-видимому, в Испании и Провансе; после изгнания в 1492 г. евреев из Испании и Португалии распространилась по всей диаспоре. Центр изучения Каббалы переместился на Святую землю, в город Цват. Первоначально — сугубо эзотерическое учение, бывшее достоянием чрезвычайно узкого круга; впоследствии, по мере распространения, становилась повсеместной религиозной практикой.

Доктринальная часть каббалистического учения покоится на трех китах — раввинистическом иудаизме, иудейском гностицизме и неоплатонизме.

Одна из доминирующих тенденций каббалистической практики представляет собой декодирование тайн Священного Писания (Книги Бытия и Книги пророка Иезекииля) через гематрию. Гематрия — система числовых эквивалентов, в которых каждой букве еврейского алфавита соответствует определенное число. Подвергнутый каббалистической интерпретации, священный текст открывает иные смысловые пласты.

121

С. 256. Иридоктомия (правильно — иридэктомия, от греч. «радуга» + «иссечение, удаление») — операция, заключающаяся в иссечении части радужной оболочки глаза. Показанием к ней являются центральное помутнение роговицы, глаукома, заращение зрачка, опухоли радужки и др. В качестве средства против катаракты была впервые предложена А. Грефе в 1857 г. Слова Харусека, который был, как мы помним, студентом-медиком, «Вы знаете, как теперь лечат катаракту?» — позволяют предположить, что на тот момент иридэктомия была еще в новинку. Таким образом можно более точно определить время действия романа — 70-е гг. прошлого столетия.

122

С. 260. Амилнитрит — препарат сосудорасширяющего действия. Употребляется для нормализации кровяного давления. Передозировка действительно может привести к смерти.

123

С. 262. Фрисландер. — Прообразом Фрисландера в «Големе» послужил скорее всего Рихард Тешнер, венский художник и изготовитель марионеток. Работы его всегда приводили Майринка в живейший восторг.

124

С. 265. …напоминает мне Голема. — «Голем» — древнееврейское слово, существительное, имеющее множество значений. (Ср. глагол «голам» («надевая», «облачаясь», 1 Царств. 2:18), маасское «голум» — «нечто бесформенное», арамейское «гулма» с подобным значением и т. д.) На древнем (равно как и на современном) иврите означает «эмбрион»; эта трактовка заглавия сопрягается с общей концепцией романа. В самом деле, человека с непробужденным сознанием можно воспринимать как голема — глиняное существо, обладающее призрачным псевдобытием, и одновременно как некий зародыш, эмбрион истинного человека. Другие значения — кусок чего-то, нечто свернутое, обернутое, некто незавершенный, необразованный, непробужденный, бесформенный. В Талмуде термином «голем» определяются незавершенные предметы и существа, не готовые или не приступившие к выполнению своей функции. Там же, в трактате «Санхедрин» (Синедрион), големом называется незамужняя женщина. В другом отрывке употреблено в значении «болван», «глупец». В «Агаде» Адам, пока Бог не вдохнул в него жизнь, назван големом. Слово «голем» впервые встречается в Библии (Пс. 138: 16); в синодальном переводе — «зародыш» («Зародыш мой видели очи твои…»).

125

Мифический Голем — человекоподобное существо, созданное искусственно, посредством магического акта. Ранний вариант легенды о Големе содержится в Талмуде. В иудейском мистическом труде «Сефир Йецира» (Книга Творения), приписываемом традицией патриарху Аврааму, сказано, что человек способен создавать живых существ из глины, используя надлежащее заклинание, связующее названия Сефирот и тайные имена Бога. Для изготовления Голема годилась только девственно чистая глина. Согласно легенде, подобное существо лишено дара речи и полового влечения. Любой благочестивый иудей мог безнаказанно убить Голема, так как это создание не наделено душой. Изготовление Голема было сопряжено с большой опасностью для исполнителя и дозволялось только опытному кабба-листу. С XVI в. на подобные попытки был наложен сакральный запрет.

126

…один раввин… — Легенда о Големе оформилась в среде Хасидэ-Ашкеназ («Благочестивых из Германии»), виднейшим представителем которых был рабби Лев (правильно — Йегуда Лива бен Бецалель, 1523–1609). Согласно одной из легенд, он сотворил глиняного великана для выполнения тяжелых работ в синагоге. Записка с магической формулой, вкладываемая Голему в рот, придавала ему подобие призрачной жизни. Чтобы Голем не работал в субботний день, рабби в пятницу вечером вынимал у него изо рта записку. Однажды рабби забыл это сделать; когда же он, догнав Голема, все-таки вырвал записку, создание превратилось в кучу бесформенной глины.

Легенда о Големе была преусвоена культурой (не только еврейской) и послужила материалом для огромного количества литературных, кинематографических, сценических произведений (и далее для одного балета). (См., например: Блох Хаим. Пражский Голем. От «рождения» до «смерти». Берлин, 1920.) Современная обработка легенды о высоком рабби Леве сделана в 1972 г. Эдвардом Петичкой («Голем. Еврейские предания и легенды старой Праги»).

127

Староновая синагога — самая древняя из сохранившихся в Европе, была построена около 1270 г. Это здание в раннеготическом стиле, состоящее из двух кораблей. Богатством своей пластики оно напоминает высокую готику. Происхождение ее названия объясняют по-разному. Возможно, оттого, что новая синагога была построена на старом фундаменте, возможно, «Староновая» — калька немецкого «Alt neu», произошедшего по созвучию от еврейского слова «Alt-nai», что значит «временная».

