Джон Барри

Испанка. История самой смертоносной пандемии

Переводчик А. Анваер

Редактор Л. Макарина

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Деркач

Корректоры О. Улантикова, А. Кондратова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Фотографии на обложке и в книге: Gettyimages.com, Fotodom.com

© John M. Barry, 2004, 2005, 2009, 2018

This edition published by arrangement with Viking, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2021

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2021

* * *

Посвящается моей дорогой Энн и духу великого Пола Льюиса

Предисловие

Книга писателя и историка Джона Барри рассказывает о самом страшном в истории человечества гриппе, поразившем большую часть Европы и США в 1918–1920 гг. и унесшем десятки миллионов жизней, — и о борьбе с ним. Это описание последней в истории человечества пандемии, с которой в какой-то мере можно сравнить нынешнюю ситуацию с COVID-19.

История эпидемии испанки отражена в многочисленных научно-популярных книгах, научных статьях и обзорах литературы. Это не случайно, так как она оставила неизгладимый след в истории человечества как одно из самых жестоких и кровавых событий в жизни всего населения нашей планеты в XX в.

Каждый из авторов привносил нечто свое, новое видение, основанное и на анализе материалов, и на собственных домыслах и воображении. Книга Барри представляет собой увлекательное путешествие в ту эпоху. В центре внимания — события в США, тогдашнее состояние медицины и науки, достижения отдельных ученых страны. Автор приводит собственные рассуждения о прогрессе и о препятствиях на его пути, акцентируя внимание на ученых США и демонстрируя их индивидуальный опыт и стремление к познанию истины.

К гриппу автор подходит через аналитическое описание процессов в медицине и науке. Один из героев книги Пол Льюис, упомянутый и в посвящении, — один из ярких представителей науки и военной медицины США, внесший большой вклад в ее развитие.

В книге приводятся данные и об эпидемии кори, разразившейся среди военнослужащих американской армии. Инфицированных солдат переводили из одних лагерей в другие, и вирус перемещался вместе с ними — как шар, сбивающий кегли. «Не было такого воинского эшелона, который осенью 1917 г. не привозил бы в Кэмп-Уилер [близ Мейкона в Джорджии] от одного до шести больных корью уже на стадии высыпаний. Эти люди… распространяли болезнь в лагере и в эшелоне. Никакая сила не смогла бы остановить эпидемию в таких условиях». Самое страшное, что начали умирать молодые люди. Из всех осложнений кори самым смертоносным на тот момент оказалась пневмония.

Возвращаясь к гриппу, следует отметить, что впервые о нем заговорили много веков назад, еще в 412 г. до н. э. — именно тогда Гиппократ описал похожее на грипп заболевание. Это наиболее частая болезнь человечества — только с XII по XIX в., помимо ежегодных «пришествий» в виде сезонного гриппа, произошло более 130 опустошительных пандемий. В прошлом веке разразились четыре. Наиболее жестокая из них — пандемия 1918–1919 гг., вошедшая в историю под названием «испанка». За 19 месяцев во всем мире переболело около 550 миллионов человек, или 29,5 % населения Земли, а умерло 40–100 миллионов человек, или 2,7–5,3 %. По масштабу жертв она затмила Первую мировую войну. В результате этой опустошительной пандемии рост мировой человеческой популяции приостановился на целые десять лет.

Болезнь стали называть испанским гриппом, поскольку первые публикации о новой страшной инфекции появились в испанских газетах: в стране не было цензуры, Испания не участвовала в войне. Так с легкой руки журналистов новая инфекция получила название «испанка». В мае 1918 г. в Испании было заражено 8 миллионов людей, или 39 % ее населения. Испанкой переболел и король Альфонсо XIII.

Согласно современным данным, вирус испанки впервые был зафиксирован в Восточной Азии в 1916 г., а затем, в 1917-м, в Китае. В Северную Америку он попал из Китая с рабочими (кули), привлекаемыми для строительства военных укреплений. Из армии США распространился по Европе — Франции, Великобритании и другим воюющим странам, где с сентября по ноябрь зарегистрирован пик заболеваемости в столицах (Лондоне, Париже, Берлине). Правда, автор книги считает, что «у этой гипотезы нет никаких научных оснований — это лишь вопрос вероятности», хотя и разделяет мнение, будто место зарождения большинства эпидемий — Азия или Россия (с чем как раз можно не согласиться). «В этих странах, — объясняет Барри, — многие люди живут в тесном контакте со свиньями и птицами, поэтому существует больше возможностей для перехода вируса от животного к человеку».

По утверждению Барри, эпидемиологические данные свидетельствуют о том, что новый вирус гриппа появился в округе Хаскелл штата Канзас в начале 1918 г., пересек штат с запада на восток и добрался до огромной военной базы, откуда попал в Европу. Позднее он прокатился по Северной Америке, Европе, Южной Америке, Азии и Африке, по разбросанным в Тихом океане островам и далее по всему миру. Он цитирует вирусолога Макфарлейна Бёрнета, нобелевского лауреата: «Историю гриппа за тот период очень удобно прослеживать главным образом потому, что болезнь в Америке и в Европе следовала за армией».

Автор опирается на обширные исторические материалы, приводит ссылки на научные публикации и вместе с тем в популярной форме сообщает все нужные сведения и дает описание болезни, пытается проследить цепочку распространения гриппа в армии США. Он пишет: «Невозможно с уверенностью утверждать, будто кто-то принес вирус гриппа из канзасского округа Хаскелл в Кэмп-Фанстон… Это был лишь маленький ручеек — люди, ездившие из Хаскелла в Кэмп-Фанстон и обратно, но между Кэмп-Фанстон, другими военными лагерями и Францией циркулировали мощные солдатские потоки. Через две недели после первых случаев заболевания в Кэмп-Фанстон, 18 марта, грипп был зарегистрирован сразу в двух лагерях — Кэмп-Форрест и Кэмп-Гринлиф в Джорджии: заболели до 10 % личного состава обоих лагерей. Затем, по принципу домино, жертвами гриппа стали и другие учебные лагеря. Всего той весной вспышка гриппа затронула 24 из 36 крупнейших армейских лагерей. В 30 из 50 крупных городов, рядом с большинством из которых были военные базы, в апреле наблюдали всплеск „избыточной смертности“, связанной с гриппом, — правда, это стало ясно только ретроспективно».

В начале 2020 г. книга Барри вновь стала бестселлером и вошла в топ-10 самых продаваемых книг на Amazon в жанре нон-фикшен. Еще в 2005 г. Национальная академия наук США назвала ее самой выдающейся книгой года о науке и медицине.

Книга Джона Барри — это не только труд, рассказывающий о пандемии испанки, это пример сочетания исторического анализа, рассматривающего в хронологической последовательности все события того времени, и научно-популярного произведения. Замысел автора гораздо шире — проследить развитие медицины от Гиппократа до сегодняшнего дня, рассказать о ее успехах, а главное, о недостатках, включая нередкую оторванность от научных исследований и запаздывание их внедрения в практическую медицину. Во многом книга посвящена описанию преобразований в науке и медицинском образовании. В книге много цитат известных людей и крылатых фраз.

В первой части книги дается анализ состояния науки, методов познания и лечения в период от Гиппократа до конца XVIII в. Делается вывод о несостоятельности медицины в целом и слабости используемых методических подходов к изучению патологии человека. Приводятся представления о сущности патологии, гипотезы об основных процессах, лежащих в основе болезней.

Далее сравниваются достижения в науке и медицине в Европе и США — и делается вывод о существенном отставании Америки в медицине и науке. Автор констатирует: американцы, чтобы по-настоящему учиться, были вынуждены ехать в Европу. А после возвращения им было практически негде применять полученные знания и навыки. Ни одно учреждение в Соединенных Штатах не поддерживало медицинские научные исследования. Одно лишь то, что наука подрывала устои и ставила под вопрос традиционные медицинские подходы, приводило к полному отсутствию заинтересованности в поддержке науки со стороны лечебных учреждений. Тем не менее в Америке уже в те годы процветали физика и химия, развивались технологии.

Автор рассказывает о сложностях, с которыми столкнулось человечество, когда во время Первой мировой войны в Европе началась эпидемия гриппа. Пандемия гриппа 1918 г., подобно многим другим пандемиям этой болезни, шла волнами. «Первая волна, весенняя, убила немногих, — пишет Барри, — но второй волне было суждено стать смертоносной». Вторая волна была куда более опасной, болезнь нередко сопровождалась тяжелой пневмонией с высокой летальностью.

Как замечает Дж. Барри, «грипп почти всегда выбирает себе жертв среди слабейших — среди самых юных и самых старых». Грипп 1918 г. был иным. Он убивал молодых и сильных. Это подтверждено множеством исследований. У молодых взрослых, самых здоровых и крепких людей, были самые высокие шансы умереть. Автор приводит удручающую статистику: «Только в американской армии из-за гриппа и его осложнений погибло больше солдат, чем за всю вьетнамскую войну. Во время эпидемии каждый 67-й американский солдат умер от гриппа или осложнений…» Но, конечно же, грипп убивал не только военнослужащих. В Соединенных Штатах от гриппа погибло в 15 раз больше гражданских лиц, чем военных.

Следует отметить, что во всех войнах большинство военнослужащих погибали не от ран, а от эпидемических заболеваний. Соотношение убитых и умерших от инфекционных болезней (все войны второй половины ХХ в., усредненные данные) составляет 1:7. При этом инфекции распространялись и на гражданское население. Автор замечает: «От болезней умирало больше солдат даже в тех войнах, которые велись уже после того, как были сделаны открытия о микробной природе инфекционных болезней и приняты на вооружение современные санитарно-гигиенические меры».

Автор детально описывает сложившуюся санитарно-эпидемиологическую обстановку в американской армии, ярко и образно рассказывает о руководителях медицинской службы, описывая их характер и личные качества, сетует на безразличие военного командования к их предложениям.

Книга представляет собой увлекательное повествование о людях, времени, медицине, инфекционных болезнях (хотя в центре внимания находится грипп): Барри знает, о чем пишет, но при этом не отходит от популярного стиля изложения. Читатель столкнется с обширным фактическим материалом о распространенности гриппа в отдельных воинских гарнизонах, городах и поселениях. Невольно окунаешься в ту эпоху, ощущаешь господствовавшие представления о причинах эпидемий и способах их профилактики. Чувствуешь дух времени и тогдашние реалии, страх и панику. Автором воссоздана картина бедствий, смертей и панических настроений населения. Но как было не поддаться панике, когда у вас на глазах умирали близкие и соседи, а в домах, моргах и госпиталях копились трупы, которые было невозможно похоронить? Сегодня мы можем констатировать: многое из того, что описывает автор, сопоставимо с пандемией новой коронавирусной инфекции, разразившейся в начале 2020 года и продолжающей бушевать. США наиболее пострадали от испанки в 1918–1919 гг. Сегодня мы видим схожую картину: на 14 августа 2020 г. число заболевших COVID-19 в США составило 5 248 678 (25,2 % от общего числа заболевших в мире), а число умерших — 167 097 (22,4 % от общего числа).

По данным Министерства здравоохранения США, обнародованным несколько лет назад, испанкой заразились 29,4 миллиона из 105 миллионов жителей страны. «Современные исследователи считают, — пишет автор, — что за время эпидемии 1918–1919 гг. избыточная смертность составила — в абсолютных величинах — 675 тысяч смертей. Тогда население страны насчитывало 105–110 миллионов человек. Сегодня, при населении 285 миллионов человек, сопоставимое число смертей составило бы 1 миллион 750 тысяч». В 2018–2019 гг. («умеренный» год для гриппа) в США было зарегистрировано 35,5 миллиона случаев гриппа — госпитализировано было 490 600 человек, умерло 34 200 (данные Центров по контролю и профилактике заболеваний США). По данным ВОЗ (2017 г.), среднемировое ежегодное число летальных исходов гриппа и респираторных осложнений составляет 290–650 тысяч.

Эта великолепная книга рассказывает не только о смертоносной эпидемии испанки, но и о становлении школы медицинских исследований в США (в частности, Рокфеллеровского университета), о возникновении вирусологии, молекулярной биологии, генетики, о мобилизации населения, о внутренней политике США. В книге содержится огромное количество деталей, она стимулирует настоящий интерес к этой теме — в том числе и благодаря очень живому и доступному языку.

Автор выписывает образы ученых с любовью и уважением, приводит подробности из их жизни. Ученые Уильям Генри Уэлч, Саймон Флекснер, Виктор Воган, Пол Льюис, государственные деятели, руководители военного ведомства и службы здравоохранения — каждый узнаваем, каждому присущи свои неповторимые черты. Барри увлекательно повествует об Уэлче, рассказывает о его личном и профессиональном становлении. Этот человек способствовал появлению целой плеяды ученых, которым было суждено преобразить американскую медицину, ученых, которые смогли дать достойный отпор гриппу 1918 г., ученых, чьими данными по той эпидемии пользуются до сих пор. Уэлч организовал и преобразовал медицинскую науку в США благодаря созданию Университета Джонса Хопкинса.

Автор описывает историю появления и детально прослеживает деятельность Американского Красного Креста, его роль в оказании помощи больным и раненым во время войны. Но главной ролью Красного Креста, по его мнению, было «цементирование нации». В 1918 г. в рядах Американского Красного Креста насчитывалось 30 миллионов человек — из 105 миллионов населения.

В популярной форме, простым доступным языком, используя яркие сравнения, автор описывает процессы взаимодействия вируса с клетками организма, патогенез инфекции, формирование иммунитета. Правда, есть и некоторые неточности, учитывая, что первое издание книги вышло в 2004 г. Автор пишет: «Гемагглютинин встречается в 15 известных основных формах, нейраминидаза — в девяти. Эти формы комбинируются друг с другом, образуя подтипы». Однако на сегодня известно 18 типов гемагглютинина и 12 нейраминидазы, за счет комбинаций получается более 130 вариантов.

И далее: «Вирусологи используют буквенные и цифровые обозначения этих антигенов для того, чтобы было понятно, о каком именно вирусе идет речь. Например, к подтипу H1N1 относится вирус гриппа 1918 г. — теперь он циркулирует среди свиней». В действительности же, как говорится в послесловии, этот вирус стал причиной эпидемии в 2008–2009 гг. и сегодня циркулирует среди населения в виде «сезонного» гриппа. Для современного периода характерна одномоментная циркуляция вирусов гриппа разных серотипов: эпидемическую актуальность имеют четыре вируса гриппа: A(H1N1)pdm09, A(H3N2), вирус гриппа В линии В/Виктория-подобных и вирус гриппа В линии В/Ямагата-подобных. Вирус гриппа A(H1N1) pdm09 наиболее часто становился причиной эпидемических подъемов заболеваемости — 2010–2011 гг., 2012–2013 гг., 2014–2015 гг.

Вирус гриппа был выделен в 1933 г. — ошибочно за возбудитель в период пандемии принимали «бациллу Пфайффера». Рихард Пфайффер настаивал на том, что открыл возбудителя — этиологическую причину гриппа. Его уверенность в своей правоте была так велика, что он назвал бактерию Bacillus influenzae. Позже стало известно, что речь идет о Haemophilus influenzae.

Следует отметить, что именно в описываемое время стало принято носить марлевые маски для предупреждения респираторных заболеваний. Автор цитирует Уэлча: он называл маску «чудесной вещью» и «важным вкладом в ограничение распространения воздушно-капельных инфекций». Ношение масок было рекомендовано как рутинная, обязательная мера. Автор приводит и любопытное обобщение: «…Одна из самых важных мер в сдерживании распространения инфекции — исключение скоплений людей. Доказали свою эффективность такие профилактические меры, как увеличение расстояний между кроватями в казармах, расположение изголовья одной напротив изножья другой, стоящей рядом, установка полотняных перегородок между кроватями в казарме и ширмы посередине стола в столовой».

И далее: «Были предприняты отчаянные усилия защитить войска от болезни или хотя бы предотвратить осложнения. Солдатам орошали носоглотку бактерицидными растворами, а бактерицидные полоскания было приказано делать дважды в день. Полость рта пытались дезинфицировать раствором йода в глицерине. Вазелином с ментолом смазывали носовые ходы, рот полоскали альболеном…»

Мы видим много общего в проявлениях эпидемии гриппа и коронавирусной инфекции (эпидемиологические и психологические моменты, состояние здравоохранения). Грипп, как и коронавирус, затрагивал все внутренние органы. «У пандемии гриппа 1918 г., — напоминает Дж. Барри, — была одна особенность: грипп обрушивался на жертв столь внезапно, что люди подчас не помнили тот момент, когда заболели. Кто-то мог упасть с лошади, кто-то валился с ног, идя по дороге».

И далее: «В 1918 г. баланс играл решающую роль в войне между вирусом и иммунной системой — и между жизнью и смертью. Вирус зачастую настолько эффективно проникал в легкие, что иммунная система была просто вынуждена реагировать на него с необычайной силой. Через несколько дней после начала заболевания молодых крепких людей убивал не вирус. Убийцей была массивная реакция их собственной иммунной системы». Полное совпадение клинических проявлений гриппа и COVID-19, не правда ли?

Неэффективность предпринимаемых мер, отсутствие средств специфического лечения и профилактики заставляли врачей в полном отчаянии пробовать все на свете — любые средства, самые необычные методы лечения. Эти способы представляли собой причудливую смесь тысячелетнего опыта врачевания с достижениями науки последних десятилетий. Врачи могли лишь облегчить симптомы, успокоить боль аспирином или морфином. Они могли подавлять мучительный кашель кодеином и, по некоторым данным, героином. Они лечили пациентов атропином, дигиталисом, стрихнином и адреналином — как стимуляторами. Они давали больным кислород.

Врачи вводили больным вакцину от брюшного тифа, рассчитывая — или просто надеясь, — что она сможет как-то подстегнуть иммунную систему, несмотря на то, что хорошо знали о специфичности иммунного ответа. Некоторые врачи утверждали, что метод работает. Другие врачи использовали с той же целью все известные тогда вакцины. Хинин был эффективен против единственной болезни — малярии. Были врачи, которые применяли хинин для лечения гриппа — без всякого обоснования, только от отчаяния. Согласитесь, очень похоже на то, как совсем недавно лечили COVID-19.

И хотя реалии 1918 г. сильно отличаются от современных, эта книга — хорошее напоминание, что мы по-прежнему сталкиваемся со многими проблемами, от которых страдали и в прошлом. К сожалению, современный мир не готов к своевременной идентификации и отражению всех угроз общественному здравоохранению. «В мире мало болезней столь же заразных, как грипп… Вероятно, пациент становится источником инфекции еще до появления активных симптомов…»

Как и в случае с COVID-19, пандемия 1918 г. началась из-за передающегося воздушно-капельным путем вируса, который сменил экологическую нишу, переместившись на людей с животных. Социальное дистанцирование, мытье рук и маски стали главными средствами контроля болезни — как в прошлом, так и сейчас. Медицинские советы столетней давности полностью повторяются в современных рекомендациях.

К сожалению, приходится констатировать, что и сегодня одна из главных биологических угроз человечеству — это распространение инфекционных болезней. Инфекционные болезни — постоянный спутник человека на протяжении всей истории. Многие из возбудителей возникли гораздо раньше человека. Массовые инфекционные болезни, склонные к эпидемическому распространению, оказывали и продолжают оказывать выраженное влияние на социальные и экономические условия жизни человека, а особенно — во время социальных и военных конфликтов. Ни одна страна не может чувствовать себя в безопасности из-за развития международной торговли и туризма: между странами перемещаются животные, продукты животного происхождения и другие продукты питания. Заразные болезни не признают международных границ или суверенности государств.

Болезнь может возникнуть где угодно и быстро распространиться на другие регионы.

По данным ВОЗ, на сегодня из десяти основных причин преждевременной смерти людей три относятся к инфекционным болезням (респираторные инфекции, диареи и туберкулез). Ежегодно 2 миллиарда людей болеют инфекционными заболеваниями, и 14 миллионов из них умирают. Ежедневно в мире 40 тысяч смертей обусловлены инфекционными болезнями.

За последние 15 лет мир пережил несколько эпидемий, в том числе эпидемию атипичной пневмонии (SARS), ближневосточного респираторного синдрома (MERS-CoV) и птичьего гриппа. В 2008–2009 гг. появился «свиной» грипп H1N1 — пандемия продлилась около 15 месяцев, затронула 214 стран, заболело более 1,6 миллиона человек, а 284 500 погибли (17,4 %). Этот вирус был во многом похож на возбудитель испанки (к счастью, гораздо менее вирулентный) и представлял собой тройной реассортант свиного, птичьего и человеческого гриппа (А/H1N1/Калифорния/04/2009).

Пандемия COVID-19 уже сегодня вошла в историю как чрезвычайная ситуация международного значения. Искоренить болезнь, очевидно, не удастся, и она войдет в нашу жизнь, как это сделал «свиной» грипп H1N1 в 2009 г., став одним из этиологических агентов ОРВИ. Нам еще предстоит изучить особенности этой эпидемии, извлечь уроки, проанализировать недостатки как мониторинга угроз возникновения чрезвычайных ситуаций, так и обеспечения биологической безопасности населения. Ясно одно: новые вирусы будут появляться, это неотъемлемая часть нашего мира. Человечество должно научиться противостоять этим угрозам. В октябре 2019 г. Университет Джонса Хопкинса и журнал The Economist опубликовали рейтинг безопасности стран с точки зрения их устойчивости к воздействию эпидемий и рекомендации по их исправлению. В рейтинге фигурировали 195 стран. Главный вывод этого исследования — ни одна страна не готова отразить атаку эпидемии. И этот научный прогноз, к сожалению, сбылся, когда мир столкнулся с пандемией COVID-19.