128

С. 270. …с архивариусом Шемайей Гиллелем… — Ср.: «Здесь, у нас в городе, есть один замечательный старый чудак: говорят, он занимается всякими тайными науками; но как, собственно говоря, таковых совсем не существует, то я и считаю его просто за ученого архивариуса, а вместе с тем, пожалуй, и экспериментирующего химика. Я говорю не о ком другом, как о нашем тайном архивариусе Линдгорсте». («Золотой горшок» Э.-Т.-А. Гофмана — «фантазия в манере Калло», построенная на сложнейшей вязи алхимической и каббалистической символики.) Книги Гофмана всегда занимали в библиотеке Майринка почетное место.

Имя героя объединяет в себе имена двух иудейских мудрецов, на антагонизме суждений которых построен едва ли не весь Талмуд.

Гиллель — великий еврейский мудрец эпохи царя Ирода (имя Гиллель означает «хваление»). Родился в Вавилоне; потомок царя Давида по женской линии. Точных дат жизни не имеется. Предание приписывает Гиллелю необыкновенно долгий век: 110 г. до н. э. — 10 г. н. э. Был председателем одного из иерусалимских синедрионов за 100 лет до разрушения Храма. Шемайя — современник и оппонент Гиллеля. Родился в Палестине; точные даты жизни неизвестны. Резкий и вспыльчивый нрав делал его полной противоположностью мягкому и доброму Гиллелю. Впрочем, Шемайя сам сознавал свой недостаток и просил учеников не брать с него пример.

129

С. 279. …песенка о хомециген борху… — Майринк приводит здесь эпизод из еврейской легенды о Големе, изложенный в новелле Михаэля Клаппса «Рабби Палтель, или „Хомециген борху“».

130

С. 287. Мириам. — Имя героини «Голема» не случайно. Майринк был посвященным эзотерической организации тантрического характера, основанной итальянцем Чино Формизано (писавшим под псевдонимом Джулиано Креммерц) и именовавшейся «Цепь Мириам».

131

С. 295. Иоанн Непомук (Иоганн из Помука) — генеральный викарий Богемии. По приказу короля Вацлава IV был утоплен во Влтаве (1393). В 1729 г. канонизирован. Считается патроном Богемии; является покровителем мостов. На Карловом мосту по сию пору можно видеть скульптурное изображение того, как святого в мешке сбрасывают в воду.

132

С. 301. Оскар Винер (1873—?) — немецкий поэт и писатель, живший в Праге, большой друг Майринка. Винер — автор многочисленных детских книжек, романов, баллад, рассказов. Действие большинства из них происходит в Праге. Наибольшую известность получил его роман «Im Prager Dunstkreis» («В пражском тумане»).

133

С. 310. Пагад — «Маг», или первый аркан Таро. Эквивалент так называемого Адама Кадмона каббалистов. Для правильного понимания романа в целом очень важно символическое значение именно этого аркана. Он выражает инициативу в процессе трансформации.

134

С. 318. «Зогар» (Сияние) — иудейский мистический трактат на арамейском языке, представляющий собой комментарии на Тору. Записан знаменитым рабби Шимоном (Симоном) бар Йохан. Знаток Каббалы, выдающийся мудрец Кастилии, рабби Moine ди Лион переписывал его и раздавал достойным. После его смерти в 5065 (1305) г. рукопись была приобретена у наследников рабби одним богатым евреем и сделалась достоянием многих. Датируется 80 г. н. э., т. е. временем Второго храма (по мнению других исследователей, этот трактат написан в XIII в.).

135

С. 319. …тот не может уразуметь тайн Господних. — Согласно легенде, на том свете еврейский мудрец Гиллель явится невольным обвинителем бедняков. Когда кого-то из них спросят, почему он не изучал Тору, и тот в ответ сошлется на бедность, его спросят: «Уж не был ли ты бедней Гиллеля?»

136

С. 320. «Pagad ultimo». — Варианты перевода названия аркана Таро «Пагад» («Пагат») включают такие, как «Шут», «Скоморох», «Фокусник». Ultimo (лат.) — «последний».

137

…вы играете в тарок? — Так называемые карты Таро появились предположительно во Франции в XIV в. Полная колода карт, известная под названием Тарокко, состоит из 22 старших арканов, совокупность изображений на которых символизирует полный набор архетипических ситуаций, и 56 младших арканов, в число которых входят по 14 карт четырех мастей. 22 старшие карты соответствуют буквам еврейского алфавита.

Современная психология подтвердила выводы Э. Леви, М. Хей-Бена и О. Вирта о том, что в колоде карт Таро содержится образ (сравнимый с тем, который можно встретить в сновидениях) инициационного пути. В то же время К. Г. Юнг видит в них отражение двух различных, взаимодополняющих видов борьбы, которую ведет в своей жизни человек: борьбы с другими (солнечный путь), осуществляющейся через социальное положение и призвание человека, и борьбы с самим собой (лунный путь), связанный с процессом выявления собственной индивидуальности.

138

С. 321. …рабби Акива… — Акива бен Иосиф (ок. 50—135) — величайший талмудический учитель, мнение которого в Талмуде предпочитается мнениям всех прочих. Рабби Акива — любимый народный герой, многие сведения о котором носят легендарный характер.

Родился будущий великий рабби в семье простолюдинов и не получил никакого образования (по некоторым сведениям, до 40 лет). Служа пастухом у богатого еврея, женился на его дочери Рахили (естественно, против воли отца, бывшего одним из величайших богачей Палестины). Свое столь странное замужество Рахиль мотивировала тем, что Акива обязался заняться изучением Торы. За несколько лет он и вправду выучил алфавит, затем (между 75-м и 80-м гг.) уехал на учение в Лот, где пробыл 13 лет. В 95–96 гг. рабби Акива уже считается крупнейшим религиозным авторитетом.

Рабби Акива был заточен римлянами в тюрьму за то, что, вопреки запрету императора Домициана, продолжал обучать евреев толкованию Торы. Смерть рабби Акивы была мученической: его казнили, сдирая кожу и вырывая мясо железными граблями.

139

С. 331. …черную икону Божьей Матери… — распространенное в католических странах изображение Мадонны, иконографически восходящее к изображению Исиды с младенцем Гором на руках.

140

С. 345. Только форма египетского ибиса еще удерживалась. — С головой ибиса изображался Тот, египетский бог мудрости и оккультных наук.

141

С. 348. …сегодня лэл шиммурим — ночь защиты». — Лэл шиммурим — еврейская Пасха. В Синодальном переводе Библии — «ночь бдения». «Это — ночь бдения Господу за изведение их из земли Египетской; эта самая ночь — бдение Господу у всех сынов Израилевых в роды их» (Исх. 12: 42).

142

Енох — библейский патриарх. Согласно традиции, Енох, как и Илия, «не вкусил смерти», т. е. был взят живым на небо. Наречение героя именем Енох обещает ему грядущее бессмертие.

143

Союз питомцев утреннего рассвета — правильно: «Hevrat zera or boker» (дp.-евр.). Возможно, эта надпись имеет отношение к посвящению в эзотерическую организацию «Golden Dawn» («Золотой Рассвет»).

144

С. 349. …ночью обрушился каменный мост. — Имеется в виду знаменитый Карлов мост через Мольдау (ныне Влтава), построенный в XIV–XV вв. и украшенный скульптурными изображениями. Фигурирует также в романах Майринка «Ангел западного окна» и «Вальпургиева ночь».

145

С. 371. Далиборки — Далиборка, или Башня Голода, была построена зодчим Бенедиктом Райтом из Пистова. Названа по имени заключенного в ней за измену рыцаря Далибора из Козоед. Первоначально оборонительное сооружение, впоследствии тюрьма и гладоморни. Играет важную символическую роль в другом романе Майринка, «Вальпургиева ночь».

146

С. 372. Улица Алхимиков. — Улица Алхимиков, ныне Злата уличка, находится на Градчанах, в старой Праге. Во времена императора Рудольфа на ней селились адепты герметической традиции.

147

С. 376. «Дом у последнего фонаря» — название сборника неопубликованных рассказов, статей и писем Майринка, изданного посмертно его биографом Эдвардом Франком. В этот же сборник вошли первые две главы неоконченного романа «Дом алхимика».

148

…орденом «азиатских братьев»… — «Азиатские братья» — розенкрейцерский орден, возникший, как полагают, в Амстердаме около 1780 г. Его первым руководителем был Ханс Карл фон Экер. «Азиатские братья» приглашали в свой необычайно радушный круг евреев, турок, персов и армян в дополнение к ортодоксальным христианам. Учения розенкрейцерской группы касались весьма полезных предметов: как делать золото, как готовить чудодейственные лекарства и как покорять невидимых духов стихий. Французский исследователь Робер Амбелен высказывает по этому поводу такое мнение: «Следует заметить, что Азия не имеет никакого отношения к этому эзотерическому ордену. Фактически речь идет об аббревиатуре: посвященный в орден получал звание „Eques a Sancti Ioannis Evangelista" („Рыцарь святого Иоанна Евангелиста"), начальные буквы этих слов и образуют аббревиатуру EASIE».

149

С. 377. …заяц был символом Осириса… — Осирис — бог в Древнем Египте. Согласно преданию, был убит собственным братом по имени Сет, затем воскрес. Мистерия его убийства и воскресения ежегодно проживалась на символическом уровне жречеством и народом. Празднование этого воскресения было прообразом христианской Пасхи.

150

Армилос. — Имя Армилос (Армилус) — искаженное Ромулус (царь Рима) или искаженное имя персидского бога Ахримана. Если верно последнее, то происхождение этой легенды уникально — смесь зороастрийских преданий с христианскими, преусвоенная евреями и наблюдаемая только у евреев. Армилос — мифическое лицо, представляющее собой нечто вроде еврейского Антихриста (христианство, в свою очередь, также влияло на иудаизм). Легенда о нем возникла в талмудическую эпоху; разработана несколько позже.

Рабби Макир пишет об Армилосе: «Говорят, в Риме находится мраморный камень в образе прекрасной девы, но это не художественное произведение, а камень, так уже созданный Богом. Увлеченные красотой каменной девы, развратные люди приходят к ней и расточают ей любовные ласки, плодом же этой любви явится развитие внутри камня человеческого зародыша, который, созрев, разорвет некогда каменную деву и выйдет на свет божий в образе человека. Это и будет Сатана-Армилус, которого другие народы зовут Антихристом».