Н. И. Брико,

академик РАН, директор ИОЗ им. Эрисмана, зав. кафедрой эпидемиологии и доказательной медицины Сеченовского университета, главный внештатный эпидемиолог Минздрава России

Пролог

Шел 1918 г. Первая мировая привела Пола Льюиса в военно-морской флот. У него было довольно высокое звание — лейтенант-коммандер, но в военной форме он чувствовал себя не очень уютно. Сидела она мешковато, а сам он всякий раз терялся, когда младшие по званию отдавали ему честь.

И все же Льюис был настоящим воином: он преследовал смерть.

Обнаружив ее, он тут же бросался в схватку. Ему хотелось пригвоздить смерть булавкой, как энтомологу — бабочку, а потом разъять на части и изучить, чтобы найти способ борьбы с ней. Он делал это так часто, что риск стал для него обыденностью.

Но смерть никогда еще не являлась ему в таком страшном обличье, как теперь, в середине сентября 1918 г. Госпиталь, бесконечные ряды коек, на которых лежали окровавленные умирающие люди: это были не привычные смертные муки раненых, а что-то новое и пугающее.

Пола Льюиса вызвали сюда, чтобы он нашел разгадку тайны, поставившей в тупик врачей. Дело в том, что Льюис был ученым. Он получил медицинское образование, но никогда не был практикующим доктором. Он принадлежал к первому поколению американских ученых-медиков и практически жил в лаборатории. У Пола Льюиса было все — и блестящая научная карьера, и международное признание. При этом он был достаточно молод и только входил в пору настоящего расцвета. За десять лет до описываемых событий, работая под руководством своего наставника в Рокфеллеровском институте в Нью-Йорке, он доказал, что возбудителем полиомиелита является вирус: это до сих пор считается эпохальным достижением в истории вирусологии. Затем он разработал вакцину, которая почти со стопроцентной эффективностью предупреждала развитие полиомиелита у обезьян.

Многие коллеги называли Пола Льюиса «умнейшим человеком в мире». Он стал одним из первых ученых, начавших поиски возбудителя гриппа, средств его профилактики и лечения. В итоге стремление быть первым в изучении болезней стоило ему жизни

Благодаря этому и другим успехам он смог основать и возглавить Институт Генри Фиппса, исследовательский центр на базе Пенсильванского университета. А в 1917 г. Льюис был удостоен высокой чести прочитать ежегодную Гарвеевскую лекцию. Казалось, это лишь первая почесть из многих, которые его ждут… Сегодня дети двух выдающихся ученых, знавших его лично и встречавшихся со многими нобелевскими лауреатами, вспоминают, что их отцы отзывались о Льюисе как об умнейшем человеке на свете[1].

Врачи ждали от Льюиса объяснений по поводу тяжелейших симптомов, наблюдаемых у заболевших моряков. Кровь текла не из ран, во всяком случае не из пулевых ран; причиной не были и оторванные взрывом конечности. У большинства больных кровь шла из носа. У некоторых было сильное кровохарканье. Были даже больные с ушным кровотечением. Некоторые кашляли так сильно, что на вскрытиях у них потом обнаруживали разрывы брюшных мышц и переломы ребер. Многие больные агонизировали или бредили. Почти все приходившие в себя жаловались на сильнейшую головную боль — как будто им в глаза вбивают железные клинья; тело же, по их словам, болело так, словно переломаны все кости. Кое-кого из пациентов рвало. Кожа у некоторых моряков становилась странного цвета: у одних просто наблюдалась синюшность губ и кончиков пальцев, а у других тела и лица потемнели настолько, что белых было не отличить от негров. Они выглядели чуть ли не как чернокожие.

Льюис видел нечто подобное всего лишь раз в жизни. Двумя месяцами ранее экипаж британского корабля, вставшего на якорь в закрытом доке, перевезли санитарными каретами в филадельфийский госпиталь и там изолировали. Многие моряки умерли. На вскрытии их легкие выглядели так же, как у жертв отравляющих газов… или как у больных, умерших от легочной чумы — наиболее свирепой формы бубонной чумы.

Какой бы болезнью ни страдали те британские моряки, она не была заразной. После них не заболел ни один человек.

Но больные, которых теперь видел перед собой Льюис, сильно его озадачили. Глядя на них, он холодел от страха — страха за себя, страха перед болезнью: кто знает, чем она окажется? Болезнь, мучившая моряков, не просто распространялась — она распространялась стремительно.

Она распространялась, несмотря на хорошо спланированные, согласованные усилия. Та же болезнь вспыхнула десятью днями ранее на военно-морской базе в Бостоне. Лейтенант-коммандер Мильтон Розенау из военно-морского госпиталя в Челси (штат Массачусетс), надо полагать, сообщил об этой вспышке Льюису, с которым был близко знаком. Розенау тоже был ученым — после вступления Соединенных Штатов в войну он бросил профессорскую кафедру в Гарварде, чтобы пойти на флот. Его книга об организации санитарного дела считалась своего рода Священным Писанием среди как армейских, так и флотских врачей.

Филадельфийское военно-морское командование серьезно отнеслось к предостережениям Розенау, особенно с учетом того, что из Бостона в Филадельфию как раз прибыло первое подразделение больных матросов. Началась подготовка к изоляции больных на случай вспышки эпидемии. Командование было уверено, что изоляция позволит остановить распространение болезни.

Однако через четыре дня после прибытия бостонских матросов в Филадельфии были госпитализированы еще 19 моряков с симптомами той же болезни. Несмотря на немедленную изоляцию больных и всех, кто с ними контактировал, на следующий день заболели и были госпитализированы еще 87 матросов. Их тоже изолировали — вместе с контактами. Но через два дня с той же странной болезнью госпитализировали еще 600 человек. В госпитале закончились свободные койки, начали заболевать сотрудники. Моряков, у которых были симптомы, отправляли уже в гражданские больницы; счет больных шел на сотни. Моряков и гражданских то и дело перемещали между городскими и военно-морскими медицинскими учреждениями, как это было и в Бостоне. В то же время медицинский персонал из Бостона — а теперь уже и из Филадельфии — направляли и в другие города страны.

Это тоже пугало Льюиса.

Льюис обошел первых больных и взял на анализ кровь, мочу и мокроту, а также сделал соскобы из носоглотки. Через некоторое время он вернулся, чтобы повторить сбор материала и понаблюдать за симптомами, желая понять природу заболевания. В лаборатории Льюис и его подчиненные энергично взялись за выявление патогена, вызывавшего болезнь. Нужно было найти патоген. Нужно было найти причину болезни. Но еще нужнее была лечебная сыворотка или профилактическая вакцина.

Льюис любил лабораторию больше всего на свете. Рабочее пространство было тесным и ограниченным; выглядело оно как нагромождение льдинок — пробирки в штативах, сложенные стопками чашки Петри, пипетки, — но эти льдинки согревали Льюиса, давали ему уверенность и спокойствие. Так же, как дом и семья… или даже больше. Но работать так, как здесь, в Филадельфии, Льюису не нравилось. Нет, ему не мешала напряженная — из-за необходимости найти решение как можно быстрее — обстановка: в конце концов, исследования по полиомиелиту он проводил в разгар эпидемии в Нью-Йорке, когда для выезда из города требовалось специальное разрешение. Куда больше огорчала Льюиса невозможность положиться на академическую науку. Для того чтобы создать вакцину или сыворотку, ему придется выдвигать гипотезы, основанные в лучшем случае на весьма расплывчатых данных, так что каждая догадка должна быть верной.

Одно предположение он уже сделал. Пусть Льюис пока точно не знал, что вызывает болезнь, и не знал, как ее предотвратить или вылечить, но он знал — или думал, что знает, — какая это болезнь.

Он считал, что это инфлюэнца, то есть грипп — но какой-то совсем новый грипп.

Льюис оказался прав. В 1918 г. появился (по всей видимости, в Соединенных Штатах) вирус гриппа, которому было суждено распространиться по всему миру, и в своей самой ранней, смертоносной форме он возник в Филадельфии. Прежде чем пандемия сошла на нет в 1920 г., она успела убить больше людей, чем любая другая вспышка инфекции в истории человечества. Если говорить о доле населения, чума XIV в. свирепствовала сильнее и погубила более четверти всех жителей Европы — но в абсолютных величинах грипп унес больше жизней, чем средневековая чума тогда, и больше, чем сегодняшний СПИД.

По самым осторожным подсчетам, пандемия убила 21 миллион человек — притом что население Земли составляло тогда треть от его численности в наши дни. Эта оценка основана на эпидемиологических исследованиях того времени, но она, очевидно, неверна. Современные эпидемиологи считают, что умерло не меньше 50 миллионов — а, возможно, и около 100[2].

Но даже это число не отражает весь ужас болезни — ужас в других данных. Обычно грипп убивает стариков и маленьких детей, но во время пандемии 1918 г. около половины умерших составляли мужчины и женщины в самом расцвете сил, от 20 до 40 лет. Харви Кушинг, блестящий нейрохирург, которого в то время еще только ожидала всемирная слава, говорил, что жертвы пандемии «дважды мертвы, поскольку умерли молодыми»[3] (он сам переболел испанкой и всю жизнь страдал от осложнений).

Конечно, сложно говорить со всей определенностью, но если верхняя оценка числа умерших верна, то вирус убил 8–10 % всех живших в то время молодых людей.

И умирали они быстро, в жестоких мучениях. Несмотря на то, что пандемия гриппа растянулась больше чем на два года, две трети жертв умерли в первые 24 недели, а больше половины этих смертей пришлись на еще более короткий промежуток времени — от середины сентября до начала декабря 1918 г. Грипп убил больше людей за один год, чем средневековая «черная смерть» — за 100 лет; грипп унес больше жизней за первые 24 недели, чем СПИД за первые 24 года.

Однако пандемия гриппа напоминает оба эти бедствия и в других отношениях. Подобно СПИДу, испанка в первую очередь убивала тех, кому еще было для чего жить. А в Филадельфии, одном из самых передовых американских городов начала ХХ в., в просвещенном 1918 г. по улицам ездили священники в запряженных лошадьми повозках и, останавливаясь у закрытых дверей, призывали запершихся горожан выносить своих мертвых — так же, как и во время «черной смерти»…

Но история о вирусе гриппа 1918 г. — это не только история беды, смерти и опустошения. Это история человеческого общества, ведущего войну с природой на фоне тяжелейшей войны внутри самого общества. Это история науки и открытий, история о том, как люди мыслят и меняют свой образ мыслей, о том, как на фоне всеобщего хаоса все же находятся те, кто сохраняет способность рассуждать хладнокровно и взвешенно, сохраняет спокойствие, из которого произрастают жесткие и решительные действия, а не философствование.

Все дело в том, что испанка стала первым в истории столкновением природы и современной науки. Это был первый великий конфликт между природной силой и обществом, где нашлись личности, отказавшиеся подчиняться этой силе или взывать к божественному вмешательству ради спасения своих жизней; личности, которые вместо этого решились с открытым забралом выступить против природы, противопоставив ей развивающуюся технологию и человеческий разум.

В Соединенных Штатах это была история о горстке удивительных людей, одним из которых и был Пол Льюис. Эти мужчины и женщины (женщин среди них были единицы, но все же они были) заложили основы фундаментальной науки, на которой во многом зиждется современная медицина. Уже в то время эти люди разрабатывали вакцины и создавали антитоксины, а также придумывали методики лечения, которыми врачи пользуются по сей день. В отдельных вопросах они сумели вплотную подойти к границам нашего сегодняшнего знания.

Получается, эти ученые (во всяком случае, некоторые из них) в каком-то смысле всю свою жизнь готовились к тому, с чем им пришлось столкнуться в 1918 г., — и готовились не «вообще», а к очень конкретным вещам. Во всех войнах, которые до тех пор вела Америка, болезни убивали больше солдат, чем неприятельские пули. За всю человеческую историю было немало войн, и все они шли рука об руку с болезнями. Ведущие американские ученые предвидели, что во время Первой мировой — в Америке ее тогда называли Великой войной — разразится большая эпидемия. Они готовились к ней, насколько это было в их силах. И, подготовившись, стали ждать удара.

История эта, однако, началась значительно раньше. Медицина не могла бы рассчитывать на успех в столкновении с болезнями, не став научной. А это требовало революции.

Медицина никогда не была и никогда не будет наукой в полном смысле этого слова, это невозможно из-за биологических и психологических особенностей индивидуумов — как больных, так и самих врачей. Но еще в конце XIX в., за несколько десятилетий до Первой мировой войны, медицинская практика оставалась, по сути, такой же, какой она была при Гиппократе, более 2000 лет назад. Именно тогда, на рубеже веков, произошли кардинальные изменения в медицинской науке, повлекшие за собой изменения и в медицинской практике — сначала в Европе. Но, несмотря на европейский прогресс, медицина в Соединенных Штатах не менялась. В медицинской науке и в ее преподавании американцы сильно отставали, и, следовательно, отставала и клиническая практика.

В то время как в Европе уже в течение нескольких десятилетий в медицинских школах и на медицинских факультетах от студентов требовали фундаментальных знаний в химии, биологии и других естественных науках, в Америке еще в 1900 г. было труднее поступить в респектабельный колледж, чем в медицинскую школу. По меньшей мере 100 медицинских учебных заведений были готовы принять любого мужчину (женщинам дорога в медицину была закрыта), готового платить за обучение. А в 20 % случаев для получения медицинского образования требовалось только свидетельство об окончании средней школы, — то есть подготовка в естественных науках была практически не нужна! — и лишь некоторые медицинские школы требовали для поступления диплом колледжа[4]. При этом американские медицинские учебные заведения ничего не делали для восполнения пробелов у своих студентов. Медицинскую степень получал любой, кто посещал лекции и сдавал несложные экзамены. Были даже такие школы, где студенты пропускали несколько курсов, в глаза не видели ни одного пациента — и все равно получали диплом о медицинском образовании.

Лишь в самом конце XIX в. — чудовищно поздно — горстке ведущих американских ученых-медиков удалось запланировать революцию, которая сделала отсталую американскую медицину лучшей в мире.

Уильям Джеймс, отец современной психологии, был другом нескольких из этих людей (а впоследствии с ними довелось работать его сыну). Он писал, что критическая масса гениев может заставить содрогнуться целую цивилизацию и потрясти ее до основания[5].

Но для этого были нужны не только ум и образование, но и настоящее мужество — мужество отказаться от всякой поддержки, от помощи авторитетов. Впрочем, быть может, это называлось безрассудством.

Вспомним «Фауста» Гете[6].

Написано: «В начале было Слово» —

И вот уже одно препятствие готово:

Я слово не могу так высоко ценить.

Да, в переводе текст я должен изменить,

Когда мне верно чувство подсказало,

Я напишу, что Мысль всему начало…

На «слово» опирались власть, стабильность и закон; «мысль» досаждала, рвала на части и созидала — не зная, что она сотворит, и не слишком беспокоясь об этом.

Незадолго до начала Великой войны люди, стремившиеся преобразить американскую медицину, одержали победу. Они создали систему, способную выковать думавших по-новому специалистов, которые были готовы бросить вызов привычному порядку вещей. Эти люди, совместно с первым поколением воспитанных ими ученых — Полом Льюисом и его немногими соратниками, как раз и были теми воинами, что стояли на страже и, надеясь, что эпидемии не случится, все же ожидали ее и готовились к ней.

Когда же болезнь пришла, они, рискуя жизнью, встали у нее на пути и приложили все свои силы, все свои знания к тому, чтобы победить ее. Беда их потрясла, но они сумели взять себя в руки и выстроить знание, необходимое для будущего триумфа. И действительно: научные знания, полученные в ходе пандемии, указывали — и до сих пор указывают — путь в будущее медицины.

Часть I. Воители

Глава первая

Толпа, заполнившая 12 сентября 1876 г. аудиторию Балтиморской музыкальной академии, пребывала в радостном волнении — и без малейшего намека на легкомыслие. И действительно, даже несмотря на присутствие множества женщин, по большей части из высшего общества, один из газетчиков особо отметил: «Сюда пришли не похвастаться нарядами, это был не показ мод». Люди собрались здесь по весьма серьезному поводу. В тот день предстояло открытие Университета Джонса Хопкинса: основатели и руководители хотели не просто открыть новый университет, но и кардинально изменить сами принципы американского образования. А на самом деле они стремились к большему. Они хотели изменить сам способ, посредством которого американцы старались понять законы природы и противостоять ей. Эту цель воплощал главный выступающий, английский ученый Томас Гексли.

Такое важное мероприятие не ускользнуло от внимания общественности. Многие газеты, в том числе The New York Times, прислали репортеров для освещения события, а потом опубликовали полный текст речи Гексли.

В то время, как это часто бывает, страна воевала сама с собой; мало того, на деле велось несколько войн одновременно, и каждая — на нескольких фронтах, тех самых разломах, которые разделяют Америку и сегодня.

Первая война — война за расширение границ — была войной расовой. В Дакоте Седьмая кавалерийская дивизия Джорджа Армстронга Кастера была разгромлена «первобытными дикарями», не желавшими терпеть посягательства белых на свои земли. В день выступления Гексли на первой полосе The Washington Star было напечатано сообщение о том, как «злые сиу, сытые и хорошо вооруженные» буквально на днях «устроили резню в шахтерском поселке»[7].

На Юге шла куда более важная, но столь же свирепая война: белые демократы проповедовали «избавление» от Реконструкции — преобразования бывших рабовладельческих штатов — в преддверии президентских выборов. По всему Югу шло формирование пехотных и кавалерийских частей из участников «стрелковых клубов», «сабельных клубов» и «стрелковых команд», бывших конфедератов. Газеты сообщали о растущем числе угроз, избиений, убийств и других преступлений против республиканцев и чернокожих. После убийства 300 чернокожих в одном из округов штата Миссисипи один американец, уверенный, что слова, произнесенные самими демократами, убедят мир в чистоте их помыслов, обратился с отчаянным призывом к The New York Times: «Бога ради, опубликуйте показания демократов перед Большим жюри!»[8]

Уже начали поступать результаты голосования — единого дня выборов тогда не было, — и два месяца спустя демократ Сэмюэл Тилден выиграет всенародные выборы с небольшим, но явным перевесом… Но ему не суждено было стать президентом. Вместо этого военный министр (республиканец) пригрозил силой отменить итоги выборов; федеральные войска со штыками наперевес патрулировали улицы Вашингтона, а южане начали поговаривать о возобновлении Гражданской войны. В конечном счете этот кризис был разрешен комитетом, созданным в обход конституции и в результате политического компромисса: республиканцам позволят отменить результаты голосования в трех штатах — Луизиане, Флориде и Южной Каролине — и утвердить в свою пользу голосование выборщиков в Орегоне, чтобы президентом снова стал республиканец, Разерфорд Хейс. В обмен республиканцы обязались вывести федеральные войска с Юга и перестать вмешиваться в дела южан, оставив негров, по сути, на произвол судьбы.

Война с участием Университета Хопкинса была не столь громкой, но от этого не менее важной. Исход этой войны должен был определить еще одну черту в характере нации: насколько Америка готова принять современную науку и (в меньшей степени) насколько светской станет страна, много ли в людях останется религиозности.

Ровно в 11 часов утра на сцену начали подниматься люди. Первым шел президент нового университета Дэниел Койт Гилман, а рядом с ним Гексли. Дальше, один за другим, шествовали губернатор, мэр и другие важные персоны. Когда они заняли свои места, разговоры в зале быстро стихли: все затаили дыхание, словно вот-вот должны были объявить войну.

Гексли, человек среднего роста и среднего возраста (хотя у него уже была седина в волосах, а бакенбарды поседели полностью), с «приятным лицом», как тогда было принято говорить, отнюдь не был похож на воина. Но жесткостью характера он не уступал самым закаленным воякам. Ему принадлежит следующий афоризм: «Главное в нравственности — это раз и навсегда покончить с ложью». Гексли — блестящий ученый, будущий президент Лондонского королевского общества — советовал коллегам: «Перед лицом любых фактов будьте как дети, оставьте предубеждения. Смиренно следуйте за природой, куда бы она вас ни вела и какие бы бездны перед вами ни открывала, иначе вы никогда и ничему не научитесь». Он был уверен, что у науки есть цель: «Великая цель жизни — это не знание, а действие».

Он решил воздействовать на мир собственным примером и стал проповедником веры в человеческий разум. К 1876 г. он уже был самым известным в мире поборником теории эволюции и науки в целом. И действительно: журналист Генри Менкен говорил о Гексли, что «именно он, как никто другой, способствовал великому перевороту в человеческом мышлении, перевороту, которым отмечен XIX в».[9].

Президент Гилман произнес короткую и простую вступительную речь. А затем слово было предоставлено профессору Гексли.

Обычно он говорил о теории эволюции, но на этот раз тема была даже более масштабной. Гексли поднял вопрос интеллектуального поиска — как растить ученых? Университет Джонса Хопкинса, по его мнению, должен быть не похож ни на одно прежнее учебное заведение Америки. Университет, нацеленный не просто на образование, а в первую очередь на научно-исследовательскую деятельность, должен был, согласно планам его учредителей, соперничать не с Йелем или Гарвардом — они не считались достойными подражания, — а с ведущими учебными заведениями Европы, в особенности Германии. Вероятно, только в Соединенных Штатах, в стране, которая еще продолжала формироваться, могло возникнуть такое учебное заведение — с полностью готовой концепцией и с программой, объявленной еще до того, как были заложены учебные корпуса.