В псевдоэпиграфах «Тайны рабби Симона бен Иохая» сказано: «Если евреи сподобятся благодати от Бога, то явится Мессия, а если нет, придет сын Ефра (Иосиф) и восстанет царь нечестивый под именем Армилус, плешивый, глаза маленькие, на лбу — высыпь проказы, правое ухо закрыто, левое открыто; (…) это сын Сатаны и камня».

151

С. 393. …к следователю. — В данном эпизоде, как и в рассказе «В огне страданий мир горит…» из сборника «Волшебный рог немецкого обывателя», отразились реальные впечатления от пребывания в тюрьме самого Майринка. Он угодил туда по абсурдному обвинению в магическом споспешествовании успеху коммерческой деятельности банка «Майер и Моргенштерн», в котором являлся одним из компаньонов.

152

С. 423. …стигмат всех тех, кто укушен «змеем духовного царства». — В Библии сказано: «И когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив» (Числ. 21: 9). Этот эпизод трактуется как парафраз истории грехопадения и одновременно пророчество о грядущем Искуплении. Числовой эквивалент древнееврейского слова «змея» равен числовому эквиваленту слова «Мессия», что дало христианским каббалистам возможность на символическом уровне отождествить Змея со Христом.

153

С. 428. Так и истек он кровью. — Аналогичный эпизод встречается в рассказе Майринка «О том, как доктор Иов Пауперзум принес своей дочери алые розы» из сборника «Летучие мыши». Только там он решен в противоположном ключе: Харусек убивает себя на могиле ненавидимого им отца; Иов Пауперзум — на могиле страстно любимой дочери.

Тема, пронизывающая все творчество Майринка, — тема наследования архетипов, связанная с кровью и родом. Согласно иудейским представлениям, именно кровь, субстанция крови является носителем того, что называют нефеш (не Духа, которым наделен человек, — именно души; по иудейским представлениям, нефеш есть и у животных), что является причиной сакрального запрета на употребление крови в пищу.

Французский эзотерик Арго (псевдоним Жоржа Тамо) писал по этому поводу: «Наши грехи отпечатываются в нашей крови, и мы передаем их нашим детям, как передаем им наследственные болезни, и этого почти не знают сегодня. Наши предки, даже самые далекие, присутствуют здесь, в нашей крови, со своими достоинствами и изъянами».

Эта прочная связь крови с душой находит свое выражение в принесении крови в жертву. Пролить свою собственную кровь означает, таким образом, принести в жертву «животную душу» и «вещество греха», присутствующие в крови, чтобы освободить бессмертную душу, связанную с божественной кровью Христа.

С точки зрения Абсолюта, а не бюргерской морали действия Харусека чисты, как действия Ангела смерти. Он был последним в роду, являющемся носителем проклятия, своего рода духовной проказы. Изначально («…у меня всегда были особые откровения, чуть ли не с самого детства…») Харусек получает императив погубить собственных отца и брата и таким образом пресечь род. Это он и исполняет, мотивируя ненавистью к их (и собственной) крови.

Подобно Харону, мифическому перевозчику душ в Царство Теней, берущему с них плату в размере одного обола, Харусек принимает деньги от Вассертрума (…какая дьявольская ирония в том, что Вассертрум сам заплатил за свое лекарство!). Столь страшное самоубийство Харусека на могиле Вассертрума является искуплением первородного греха.

154

С. 436. С короной на голове. — В алхимической иконографии Гермафродит изображался с короной — знаком совершенства на голове.

155

С. 437. …вишу головой вниз… — Этот образ имеет глубокую и сложную символику. «Повешенный» — 12-й аркан карточной колоды Таро, однако основное значение данного символа гораздо шире. Дж. Фрезер отмечал в своей «Золотой ветви», что первобытный человек старался сохранить свои божества живыми, изолируя их между небом и землей, т. е. помещая в позицию, недоступную влиянию обычных факторов, в особенности земных. Следовательно, любое подвешивание в пространстве подразумевает мистическую изоляцию, несомненно связанную с идеей левитации. С другой стороны, перевернутая позиция (как на карте Таро) сама по себе символизирует очищение (поскольку в результате аналогично изменяется естественный, земной порядок). Миф об Одине, как и легенда о Подвешенном человеке, наделенном магическими силами, относится к той же системе образов. По легенде, Один принес себя в жертву через повешение. Подобные жертвоприношения — обычное явление в мировой культовой практике. К. Г. Юнг объясняет их символику с чисто психологической точки зрения: «Подвешивание… имеет несомненную символическую ценность, поскольку повешение (подвешивание и страдание для повешенного) символизирует нереализованные страстные желания или напряженное ожидание». На уже упомянутой карте Таро изображен некто похожий на менестреля, подвешенный за ногу к веревке, привязанной к перекладине, которая, в свою очередь, опирается на два лишенных кроны дерева. Карта интерпретируется следующим образом: Подвешенный человек не ведет обычное земное существование, а напротив, живет в мистическом идеальном мире. Желтый цвет его странной виселицы указывает на то, что она состоит из концентрированного света, т. е. концентрированной мысли. Таким образом, Подвешенный человек свисает со своей собственной доктрины, будучи связан с ней так тесно, что все его существование повисает на ней. Подвешенный человек одет в красное и белое — мистические цвета двуглавого орла алхимиков. В его связанных руках — полураскрытые мешки, откуда падают золотые монеты — аллегория духовных сокровищ, которыми обладают решающиеся на подобное самопожертвование. Согласно Вирту, мифологический герой, наиболее близкий к этому образу, — это Персей, персонифицирующий мысль в действии, побеждающий (в полете) силы зла и освобождающий Андромеду, которая символизирует душу, прикованную к темной глыбе материи, поднявшейся в образе скалы из пучины первобытного океана. В позитивном смысле 12-й аркан Таро означает мистицизм, жертвоприношение, самоотречение, воздержание; в негативном — он ассоциируется с утопическим миром мечтаний. (Керлот X. Э. Словарь символов. М.: REFL-book, 1994. С. 405–406.)