«Он говорил негромко, ясно и отчетливо»[10], — вспоминал один из слушателей. «Аудитория жадно внимала каждому произнесенному им слову, иногда выказывая свое одобрение аплодисментами, — говорил другой. — Профессор Гексли рассуждает неторопливо, точно и ясно, отстаивает свою позицию тонко и умело. Он не произносит ничего необдуманного, не поддается запальчивости, которая извинительна в случае глубокой убежденности; наоборот, он говорит взвешенно и рассудительно — это плод тщательного изучения вопроса».

Гексли очертил смелые цели Университета Хопкинса, затем заговорил о своих теориях, касающихся образования (вскоре эти теории вдохновят все того же Уильяма Джеймса и знаменитого философа Джона Дьюи), а также весьма порадовался тому факту, что само появление Университета Джонса Хопкинса означает, что «наконец-то ни политическое, ни церковное сектантство» не будет более препятствовать поиску истины.

По правде говоря, читая речь Гексли сегодня, почти полтора столетия спустя, нельзя не заметить ее более чем сдержанного — по нашим современным меркам — тона. И все же речь Гексли и вся церемония настолько потрясли страну, что Гилман и по прошествии многих лет дистанцировался от выступления англичанина, хотя при этом изо всех сил старался воплощать в жизнь идеи, о которых говорил Гексли.

Самым важным для церемонии словом стало как раз то, которое на ней не прозвучало: ни один ее участник не произнес слово «Бог», ни единого раза не был упомянут Всевышний. Это знаменательное упущение возмутило тех, кто не принимал механистический (и, следовательно, безбожный) взгляд на Вселенную. И все это происходило в эпоху, когда в американских университетах было 200 кафедр богословия против пяти медицинских[11]; в эпоху, когда президент Университета Дрю говорил, что опыт и долгие размышления привели его к выводу — лишь христианский священник может быть преподавателем колледжа.

Красноречивое умолчание о Боге выглядело как декларация: Университет Хопкинса будет искать истину, не страшась заглядывать в бездну.

Ни в одной области истина так сильно не грозила устоявшемуся порядку, как в науке о жизни, ни в одной области Соединенные Штаты так не отставали от остального мира, как в биологии и медицине. Именно в этой области влияние Университета Джонса Хопкинса будет наиболее значительным…

К 1918 г., когда Америка уже вступила в войну, страна привыкла опираться на изменения, широко (хотя и не полностью) внедренные в жизнь людьми, которые вышли из Университета Хопкинса. Но не только: армия Соединенных Штатов мобилизовала этих людей в особые подразделения, дисциплинированные, преданные и готовые обрушиться на противника.

Наука ставит два главных вопроса: «Что я могу узнать?» и «Как я могу это узнать?».

Строго говоря, и наука, и религия задаются первым вопросом — что может узнать каждый человек. Религия — и в какой-то мере философия — полагает, будто знает (или хотя бы может попытаться узнать) ответ на вопрос «Почему?».

В большинстве религий ответ на этот вопрос так или иначе сводится к Богу: потому что так Он повелел. Религия по сути своей консервативна; даже религия, предлагающая нового бога, всего лишь создает новый порядок.

Вопрос «Почему?» слишком глубок для науки. Вместо этого наука считает, что нужно пытаться ответить на другой вопрос: «Как?»

Революция в современной науке, и особенно в медицинской науке, началась с отхода от вопроса «Что я могу узнать?» как единственно возможного. А далее, что еще важнее, наука перешла, вооружившись иным методом, к вопросу «Как я могу это узнать?».

Ответ на этот вопрос представляет не только академический интерес, он влияет и на то, какова структура общества, как оно управляется, как живут его граждане. Если общество, по Гете, способно «слово… высоко ценить», если оно верит, что знает истину, и не считает нужным ставить под сомнение свои убеждения, то такое общество, скорее всего, будет жить согласно жестким предписаниям и едва ли захочет меняться. Если же общество оставляет место сомнениям в истине, то, скорее всего, оно будет свободным и открытым.

В более узком контексте самой науки ответ на этот вопрос определяет, как люди изучают природу, как они занимаются наукой. Способ, посредством которого добываются ответы — научная методология, — так же важен, как и сам вопрос. Ведь метод исследования лежит в основе знания и часто определяет, что именно открывают с его помощью: то, как человек исследует вопрос, часто диктует или по крайней мере ограничивает ответ.

Строго говоря, методология превыше всего. Например, хорошо известная теория Томаса Куна о циклах развития науки придает огромное значение методологии. Кун расширил область применения термина «парадигма», утверждая, что в любой конкретный момент в научном мышлении господствует какая-то частная парадигма, воспринимаемая как истина. Другие специалисты применяют эту концепцию не только к научному знанию, но и к другим областям.

Согласно Куну, преобладающая парадигма имеет тенденцию замораживать прогресс и опосредованно, создавая психологический барьер на пути творческих идей, и непосредственно: например, «наверху» отказывают в финансировании новых направлений, в особенности если они вступают в противоречие с установившейся парадигмой. Согласно Куну, ученые, несмотря на это, в итоге находят так называемые аномалии, которые не вписываются в парадигму. Каждая такая аномалия размывает фундамент парадигмы, и когда их число достигает критического порога, парадигма рушится. Затем ученые ищут новую парадигму, которая успешно объясняет и старые, и новые факты.

Но развитие науки — и научный прогресс — протекают более плавно, нежели предполагает теория Куна. Наука в своем движении больше напоминает амебу расплывчатой формы. И главное, что следует помнить, — метод важнее всего. Собственно, теория Куна признает, что сила, двигающая науку от одного объяснения к другому, берет свое начало в методологии, в том, что мы называем научным методом. Но при этом Кун принимает за аксиому: тот, кто ставит вопросы, постоянно проверяет существующие гипотезы. И действительно — благодаря методологии, которая предполагает изучение и проверку гипотез, прогресс неизбежен при любой парадигме. Без такой методологии прогресс попросту случаен.

Однако исследователи природы не всегда полагались на научный метод. Испокон веков ученые, пытавшиеся проникнуть в тайны мироздания, в то, что мы теперь называем наукой, опирались только на свой разум, только на собственные рассуждения. Они верили: мы сможем что-то узнать, если наше знание будет логически вытекать из верных, как нам кажется, посылок. Посылки же основывались главным образом на наблюдении.

Эта приверженность логике, а также человеческое стремление видеть мир как нечто разумно устроенное и связное на самом деле ослепляли науку в целом и медицину в частности. Главным врагом прогресса по злой иронии стал чистый разум. В течение двух с половиной тысяч лет — 25 веков — в лечении больных фактически не происходило никакого прогресса.

И в этом отсутствии прогресса невозможно обвинить религию или суеверия. На Западе — во всяком случае, начиная с V в. до н. э. — медицина была преимущественно светской. Несмотря на то, что целители школы Гиппократа (часть текстов, приписываемых Гиппократу, писали разные люди) работали в храмах и соглашались с «плюралистическим» объяснением природы заболеваний, они настаивали на материалистических толкованиях.

Сам Гиппократ родился около 460 г. до н. э. В своем сочинении «О священной болезни» (авторство этой работы, одной из самых известных, чаще всего приписывают ему самому) Гиппократ даже высмеивает теории, объяснявшие эпилепсию вмешательством богов[12]. Сам он и его последователи отстаивали принцип наблюдения, из которого затем выводили теории. Объяснял он это так: «Рассуждение состоит в некотором синтетическом воспоминании обо всем, что воспринимается чувством», «из того, что выводится только путем рассуждения, нельзя почерпнуть ничего», «я вместе с тем хвалю и рассуждение, если только оно берет начало из случившегося обстоятельства и достигает вывода из явлений методическим путем»[13].

Конечно, это очень близко к современному научному подходу, но у Гиппократа отсутствуют два особенно важных элемента.

Во-первых, Гиппократ и его единомышленники просто наблюдали за природой. Они ее не исследовали.

Такая неспособность исследовать природу была в какой-то мере понятной и объяснимой. Вскрывать трупы умерших было тогда просто немыслимо. Но авторы приписываемых Гиппократу текстов не проверяли свои умозаключения и теории. Теория должна давать прогноз — и только в этом случае ее можно считать полезной и научной. В конечном счете теория должна сводиться к следующему: если А, то В. При этом изучение и проверка выводов — самый важный элемент современной методологии. После проверки одного вывода следует немедленно браться за другой. Этот процесс нельзя остановить.

Однако эти авторы наблюдали пассивно — активно они лишь рассуждали. Внимательно наблюдая, они отмечали слизистые выделения, менструальные кровотечения, водянистые испражнения при дизентерии. Они наверняка видели, что происходит с налитой в сосуд кровью, которая со временем разделяется на слои: один прозрачный (это слой желтоватой сыворотки), а другой темный. На основании этих наблюдений они выдвинули гипотезу, что есть четыре вида телесных жидкостей, или «гуморов»: кровь, слизь, желчь и черная желчь[14]. (Отголосок этой терминологии существует до сих пор — в словосочетании «гуморальный иммунитет», которым обозначают такие элементы иммунной системы, как антитела, циркулирующие в крови.)

Это осмысленная гипотеза, так как она согласуется с наблюдениями и может объяснить многие симптомы. Скажем, кашель, согласно ей, возникает из-за притока слизи в грудную клетку. Наблюдения за больными, отхаркивающими мокроту, подтверждали этот вывод.

В более широком смысле гипотеза соответствовала и тому, как греки видели природу: они наблюдали четыре времени года, четыре признака окружающей среды (холод, тепло, влагу и сухость) и четыре стихии, или элемента (землю, воздух, огонь и воду).

Медицине пришлось ждать следующего импульса еще шесть столетий, до Галена. Но Гален не порвал со старыми учениями — он их систематизировал и усовершенствовал. Гален утверждал: «Я сделал для медицины столько же, сколько Траян для Римской империи, построивший мосты и дороги по всей Италии. Это я, и только я один, открыл в медицине истинный путь. Надо признать, что этот путь наметил Гиппократ… Он его подготовил, но я сделал его проходимым»[15].

Гален не только пассивно наблюдал. Он препарировал животных, хотя и не вскрывал трупы людей. Однако он работал врачом гладиаторов и, наблюдая за их ранами, видел, что находится у человека глубоко под кожей. Таким образом, познаниями в анатомии Гален превосходил всех предшественников. Но все же он оставался преимущественно теоретиком, логиком: он упорядочил работы Гиппократа и его единомышленников, примирил конфликтные воззрения, рассуждая настолько логично, что всякий, кто соглашался с его посылками, был вынужден согласиться и с его безупречными выводами. Гален сделал гуморальную теорию безупречно логичной и даже изящной. Как отмечает историк Вивьен Наттон, он поднял свою теорию на истинно концептуальный уровень, отделив темпераменты от непосредственной связи с гиппократовыми «телесными соками» и представив их как невидимые сущности, «распознать которые можно только посредством логики»[16].

Работы Галена были переведены на арабский язык и легли в основу как западной, так и исламской медицины на следующие 15 веков — пока не подверглись первому серьезному испытанию на прочность. Подобно целителям школы Гиппократа, Гален считал, что болезни возникают от нарушения баланса жидкостей тела. Согласно Галену, этот баланс может быть восстановлен врачебным вмешательством: именно так врач может успешно лечить болезни. Если болезнь возникла вследствие отравления, то вылечить ее можно выведением яда из тела. Вывести яд, восстанавливая равновесие, можно с потом, мочой, калом и рвотными массами. Этот подход заставлял врачей рекомендовать слабительные и прочие очищающие лекарства, а также горчичники и другие средства, которые истязали тело, покрывали его мокнущими волдырями и, таким образом, теоретически восстанавливали равновесие.

Из всех медицинских практик, проверенных столетиями, одной из самых долговечных — хотя и наименее объяснимых для современного человека — была практика, которая представляла собой совершенно логичное продолжение воззрений Гиппократа и Галена (более того, они оба ее рекомендовали). Речь идет о кровопусканиях. Кровопускание было одним из самых универсальных средств — его применяли для лечения буквально всех болезней.

До середины XIX в. считалось, согласно заветам Гиппократа, что нельзя вмешиваться в естественные процессы. Различные виды очищения должны были, по мысли врачей, усиливать и ускорять естественные процессы, а не мешать им. Скажем, гной, наблюдавшийся практически во всех ранах, рассматривался как необходимый элемент излечения и заживления раны. До конца XIX в. врачи, как правило, ничего не делали для того, чтобы избежать нагноения, и даже весьма неохотно дренировали гной. Они предпочитали называть его «благоприятным гноем».

Гиппократ и хирургию считал вредным вмешательством, мешающим естественному течению природных процессов; согласно Гиппократу, хирургия — всего лишь механический навык, и для врача, занятого куда более «возвышенным» делом, это ниже собственного достоинства. Такое интеллектуальное высокомерие было характерно для западных врачей на протяжении более 2000 лет.

Это не означает, конечно, что в течение 2000 лет работы Гиппократа и Галена были единственными теоретическими построениями, трактовавшими понятия здоровья и болезни. Ученые выдвигали множество идей и гипотез, как работает организм и как развиваются болезни. Постепенно в традиционной медицине Гиппократа и Галена возникла соперничающая школа, ставившая на первое место эмпирический опыт и отвергавшая чистое теоретизирование.

Невозможно кратко описать эти новые теории, но почти все они были основаны на общей концепции: здоровье есть состояние равновесия и баланса, а заболевание — это возникновение дисбаланса либо по внутренним причинам, либо под влиянием внешних воздействий (например, атмосферных миазмов), либо вследствие и первого, и второго.

Однако в начале XVI в. нашлись три человека, дерзнувшие усомниться хотя бы в методах медицины. Парацельс объявил, что будет исследовать природу «не слепым следованием старым учениям, но собственным наблюдением за природой, подтвержденным… опытом и разумными рассуждениями»[17].

Везалий же заключил, что выводы Галена основывались на вскрытиях животных и были глубоко ошибочными: сам он вскрывал человеческие трупы. За это его приговорили к смерти, но затем приговор был смягчен.

А Фракасторо — астроном, математик, ботаник и поэт — тогда же выдвинул гипотезу, что всякая болезнь вызывается специфической причиной, а «поражение» (контагий) передается «от одного к другому» и «совершается в мельчайших и недоступных нашим чувствам частицах». Один историк медицины назвал свод работ Фракасторо «вершиной, не превзойденной, возможно, никем — от Гиппократа до Пастера»[18].

Современниками этих людей были Мартин Лютер и Николай Коперник, личности, изменившие мир. Идеи Парацельса, Везалия и Фракасторо по поводу медицины мир не изменили. Даже во врачебной практике того времени не изменилось ровным счетом ничего.

Но сам подход, за который они ратовали, наделал много шума. А между тем схоластика, душившая почти все области научного исследования, начала рушиться. В 1620 г. Фрэнсис Бэкон в книге «Новый Органон» резко выступил против чисто дедуктивного логического мышления: Аристотель, по его словам, «свою натуральную философию совершенно предал своей логике и тем сделал ее сутяжной и почти бесполезной». Бэкон жаловался: «Логика, которой теперь пользуются, скорее служит укреплению и сохранению заблуждений, имеющих свое основание в общепринятых понятиях, чем отысканию истины. Поэтому она более вредна, чем полезна».

В 1628 г. Гарвей доказал существование кровообращения в организме — то есть совершил, возможно, величайшее открытие в медицине. Во всяком случае, вплоть до XIX в. это было величайшим достижением медицины. Вся Европа была охвачена настоящим брожением умов. Через полвека после Гарвея Ньютон совершил революцию в физике и математике. Современник Ньютона Джон Локк, медик по образованию, подчеркивал важность получения знаний через опыт. В 1753 г. Джеймс Линд провел первый контролируемый эксперимент в английском флоте и продемонстрировал, что цингу можно предотвратить употреблением сока лимона и лайма. С тех пор к британским морякам и приклеилась кличка limeys — «лаймоеды». После этой убедительной демонстрации Дэвид Юм, последователь Локка, подхватил знамя эмпиризма. Его современник Джон Хантер{1} блистательно использовал научные достижения в хирургии, превратив ее из ремесла цирюльников в отрасль медицины. Хантер проводил модельные научные эксперименты — в том числе и на самом себе. Например, он ввел себе гной больного гонореей и, заразившись, доказал свою гипотезу.

Затем, в 1798 г. Эдвард Дженнер, ученик Хантера, опубликовал свой труд (Хантер не зря твердил ему: «Не рассуждай, пробуй»[19]). Еще студентом Дженнер услышал, как одна доярка сказала: «Я не подхвачу оспу, у меня уже была коровья». Вирус коровьей оспы настолько похож на вирус натуральной оспы, что человек, переболевший коровьей оспой, получает иммунитет к оспе натуральной. Кроме того, у человека коровья оспа редко протекает тяжело. (Оба слова — и «вакцина», и «вакцинация» — происходят от термина Variolae vaccinae, которым Дженнер называл коровью оспу).

Работа Дженнера была знаменательной вехой в развитии медицины, но не потому, что он первым начал прививать людей против оспы. В Китае, Индии и Персии уже давно существовали различные способы прививки оспы детям, чтобы дать им иммунитет к оспе, да и в Европе уже в начале XVI в. обычные люди — даже не врачи — брали гной из пустул больных легкой формой оспы и вводили его в царапины на коже тех, кто еще не переболел оспой. В большинстве случаев это вызывало заболевание в легкой форме, но привитые становились иммунными к натуральной оспе. В 1721 г. проповедник, биолог и медик Коттон Мэзер из Массачусетса последовал совету черного раба и, воспользовавшись этим методом, сумел предотвратить смертоносную эпидемию. Но беда в том, что такая «вариоляция» (от латинского слова Variola — натуральная оспа) могла и убить. Вакцинация коровьей оспой была много безопаснее вариоляции.

С научной точки зрения, однако, самым важным вкладом Дженнера было строгое следование научной методологии. О своем открытии он говорил так: «Я установил его на твердый фундамент доказательства, сделал его незыблемым — и только после этого предъявил его публике»[20].

Но старые идеи умирают далеко не сразу. Даже в то время, когда Дженнер проводил свои опыты, медицинская практика, несмотря на огромную массу новых знаний, почерпнутых из трудов Гарвея и Хантера, оставалась неизменной. Многие (если не все) врачи, глубоко размышлявшие о медицине, все же по-прежнему смотрели на нее с точки зрения логики и чистого наблюдения.

В Филадельфии, через 22 века после Гиппократа и через 16 веков после Галена, Бенджамин Раш, психиатр-первопроходец, один из отцов-основателей, подписавших Декларацию независимости, все еще полагался исключительно на логику и наблюдение для того, чтобы построить «более простую и последовательную систему медицины из всех, что до сих пор видел мир»[21].

В 1796 г. он выдвинул гипотезу — столь же, по его мнению, стройную и изящную, как физика Ньютона. Обратив внимание на покраснение кожи как постоянный симптом лихорадки, он пришел к выводу, что покраснение вызывается расширением капилляров, и рассудил так: ближайшей причиной лихорадки является ненормальное «конвульсивное действие» в сосудах. Но, не остановившись на этом, Раш заключил, что любая лихорадка возникает в результате раздражения капилляров. А поскольку капилляры — часть системы кровообращения, значит, по мысли Раша, причиной всего является повышение давления во всей системе кровообращения. Раш предложил устранить эти судорожные сокращения самым действенным способом — венесекцией и кровопусканием. Вывод, безусловно, логичный.

Раш был одним из самых пылких поборников «героической медицины». Правда, героизм должны были проявлять пациенты. В начале XIX в. слава Раша дошла и до Европы, и один лондонский врач заявил, что Раш соединил в себе «совершенно беспрецедентным образом прозорливость и способность к здравому суждению»[22].

Напоминанием о всеобщем согласии с благотворным действием кровопусканий служит сохранившееся и по сей день название одного из ведущих британских медицинских журналов — The Lancet. Известно, что ланцет был главным инструментом для кровопусканий.

Но если первоначально медицина была несостоятельной — и эта несостоятельность продержалась практически два тысячелетия, а затем лишь немногие врачи в течение 300 лет делали робкие попытки поколебать старые воззрения, а остальные пассивно наблюдали и делали из наблюдений какие-то выводы, — то теперь наконец-то настало время распрощаться с этой несостоятельностью.

Что я могу знать? Как я могу это узнать?

Если с помощью одного только разума можно решать математические задачи, если Ньютон смог продумать свои построения в физике, то почему невозможно проникнуть одним только рассуждением в хитросплетения работы живого организма? Почему в медицине мало одного только разума?

Одно из объяснений заключается в том, что учение Гиппократа и Галена предлагало систему лечения, которая, казалось, дает желаемый результат. Казалось, что эти методы лечения работали. Таким образом, модель Гиппократа — Галена продержалась так долго не только благодаря логической непротиворечивости, но и благодаря кажущейся эффективности.

Кровопускание — сегодня эту процедуру называют «флеботомия» — в некоторых случаях действительно может помочь. Например, при лечении такого редкого заболевания, как полицитемия: это, строго говоря, редкая генетическая аномалия, при которой возрастает масса циркулирующей крови. Показано кровопускание и при гемохроматозе — заболевании, когда в организме содержится слишком много железа. Куда чаще встречается отек легких, когда их ткань переполняется жидкостью, препятствуя нормальному дыханию. Одним из решений может быть кровопускание, и в некоторых случаях к нему действительно прибегают. Например, при застойной сердечной недостаточности избыток жидкости в легких причиняет пациентам сильные страдания и может их даже убить, если сердце не справляется с перекачиванием крови из легких. После кровопускания такие больные чувствуют себя лучше: лечение помогает, что подтверждает его правильность.

И даже если врачи видели, что кровопускание ослабляет пациента, сама эта слабость, по их мнению, была для больного благом. Если у больного отмечались жар и покраснение кожи на фоне лихорадки, то облегчение этих симптомов после кровопускания — больной становился бледным — считалось хорошим признаком. Если больной побледнел, значит, средство сработало как надо.

И, наконец, после кровопускания у некоторых больных наблюдалась эйфория. И это тоже подкрепляло правильность теории. Таким образом, в глазах последователей учения Гиппократа и Галена кровопускание имело логическое обоснование, а иногда и объективно подкрепляло эту логику на практике. Другие методы лечения тоже делали то, ради чего они были придуманы, — в известном смысле. Не далее как в конце XIX в. — то есть спустя несколько десятилетий после Гражданской войны в США — врачи в большинстве своем все еще рассматривали организм как нечто цельное, все части которого взаимосвязаны и взаимозависимы. Они все еще считали, что любой специфический симптом есть результат дисбаланса, нарушения некоего равновесия в целостном организме. Как подчеркивал историк Чарльз Розенберг, даже натуральную оспу, несмотря на общеизвестность ее клинического течения и на тот факт, что ее удавалось предотвратить вакцинацией, в то время считали проявлением системного нарушения[23]. Тогдашняя нетрадиционная медицина — от хиропрактики с ее «подвывихами позвонков» до китайцев с их «инь» и «ян» — также была склонна рассматривать болезнь как результат нарушения баланса внутри организма.

Врачи и пациенты хотели, чтобы лечение усиливало и ускоряло, но ни в коем случае не блокировало течение болезни, естественный процесс выздоровления[24]. Считалось, что можно регулировать состояние организма, назначая пациенту ядовитые вещества — ртуть, мышьяк, сурьму, йод. То же самое касалось лекарств, вызывающих образование волдырей. Действенными считались также потогонные и рвотные средства. Например, один врач, столкнувшись со случаем плеврита, назначил больному камфору и записал, что «больному очень скоро стало легче после того, как он пропотел»[25]. Доктор был уверен, что больного излечило его вмешательство.

Тем не менее улучшение состояния больного отнюдь не говорит о том, что лечение работает. Например, в 1889 г. Merck Manual — медицинский справочник фармацевтической компании Мерк — рекомендовал около 100 методов лечения бронхита, у каждого из которых были тысячи восторженных сторонников, хотя в современных редакциях справочника признается, что «ни одно из этих средств не было действенным». Надо сказать, что для лечения морской болезни этот же справочник в свое время рекомендовал такие средства, как шампанское, стрихнин и нитроглицерин.

Если же становилось понятно, что метод не работает, то в игру вступали сложные, подчас глубоко личные отношения больного и врача со всеми их хитросплетениями, и к процессу лечения подключалась эмоциональная составляющая. Одна медицинская истина со времен Гиппократа до наших дней остается неизменной: столкнувшись с безнадежным пациентом, врач не может махнуть рукой — врачей ведь не учат отмахиваться от больных! — и просто ничего не делать. И врач, пребывающий в таком же отчаянии, как и пациент, начинает хвататься за всё подряд, даже за средства абсолютно бесполезные — но, по крайней мере, безвредные. В этом случае пациент хотя бы получит какое-то утешение.

Один онколог признавался: «Строго говоря, я и сам поступаю так же. Если мне приходится лечить сломленного, отчаявшегося больного, то я назначу ему малую дозу интерферона альфа, хоть и не верю, что он способен кого-то вылечить. У интерферона нет побочных эффектов, и одно это уже дает пациенту надежду».

В онкологии можно найти и другие подобные примеры. Нет никаких подтвержденных научных данных, что эхинацея как-то влияет на рак, но ее активно назначают в Германии многим онкологическим больным в терминальной стадии. Японские врачи массово назначают таким пациентам плацебо. Стивен Розенберг, ученый из Национального института рака, который придумал, как стимулировать работу иммунной системы в терапии рака, и возглавлял команду, осуществившую первую экспериментальную попытку генной терапии, замечает: химиотерапию годами рекомендуют практически всем страдающим раком поджелудочной железы, хотя до сих пор нет доказательств, что какая бы то ни было схема лечения способна продлить жизнь таких больных даже на день. (Когда эти строки были уже написаны, было объявлено, что группа ученых доказала: гемцитабин может увеличить медианную продолжительность жизни таких больных на 1–2 месяца. Правда, это лекарство отличается весьма высокой токсичностью.)

Есть и другое объяснение невозможности двигать медицину вперед при помощи только логики и наблюдений: в отличие, скажем, от физики, которая пользуется одной из форм логики — математикой — как своим естественным языком, биология не поддается логике. Лео Силард, выдающийся физик, осознал это и даже жаловался, что, переключившись с изучения физики на изучение биологии, перестал получать удовольствие от горячей ванны. Будучи физиком, он погружался в теплую воду и принимался крутить проблему в голове, логически прикидывая различные варианты ее решения. А вот Силарду-биологу постоянно приходилось вылезать из ванны, чтобы посмотреть на нужные данные[26].

Действительно, биология — это воплощенный хаос. Биологические системы — продукт не логики, а эволюции. Эволюция — не слишком-то элегантный процесс. Жизнь не пытается выбрать наилучшее решение с точки зрения логики, чтобы справиться с новой ситуацией. Эволюция приспосабливает к ней то, что уже существует. Многие элементы человеческого генома «консервативны» — в том смысле, что эти гены не отличаются от генов представителей более простых видов. Эволюция строится на том, что уже есть в ее распоряжении.

Поэтому и результат получается не таким, к какому мог бы привести прямой и понятный логический путь, а неупорядоченным и хаотичным. Можно провести аналогию со строительством энергетически эффективного деревенского дома. Если человек начинает строительство с чистого листа, с проекта, то логика заставит его использовать определенные строительные материалы и планировать расположение окон и дверей, имея в виду соответствующие затраты киловатт-часов; возможно, он предусмотрит установку на крыше солнечной батареи и так далее. Но если он захочет сделать энергоэффективной постройку XVIII в., то ее придется приспосабливать к современным условиям — насколько это окажется возможным. Строитель будет действовать логично, делая то, что имеет практический смысл, и учитывая то, с чего начинается работа, — то есть свойства уже существующего дома. Строителю придется заливать щели герметиком, делать влаго- и шумоизоляцию, менять камин или печку на котел и новую систему отопления. Старый фермерский дом получится, возможно, даже лучше, особенно если учитывать его исходное состояние, но окажется нестандартным: по размеру окон, по высоте потолков, по использованным строительным материалам он будет весьма мало напоминать новый дом, построенный на пустом участке земли и спланированный с учетом максимальной энергетической эффективности.

Чтобы логика была полезна в биологии, ее нужно применять к заданной исходной точке — согласно существующим правилам игры. Именно поэтому Силарду приходилось вылезать из ванны всякий раз, когда ему требовались данные.

Наконец, логика и наблюдение не способны проникнуть в механизмы работы организма не из-за неправильности гипотез Гиппократа, парадигмы Гиппократа. Логика и наблюдение не смогли продвинуть медицину вперед, потому что гипотезы не проверялись.

Как только ученые приложили к медицине нечто похожее на современный научный метод, старая парадигма рухнула.

К началу XIX в. в других науках произошел гигантский прогресс, который начался несколькими столетиями ранее с революции в количественном измерении данных. Бэкон и Декарт, несмотря на противоположность своих воззрений относительно пользы чистой логики, создали философскую точку отсчета для нового взгляда на природный мир. Ньютон, можно сказать, перекинул мост между их воззрениями, выдвинув на первое место математику (через логику), но при этом опираясь на эксперимент и наблюдение для подтверждения логических — или математических — выводов. Джозеф Пристли, Генри Кавендиш и Антуан-Лоран Лавуазье создали современную химию и проникли в тайны природного мира. В частности, для биологии очень важным оказалось открытие Лавуазье химии горения и природы химических процессов, лежащих в основе дыхания.

Однако, невзирая на этот прогресс, в 1800 г. и Гиппократ, и Гален узнали бы в господствовавшей в то время старой доброй медицинской практике свою привычную парадигму и, вероятно, согласились бы с ней. В 1800 г., по меткому выражению одного историка, медицина оставалась «высохшей ветвью науки»[27].

В XIX в. ситуация начала меняться, причем с удивительной быстротой. Вероятно, самый крупный прорыв был связан с Французской революцией, когда при новом французском правительстве зародилась парижская клиническая школа — так ее потом назовут. Одним из лидеров этого направления стал Ксавье Биша, который, проводя вскрытия, установил, что человеческие органы состоят из различных скоплений клеток, иногда расположенных слоями, и назвал эти слои «тканями». Другим революционером стал Рене Лаэннек, изобретатель стетоскопа.

Между тем медицина поставила себе на службу другие объективные измерения и математику. Это тоже стало серьезным новшеством. В своих сочинениях Гиппократ особо подчеркивал, что органы чувств врача способны дать больше информации, чем любые объективные измерения, и поэтому врачи, несмотря на привлечение в медицину логики, всегда старались не прибегать к математике в изучении организма и его болезней. В 20-е годы XIX в., через 200 лет после изобретения термометра, французские врачи стали применять его на практике. Клиницисты наконец-то воспользовались достижениями XVIII в. и начали точно считать пульс и измерять артериальное давление.

Одновременно с этим еще более важный шаг вперед сделал в Париже Пьер Луи. В больницах, где сотни страждущих ожидали помощи, он сопоставил — при помощи простейшей математики, всего лишь четырех арифметических действий — различные виды лечения, которое получали пациенты с одними и теми же заболеваниями, и результаты этого лечения. Впервые в истории медик создал надежную и систематизированную базу данных. Врачам стоило бы сделать это раньше. Для этого не требовались ни микроскопы, ни передовые технологии — надо было лишь аккуратно вести записи.

Тем не менее современная медицина по-настоящему и полностью отделилась от классики именно тогда, когда доктор Луи и другие врачи начали изучать патологическую анатомию. Луи не только выводил зависимость результатов от методов лечения, чтобы делать выводы об эффективности терапии (кровопускания он отвергал, считая их бесполезными), он совместно с коллегами также выполнял патологоанатомические вскрытия, чтобы сопоставить изменения в органах с клинической симптоматикой. Исследователи рассекали органы, сравнивали больные органы со здоровыми, изучали их функции до мельчайших деталей.

Их открытие — одновременно поразительное и убедительное — помогло выработать новую концепцию болезни как самостоятельной, объективной сущности. В XVII в. Томас Сайденхэм начал классифицировать болезни, но и он сам, и его последователи по-прежнему рассматривали болезни как результат дисбаланса — в полном согласии со взглядами Гиппократа и Галена. Теперь же начала развиваться новая «нозология», новая классификация и перечисление болезней.

Болезнь начали рассматривать как нечто поражающее определенные части тела, как независимую сущность, а не как общее расстройство крови. Это стало фундаментом будущей революции.

Влияние взглядов Луи и появление того, что потом стали называть «количественной системой», невозможно переоценить. Стетоскоп, ларингоскоп, офтальмоскоп, измерение температуры и давления крови, морфологическое изучение частей тела — все эти достижения породили дистанцию и между врачом и больным, и между больным и его болезнью; эти достижения сделали гуманность объективной. Несмотря на то, что Мишель Фуко — не последнее имя в науке — осудил парижскую клиническую школу как первую попытку превратить человеческое тело в объект, именно ее подход заложил основы прогресса в медицине[28].

Но, справедливости ради, это направление осуждали и современники. Вот типичный упрек одного из критиков: «Медицинская практика, соответствующая этим воззрениям, является целиком эмпирической, ей не хватает рациональных выводов, она занимает место среди экспериментальных наблюдений низшего порядка и опирается на разрозненные, фрагментарные факты»[29].

Невзирая на критику, количественный подход к медицине начал завоевывать — одного за другим — все новых и новых сторонников. В 40–50-е гг. XIX в. британский врач Джон Сноу начал применять математику в медицине по-новому — как эпидемиолог. Он тщательно изучил закономерности распространения заболевания во время вспышки холеры, отмечая, кто заболевал, а кто нет, где и в каких условиях жили больные и здоровые. Он сумел проследить распространение болезни до источника питьевой воды в Лондоне и заключил, что причиной эпидемии стала зараженная вода. Это была блистательная детективно-эпидемиологическая работа. Уильям Бадд, английский сельский врач, позаимствовал методологию Сноу и быстро адаптировал ее для изучения распространения брюшного тифа.

Ни Сноу, ни Бадду не понадобились никакие научные знания, никакие лабораторные данные для того, чтобы прийти к верным заключениям. Мало того, они сумели прийти к ним в 50-е гг. XIX в., то есть еще до открытия бактериальной природы инфекционных заболеваний. Подобно выводу Луи, что кровопускание — это процедура не просто бесполезная, но и практически всегда вредная, открытия Сноу и Бадда можно было бы сделать на 100 или на 1000 лет раньше. Но их работа отражала новый взгляд на мир, новый способ поиска объяснений, новую методологию, новый подход к использованию математики как аналитического инструмента.

В скобках заметим, что усилия по выявлению корреляции лечения и его результатов пока не увенчались особым успехом. «Новое» направление — доказательная медицина — возникло сравнительно недавно: ученые пытаются выявить наилучшие методы лечения конкретных заболеваний и сообщают о них лечащим врачам. Ни один хороший современный врач не станет отрицать ценность статистики и доказательств, систематически накопленных в ходе исследований. Но отдельные врачи, убежденные в адекватности случайных данных и опирающиеся на свой личный опыт или на традицию, критикуют использование статистики и теории вероятности для определения лечения и очень неохотно соглашаются с выводами доказательной медицины. Например, невзирая на убедительные результаты исследований, потребовались годы, чтобы хирурги-онкологи перестали выполнять радикальную мастэктомию при всех случаях рака молочной железы.

То же самое касается методологии «клинических исследований» — то есть исследований с участием людей. Снова сошлемся на опыт онкологов — это Винс ДеВита, бывший директор Национального института рака, Сэмюэл Хеллман, ведущий онколог, и Стивен Розенберг, шеф Хирургического отдела Национального института рака, соавтор руководства для врачей по стандартам лечения рака. ДеВита и Розенберг считают, что тщательно контролируемые рандомизированные исследования — эксперименты, в ходе которых исследуемый метод лечения назначается случайным образом, — необходимы для выявления метода, который работает лучше всего. Однако Хеллман опубликовал статью в The New England Journal of Medicine, где доказывал, что проведение рандомизированных исследований неэтично. Согласно Хеллману, врачи должны всегда и при любых обстоятельствах применять наилучшие, по их мнению, методы и не могут полагаться на случай — даже для того, чтобы ответить на вопрос, какое именно лечение является наилучшим, и даже в том случае, если больной дает полное информированное согласие на участие в испытании.

* * *

В то же время прогресс медицины продолжался — в том числе благодаря опоре на достижения других наук. Открытия в области физики позволили ученым проследить распространение электрических импульсов вдоль нервных волокон. Химики смогли разложить клетку на компоненты. Когда же ученые начали использовать удивительный новый инструмент — микроскоп, снабженный новыми ахроматическими линзами, которые были изобретены в 30-е гг. XIX в., — перед ними открылась широкая и прежде неведомая вселенная.

В этой вселенной безусловное лидерство захватили немцы — отчасти потому, что французы реже, чем немцы, прибегали к микроскопу, а отчасти потому, что французские врачи в середине XIX в. были менее решительными в проведении экспериментов, в создании контролируемых условий для испытания природы и даже манипуляциях с ней. (Это не простое совпадение, что такие титаны французской науки, как Луи Пастер и основоположник эндокринологии Клод Бернар, проводившие эксперименты, не работали в медицинских научных учреждениях. Практически повторяя слова Хантера, сказанные им молодому Эдварду Дженнеру, Бернар заметил одному американскому студенту: «Зачем думать? Сначала исчерпывающий эксперимент, а уже потом обдумывание»[30].)

А между тем в Германии Рудольф Вирхов — и он, и Бернар окончили медицинские учебные заведения в 1843 г. — создал отдельную науку под названием «клеточная патология». В ее основу легла идея, что болезнь начинается на клеточном уровне. В Германии блестящие ученые организовали крупные лаборатории, где можно было беспрецедентным образом исследовать природу в ходе самых разных экспериментов. Якоб Генле, патологоанатом и физиолог, положивший начало современной микробиологии, вслед за Фрэнсисом Бэконом говорил: «Природа отвечает только тем, кто задает ей вопросы»[31].

Во Франции Пастер писал: «Я стою на пороге тайны, от ее открытия меня отделяет завеса, которая все утончается».

Никогда в медицине не происходило сразу столько захватывающих событий.

Тем не менее очень небольшую часть этих новых научных знаний можно было использовать в лечении или предупреждении болезней — если не считать данных по холере и брюшному тифу (но и они были признаны далеко не сразу). А многое из того, что удалось открыть, не было понято. Например, в 1868 г. один швейцарский ученый выделил дезоксирибонуклеиновую кислоту (ДНК) из клеточного ядра, но не смог понять, в чем заключается ее функция. Только через три четверти века, после завершения некоторых исследований, непосредственно связанных с пандемией гриппа 1918 г., были высказаны смутные догадки (о демонстрации и речи не шло), что ДНК является носителем генетической информации.

Как ни парадоксально это звучит, но именно прогресс медицины привел к «врачебному нигилизму». Врачи уже разочаровались в традиционных методах лечения, но заменить их было нечем. В 1835 г. в ответ на выводы Луи и других исследователей гарвардский врач Джейкоб Бигелоу в одном из выступлений заявил, сославшись на «непредвзятое мнение многих врачей, обладающих здравым суждением и длительным опытом», что «число смертей и несчастий в мире уменьшилось бы, предоставь мы все болезни их естественному течению»[32].

Это выступление вызвало мощный резонанс. Помимо всего прочего, оно показало, в каком хаосе пребывает медицина и какую растерянность испытывают практикующие врачи. Врачи отказывались от методов лечения, популярных всего лишь несколькими годами ранее и, уверившись в бесполезности терапии, все реже вмешивались в ход заболеваний. В Филадельфии в начале XIX в. Бенджамин Раш, напомним, призывал к кровопусканиям, и ему бешено аплодировали. В 1862 г. в той же Филадельфии было проведено статистическое исследование, выявившее, что при лечении 9502 больных врачи прибегли к кровопусканию «только в одном случае»[33].

Простые пациенты тоже потеряли веру в «героическую медицину» и очень неохотно соглашались на ее пыточные способы исцеления. А поскольку новые знания, которые накапливала традиционная медицина, пока не порождали новых способов борьбы с заболеваниями, то начали появляться альтернативные идеи, касающиеся причин болезней и методов лечения. Некоторые из них были откровенно псевдонаучными, а другие больше походили на какое-то сектантство.

Этот хаос, надо сказать, творился не только в Америке. Показательный пример — Самуэль Ганеман из Германии, придумавший гомеопатию: свои идеи он опубликовал в 1810 г., то есть еще до того, как немецкая наука стала играть ведущую роль в Европе. Но нигде не было так легко ниспровергать авторитеты, чем в Америке. И нигде хаос не был столь обширен.

Сэмюэл Томпсон, основатель движения, получившего его имя и снискавшего большую известность по всей стране перед Гражданской войной, утверждал, что медицина достаточно проста для того, чтобы ею мог овладеть каждый, — и, следовательно, любой человек может выступать в роли врача. «Возможно, скоро наступит такое время, когда мужчины и женщины станут сами для себя священниками, врачами и адвокатами; случится это, когда самоуправление, равные права и философия нравов вытеснят мошенничество и мошенников всех мастей»[34], — говорилось в одной из статей в защиту томпсонизма. В системе Томпсона пропагандировалась «ботаническая» медицина, и он замечал: «Ложные теории и гипотезы захлестнули физику»[35].

Томпсонизм был одним из самых популярных движений любительской медицины, но не единственным. По всей стране, особенно в провинции, появлялись общества, которые нельзя было назвать иначе как религиозными сектами. Отношение к врачам было емко выражено в одном незатейливом «томпсонистском» стишке:

Есть у нас три ученые птицы:

Теология, физика, право.

Им позволено вместе гнездиться,

Нет на них ни силков, ни управы.

Должен каждый из нас быть готов

Гнать священников и докторов[36].

Эти идеи распространялись все шире, беспомощность врачей делалась все заметнее, президент Эндрю Джексон все громче пропагандировал демократию и всеобщее равенство — а американская медицина между тем превращалась в настоящий фронтир, дикий, неуправляемый и готовый принять любого проходимца. В XVIII в., еще при британском владычестве, были снижены требования к выдаче врачебных лицензий. Теперь же законодательство нескольких штатов вообще отказалось от лицензирования врачей. Зачем и кому нужны эти дурацкие требования? Что вообще знают эти врачи? Они что, могут кого-то вылечить? Один журналист писал в 1846 г.: «Нигде в мире нет более аристократической монополии, чем монополия официальной медицины, но нигде в мире нет и такого низкого мошенничества»[37]. В Британии звание «профессор» было закреплено за теми, кто занимал места на университетских кафедрах, и даже после того, как Джон Хантер привнес в хирургию научный метод, хирургов чаще именовали просто «мистер». В Америке обращений «профессор» и «доктор» удостаивались все, кто на это претендовал. Еще в 1900 г. фармацевтические лицензии выдавал 41 штат, в 35 лицензировали дантистов, и только в 34 — врачей[38]. В одной типичной статье в медицинском журнале за 1858 г. автор вопрошал: «По какой причине американская общественность так не уважает профессию врача?»[39]

С началом Гражданской войны американская медицина сделала шажок вперед — но очень маленький шажок. Самый впечатляющий прогресс произошел в хирургии. Этому во многом способствовала анестезия, впервые продемонстрированная в Массачусетской больнице общего профиля в 1846 г. И если Гален изучил анатомию, врачуя раны гладиаторов, то американские хирурги многому научились на войне, обогнав своих европейских коллег.