156

С. 439. Биллиардный маркер — лицо, присматривающее за игроками в бильярд.

157

Карамболь (правильно «карамболе») — искусство особым образом разбивать бильярдные шары.

158

С. 445. …культ египетского бога Осириса. — Тема обретения бессмертия и восстановления изначального, райского андрогината в романе решена в ключе египетской символики. Смерть и воскресение Осириса — излюбленный сюжет для герметических трактовок. Сокровенное сочетание Осириса и Исиды образует андрогинную materia prima. В египетской традиции Осирис обладал одновременно солнечной и лунной природой и потому являлся Гермафродитом.

Л. Винарова

159

Зеленый лик

Роман впервые опубликован в 1916 г. Перевод выполнен по изданию Langen Müller Verlag, München, 1995.

160

С. 453. Циттер Арпад. — Арпад — вампир (др. — евр.).

161

С. 456. Ботокуды — название группы индейских племен в Бразилии.

162

С. 457. Каспар Хаузер — найденыш, проведший детские и юные годы в заточении, в 16-летнем возрасте, не зная человеческой речи, впервые появившийся среди людей в Нюрнберге. Предположительно — внебрачный сын герцога Баденского. Герой одноименного романа Якоба Вассермана (1908 г.).

163

С. 461. …«В поте лица твоего будешь есть хлеб»… — Ср.: Быт. 3: 19: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься».

164

Маммона — в древнееврейской мифологии демон богатства.

165

И была земля безвидна и пуста… — Быт. 3: 19.

166

С. 462. …«Я знаю, что ничего не знаю, да и это — нетвердо» — ироническое расширение известного изречения Сократа «Я знаю, что я ничего не знаю».

167

С. 463. Тафт Уильям Ховард — президент США в 1909–1913 гг.

168

…дух, что без числа творит добро… — Ср.: Мефистофель в «Фаусте» И. В. Гёте говорит о себе: «Часть вечной силы я, всегда желавшей зла, творившей лишь благое» (перев. Н. Холодковского).

169

С. 465. Вечный Жид, Агасфер — персонаж христианской легенды позднего западно-европейского средневековья. Известен и под другими именами: Эспера-Диос («надейся на Бога»), Бутадеус («ударивший Бога»). Согласно легенде, во время крестного пути Христа отказал Спасителю в кратком отдыхе и безжалостно велел ему идти дальше. За это ему самому отказано в покое, он обречен безостановочно скитаться, дожидаясь Второго пришествия Христа, который один может снять с него зарок. В фольклорной традиции Вечный Жид выступает то как существо жуткое и опасное, то готовое прийти на помощь и доброе. В художественной литературе сюжеты, связанные с легендой об Агасфере, разрабатывали И. В. Гёте, К.-Ф.-Д. Шубарт, П.-Б. Шелли, В. А. Жуковский, Э. Сю, Х.-Л. Борхес и др.

170

С. 466. …о ком Христос… сказал, что он не вкусит смерти. — Ср.: Ин. 21: 22–23.

171

С. 467. Хадир — Хидр (Илйас) — в мусульманской мифологии таинственное существо зеленого цвета. Хадир (буквально: «зеленый») бессмертен и спасает погибающих в пустыне. Грюн — в переводе с немецкого «зеленый»; в алхимии зеленый — цвет универсального растворяющего вещества, способного также оживлять мертвых; в древнеегипетской мифологии зеленый — цвет Осириса, бога произрастания и покровителя мертвых.

172

С. 468. Хилверсюм — город в провинции Северная Голландия.

173

С. 472. Офир — легендарная восточная страна, откуда во времена царя Соломона привозили золото, пряности, обезьян, павлинов и др. (3 Цар. 9: 28).

174

С. 473. Хасиды («благочестивые») — приверженцы одного из течений в иудаизме; хасидизм возник среди сельского населения Волыни и Подолии, главный его принцип — искать слияния с Богом не путем углубления в священные книги, а в искренней молитве и благочестии.

175

С. 474. „Распутины, Иоанны Сергиевы… — Григорий Распутин (1876–1916) — крестьянин, прославившийся как чудотворец и целитель, вошедший в доверие к семье императора Николая Второго. Убит заговорщиками. Иоанн Сергиев (Кронштадтский) (1829–1908) — протоиерей, автор множества проповедей, бесед и поучений. Причислен к лику святых.

176

С. 481. Янки-дудль — популярная американская песня, появившаяся в США в начале XVIII в.

177

С. 483. Кекуок — популярный в начале XX в. модернизированный танец североамериканских негров.

178

С. 485. …«Храни тебя Господь, то было…» — строки из стихотворения Йозефа Виктора фон Шеффеля (1826–1866) «Прощание молодого Вернера». Эти стихи использованы в либретто оперы Виктора Несслера «Трубач из Зекингена» (1884).