Правда, в случаях инфекционных и прочих заболеваний врачи продолжали терзать пациентов горчичными пластырями вплоть до волдырей, а также травили мышьяком, ртутью и другими ядами. Слишком многие врачи продолжали цепляться за великие философские доктрины, и Гражданская война показала, что французское влияние на американскую медицину невелико. Европейские медицинские школы призывали вооружиться термометрами, стетоскопами и офтальмоскопами, но американцы редко ими пользовались: достаточно сказать, что на всю Федеральную армию едва ли приходилось с полдюжины термометров. Американцы продолжали утолять боль раненых опиатными присыпками, а не вводили опиум шприцами. Когда же начальник медицинской службы Федеральной армии Уильям Хаммонд запретил применять самые свирепые слабительные, на него подали в суд и исключили из Американской медицинской ассоциации[40].

После Гражданской войны Америка продолжала штамповать все новые и новые системы лечения — «простые», «всеобъемлющие» и «самодостаточные». Две из них, хиропрактика и Христианская наука, живы до сих пор. (Объективные данные говорят о том, что хиропрактика эффективно облегчает симптоматику скелетно-мышечных поражений, но нет никаких доказательств, подтверждающих утверждения хиропрактиков, будто все болезни вызваны нарушениями взаимного расположения позвонков.)

Медицина открывала новые лекарства — хинин, дигиталис и опий — которые приносили ощутимую пользу, но, как заметил по этому поводу один историк, их начали постоянно прописывать для лечения всех болезней без разбора, за их общее воздействие на организм, а не на какую-то специфическую причину. С такой «общей» целью, а не только при малярии, назначали даже хинин[41]. Поэтому американский врач Оливер Уэнделл Холмс-старший (отец выдающегося правоведа) не сильно преувеличил, заявив: «Я глубоко убежден, что если всю materia medica, которую применяют сейчас в медицине, утопить в морских пучинах, то это будет благом для людей — и великим горем для рыб»[42].

Об Америке можно сказать и еще кое-что. Она страшно практична. Нацию переполняла энергия, американцы не терпели ни болтовни, ни бессмысленных мечтаний, ни пустой траты времени. В 1832 г. Луи предложил одному из своих любимых учеников — американцу — позаниматься несколько лет наукой, прежде чем приступить к медицинской практике. Отец этого студента тоже был врачом, основателем Массачусетской больницы общего профиля. Звали его Джеймс Джексон, и он с презрением отверг совет Луи его сыну: «В нашей стране это покажется столь странным, что вызовет полное отчуждение коллег. Мы деловые люди… Нам предстоит сделать очень многое, а тот, кто не будет работать, покажется последним тунеядцем»[43].

Одно то, что наука ставит под сомнение традиционные терапевтические подходы, отбивало у американских учреждений охоту ее поддерживать. Тем не менее в Америке процветали физика, химия, техника. Резко увеличилось количество инженеров — от 7 тысяч в конце XIX в. до 226 тысяч сразу после Первой мировой войны[44]. Эти инженеры были способны на невероятное. Они превратили производство стали из искусства в науку, изобрели телеграф, проложили кабель, соединивший Америку с Европой телеграфной связью, построили железные дороги, которые пересекли всю страну из конца в конец, построили небоскребы, рвавшиеся к облакам, изобрели телефон — на очереди были автомобили и аэропланы. Мир стремительно менялся. То, что люди узнавали о биологии в лабораториях, дополняло фундаментальную науку. И все же лабораторные исследователи, доказав бесполезность старой медицинской практики, так и не смогли предложить ничего взамен, если не считать анестезиологию.

Тем не менее в Европе к 70-м г. XIX в. медицинские учебные заведения требовали серьезных знаний и давали качественное научное образование, получая значительные государственные субсидии. В отличие от Европы, большинство американских медицинских школ принадлежало преподавателям, чье жалованье — даже если не они владели школой — оплачивалось из средств, вносимых студентами в качестве платы за обучение, поэтому единственным условием поступления была платежеспособность. Ни одна медицинская школа в Америке не допускала студентов к вскрытиям и не устраивала осмотры пациентов; все медицинское образование часто состояло всего лишь из двух лекционных семестров, каждый по четыре месяца. Очень немногие медицинские школы имели связи с университетами, еще меньше — с госпиталями. В 1870 г. даже в Гарварде студент-медик мог провалить четыре из девяти экзаменов — но все же получить диплом доктора медицины[45].

Несмотря на это, в США находились ученые-одиночки, которые проводили исследования (и подчас выдающиеся), но их не поддерживало ни одно учебное заведение. Сайлас Уэйр Митчелл, ведущий американский физиолог-экспериментатор, некогда признался, как боялся всего, что «отнимало время и силы от поиска новых истин, окруживших меня плотным кольцом»[46]. Однако в 70-е гг. XIX в., когда Митчелл уже был всемирно известен благодаря своим экспериментам со змеиным ядом (впоследствии они привели его к пониманию основ иммунитета и созданию противоядий), ему было отказано в должности преподавателя физиологии в Пенсильванском университете и в Джефферсоновском медицинском колледже — эти учебные заведения не проявили интереса ни к исследованиям, ни к открытию лабораторий для обучения студентов и научной работы. В 1871 г. при Гарвардском университете была создана первая и единственная в Америке лаборатория экспериментальной медицины, но ее задвинули буквально на чердак, а ее работу оплачивал из своих средств отец профессора. А в том же 1871 г. один гарвардский профессор патологической анатомии признался, что не умеет пользоваться микроскопом[47].

Но в 1869 г. президентом Гарварда стал интеллектуал Чарльз Элиот (у него от рождения была изуродована половина лица, и он всегда фотографировался только в профиль). Вступая в должность, он заявил: «Вся система медицинского образования в этой стране требует полного реформирования. Невежество и полная некомпетентность среднего выпускника американских медицинских школ, когда он входит во врачебное сообщество, не вызывают ничего, кроме ужаса»[48].

Вскоре после этого выступления свежеиспеченный выпускник Гарвардской медицинской школы убил трех пациентов подряд, так как не знал, какая доза морфия смертельна. Но и этот скандал помог Элиоту провести лишь очень скромные реформы — приходилось преодолевать и сопротивление профессорско-преподавательского состава. Профессор хирургии Генри Бигелоу, один из самых влиятельных сотрудников, обратился к попечительскому совету Гарварда с протестом: «[Элиот] и в самом деле предлагает ввести письменный экзамен на степень доктора медицины. Мне пришлось сказать ему, что он не имеет никакого представления о качестве подготовки гарвардских студентов-медиков. Более половины из них едва умеют писать. Конечно же, они не смогут сдать письменный экзамен… Ни одна медицинская школа не сочтет правильным рисковать количеством вносящих щедрую плату студентов, вводя более строгие стандарты»[49].

На самом же деле многие американские врачи были просто восхищены лабораторными достижениями европейских ученых — но американцам, желавшим по-настоящему учиться, приходилось ехать в Европу. А после возвращения им было практически негде применять полученные знания и навыки. Ни одно учреждение в Соединенных Штатах не поддерживало какие бы то ни было медицинские научные исследования[50].

Один американец, учившийся в Европе, вспоминал: «В Германии меня часто спрашивали, как получилось, что у нас в стране не занимаются никакой медицинской научной работой, как получилось, что многие прекрасные люди, хорошо зарекомендовавшие себя в Германии и выказавшие незаурядные таланты, не занимаются научной работой, вернувшись домой. Ответ заключается в том, что здесь для этого нет никаких возможностей, здесь нет потребности в такой работе… Состояние медицинского образования здесь просто ужасное»[51].

Джонс Хопкинс умер в 1873 г., оставив после себя фонд в 3,5 миллиона долларов на учреждение университета и госпиталя. На тот момент это было крупнейшее пожертвование на строительство университета. «Библиотека» Принстонского университета в то время состояла из нескольких жалких книг и работала всего лишь один час в день. Немногим лучше обстояли дела в Колумбийском университете: его библиотека работала два часа в день, но студентам младших курсов можно было попасть в нее только по особому разрешению. Лишь 10 % преподавателей Гарвардского университета имели степень доктора философии.

Попечителями фонда Хопкинса были квакеры, люди неторопливые, но решительные. Вопреки советам президента Гарварда Чарльза Элиота, президента Йеля Джеймса Баррила Энджелла и президента Корнеллского университета Эндрю Уайта[52], они решили построить новое учебное заведение по образцу немецких университетов, наполнив его учеными, создающими новые знания, а не только вещающими с кафедры общепринятые истины.

Попечители приняли это решение именно потому, что в Америке не было таких университетов; именно потому, что они это поняли, проведя, выражаясь современным языком, маркетинговое исследование. Один из членов попечительского совета позже говорил: «У молодых людей в нашей стране была огромная потребность в образовании, выходящем за рамки обычных курсов колледжей или университетов… Самым надежным свидетельством такой потребности был рост числа студентов-американцев, посещающих лекции в немецких университетах»[53]. Попечители решили, что этот товар удастся выгодно продать. Они были твердо намерены нанять самых лучших профессоров и создать условия для передового обучения.

За их планом стояла чисто американская дерзость: устроить революцию на пустом месте. Казалось бы, не было никакого смысла учреждать новое учебное заведение в Балтиморе, грязном промышленном и портовом городе. В отличие от Филадельфии, Бостона или Нью-Йорка, в Балтиморе не было ни традиций филантропии, ни общественной элиты, готовой возглавить новое движение, ни нескольких поколений интеллектуалов. Даже архитектура Балтимора была бесконечно унылой — длинные ряды одинаковых домов c неизменными тремя ступеньками. Дома теснились вдоль улиц — совершенно безлюдных улиц: казалось, что люди в Балтиморе либо сидят по домам, либо гуляют исключительно во внутренних дворах.

Словом, никакого фундамента для основания университета в Балтиморе не было. Были только деньги — и это еще одна чисто американская черта.

На должность президента попечители пригласили Дэниела Койта Гилмана, который покинул недавно организованный Калифорнийский университет после конфликта с законодателями штата. Ранее он участвовал в создании Шеффилдской школы наук (при Йельском университете, но независимую от него), а затем ее возглавил. Эта школа была создана отчасти из-за того, что руководство Йельского университета не пожелало сделать науку основой учебного плана.

Гилман тут же начал собирать в Университете Хопкинса преподавателей, имевших международный авторитет и международные связи, что сразу добавило веса новому учебному заведению. А такие европейцы, как Гексли, усмотрели в Университете Хопкинса удачное сочетание взрывной энергии и открытости американцев с передовой наукой: такое сочетание могло потрясти мир.

Для того, чтобы воздать честь Университету Хопкинса в самом начале его деятельности, чтобы поддержать веру его основателей в свои силы, Томас Гексли и прибыл в Америку.

Университет должен был отличаться строгими нравами и правилами. И он действительно станет самым строгим учебным заведением из всех, какие знала Америка.

Университет Джонса Хопкинса открылся в 1876 г. Медицинская школа при нем появилась позже, в 1893 г., но она развивалась так быстро и сверкала так ярко, что к началу Первой мировой войны американская медицинская наука догнала европейскую и была уже готова ее превзойти.

Грипп — это вирусное заболевание. Если он убивает, то, как правило, одним из двух способов: либо быстро и непосредственно за счет жесточайшей вирусной пневмонии, которую сравнивают с пожаром в легких, либо медленно и опосредованно, ослабляя иммунитет и открывая ворота для бактерий, которые поражают легкие, долго и мучительно убивая больного бактериальной пневмонией.

К началу Первой мировой войны те, кто учился в Университете Джонса Хопкинса, уже были мировыми лидерами по изучению пневмонии, болезни, которую называли в то время «предводителем вестников смерти». В некоторых случаях им удавалось предотвращать и даже лечить пневмонию.

Повествование о них надо начать с рассказа об одном человеке.

Глава вторая

В детстве и юности этого человека не было ничего, что предвещало бы его необыкновенное будущее.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что лучшие его биографии начинаются не с детства, а… с празднования восьмидесятилетнего юбилея в 1930 г.[54] Друзья, коллеги и почитатели собрались в тот день для чествования юбиляра не только в Балтиморе, где он жил, но и в Бостоне, Нью-Йорке и Вашингтоне, в Чикаго, Цинциннати и Лос-Анджелесе, в Париже, Лондоне, Женеве, Токио и Пекине. Участники торжеств связывались друг с другом по телеграфу и радио, а время торжеств было установлено так, чтобы они перекрывали друг друга, насколько это возможно при разнице во времени. В банкетных залах присутствовало множество ученых из самых разных областей науки, включая нескольких нобелевских лауреатов. С приветствием к юбиляру обратился президент Герберт Гувер, и его речь на торжестве транслировали все американские радиостанции.

Это чествование было посвящено Уильяму Генри Уэлчу — на тот момент, возможно, самому влиятельному ученому в мире. Он был президентом Национальной академии наук, президентом Американской ассоциации научного прогресса, президентом Американской медицинской ассоциации, а также возглавлял добрый десяток других научных организаций (или был в них весьма влиятельной фигурой). В те времена, когда не существовало никаких государственных фондов для поддержки научных исследований, он, будучи одновременно председателем исполнительного комитета Института Карнеги в Вашингтоне и многолетним, в течение 32 лет, президентом совета научных директоров Рокфеллеровского института медицинских исследований (ныне Рокфеллеровский университет), он распределял денежные поступления от двух крупнейших филантропических организаций США.

Но при этом сам Уэлч не был первопроходцем даже в своей собственной отрасли, в медицине — он не снискал лавров Луи Пастера, Роберта Коха, Пауля Эрлиха или Теобальда Смита. Он не породил ни одной блистательной научной идеи, не сделал ни одного грандиозного открытия, не задавался глубокими и значимыми научными вопросами, не оставил после себя ценных записей в лабораторных журналах и в личных дневниках. У него было слишком мало работ — беспристрастный судья сказал бы, что он не написал ни одной работы, достойной поста президента Национальной академии наук.

Тем не менее сотни ведущих ученых с мировыми именами исчислили и взвесили его заслуги (хладнокровно и объективно, как они исчисляли и взвешивали все) — и нашли их огромными. В тот день они собрались, чтобы воздать Уэлчу заслуженные почести — не за его собственные научные заслуги, а за все, что он сделал для науки.

В течение его жизни мир радикально изменился, на смену лошадиной тяге и телегам пришли радио, аэропланы и даже первые телевизоры. Была придумана «Кока-Кола», которая к 1900 г. уже триумфально шествовала по миру; к 1920-м гг. у Вулворта было уже более 1500 магазинов[55]; технократическое преображение Америки сопровождало Эпоху прогресса, кульминацией которой стала конференция по воспитанию детей, проведенная в Белом доме в 1930 г. В ходе этой конференции было заявлено, что специалисты по воспитанию превосходят своими достоинствами родителей, поскольку «воспитать своего ребенка так, чтобы он смог вписаться в сложную, запутанную и многогранную социально-экономическую систему созданного нами мира, не способен ни один родитель»[56].

Уильям Генри Уэлч — самый влиятельный и компетентный человек в истории американской медицины. Один из его коллег как-то заметил, что «он мог преобразить жизнь человека простым щелчком пальцев». Когда Уэлч впервые присутствовал на вскрытии умершего от гриппа, он сказал: «Должно быть, это какая-то новая инфекция или чума».

Естественно, Уэлч не имел никакого отношения к этим переменам, однако он сыграл непосредственную (и выдающуюся) роль в таком же преображении медицины — и в особенности американской медицины.

Его имя служило парадной вывеской, а его собственный опыт воплощал и отражал опыт множества людей его поколения. Но он не был просто символом и «типичным представителем». Подобно гравюрам Маурица Эшера, его жизнь и вытекала из жизни других, и одновременно определяла жизни тех, кто будет после него, и тех, кто придет потом, и тех, кто родится у них… и так далее, до наших дней.

Уэлч не совершил никакой революции в науке — революцией была вся его жизнь. Он был личностью — и вместе с тем театром; он был одновременно импресарио, драматургом, строителем. Он, подобно театральному актеру, играл собственную жизнь как единственный спектакль, который произвел неизгладимое впечатление на зрителей, а через них воздействовал и на других людей — уже за пределами театра. Строго говоря, Уэлч стоял во главе движения, создавшего великолепный и дерзкий научно-медицинский проект — возможно, величайший научно-медицинский проект в мировой истории. Наследие Уэлча не поддается объективному измерению, но оно было реальным. Это наследие — в его способности обращаться к человеческим душам.

Уэлч родился в 1850 г. в Норфолке, в маленьком захолустном городке на севере штата Коннектикут, где леса перемежаются с холмами. Дед Уэлча, брат деда, отец и четыре его брата были врачами. Отец даже побывал членом конгресса штата и в 1857 г. выступил с обращением к выпускникам Йельской медицинской школы. В нем он коснулся важности развития медицины, упомянув методы, о которых в Гарварде до 1868 г. даже не заговаривали, а также удивительную новую «клеточную теорию и ее влияние на представления о физиологии и патологии». Кроме того, Уэлч-старший сослался на труды Рудольфа Вирхова, которые в то время публиковались только в немецкоязычных журналах[57]. Он также заявил: «Все полученное до сих пор положительное знание… вытекает из точного наблюдения за фактами»[58].

Казалось, Уэлчу на роду было написано стать врачом, но жизнь распорядилась иначе. Много лет спустя он признавался своему протеже, великому хирургу Харви Кушингу, что в юности медицина внушала ему отвращение[59].

Вероятно, отчасти это отвращение было обусловлено условиями, в которых рос Уэлч. Мать его умерла, когда мальчику было полгода. Сестра воспитывалась в другой семье с трехлетнего возраста, а отец был эмоционально холоден и редко баловал сына общением. Всю жизнь Уэлч испытывал к своей сестре сильнейшую привязанность — большую, чем к кому бы то ни было на свете. Их переписка ясно говорит о том, какой близости всегда не хватало Уэлчу.

Детство его было отмечено тем, что определит всю его дальнейшую жизнь: одиночеством, замаскированным бурной деятельностью. Сначала он пытался приспособиться. Он рос отнюдь не в изоляции. По соседству жила семья его дяди, и он постоянно играл с двоюродными братьями, своими ровесниками. Но Уэлчу не хватало более тесной родственной близости, и он просил кузенов называть его «братом»[60]. Они отказывались. Он и потом будет пытаться сблизиться с окружавшими его людьми, чтобы быть причастным к их обществу… В 15 лет он с юношеским пылом присоединился к евангелической общине и во всеуслышание объявил себя верующим христианином.

Он поступил в Йельский университет, не ощущая никакого противоречия между своей религиозной верой и наукой. В колледже Уэлча учили чисто техническим, инженерным дисциплинам; в те годы, сразу после Гражданской войны, преподаватели намеренно держались в стороне от брожения умов, позиционируя себя как консерваторов и конгрегационалистов в противовес гарвардскому унитаризму. Но если интеллектуальные интересы Уэлча определились только после окончания колледжа, то личность его уже была окончательно сформирована. Особенно выпукло выступали три его качества. Их сочетание оказалось на редкость мощным.

С детства Уэлч отличался острым умом — на момент окончания школы он был третьим учеником в своем классе. Однако впечатление, которое он производил на окружающих, было обусловлено не его блистательным интеллектом, а обаянием его личности. Он обладал необычайной способностью с жаром отдаваться делу, но при этом смотреть на него как бы со стороны. Однокашник Уэлча вспоминал, что «он был единственным, кто сохранял хладнокровие» во время самых жарких споров, — и эта черта сохранялась у него до самой смерти.

В нем было нечто заставлявшее других искать его хорошего отношения. В те времена в студенческих коллективах Америки было принято издеваться над младшекурсниками, причем порой настолько жестоко, что новичкам советовали иметь при себе пистолет, чтобы защититься от нападений. Однако Уэлч избежал этой участи. «Череп и кости» — вероятно, самое засекреченное студенческое тайное общество в США, члены которого были накрепко связаны круговой порукой, — приняло Уэлча в свои ряды, и он всю жизнь был тесно с ним связан. Наверное, это отвечало его вечному стремлению принадлежать какому-то тесному сообществу. Однако, как бы то ни было, прежнее отчаянное стремление к принадлежности сменилось у него чувством самодостаточности. Студент, живший с ним в одной комнате, оставил Уэлчу, уезжая, такую записку: «Должен сказать, что я в неоплатном долгу перед тобой за твою доброту и за пример, который ты всегда мне подавал… Сейчас я невероятно остро чувствую истинность того, что всегда говорил другим, но не тебе, — я совершенно недостоин такого соседа, как ты. Я всегда жалел, что тебе приходилось делить со мной кров, хотя я был много ниже тебя по способностям, достоинствам, да и по всем благородным и хорошим качествам…»[61].

Иной биограф смог бы углядеть в этом послании гомосексуальный оттенок. Может, и так. Был еще по крайней мере один человек, позже посвятивший себя Уэлчу с пылом, который можно было бы при желании назвать страстью. Впрочем, надо отметить, всю свою жизнь Уэлч каким-то непостижимым способом вызывал у многих людей сходные чувства, пусть и не такие яркие. И делал он это без малейших усилий. Он легко очаровывал. Ему не нужно было отвечать на чужую симпатию — и уж тем более не нужно было самому к кому-то привязываться. Короче, Уэлч обладал тем, что сейчас называют модным словом «харизма».

Авторитет Уэлча на курсе дал ему право выступить с речью на церемонии вручения дипломов. В своей студенческой работе, озаглавленной «Упадок веры», Уэлч обрушился с критикой на механистическую науку, которая рассматривала мир как машину, «не направляемую справедливым Богом». Теперь же, в 1870 г., через год после выхода в свет книги Дарвина «О происхождении видов», Уэлч в своей речи попытался примирить науку и религию.

Задача оказалась не из легких. В любые времена наука становится потенциально революционной силой: любой новый ответ на кажущийся обыденным и простым вопрос «Как?» может вскрыть цепь причинно-следственных связей, способную разбить в прах весь прежний порядок вещей, а иногда и угрожать религиозной вере. Уэлч и сам, как и многие во второй половине XIX в., ощущал эту боль: люди взрослели и видели, как наука вытесняет устоявшийся естественный, божественный порядок. Его заменил порядок человеческий, суливший неизвестность и, как писал Мильтон в «Потерянном рае», «потрясший ужасом… царство Хаоса и древней Ночи»{2}.

Отступив на шаг от того, что говорил ему отец 12 лет назад, Уэлч отверг веру унитарианцев и воззрения Ральфа Уолдо Эмерсона — философа, пастора и писателя, вернувшись к необходимости черпать истину в Священном Писании. Теперь он утверждал, что откровение не должно подчиняться рассудку, и признавал существование вещей, которые «человек не сможет открыть светом собственного разума»[62].

В итоге Уэлч посвятит жизнь открытию мира «светом собственного разума» и будет побуждать к этому других. Но тогда у него были иные взгляды…

В университете он изучал классическую филологию и надеялся, что будет преподавать греческий язык в Йеле. Однако университет не дал ему такой возможности, и Уэлч устроился на должность учителя в одной новой частной школе. Школа скоро закрылась, места в Йельском университете для него по-прежнему не было, и Уэлч, не зная, куда податься, уступил настояниям семьи: решил заняться медициной, вернулся в Норфолк и стал учеником собственного отца.

Это была давнишняя, проверенная временем практика. То, чем занимался отец, ни в коей мере не отражало новейшие медицинские концепции. Как и большинство американских врачей, он пренебрегал объективными исследованиями — измерением температуры и артериального давления, а при изготовлении микстур и прочих лекарств не прибегал к взвешиванию, часто полагаясь на чутье. Период ученичества стал для Уэлча самым безрадостным временем. В своих воспоминаниях он избегал упоминания о нем — будто его никогда и не было. Однако за время обучения у отца во взглядах Уэлча на медицину что-то изменилось.

В какой-то момент он решил: если уж ему суждено стать врачом, то он станет им самостоятельно, пойдет своим собственным путем. В те времена люди, готовившиеся стать врачами, для начала, как правило, проходили полугодичное ученичество у практикующих медиков, а затем поступали в медицинскую школу. Шесть месяцев ученичества прошли, и Уэлч поступил в школу — но не в медицинскую. Он отправился изучать химию.

Ни одна медицинская школа в Соединенных Штатах не требовала от абитуриентов ни научных знаний, ни диплома колледжа. Мало того — студентам не преподавали научные дисциплины, они не предусматривались никакими программами. В 1871 г. один из старших преподавателей Гарварда утверждал: «В такую научную эпоху, как наша, куда опаснее, если обычный студент-медик начнет, утратив энтузиазм благонамеренного поборника прикладных наук, отвлекаться от освоения практических, полезных и исключительно важных навыков, чем если он столкнется с нехваткой таких теоретических знаний… Мы не должны побуждать студентов тратить время на блуждания в дебрях химии и физиологии»[63].

Уэлч придерживался другого мнения. Химия представлялась ему окном в устройство организма. В это же время Карл Людвиг, впоследствии ставший учителем Уэлча, и несколько других ведущих немецких ученых, встретившись в Берлине, решили «утвердить физиологию на химико-физическом фундаменте и придать ей научный статус, не уступающий статусу физики»[64].

Весьма сомнительно, что Уэлч знал об этом решении, но чутье подсказало ему то же самое. В 1872 г. он поступил в Шеффилдскую школу наук при Йельском университете, чтобы изучать химию. По его словам, «это учебное заведение было превосходным… лучшим, нежели любая медицинская школа, где, насколько я знаю, химией сильно пренебрегали».

Пройдя основной курс за полгода, Уэлч поступил в нью-йоркский Колледж врачей и хирургов — тогда его еще не объединили с Колумбийским университетом. (Йельской школой медицины Уэлч пренебрег: 50 лет спустя, когда его попросили выступить с речью об историческом вкладе Йеля в медицину, Уэлч отказался, заявив, что никакого вклада просто не было.) Это была старая добрая американская медицинская школа — без вступительных экзаменов, без оценок текущей успеваемости. Как и во всех прочих школах, жалованье преподавателей зависело от платы, которую вносили обучающиеся, поэтому руководство пыталось набрать как можно больше студентов. Практически все знания студенты получали на лекциях, лабораторные работы в принципе не были предусмотрены. И это тоже было типично. Ни в одной американской медицинской школе студенты не пользовались микроскопом. Уэлча за образцовую учебу однажды премировали микроскопом: он восторженно крутил его в руках, но не знал, как с ним обращаться, и ни один профессор не изъявил желания научить его этому искусству. Он с завистью наблюдал, как работают с микроскопами другие, замечая: «Я могу лишь восхищаться, но не понимаю, как пользоваться этим, очевидно, очень сложным устройством»[65].

Однако, в отличие от многих других медицинских школ, в Колледже врачей и хирургов учили исследовать трупы. Патологическая анатомия — вскрытие трупов для обнаружения изменений внутренних органов — буквально очаровала Уэлча. Медицинских школ в Нью-Йорке было три, и Уэлч посещал занятия по патологической анатомии во всех трех.

После этого он сдал положенный экзамен на звание доктора медицины. Уэлч назвал его «самым легким экзаменом»[66] из всех, что ему приходилось сдавать после окончания средней школы.

Незадолго до этого экзамена Йельский университет наконец предложил ему место, которого он так упорно добивался прежде, — его пригласили преподавать греческий язык. Уэлч отклонил это предложение.

Отцу он написал: «Я выбрал себе профессию, она все больше и больше меня интересует, и я не склонен менять ее ни на какую другую».

Он и впрямь заинтересовался медициной.

Между тем к Уэлчу начало понемногу приходить признание. Фрэнсис Делафилд, один из его преподавателей, изучал патологическую анатомию в Париже у Пьера Луи и, следуя его примеру, хранил протоколы сотен патологоанатомических вскрытий. Делафилд был лучшим патологоанатомом США, он проводил вскрытия точно и умело, строго по науке. Делафилд взял Уэлча под свое крыло и дал ему удивительную привилегию — позволил ознакомиться со своим сокровенным патологоанатомическим архивом.

Однако в знаниях Уэлча оставались серьезные пробелы. Он до сих пор не умел обращаться с собственным микроскопом. А Делафилд мастерски владел этим инструментом и даже изобрел свой собственный микротом (аппарат, с помощью которого можно приготовить тончайшие срезы тканей для микроскопического исследования). Он часами сидел за микроскопом, глядя в окуляр одним глазом и покуривая трубку, а Уэлч беспомощно наблюдал за этим священнодействием. Но Делафилд разрешал Уэлчу как своему помощнику проводить многочисленные вскрытия. Каждое вскрытие чему-то учило Уэлча.

И все же ему было мало этих знаний. Его лучшие преподаватели и наставники учились в Париже, Вене и Берлине. Правда, Уэлч по-прежнему собирался стать практикующим врачом — ни один американский медик того времени не смог бы заработать на жизнь научными исследованиями, — поэтому он, получив все, что могли дать ему американские преподаватели, занял деньги у семьи, родственников и друзей и 19 апреля 1876 г., за несколько месяцев до речи Гексли на открытии Университета Джонса Хопкинса, отплыл в Европу, чтобы продолжить свое научное образование. Саймон Флекснер, протеже Уэлча и сам блестящий ученый, назвал эту поездку «исследовательской экспедицией, которая принесла более важные результаты, чем любое подобное путешествие других американских врачей»[67].

* * *

Уэлч был не одинок — многие стремились учиться в Германии, где в то время наука была развита лучше, чем в других странах. Один историк подсчитал, что между 1870 и 1914 г. в Германии или в Австрии прошли обучение 15 тысяч американских врачей[68], не говоря уже о тысячах их коллег из Англии, Франции, Японии, Турции, Италии и России.

Этих врачей в основном интересовало исключительно лечение пациентов. В Вене местные преподаватели медицинских наук создали — в буквальном смысле слова — конвейер: краткосрочные курсы по избранным аспектам клинической медицины для иностранных врачей, в особенности для американских. Американцы посещали созданные для них курсы отчасти из желания учиться, а отчасти из стремления, вернувшись домой, превзойти конкурентов.

Уэлч и сам рассчитывал стать практикующим врачом, чтобы зарабатывать на жизнь, прекрасно понимая, насколько полезна для врачебной карьеры будет учеба в Германии. Он заверил отца, сестру и ее мужа, которые помогли ему финансово: «Престиж и знания, которые я получу за год учебы в Германии, серьезно увеличат мои шансы на успех. Молодые врачи, успешно практикующие в Нью-Йорке, в большинстве своем учились за границей»[69].

Однако истинные интересы Уэлча — как и интересы ничтожного меньшинства американцев, приехавших в Германию, — были иными: он прибыл туда для знакомства с новой для себя вселенной. Уэлч стремился освоить лабораторную науку. В Америке он уже приобрел репутацию врача, знавшего гораздо больше своих коллег, но в Германии его не приняли в две лаборатории, потому что ему не хватало подготовки. Это не обескуражило, а скорее воодушевило Уэлча. Вскоре он все же нашел место, куда его взяли, и написал домой взволнованное письмо: «Я чувствую себя так, словно только теперь приобщился к великой науке — медицине. Весь мой предыдущий опыт в сравнении с тем, что меня ожидает, — это как разница между чтением сказок о чудесной стране и возможностью побывать в ней и увидеть ее воочию. Жить в атмосфере этих научных центров и лабораторий, общаться с людьми, которые формировали и формируют современную науку, иметь возможность внести в нее свой скромный вклад — все это преимущества, которые всегда будут для меня источником удовольствия и дохода, даже если знания сами по себе не пригодятся мне в будущем»[70].

О Лейпцигском университете он отзывался так: «Если бы вы могли посетить эти прекрасные, великолепно оснащенные физиологические, патологоанатомические и химические лаборатории, увидеть профессоров, чья слава уже облетела весь мир, посмотреть на их ассистентов и студентов, которые прилежно работают, не жалея сил, вы поняли бы, как труд и преданность науке позволили Германии превзойти все остальные страны в научной медицине»[71].

Сам Уэлч, как говорится, учился учиться и внимательно всматривался во все новое — во все, что позволяло открыть еще одно окно в мир, во все, что давало возможность видеть яснее и глубже. Главная ценность сотрудничества с одним ученым, говорил он, «заключалась в том, что он научил меня важным методам работы со свежими тканями, особенно методам выделения определенных элементов»[72]. О работе с другим ученым, который ему не нравился, Уэлч отзывался так: «Очень важно, что я изучил методы препарирования и фиксации образцов, так что в дальнейшем я смогу сам продолжить исследования»[73].

На Уэлча начали обращать внимание его наставники, к числу которых принадлежали ведущие ученые с мировыми именами, — но сами они, конечно, произвели на Уэлча куда более глубокое впечатление. Одним из таких ученых был Карл Людвиг, которого Уэлч назвал «идеалом ученого, который никогда не опирался на мнение авторитетов, но подвергал любую научную теорию самой придирчивой проверке». Он надеялся, что «смог получить у профессора Людвига благодаря его наставлениям и опыту самый важный для ученого урок — не довольствоваться умозрительными рассуждениями и половинчатыми доказательствами, не спекулировать, не теоретизировать, а наблюдать, наблюдать пристально и тщательно»[74].

Юлиус Конгейм, другой наставник Уэлча, привил ему новый тип научного любопытства: «Конгейма интересует, как можно объяснить тот или иной факт. Ему недостаточно просто знать, что причина „застойной почки“ — сердечные заболевания… Он постоянно, без устали старается понять, почему в конкретной клинической ситуации все происходит так, а не иначе… Он, по сути, основатель и, безусловно, главный представитель так называемой экспериментальной, или физиологической, школы патологии»[75].

Уэлч и сам теперь пытался анализировать все на свете, в том числе и свои самые глубокие убеждения. Пятью годами ранее он осудил концепцию мира как машины, «не направляемой справедливым Богом». Теперь же он признавался отцу, что принял теорию Дарвина: «Я не вижу в этом учении ничего противоречащего религии… В конечном счете наши устоявшиеся верования должны меняться и приспосабливаться. Факты науки неизменны»[76].

Анализировал он и средства, при помощи которых немецкая наука достигла столь высокого уровня. Тремя важнейшими элементами, по мнению Уэлча, стали высокий уровень знаний, которого требовали немецкие медицинские школы, независимое финансирование школ и поддержка исследований как государством, так и университетами.

В 1877 г., год спустя после открытия Университета Джонса Хопкинса, его президент, Дэниел Гилман, начал строить планы по созданию крупнейшей медицинской школы, которая могла бы составить конкуренцию медицинским школам и медицинским факультетам европейских университетов. Решение начать национальные (а на самом деле международные) исследования было само по себе революционным. За исключением Мичиганского университета, расположенного в крошечном Энн-Арборе, все медицинские школы Соединенных Штатов заполняли профессорско-преподавательские вакансии за счет местных врачей. Для проведения исследований Гилман выбрал самого подходящего специалиста — доктора Джона Шоу Биллингса. Биллингс сделал первый крупный вклад в американскую научную медицину — создал библиотеку. Эта библиотека выросла из подробной медицинской истории Гражданской войны, заказанной начальником медицинской службы армии. Кроме того, у армии был своего рода медицинский «музей» — строго говоря, собрание анатомических образцов.

Как музей, так и библиотека были великолепны. В 1998 г. ученые Института патологии вооруженных сил, прямого «наследника» этого музея, использовали образцы, хранившиеся с 1918 г., чтобы определить генетический состав вируса испанки. А истории болезни, хранившиеся в библиотеке, были невероятно точны и полезны. Даже Вирхов признавался, что «не переставал удивляться богатству накопленного в них опыта»[77]. По его словам, для этого собрания были характерны «величайшая точность в деталях, аккуратная статистика даже в мелочах и научное объяснение всех сторон медицинского опыта».

Не Биллингс писал эти истории болезни, но они вдохновили его на создание медицинской библиотеки, сопоставимой по качеству. Биллингс построил то, что один историк медицины охарактеризовал как «вероятно, крупнейшую и самую полезную медицинскую библиотеку в мире»[78]. К 1876 г. в фондах библиотеки насчитывалось 80 тысяч томов, и в итоге она выросла в нынешнюю Национальную медицинскую библиотеку.

Но Биллингс не просто собирал книги и статьи — он делал нечто большее. Знание бесполезно, если оно недоступно. Чтобы распространять знания, Биллингс разработал систему каталогизации — лучшую в Европе, а также начал издавать Index Medicus, ежемесячный библиографический справочник по новым медицинским книгам и статьям, опубликованным в Америке, Европе и Японии. Нигде в мире еще не было подобных библиографических справочников.

Кроме того, никто лучше Биллингса не знал, что делается во всех лабораториях мира.

Он ездил в Европу, встречался с возможными кандидатами на преподавательские должности медицинской школы — среди них были признанные ученые с мировым именем. Но Биллингс искал и молодых специалистов, представителей нового поколения выдающихся личностей. Он слышал об Уэлче, слышал о его потенциале, слышал, что Уэлч знаком не с одним-двумя великими учеными, а с очень и очень многими, слышал, будто Уэлч знает вообще всех своих немецких коллег, в том числе Роберта Коха и Пауля Эрлиха — тогда они еще не входили в когорту величайших ученых-медиков рубежа веков. (Это правда: когда Кох, еще никому не известный ученый, впервые продемонстрировал жизненный цикл возбудителя сибирской язвы, Уэлч стажировался в его лаборатории.)

Биллингс познакомился с Уэлчем в старинной лейпцигской пивной — она и сама была окутана мифами. Одна из стен была покрыта росписью, изображавшей встречу доктора Фауста с дьяволом в XVI в.: как считалось, она произошла именно в этом зале.

Биллингс и Уэлч увлеченно беседовали о науке до глубокой ночи, а зловещая фреска придавала встрече заговорщический оттенок. Биллингс говорил о своих планах по поводу Университета Хопкинса: о неслыханных прежде требованиях к поступающим, о лабораториях, занимающих целые здания, о самом современном в мире госпитале и, конечно, о блистательных преподавателях. Говорили они и о жизни, о своих целях. Уэлч, конечно, прекрасно понимал, что это собеседование. И был весьма откровенен с Биллингсом.

После этой встречи Биллингс сказал Френсису Кингу, президенту будущего госпиталя Джонса Хопкинса: «Когда придет время, Уэлча мы возьмем на работу первым»[79].

Время пришло не сразу. Поначалу в Университете Хопкинса существовала только докторантура, а студентов, которые проходили бы базовый курс, не было. Но учебное заведение быстро росло и вскоре обзавелось собственным колледжем. Дальнейшее расширение оказалось под вопросом — на деньги фонда были куплены акции железнодорожной компании Baltimore & Ohio. Страна на четыре года погрузилась в кризис: и B&O, и Пенсильванская железнодорожная компания снизили зарплату рабочим на 10 %, что спровоцировало забастовку в Мэриленде. Затем волнения перекинулись на Питтсбург, Чикаго, Сент-Луис и дальше на запад. Акции B&O рухнули, и открытие медицинской школы пришлось отложить. Вакансий в Университете Хопкинса не было.

В 1877 г. Уэлч вернулся в Нью-Йорк в отчаянной надежде отыскать возможность заниматься наукой и при этом заработать «хоть какие-то деньги на пропитание»[80]. У него ничего не вышло, и он предпочел снова уехать в Европу, но в 1878 г. вернулся домой.

Никогда прежде медицина не развивалась такими стремительными темпами. Тысячи врачей-американцев, побывавших в Европе, были живым доказательством: американская медицина живо интересуется прогрессом. Однако в Соединенных Штатах Уэлч и ему подобные специалисты не имели возможности зарабатывать на жизнь — нельзя было ни присоединиться к творцам прогресса, ни начать преподавать то, чему они научились за океаном.

Уэлч предложил своему бывшему наставнику из Колледжа врачей и хирургов собственную кандидатуру на должность преподавателя лабораторного дела. Но в колледже не было лаборатории, а руководство не хотело ее открывать. Впрочем, во всей Америке не нашлось бы ни одной медицинской школы со своей лабораторией. Колледж отверг предложение Уэлча, но предложил ему читать лекции по патологической анатомии — без оплаты.

Уэлч обратился в менее респектабельный медицинский колледж при больнице Белвью. Руководство школы согласилось с идеей Уэлча и выделило ему три небольшие аудитории, где не было ничего, кроме пустых кухонных столов. В «лаборатории» не было ни микроскопов, ни лабораторной посуды, ни термостатов, ни инструментов. Увидев эти пустые комнаты, Уэлч в отчаянии написал: «Вряд ли я смогу многого добиться в нынешнем положении. Кажется, мне придется рассчитывать только на собственные силы, чтобы оборудовать лабораторию, и я сомневаюсь, что у меня получится»[81].

Он был сильно встревожен. Жалование ему должны были платить за счет студенческих взносов, а трехмесячный курс лабораторного дела не был обязательным. Уэлч в письме признавался сестре: «Иногда я впадаю в настоящую тоску, когда пытаюсь заглянуть в будущее и понимаю, что не смогу осуществить свою мечту… У нас в стране нет для этого никаких возможностей, и мне думается, что их никогда и не будет… Я могу обучать студентов микроскопии и патологической анатомии, может быть, через какое-то время заведу свою практику и начну зарабатывать, но это будет латание дыр и тяжкое унылое бремя, рутина, которой заняты сотни людей»[82].

Уэлч ошибался.

Он станет настоящим катализатором и вырастит целое поколение ученых, которые преобразят американскую медицину; ученых, которые смогут достойно противостоять испанке; ученых, чьими данными по той эпидемии пользуются до сих пор.

Глава третья

Курс Уэлча очень скоро стал необычайно популярным. Студенты всех трех медицинских школ Нью-Йорка выстраивались в очередь на его лекции, привлеченные, как и сам Уэлч, светом новой науки, микроскопом, экспериментами. Надо сказать, что Уэлч не просто преподавал — он воодушевлял. Его комментарии всегда были убедительными, обоснованными, логичными. Один из коллег заметил: «Из него сочились знания»[83]. И воодушевление! Ведь перед студентом открывалась целая вселенная всякий раз, когда он фиксировал образец на стекле и смотрел на него в микроскоп. Для кого-то открытие этой вселенной, возможность в нее войти и взаимодействовать с ней были сродни ее сотворению. Должно быть, студенты чувствовали себя почти богами.