179

С. 490. …доктора Сефарди… — Сефарды — евреи, изгнанные из Испании и Португалии (Сефарад — еврейское название Испании).

180

С. 492. Ашкенази — евреи, живущие в Центральной и Восточной Европе.

181

Юфрау — принятая в Голландии форма обращения и упоминания, употребляемая в отношении незамужней женщины.

182

С. 496. Сваммердам Ян (1637–1680) — нидерландский натуралист, основоположник научной микроскопии, энтомолог и анатом. Реальный Ян Сваммердам жил задолго до описываемых событий, так же как и Ян Сваммердам — персонаж повести Э.-Т.-А. Гофмана «Повелитель блох».

183

Бегинки — члены женского полумонашеского ордена Святого Духа, существующего с XII в.

184

С. 500. …сверкающего зеленым панцирем навозного жучка. — Зеленый жук — скарабей, или навозник. В Древнем Египте почитался как олицетворение бога восходящего солнца Хепри, созидательной силы, скрытой в материи. Скарабей вышел из ноздрей погребенного Осириса и потому служил символом бессмертия, скарабей, катящий навозный шарик, понимался как образ божественной силы, движущей по небу солнце.

185

С. 504. …«Возьми и съешь ее…» — Ср.: «И я пошел к Ангелу и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед» (Откр. 10: 9).

186

С. 508. Золото, ладан и мирра — дары, которые новорожденному Христу принесли Бальтазар, Мельхиор и Каспар.

187

Бальтазару Мельхиору Каспар — восточные волхвы (цари с Востока), согласно Евангелиям, по звезде пришедшие поклониться новорожденному Христу.

188

С. 513. «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия». — Слова из евангельского моления Христа о чаше в Гефсиманском саду перед казнью.

189

С. 516. Макао — азартная карточная игра.

190

С. 517. Капский язык — наречие, на котором говорили жители Капской области в бывших голландских владениях в Южной Африке.

191

Басутский диалект — наречие одного из племен басуто в Южной Африке.

192

С. 519. Обеа Тханга — возможно, именование как-то связано с Шанго, богом грома и молнии, а также богом охоты и грабежа в мифологии африканских племен йоруба.

193

С. 524. Мориа — земля, в которой, по библейскому сказанию, Авраам готовился принести в жертву своего сына Исаака. (Быт. 22: 2).

194

..Я открыл, Авраам, тебе свое лицо… — Ср.: Быт. 17: 1–5.

195

С. 529. …и все возвратится в прах. — Еккл. 3: 20.

196

С. 547. …«Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» — Мк. 15:34.

197

С. 548. «Отче! в руки Твои предаю дух Мой!» — Лк. 23: 46.

198

С. 553. Мегор Хайим — «Источник жизни», сочинение еврейского религиозного поэта Габироля Соломона Бен-Иегуды (1020–1070).

199

Розенкрейцеры — члены тайных религиозно-мистических обществ, особенно распространившихся в XVII–XVIII вв. в Германии, России, Нидерландах и некоторых др. странах. Основателем первого общества считался легендарный Христиан Розенкрейц, живший в XIV–XV вв.

200

С. 557. …если бы он затвердил, что его зовут Авраамом… — Согласно библейскому преданию, когда Бог нарек Аврама Авраамом, он обещал столетнему старцу многочисленное потомство — тем самым исключалась смерть его единственного сына, ибо Господь сказал Аврааму: «…в Исааке наречется тебе семя» (Быт. 21: 12; Евр. И: 18).

201

С. 563. …«Царство Небесное силою берется». — Ср.: Мф. 11: 12.

202

С. 568. Дух земли — символ таинственных неумолимых сил природы в «Фаусте» И. В. Гёте.

203

С. 592. Праздник Кущей — один из трех великих иудейских праздников, установлен в память сорокалетнего странствия иудеев из Египта в Землю обетованную.

204

С. 593. Макифим — таинство, совершаемое каббалистами для душевного преображения, приближающего к Богу.

205

С. 597. …«Мне отмщение»… — Ср.: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: „Мне отмщенье, Я воздам, говорит Господь“». Рим. 12: 19.

206

С. 603. Лестница Иакова. — Ср.: Быт. 28: 12–13.

207

…всю «ночь» боролся с ангелом Господним. — Из Библии явствует, что Иаков боролся не с ангелом, а с самим Богом. Ср.: Быт. 32: 24.

208

…нашелся человек, отважившийся докопаться до истины. — Имеется в виду немецкий археолог Генрих Шлиман (1822–1890).

209

С. 605. …подобно Фоме неверному… — Согласно Евангелию, апостолу Фоме, усомнившемуся в воскресении Христа, Спаситель предложил вложить руку в свои ребра и осязать раны (Ин. 20: 20–29).

210

С. 610. …«Если он любви не имеет…» — Парафраз слов апостола Павла: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий» (1 Кор. 13: 1).

211

С. 617. Он взвешивал их… — Вариация библейского выражения: «ты взвешен на весах и найден очень легким» (Дан. 5: 27).