Колледж врачей и хирургов был вынужден из соображений конкурентоспособности ввести курс лабораторного дела и у себя. Руководство умоляло Уэлча согласиться на должность преподавателя, но он отказался, чувствуя себя в долгу перед колледжем Белвью. Однако он порекомендовал вместо себя Митчелла Праддена — знакомого американца, жившего тогда в Европе (он был конкурентом Уэлча на должность в будущей медицинской школе Джонса Хопкинса). Это стало первой из бесчисленных рекомендаций Уэлча.

Один из студентов Уэлча вспоминал «его серьезный заинтересованный взгляд, его улыбку, его интерес к молодым людям, порождавший привязанность к нему. Он был всегда готов отложить самую важную текущую работу, чтобы ответить даже на пустяковый вопрос по любой теме. Он всегда находил что ответить — его знания были поистине энциклопедическими. В глубине души я понимал, что в Белвью он даром теряет время и что ему судьбой предназначена куда более широкая аудитория»[84].

Впрочем, Прадден и Уэлч, несмотря на толпы студентов, которые рвались на их курсы, отнюдь не купались в деньгах. Прошло два года, потом три, потом четыре. Чтобы заработать на жизнь, Уэлч производил вскрытия в госпитале штата, работал ассистентом одного знаменитого врача и консультировал студентов-медиков перед выпускными экзаменами. Уэлч отпраздновал тридцатилетие, но так и не занялся наукой. Он заслужил блестящую репутацию, и было ясно: заведи он свою практику, деньги потекли бы к нему рекой. В Америке изредка занимались научной работой — правда, та малость, которую все же удавалось сделать, была очень важна, но и к ней Уэлч не имел ни малейшего отношения. В Европе наука шла от одного триумфа к другому, от прорыва к новому прорыву. Самым важным европейским достижением стало открытие бактериальной природы инфекционных болезней.

Открытие и разработка микробной теории в конечном счете проложили путь к победе над инфекционными болезнями. Кроме того, эта теория создала концептуальную основу и технический инструментарий, которыми Уэлч и другие впоследствии воспользовались для борьбы с гриппом.

Микробная теория, грубо говоря, утверждала, что мельчайшие живые организмы вторгаются в макроорганизм, размножаются там и вызывают болезнь, причем специфический микроб вызывает специфическую болезнь.

Нужна была новая теория болезни. Шел XIX в., данные вскрытий надежно подтверждали наблюдавшиеся при жизни симптомы, срезы органов животных и людей рассматривались под микроскопом, здоровые органы сравнивались с больными, врачи определяли болезни все точнее — и ученые, наконец-то отбросив идею «системных заболеваний» и гуморальные теории Гиппократа и Галена, начали искать более подходящие объяснения.

В противовес микробной теории были сформулированы еще три.

В первой по-прежнему фигурировали «миазмы». Существовало несколько толкований этого понятия, но все они сводились к тому, что многие болезни вызываются или какими-то гнилостными процессами в атмосфере, или какими-то климатическими воздействиями, или вредными испарениями разлагающихся органических материалов. (В Китае ветер когда-то считался демоном, вызывающим болезни.) Миазмы представлялись особенно хорошим объяснением эпидемий, а нездоровая атмосфера в болотистых районах вроде бы поддерживала эту гипотезу. В 1885 г., когда Уэлч уже считал микробную теорию окончательно доказанной, нью-йоркский городской совет здравоохранения предупредил: «Укладывание всех телеграфных проводов под землю в течение одного сезона… окажет очень неблагоприятное воздействие на здоровье жителей города… так как слишком много почвы, насыщенной вредными газами, придет в соприкосновение с атмосферой… В одном только Гарлеме столько гниющих остатков, что образованные ими зловонные серные газы отравят половину населения»[85]. Даже в конце 30-х гг. XX в. один известный и уважаемый британский эпидемиолог продолжал отстаивать теорию миазмов, а после вспышки гриппа в 1918 г. многие ученые всерьез искали корреляции с климатическими условиями.

Теория «грязи» как причины возникновения заболеваний была почти точным повторением теории миазмов. Эта теория тоже прекрасно вписывалась в викторианскую мораль. Страх перед «болотным газом» (зачастую этим эвфемизмом обозначали запах фекалий) и ватерклозеты в домах вполне вписывались в викторианское стремление улучшить санитарное состояние окружающей среды и вместе с тем отделить человеческое тело от всего, что считалось в те времена «неприличным». Антисанитария часто идет рука об руку с болезнями: вши вызывают сыпной тиф, загрязненная вода — источник брюшного тифа и холеры, крысы с помощью блох разносят чуму.

И у теории миазмов, и у теории антисанитарии были свои искушенные сторонники, в том числе чиновники от здравоохранения и некоторые чрезвычайно одаренные ученые, — но самым серьезным соперником микробной теории была попытка объяснить болезнь с точки зрения химии. Приверженцы этой гипотезы считали болезнь химическим процессом. Эта теория могла многое дать медицине.

Ученые не просто положились на химию как на линзу, которая позволила сфокусировать внимание на множестве биологических процессов, — они считали, что некоторые химические реакции схожи с проявлениями болезней. Например, сторонники «химической» теории болезней утверждали, что огонь — это химический процесс, и одна-единственная спичка может запустить цепную реакцию, которая способна спалить лес или город. Химики выдвинули гипотезу, согласно которой некоторые химические соединения, названные «энзимами», или ферментами, действовали как спички. Фермент запускал в организме последовательность химических реакций, приводивших к некоему эквиваленту брожения — то есть к инфекции. («Химическую» теорию болезней — хотя ее так и не называли — ученые уже давно рассматривали всерьез. Было наглядно продемонстрировано, что химикаты, радиация и факторы окружающей среды могут вызывать заболевания, хотя, как правило, только после длительного или массивного воздействия, — в то время как «энзимная» теория гласила, что каскад реакций возникает внезапно[86].)

Благодаря дальнейшему развитию этой теории возникло представление, согласно которому ферменты способны воспроизводиться в организме: таким образом, они могли вести себя и как катализаторы, и как живые организмы. Строго говоря, эта более изящная версия «энзимной» теории описывает то, что мы сегодня называем вирусом.

Тем не менее многих ученых эти теории не удовлетворяли. Ученые видели, что болезнь сначала зарождается (прорастает), потом развивается (растет), а потом распространяется (дает плоды). В таком случае разве не должна болезнь иметь точку зарождения, некое семя? Якоб Генле в своей статье 1840 г. «О миазмах и контагиях» впервые сформулировал современную микробную теорию. Также он привел доводы в ее пользу и изложил критерии, которые при их подтверждении станут доказательствами верности теории.

Впоследствии, в 1860 г., Пастер доказал, что именно бактерии, а не химические цепные реакции, являются причиной брожения (ферментации), чем убедил многих в правоте микробной теории. Одним из самых видных «новообращенных» в эту веру стал Джозеф Листер, который немедленно приложил новое открытие к хирургии, введя антисептику в операционных: число больных, умиравших от инфекционных осложнений после операций, резко снизилось.

Однако самыми убедительными оказались работы Роберта Коха. Кох и сам умел убеждать. Его отец был инженером, а сам он рос настолько талантливым мальчиком, что в пять лет самостоятельно научился читать. Кох обучался медицине у Генле: ему предлагали заниматься исследованиями, однако он был вынужден стать практикующим врачом, чтобы кормить семью. Тем не менее научную деятельность он не оставил. Работая в одиночку, он провел серию экспериментов, в ходе которых, тщательно проверив все и вся, открыл жизненный цикл возбудителя сибирской язвы и показал, что эта бацилла образует споры и может в дремлющем состоянии много лет провести в почве. В 1876 г. он начал работать в лаборатории Фердинанда Кона, одного из наставников Уэлча, и поделился с ним своими находками, которые тут же прославили его имя.

Затем он изложил то, что впоследствии назовут «постулатами Коха», хотя сам Генле ранее предлагал почти то же самое. Согласно этим постулатам, прежде чем заключить, что микроорганизм является возбудителем конкретной болезни, исследователь обязан, во-первых, обнаружить его в организме больного при каждом случае заболевания. Во-вторых, микроорганизм надо изолировать от больного и вырастить его штамм в чистой культуре. В-третьих, надо заразить чистой культурой микроорганизма восприимчивое животное, которое после этого должно заболеть. И, в-четвертых, микроб следует повторно изолировать от заболевшего животного. Почти сразу же постулаты Коха стали стандартом. (Часто не получается добиться соответствия этому стандарту: например, не всегда возможно найти лабораторное животное, которое при инфицировании определенным микроорганизмом проявляло бы такие же симптомы, как больной человек.)

Открытие Кохом в 1882 г. туберкулезной палочки — возбудителя туберкулеза — потрясло научный мир и стало еще одним подтверждением микробной теории. Туберкулез был убийцей. Простые люди называли его «чахоткой», и это название красноречиво описывало ужасную болезнь. Люди, которых она пожирала, чахли. Подобно раку, она не щадила ни молодых, ни старых, высасывала из людей жизнь, превращала их в истощенные оболочки, а затем убивала.

Трудно было переоценить важность открытия Коха для адептов бактериологии. В Нью-Йорке один из друзей Уэлча спозаранку ворвался в его спальню с газетой, где была напечатана статья об этом открытии. Уэлч вскочил с постели, и они вдвоем побежали еще к одному другу. Уэлч и сам вскоре пережил этот волнующий момент. Он продемонстрировал открытие Коха своим студентам, скопировав его метод. Студенты внимательно следили за паром, который поднимался над чашкой Петри, пока Уэлч окрашивал мокроту больного чахоткой карболовым фуксином — красителем, который фиксирует бактерию так, что она становится видимой на предметном стекле под микроскопом. Вот оно, новейшее и величайшее открытие! Студенты смотрели в окуляр микроскопа, видели то же, что видел Кох, и это приводило их в совершеннейший восторг. Многие вспоминали этот миг даже много лет спустя. Одним из этих студентов был Германн Биггс, который и сам стал настоящим гигантом: именно в тот решающий момент он и решил посвятить свою жизнь бактериологии.

Но сам Уэлч, воспроизводя опыт Коха, испытывал смешанные чувства: к радости примешивалась горечь. Он говорил по-немецки, он знал лично почти всех, кто сейчас открывал в науке неизведанное… но лишь повторял то, что сделали они. Он ничего не открыл сам.

Затем, в 1883 г., Кох отпраздновал первую великую победу науки над болезнью. Ранее, в первой половине XIX в., Европу и Соединенные Штаты поразили две эпидемии холеры. Когда новая эпидемия холеры, разразившаяся в Египте, стала угрожать Европе, Франция отправила специалистов по новой науке — бактериологии — исследовать причины болезни. Германия отправила в Египет Коха.

До этого великие открытия в медицине почти всегда совершались случайно, и все начиналось с наблюдения. В случае с оспой Дженнер начал с того, что серьезно отнесся к опыту деревенских жителей, которые сами себя прививали. Но здесь, в Египте, все было не так. Цель была определена заранее. Кох и его французские коллеги рационально спланировали свои действия, а затем приложили инструментарий лаборатории и знания по бактериологии к достижению определенной ими цели.

Французы потерпели неудачу. Луи Тюилье, самый молодой участник экспедиции, умер от холеры. Несмотря на жесткое соперничество между Кохом и Пастером (в том числе и между их странами), Кох привез тело Тюилье во Францию, а на похоронах нес гроб. В могилу он бросил лавровую ветвь, чтобы «воздать должное храбрости»[87].

После этого Кох вернулся в Египет, где сумел выделить возбудитель холеры, и отправился в Индию, чтобы еще глубже изучить свое открытие. Более ранние эпидемиологические наблюдения Джона Сноу в Лондоне убедили, что загрязненная вода вызывает болезнь, далеко не всех. Теперь, благодаря находкам Коха, справедливость микробной теории была доказана и для холеры — и это косвенно означало, что справедлива и сама микробная теория как таковая.

Большинство ведущих врачей мира, включая американцев, разделяли суждение одного выдающегося американского деятеля общественного здравоохранения, который в 1885 г. заявил: «То, что было теорией, стало фактом»[88].

Однако упрямое меньшинство, как в США, так и в Европе, продолжало противоборствовать микробной теории: согласно мнению этих людей, Пастер, Кох и другие лишь доказали, что бактерии существуют, но не доказали, что они вызывают болезнь или являются единственной ее причиной.

Критики сделали несколько содержательных замечаний. Ясно, что одного проникновения микроба в организм человека недостаточно для того, чтобы тот заболел. Один и тот же микроб может поразить двух человек, из которых один умрет от болезни, а второй не почувствует вообще никаких симптомов. На восприимчивость влияет великое множество факторов — генетических, иммунологических, экологических и прочих. Важную роль может сыграть и стресс. Еще в 1911 г. начальник курсов подготовки врачей для французской армии сказал, что одни микробы, сами по себе, «бессильны породить эпидемию»[89]. Однако в то время такие взгляды были характерны даже не для меньшинства врачей — для единиц.

Самым видным критиком микробной теории был Макс фон Петтенкофер, выдающийся ученый своего времени. Он настаивал, что бактерии, найденные Кохом, являются лишь одним из многих факторов возникновения холеры. Спор с Кохом становился все более ожесточенным и непримиримым. Уподобившись одновременно фокуснику и канатоходцу, Петтенкофер решил доказать свою правоту и заготовил пробирки с раствором, содержащим огромное число смертоносных холерных вибрионов. Затем он и несколько его студентов выпили жидкость из пробирок. Удивительно, но только двое студентов заболели холерой в легкой форме, а остальные, в том числе и сам Петтенкофер, остались здоровы. Петтенкофер праздновал победу, посчитав, что доказал свою правоту.

Эта «правота» впоследствии дорого ему обошлась. В 1892 г. водные источники в Гамбурге и Альтоне (тогда пригороде Гамбурга) были заражены холерой. В Альтоне питьевую воду начали фильтровать, и ее жители избежали эпидемии, а в Гамбурге воду не фильтровали, и число жертв болезни составило 8606 человек. Теперь над Петтенкофером не просто смеялись — его начали травить. Позже он покончил с собой.

Лечить холеру в то время по-прежнему не умели, но наука продемонстрировала — и умершие в Гамбурге были тому доказательством, — что очистка источников воды и ее анализ на бактерии могут предотвратить заболевание. После этого только малочисленная и опозоренная горстка упрямцев продолжала отвергать микробную теорию.

В это же самое время Уэлч поступил на работу в Университет Хопкинса. Путь в Балтимор оказался нелегким.

Когда Уэлч в 1884 г. наконец-то получил долгожданное предложение, он уже неплохо обустроился в Нью-Йорке, да и денег у него более чем хватало на жизнь. Студенты, которые у него учились, безмерно его уважали; почти все они уже стали врачами. Уэлч заработал превосходную репутацию. Помноженная на его обаяние, она открыла бы ему двери в высшее общество, желай он того.

Ближайшим другом Уэлча был богач Фредерик Деннис, сын железнодорожного магната и тоже врач, учившийся в Германии, а некогда — его школьный товарищ. При каждой возможности Деннис старался подтолкнуть Уэлча вверх по карьерной лестнице, расхваливая его таланты издателям научных журналов и используя свои знакомства, чтобы помочь Уэлчу в Нью-Йорке (а иногда — даже тайно финансируя его работу). Пожалуй, Деннис вел себя как влюбленный, стремящийся завоевать расположение избранницы, а не как друг, пусть даже и близкий.

Однако Деннис требовал от друга своего рода вассальной верности. И до сих пор Уэлч был ему верен. Теперь Деннис потребовал, чтобы Уэлч остался в Нью-Йорке. Уэлч был не готов ответить «да», и Деннис организовал хитрую кампанию, чтобы вынудить друга остаться. Он убедил отца Уэлча повлиять на него, уговорил Эндрю Карнеги пожертвовать 50 тысяч долларов на лабораторию в Белвью, выпросил у руководства колледжа Белвью еще 45 тысяч — этого с лихвой хватило бы на такую же лабораторию, как в Балтиморе. Не один Деннис просил Уэлча остаться в Нью-Йорке. Известный адвокат, сын которого учился у Уэлча, тоже предостерегал его, что отъезд в Балтимор будет «величайшей ошибкой». Адвокат говорил: «Это большая редкость, когда в вашем возрасте человек зарабатывает такую репутацию, какую вы снискали здесь». Даже президент нью-йоркского банка U. S. Trust прислал ему письмо, в котором говорилось: «Какими бы радужными ни были перспективы в Балтиморе, они меркнут в сравнении с карьерой, ожидающей вас в Нью-Йорке»[90].

Давление возымело действие. Деннис убедил Уэлча выставить условия, на которых он согласится остаться. Дело в том, что и самого Уэлча одолевали сомнения. Некоторые из них были связаны с его собственной готовностью. Ведь он, строго говоря, вообще не занимался наукой с самого своего возвращения из Германии. Он годами говорил о том, что стесненные обстоятельства заставляют его думать о хлебе насущном, а не заниматься оригинальными исследованиями.

А Университет Джонса Хопкинса ожидал от Уэлча не просто разговоров. Университет существовал уже девятый год и даже завоевал кое-какую международную репутацию, несмотря на невеликий масштаб. Уэлч признавался мачехе: «От школы в Университете Хопкинса ожидают таких великих свершений в науке и в реформе медицинского образования, что на меня давит груз ответственности. Там мне не удастся завоевать репутацию так легко, как в Белвью»[91].

Но именно поэтому предложение университета было, по словам Уэлча, «без сомнения, лучшей возможностью в нашей стране». Отказ сделал бы его в глазах многих лицемером и трусом. А условия, поставленные Уэлчем в Нью-Йорке, удовлетворены не были, хотя Деннис был на этот счет иного мнения.

Итак, Уэлч принял предложение Университета Хопкинса.

Деннис был в ярости. Их дружеские чувства — по крайней мере, чувства самого Денниса — были очень глубоки, и теперь он считал, что Уэлч его предал.

Уэлч писал мачехе: «Я сильно печалюсь из-за того, что такой долгой дружбе придет конец, но… похоже, доктор Деннис полагает, будто он имеет право распоряжаться моей жизнью и моей будущностью. Когда он попытался напомнить мне, сколько он для меня сделал, я ответил, что ни в коем случае не стану обсуждать с ним этот предмет»[92].

Позднее Деннис прислал Уэлчу письмо, в котором формально известил его о разрыве дружеских отношений. Письмо было написано в таких резких выражениях, что Деннис даже сделал приписку с просьбой сжечь письмо после прочтения.

Уэлч тоже перенес этот разрыв тяжело. Другого такого друга у него не будет — он это отчетливо понимал. В течение следующих 50 лет ближайшим соратником Уэлча был его бывший подопечный Саймон Флекснер. Вместе они совершили поистине великие дела. Но Уэлч не подпускал Флекснера близко к себе. Сам Флекснер писал, что после ссоры с Деннисом Уэлч «никогда не сближался ни с одним человеком — ни с женщинами, ни с коллегами… Холостяк-ученый, защищенный предельным одиночеством, которое, вероятно, и составляло главный секрет его силы»[93].

Уэлч оставался одиноким до конца своих дней. Он не просто жил один — он нигде не обустроился, нигде не окопался, не пустил корни.

Он никогда не был женат. Несмотря на необходимость постоянно общаться с коллегами и связывать их друг с другом, он ни с кем не сходился близко, если не считать единственного исключения — великого и несколько странного хирурга Уильяма Холстеда (правда, и это сближение, вероятно, всего лишь сплетни){3}, не имел близких отношений, сексуальных или нет, ни с мужчинами, ни с женщинами. Уэлч прожил в Балтиморе полвека, но у него так и не появилось собственного дома. Более того, у него не было даже собственной квартиры: денег у него хватало, но жилье он всегда снимал. Он занимал две комнаты в квартире одной и той же хозяйки — и всегда следовал за ней, когда она переезжала. Дочь хозяйки, можно сказать, унаследовала его как жильца от матери. Ужинал он в джентльменских клубах — почти каждый вечер вплоть до самой смерти он проводил в мужской компании: сигары, серьезные беседы… Он всегда, как заметил один из его молодых коллег, «осознанно рвал всякие отношения, грозившие перерасти в слишком сильную привязанность»[94].

Его жизнь могла показаться заурядной, но это была всего лишь видимость. Он был не одинок, а свободен — свободен от утомительных связей с людьми, свободен от пут собственности, свободен абсолютно.

Он был свободен — и готов к удивительным свершениям.

В стенах «Хопкинса» — а университет постепенно начали называть просто «Хопкинсом», и через несколько десятилетий это стало совсем привычным именем — Уэлч рассчитывал создать учреждение, которое должно было навсегда изменить американскую медицину. Уэлч вступил в должность в 1884 г., когда ему было 34 года.

«Хопкинс» шел к цели двумя путями — прямо и косвенно. Он служил домом, пусть и временным, для первого поколения тех, кто начал преображение американской медицинской науки. Пример «Хопкинса» вынуждал другие учебные заведения следовать его примеру — или сдаться, проиграв.

В ходе этого преображения Уэлч постепенно приобрел огромное личное влияние. Оно росло медленно — так долго и тщательно собирает коллекцию по-настоящему увлеченный человек. Первым шагом стало возвращение в Германию. Он уже когда-то работал под руководством Кона (первопроходца бактериологии, которому Кох когда-то отправил свою статью о сибирской язве), а также с Карлом Людвигом и Конгеймом — достаточно назвать хотя бы этих трех ведущих мировых ученых. В Германии же он познакомился с молодым Паулем Эрлихом, руки которого были покрыты несмываемыми пестрыми пятнами гистологических красителей: способность к озарениям сочеталась в нем с глубочайшими познаниями в области химии, благодаря чему он внес огромный вклад в теоретическую медицину.