212

С. 618. Хитон Несса. — Согласно древнегреческому мифу, кентавр Несс, пытавшийся похитить жену Геракла Деяниру, был смертельно ранен Гераклом и, желая отомстить, научил Деяниру собрать кровь из своей раны, служащую якобы приворотным средством. Возревновав мужа к Иоле, Деянира пропитала кровью Несса хитон Геракла, но, так как кентавр погиб от стрелы, смоченной ядом Лернейской гидры, его кровь сама стала ядом. Хитон прирос к телу Геракла, яд, проникая через кожу, причинял ему невыносимые страдания. Поднявшись на гору Эта, Геракл разложил погребальный костер и взошел на него. Когда пламя охватило Геракла, с неба по воле Юпитера спустилась колесница, которая унесла героя на Олимп, где он был принят в сонм бессмертных богов. (См.: Овидий. Метаморфозы. Кн. IX).

213

С. 629. …«Блаженны не видевшие и уверовавшие». — Ин. 20: 29.

214

С. 632. …образ темноликой Мадонны… Черная богиня. — Черная мадонна — распространенный в романскую эпоху образ Богоматери; связан с изображениями древнеегипетской Исиды с младенцем Гором на руках.

215

С. 633. …в короне из перьев… — Перо Маат — перо Истины; в представлениях древних египтян украшало головы всех богов (судей) во время Загробного суда Осириса. Это перо (а не бронзовую статуэтку) клали на весы Истины для взвешивания сердца умершего.

216

Верховный бог древних египтян. — Бог Осирис. Здесь дано весьма приблизительное описание Загробного суда, или суда Осириса, каким он рисуется в мифологии египтян. По их представлениям, головы всех судей (богов) украшало перо Истины — перо Маат. Его же, а не бронзовую статуэтку, как сказано здесь, клали на чашу для взвешивания сердца на весах Истины.

217

…смуглый человек с головой ибиса. — Так изображался Тот, древнеегипетский бог мудрости, счета, письма.

218

…символом Вечной жизни. — Так выглядит иероглиф, означающий «жизнь».

219

…две фигуры, одна с головой сокола, другая с головой шакала — Гор (в египетской мифологии бог света, борющийся с силами мрака) и Анубис (бог — покровитель умерших; древние греки отождествляли Анубиса с Гермесом).

220

С. 635. Польдер — осушенная часть озера (нидерл.).

221

С. 644. «Благословен Господь…» — Пс. 30: 22.

222

С. 654. «И обрушилась стена…» — Иис. Н. 6: 19.

223

БЕЛЫЙ ДОМИНИКАНЕЦ

Роман впервые опубликован в 1922 году. Перевод выполнен по изданию: Langen Müller Verlag. München, 1995.

224

С. 660. Лурд — город во Франции (департамент Верхние Пиренеи). Знаменит гротом, привлекающим многочисленных паломников, в котором в 1858 году, по преданию, явилась Божья Матерь.

225

Таубеншлаг — в переводе с немецкого «голубятня»; Кристофер (Христофор) — «несущий Христа». Кристофер Таубеншлаг назван в честь святого Христофора, по преданию перенесшего младенца Христа через реку и почувствовавшего при этом такую тяжесть, словно он нес на своих плечах весь мир.

226

С. 663. «Сеется в тлении, восстает в нетлении». — Ср.: Кор. 15: 42.

227

С. 673. …нарекли… ее позорным именем Алоизия… — Алоизией звали первую жену Майринка, брак с которой был несчастливым.

228

С. 676. Бог Вестал. — Вероятно, имя произведено от имени Весты, в римской мифологии — богини священного очага городской общины, курии, дома. Жрицы Весты — весталки хранили обет девственности и чистоты. Не исключено также, что Майринк обыгрывает и название «веталы» — в индуистской мифологии так назывались злые духи, вампиры.

229

С. 677. Марья-Тереза (Мария-Терезия) — имя эрцгерцогини австрийской, императрицы Священной Римской империи, королевы венгерской и богемской (1717–1780).

230

С. 688. Зигфрид — (Сигурд) герой германо-скандинавской мифологии и эпоса. Главный подвиг Зигфрида — умерщвление дракона Фафнира. Прежде чем убить Фафнира, Зигфрид воспитывался у колдуна — кузнеца Регина, который выковал ему меч Грам (Балмунг), которым Зигфрид рассек его наковальню. После убийства Зигфрида его вдова Кримхильда в конце долгих кровопролитных битв отрубила этим мечом голову убийцы Зигфрида — Хагена.

231

С. 691. «Бы-ы-ыть или не бы-ы-ыть…» — Здесь и далее использован перевод М. Лозинского трагедии Шекспира «Гамлет»: акт 3, сцена 1.

232

С. 698. «…о ком Иисус сказал…» — Ср.: Ин. 21: 22–23.

233

С. 701. «Многое и другое…» — Ин. 21: 25.

234

С. 702. «Прежде нежели был Авраам, Я есмь». — Ин. 8: 58.

235

«… Я хочу, чтобы он пребыл, пока прииду…» — Ин. 21: 22–23.

236

С. 703. Садху — «добрый» (санскр.) — в индуизме — нищенствующий аскет, отшельник.

237

…готовых силой взять Царство Небесное. — Ср.: Мф. 11: 12.

238

«Как лань желает к потокам воды…» — Пс. 41: 2.

239

…пятьдесят два первосвященника сменят один другого на папском престоле… — По сведениям Ю. Стефанова и Л. Винаровой (см.: Комментарии / Сост. Ю. Стефанов, Л. Винарова. В кн.: Майринк Г. Летучие мыши: Сборник рассказов; Вальпургиева ночь. Белый Доминиканец: Романы. М., 2000), под именем Flos florum в мистической эсхатологии католицизма подразумевается последний великий понтифик, который взойдет на папский престол незадолго до Судного дня. Впервые об этом упоминается в пророчествах св. Малахии (ок. 1094–1148), опубликованных в 1595 году.

240

С. 722. «Опте мой… да минует Меня чаша сия…» — Мф. 26:39.

241

С. 727. …всякая форма есть лишь подобие, символ… — Ср.: Гете И.-В. Фауст. Ч. II (Мистический хор): «Все быстротечное — символ, сравненье». Перев. Б. Пастернака.

242

С. 728. …не бывать свободным бароном. — «Барон» по-немецки Freiherr — «свободный властитель».

243

С. 747. Молитвенные мельницы — используемые буддистами приспособления, в том числе небольших размеров, ручные, для прокручивания в них свитков со священными текстами, что равнозначно оглашению соответствующих молитв или других текстов.

244

С. 755. «…Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь». — Мф. 6: 13.

245

С. 757. Волшебный фонарь — простейший проекционный аппарат для показа с увеличением до натуральной величины картин и рисунков.

246

С. 760. Звезда Фикст. — Ср.: Откр. 8:10–11, а также Откр. 9:1.

247

…звери снова будут щипать траву… — Ср.: «И лев, как вол, будет есть солому» — Исайя, 11: 17.

248

С. 764. «Ему должно расти, а мне умаляться». — Ин. 3: 30.

249

С. 766. «Кто хочет жизнь свою сберечь, тот потеряет ее…» — Мф. 16: 25.

250

С. 773. «Слава Тебе, Владычица Милосердная!» — из молитв Богородице.

251

С. 776. Монах из Гейстербаха — средневековый немецкий летописец, по преданию, проспавший сто лет.

252

С. 777. …и сказал, как некогда Иисус: «Встань и ходи!» — Ср.: Лк. 5: 18–27.

253

С. 779. «Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою, благословенна Ты между женами». — Лк. 1: 28.

254

С. 783. «…падши поклонишься мне». — Ср.: Мф. 4: 9.

255

«Не противься злому» — Мф. 5: 39.

256

С. 791. Лемуры — в римской мифологии — призраки злодеев, преступников и т. п., которых не похоронили надлежащим образом; насылают на людей безумие.

257

С. 792. «Да любите друг друга» — Ин. 13: 34; Ин. 15: 17.

258

С. 793. «Перепояшь Себя по бедру мечом Твоим…» — Пс. 44:4–5.

Г. Снежинская

Content

Густав Майринк
Избранное: Романы, рассказы

Ю. Каминская VIVO, или Жизнь Густава Майринка до и после смерти

Кабинет восковых фигур Рассказы

Кардинал Напеллюс Перевод И, Алексеевой

Визит И. Г. Оберайта к пиявкам-жизнесосам Перевод И. Алексеевой

Четверо лунных братьев Документальная история Перевод И. Алексеевой

Опал Перевод И. Стребловой

Болонские слезки Перевод И. Стребловой

Растения доктора Синдереллы Перевод Л. Есаковой

Фиолетовая смерть Перевод И. Стребловой

«Будда — мое прибежище» Перевод И. Стребловой

«В огне страданий мир горит…» Перевод И. Стребловой

Химера Перевод Л. Есаковой

Царица у Загор Перевод И. Стребловой

Bal macabre Перевод И. Стребловой

Тайна замка Хэтевэй Перевод И. Стребловой

Кольцо Сатурна Перевод Е. Ботовой

Доктор Ледерер Перевод И. Стребловой

Испарившийся мозг Перевод И. Стребловой

Жаркий солдат Перевод И. Стребловой

Конец Перевод Л. Есаковой

Мозг Перевод Г. Снежинской

Читракарна, благородный верблюд Перевод Г. Спежинской

Черный шар Перевод И. Стребловой

Мудрость брахманов Перевод И. Стребловой

Кабинет восковых фигур Перевод Л. Есаковой

Козловая закваска Перевод Е. Ботовой

Смерть колбасника Шмеля Сонная история Перевод Е. Ботовой

Керосин, керосин! Перевод В. Балахонова

Внушение Перевод Е. Ботовой

«Болен» Перевод М. Кореневой

Шум в ушах Перевод Г. Снежинской

Ужас Перевод И. Стребловой

G. M Перевод Г. Снежинской

Голем Роман Перевод Д. Выгодского

I. Сон

II. День

III. «I»

IV. Прага

V. Пунш

VI. Ночь

VIL Явь

VIII. Снег

ÏX. Наваждение

X. СВЕТ

XI. Нужда

XII. Страх

XIII. Стремление

XIV. Женщина

XV. Хитрость

XVI. Мытарство

XVII. Май

XIX. На свободе

XX. Заключение

Зеленый лик Оккультный роман Перевод В. Фадеева

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Заключение

Белый Доминиканец Воспоминания невидимого Перевод Г. Снежинской

Предисловие

1. Первое уведомление о себе Кристофера Таубеншлага

2. Семья Мучелькнаус

3. Странствие

4. Офелия

5. Полуночный разговор

6. Офелия

7. Красная книга

8. Офелия

9. Одиночество

10. Скамья в саду

11. Взгляд Медузы

12. «Ему должно расти, а мне умаляться»

13. «Слава Тебе, Владычица Милосердная!»

14. Воскресение меча

15. Хитон Несса

Примечания

Комментарии