Теперь же Уэлч смог посетить почти всех выдающихся немецких ученых. У него было соответствующее положение, и он с гордостью сообщал немецким коллегам, что «Хопкинс» «уже имеет в Германии кое-какой вес, а у некоторых медицинских школ Нью-Йорка до сих пор нет даже названия»[95]. Он с удовольствием слушал рассказы ученых, декламировал сонеты Шекспира и, самое главное, набирался бесценного научного опыта. Даже те ученые, которые так боялись конкуренции, что это походило на паранойю, открывали перед ним двери лабораторий и делились своими научными планами. Сочетание широты души и интеллекта позволяло ему глубоко проникнуть в работы коллег, а также оценить возможность их дальнейшего приложения.

Бактериологией он занимался у двух учеников Коха. Один из них собрал целый класс «учеников», которые сами были учеными: многие могли похвастать и собственными научными достижениями мирового уровня. Уэлч блистал и в этой группе — именно ему коллеги доверили честь произнести тост на прощальном банкете в благодарность учителю. Уэлч многому научился и у самого Коха, величайшего ученого своего времени[96]. Тот взял Уэлча на свой первый и единственный курс для ученых, которые будут учить бактериологии других.

В это время в Балтиморе, за несколько лет до фактического открытия госпиталя и школы медицины (не было еще ни пациентов, ни студентов), руководство Университета Хопкинса начало внедрять изменения. Да, госпиталь открылся только в 1889 г., а школа медицины — и того позже, в 1893-м, но лаборатории были созданы почти сразу. Одного этого уже было достаточно.

Уже в первый год 26 ученых из других учреждений пользовались лабораториями «Хопкинса». Молодой ассистент Уэлча Уильям Каунсилмен — тот, кто позднее преобразил Гарвардскую медицинскую школу по образу и подобию «Хопкинса», — снабжал лаборатории органами, объезжая на трехколесном велосипеде госпитали, забирая оттуда образцы и складывая их в ведра, которые висели на руле. Многие из завсегдатаев лабораторий уже были или стали впоследствии учеными мирового уровня — в их числе Уолтер Рид, Джеймс Кэрролл и Джесси Лэйзер, трое из четырех врачей, победивших желтую лихорадку. Прошло еще несколько лет, и докторантуру в «Хопкинсе» проходили уже 50 врачей.

А затем «Хопкинс» начал собирать преподавательский состав для медицинской школы. Стремление руководства к прогрессу — при непосредственном участии Уэлча — помогло набрать исключительный профессорско-преподавательский состав. Типичным примером может послужить Франклин Молл.

Молл получил медицинский диплом в Мичиганском университете в 1883 г. в возрасте 21 года, уехал в Германию и работал с Карлом Людвигом, а затем, уже неплохо себя зарекомендовав, какое-то время учился в докторантуре Университета Хопкинса. Он ожидал — и требовал — высочайших стандартов, и не только от своих студентов. Виктор Воган, глава медицинской школы в составе Мичиганского университета и второй человек после Уэлча по влиянию на американское медицинское образование, считал свою химическую лабораторию лучшей в Америке — а возможно, и сравнимой с лучшими лабораториями мира. Молл пренебрежительно отозвался о ней как о «малюсенькой химической лаборатории»[97], а свое образование, полученное в Мичиганском университете, сравнил с уровнем «приличной средней школы».

Когда Уэлч пригласил Молла, тот работал в Чикагском университете, где раздумывал, как потратить огромную сумму 4 миллиона долларов (спонсором Чикагского университета был Джон Рокфеллер) на то, что пытался создать и Уэлч, — на великое учебное заведение. Молл заявил, что у него есть встречное предложение: пусть лучше Уэлч покинет «Хопкинс» и переедет в Чикаго.

«Хопкинс», наоборот, отчаянно нуждался в деньгах, но Уэлч отклонил предложение Молла и ответил: «Я способен придумать только один мотив, который мог бы заставить вас приехать к нам, и этот мотив — желание присоединиться к нашему делу, вера в наши идеи и наше будущее… Эти идеи не привлекут сюда толпу людей, даже имеющих отношение к медицине людей, и так будет еще довольно долго. То, что мы считаем успехом, основной массе врачей безразлично»[98].

Молл обдумал варианты. В Чикаго, как он уже сообщил Уэлчу, он «создал отделение биологии, купил для него оборудование на двадцать пять тысяч долларов и практически спланировал строительство здания, которое обойдется в двести тысяч долларов»[99]. Деньги на это имелись, а Рокфеллер должен был дать еще. В «Хопкинсе» были преподаватели медицинских наук, а теперь — еще и госпиталь, но не хватало денег даже на то, чтобы открыть школу медицины. (Медицинская школа будет открыта только после того, как группа женщин, учредивших незадолго до этого колледж Брин-Мар, предложила пожертвование в 500 тысяч долларов — с условием, что школа будет принимать женщин. Преподаватели и попечители неохотно согласились.) Но в Балтиморе был Уэлч.

Молл отправил ему телеграмму: «Я готов связать свою судьбу с „Хопкинсом“… Считаю, что вы — его главная притягательная сила. Вы открываете возможности»[100].

* * *

Итак, Молла привлекли не лабораторные исследования Уэлча — его привлекли возможности. Потому что в науке Уэлч — и этого не понимали ни Гилман с Биллингсом, которые нанимали его на работу, ни, возможно, даже он сам — был… неудачником.

Нет, Уэлч прекрасно знал, что такое научный метод, и мог мгновенно оценить результат эксперимента, мог выстроить схему дальнейших экспериментов, чтобы подтвердить данные или копнуть еще глубже. Эти способности никуда не делись за те шесть лет в Нью-Йорке, когда он не занимался наукой. Уэлч уверял себя и других, что необходимость зарабатывать на жизнь мешает исследованиям.

Но у Уэлча не было семьи, которую надо было кормить, а другие в подобных (и даже более стесненных) обстоятельствах добивались в науке многого. Пожалуй, ни один ученый не переживал таких трудностей, как Джордж Штернберг, самоучка, которого Уэлч назвал «настоящим первопроходцем современной бактериологии в этой стране… овладевшим методологией и знаниями за счет великого упорства и врожденных способностей»[101].

В 1878 г., когда Уэлч беседовал с Биллингсом в той же пивной, где, согласно легенде, Фауст встретился с дьяволом, Штернберг был военным врачом в действующей армии, сражавшейся c индейцами племени не-персе. После окончания военных действий он проехал в дилижансе 450 миль, день за днем нюхая едкий запах пота, подскакивая на ухабах (от чего трещал позвоночник) и глотая пыль, — только затем, чтобы сесть на поезд и в дыму, в духоте, то и дело получая локтем под ребра, давясь несъедобной пищей, преодолеть еще 2,5 тысячи миль. Все это он терпел ради того, чтобы успеть на встречу Американской ассоциации здравоохранения. В то время как Уэлч жаловался на отсутствие помещения в Нью-Йорке, Штернберг основал лабораторию на свои деньги — на фронтире, в здании оставленного армейского поста. В 1881 г. он первым в мире выделил пневмококк, на несколько недель раньше Пастера и Коха. (Правда, ни один из троих не понял значения этого открытия.) Штернберг первым обратил внимание на поглощение бактерий лейкоцитами, что было ключом к пониманию принципов работы иммунной системы. Ему не удалось сделать выводы и продолжить наблюдения, но и другие его открытия были не менее замечательными. Например, он первым начал фотографировать микроскопические объекты, определял температуры, при которых погибают различные бактерии, а также количественно оценил эффективность дезинфицирующих средств, убивающих бактерии. Благодаря наблюдениям Штернберга удалось создать антисептические условия в лабораториях и учреждениях здравоохранения. Всем этим он тоже начал заниматься в той самой лаборатории на армейском посту.

А между тем в Нью-Йорке Уэлч заверял, что его собственные исследования давно приносили бы плоды, если бы не нужда в хлебе насущном.

В Балтиморе он тоже не преуспел на ниве научных исследований. Даже помощь талантливых молодых ученых оказалась бесполезной: становилось слишком очевидно, что Уэлч — неудачник.

Да, именно поэтому его можно назвать неудачником: так же, как и в остальных сферах жизни, он и в науке скользил по поверхности, не пытаясь укорениться. Его внимание никогда не останавливалось на какой-то одной важной или трудной проблеме.

Исследования, которыми он все же занимался, были выполнены первоклассно. Но всего лишь первоклассно — тщательно, законченно и даже, пожалуй, безупречно. Однако они не были достаточно глубокими или рискованными, достаточно основательными, чтобы наметить для него самого или для других новые пути, показать миру новую дорогу, разгадать какую-то великую загадку. Самыми важными его открытиями стали бактерии, называемые теперь Bacillus welchii и вызывающие газовую гангрену. Кроме того, Уэлч открыл интересный факт: оказалось, что стафилококки живут в слоях кожи, а это означало, что перед операцией хирург должен продезинфицировать не только поверхность кожи, но и подлежащие слои. Это были отнюдь не пустяковые открытия, и даже в отсутствие других блистательных достижений (и при условии, что эти открытия стали бы крошечной частью огромного массива трудов) их было бы достаточно, чтобы считать Уэлча гигантом.

На самом же деле эти работы стали его единственными по-настоящему значимыми результатами. В контексте всей его жизни — а особенно на фоне того времени, когда вся вселенная была открыта для исследований, — они сами по себе стоили немного.

Наиглавнейшая задача науки и самая ее суть заключается в умении поставить важный вопрос — причем поставить так, чтобы его можно было разбить на простые и понятные составляющие, на эксперименты, проведение которых должно дать ответы. Для того, чтобы это делать, нужен талант особого рода — умение копать по вертикали, а смотреть по горизонтали.

Горизонтальный взгляд позволяет усваивать и сплетать воедино, казалось бы, не связанные между собой фрагменты информации. Благодаря ему ученый видит то, чего не видят другие, и творчески соединяет несоединимое. Погружение вглубь, по вертикали, позволяет добывать новую информацию. Иногда находка может сверкнуть так ярко, что осветит весь мир.

Вертикаль и горизонталь связаны по меньшей мере одним вопросом. Этот вопрос — «И что?». Этот вопрос может задать движение в любом направлении — как слова в кроссворде могут лечь и вертикально, и горизонтально. Этот вопрос позволяет отсечь часть информации как неважную или, во всяком случае, несущественную для экспериментатора, ставящего вопрос. Этот вопрос может заставить ученого копнуть еще глубже, чтобы лучше осмыслить добытую ранее информацию. Или — отступить на шаг назад, чтобы оценить, как новые данные вписываются в более широкий контекст. Но умение поставить вопрос именно так требует интереса, глубокого интереса, сфокусированного жесткой дисциплиной, словно линзой, которая фокусирует солнечные лучи на листке бумаги до тех пор, пока эта крохотная яркая точка не вспыхнет. Это подобно чуду.

Говорят, Эйнштейн однажды признался, что самый большой его научный талант заключается в способности просмотреть огромное число результатов разных экспериментов и журнальных статей, выбрать из них единицы тех, которые одновременно верны и важны, отбросить остальные, а на отобранных результатах строить теории[102]. Оценивая собственные способности, Эйнштейн, пожалуй, излишне поскромничал. Но отчасти его гениальность действительно была обусловлена чутьем на то, что по-настоящему важно, а также способностью прослеживать это «важное» по вертикали и соединять параллельные вертикали горизонтальными связями.

Уэлчу было присуще глубокое любопытство, но глубокого, сосредоточенного, сфокусированного интереса он был лишен. Его волновало только глобальное. Однако он был не в состоянии рассмотреть великое в малом. Ни одна проблема не вызывала у него священного трепета, не порождала ничего похожего на страсть, ни один вопрос не становился навязчивым, не заставлял его довести исследование до конца — то есть либо исчерпать тему, либо упереться в новую проблему. Нет, Уэлч изучал тот или иной вопрос — и переходил к следующему.

В первые годы своей работы в «Хопкинсе» он постоянно говорил о собственных исследованиях, о потребности вернуться в лабораторию. Позже он отказался от этих притязаний и бросил даже попытки каких бы то ни было оригинальных исследований. Но в душе он так никогда и не примирился с этим выбором. Даже в конце жизни он иногда высказывал желание все же посвятить себя лабораторным исследованиям.

Тем не менее, несмотря на отсутствие собственных выдающихся научных достижений, Уэлч был не из тех, чья жизнь начинается многообещающе, а заканчивается горьким разочарованием. Несмотря на отсутствие у Уэлча личных научных достижений, он притягивал к себе таких людей, как Молл. Один выдающийся ученый заметил: «Все согласны с тем, что сам Уэлч был главной притягательной силой в отделе патологической анатомии… Его личный пример, его интеллект и его всеобъемлющие знания являли собой краеугольный камень научной медицины в Америке»[103].

Настоящий гений Уильяма Генри Уэлча лежал в двух областях.

Во-первых, он обладал не только знаниями, но и способностью к верным суждениям. У него была необыкновенная способность внимательно слушать людей, описывающих свои эксперименты, или, читая статью, тотчас замечать в ней то, что укрывалось от внимания других. Он мог оценить результаты серии экспериментов, когда возникали трудности с интерпретацией. Создавалось впечатление, что, невзирая на свою неспособность совершить чудо, он знал технику колдовства и мог научить других колдовать.

Столь же проницательно он судил и о людях, выискивая среди них тех, кто был способен сделать то, чего не смог он сам. Уэлч отобрал профессорско-преподавательский состав в основном самостоятельно — и сделал это просто блестяще. Все преподаватели на тот момент были молоды. Самому Уэлчу было 34, Уильяму Ослеру, самому знаменитому врачу в Канаде (а возможно, и в мире), — 40, Уильяму Холстеду, хирургу, перевернувшему хирургическое мышление, — 37, Говарду Келли, гинекологу и пионеру лучевой терапии, — 31, Джону Абелю, химику и фармакологу, которому предстояло открыть адреналин и произвести революцию в фармакопее, — 36, физиологу Уильяму Хауэллу — 33, а Франклину Моллу — 31. (Хауэлл, Абель и Молл были выпускниками Университета Джонса Хопкинса.)

Во-вторых, Уэлч умел вдохновлять. Он вдохновлял неосознанно, просто оставаясь самим собой. В первые годы работы в школе медицины Уэлч уже отличался полнотой, но еще не растолстел. Он был небольшого роста, с сияющими голубыми глазами и темной бородкой, «имперской», как это тогда называлось (усы и эспаньолка). Одевался он консервативно, но изысканно, любил темные костюмы, а котелок, как правило, держал в руках, не надевая на голову. Несмотря на полноту, руки и ноги у него были довольно худыми, что придавало всему его облику некоторую хрупкость. Но самые выдающиеся его качества не имели отношения к внешности. Ему было настолько уютно с самим собой, что он делился этим уютом с окружающими. Он источал уверенность, но без надменности, самодовольства или напыщенности. В спорах — а он вел много споров с теми, кто противился изменениям, — он никогда не повышал голос, никогда не испытывал и не проявлял, по свидетельству человека, знавшего Уэлча не один десяток лет, «восторженной радости при виде поверженного оппонента»[104].

В нем все было позитивно. Ум, глубина и широта познаний делали его замечательным преподавателем. Он входил в аудиторию без конспекта, иногда даже не зная, на какую тему ему предстоит читать лекцию, но с первой же минуты начинал говорить ясно, доходчиво и логично, воодушевляя слушателей и заставляя их задумываться. Он вел себя по-отечески, но без снисходительного покровительства. Врачи посылали ему гистологические срезы для анализа и немало за это платили. Работу выполняли ассистенты — Уэлч подписывал результаты, которые отправлял врачам, а деньги передавал ассистентам. Он любил хорошо поесть и устраивал роскошные званые обеды в Мэрилендском клубе, часто приглашая на них младших коллег или студентов-выпускников. Один из этих студентов признавался, что с этими обедами связаны его лучшие воспоминания: застольные беседы с Уэлчем давали студентам возможность ощутить «все богатство мира»[105] — мира искусства и литературы, а не только науки.

Конечный эффект, как заметил Саймон Флекснер, «заключался в создании атмосферы свершений… Желание быть таким, как Уэлч, желание заслужить его одобрение — вот главные стимулы, которые заставляли студентов осаждать его лабораторию»[106].

И, наконец, Уэлч являл собой загадку. Эта загадка не имела отношения к его гению, но в какой-то мере объясняла впечатление, которое он производил на людей. При всей своей сердечности Уэлч умел держать дистанцию. Сама сердечность была барьером — и этот барьер не мог переступить никто из его окружения. Его не слишком занимали студенты, пока они не совершали чего-то достойного его внимания. Он казался небрежным, даже неряшливым. Во время разговора он порой так воодушевлялся, что ронял пепел сигары на костюм, даже не замечая этого. Он всегда опаздывал. Его стол был завален грудами писем, на которые он не успевал отвечать. Более молодые коллеги дали ему прозвище, распространившееся не только среди студентов «Хопкинса», но и далеко за его пределами. За глаза — только за глаза — все стали называть его «Душкой».

Это было ласковое, снисходительное и очень теплое прозвище. Но если он дарил другим уют и спокойствие, то ему самому такой дар был не нужен. Несмотря на то, что Уэлч помогал всем, кто (как он считал) этого заслуживал, он никогда не допускал, чтобы кто-то изливал ему свою душу или рассказывал о личных проблемах. И сам тоже никогда этого не делал. Молл писал сестре, что очень хотел по-настоящему подружиться с Уэлчем, стать для него не просто знакомым. Но и у Молла ничего не вышло. В отпуск Уэлч всегда ездил один — в Атлантик-Сити, где наслаждался уединением.

У студентов даже была песенка: «Никто не знает, где Душка ест, никто не знает, где Душка спит, никто не знает, с кем Душка спит, — один лишь Душка знает».

Медицинская школа «Хопкинса» располагалась в пригороде, на холме, в нескольких милях от главного корпуса университета и от центра города. Главное здание — патологоанатомическая лаборатория — представляло собой уродливое низкое двухэтажное каменное строение с шестью высокими узкими окнами на каждом этаже и кубиками-дымоходами, которые торчали над крышей. Вокруг прозекторского зала амфитеатром поднимались скамьи, а студенты, находившиеся на втором этаже, могли наблюдать за вскрытиями сверху, опираясь на перила. На каждом этаже находились узкие помещения. На первом этаже в них располагалась патологоанатомическая лаборатория, а на втором — бактериологическая.

Но еще до открытия школы медицины, на базе основанного в 1889 г. госпиталя, который расположился в 16 корпусах на 14 акрах (5 с лишним гектарах), начало формироваться небольшое, но спаянное сообщество. Люди каждый день вместе завтракали и обедали, а нередко встречались и по вечерам. По понедельникам вечером проходили формальные встречи с участием 30–40 человек, включая профессоров, преподавателей, студентов, уже имевших степени докторов медицины или философии, и практикующих врачей. На встречах обсуждали текущие исследования или клинические случаи, и каждое обсуждение порождало новые вопросы. Старшие преподаватели иногда обедали в вечерних костюмах за столом для почетных гостей перед огромным эркерным окном, выходившим на территорию госпиталя, а их молодые коллеги играли в покер, развлекали друг друга шутками, а потом шли в «Церковь» (немецкий ресторан и бар на перекрестке неподалеку от госпиталя) — пить пиво. Один гарвардский профессор сравнивал «Хопкинс» с монастырем. Харви Кушинг говорил: «В истории медицины никогда не было ничего подобного»[107]. И у этих людей была высокая миссия.

Элиас Канетти, лауреат Нобелевской премии по литературе, заметил в своей книге «Масса и власть»{4}, что большие мощные движения часто начинались с того, что он называл «массовыми кристаллами»: это «маленькие жесткие группы людей, которые имеют четкую границу, обладают высокой устойчивостью и служат для возбуждения масс. Важно, что такие группы обозримы, каждую из них легко охватить взглядом. Единство в них важнее, чем величина. Они должны быть привычны, должно быть хорошо известно, зачем они существуют… Массовый кристалл постоянен… Составляющие его индивидуумы привыкли действовать и мыслить соответствующим образом… Ясность, изолированность и постоянство кристалла резко контрастируют со спонтанными и неустойчивыми процессами в самих массах».

Точно так же, как вокруг кристалла происходит выпадение осадка, за счет которого кристалл и растет, в «Хопкинсе» вокруг Уэлча собирались люди с выдающимися способностями. Все они — вместе с горсткой других единомышленников, рассеянных по стране, — были преисполнены готовности совершить революцию.

Глава четвертая

Американскому медицинскому образованию была нужна революция. Когда в 1893 г. при Университете Хопкинса наконец открылась школа медицины, большинство американских образовательных медицинских учреждений не имели никаких связей ни с госпиталями, ни с университетами, жалованье преподавателей зависело от вносимой студентами платы, а студенты, как правило, оканчивали курс, ни разу не подойдя к настоящему больному. Уэлч нисколько не преувеличивал, когда говорил, что ни одна американская школа медицины «не требует от абитуриента знаний, хотя бы приближающихся к тем, которые необходимы для поступления в респектабельный колледж… В некоторых школах даже не требуют никаких справок о предыдущем образовании»[108].

Напротив, в «Хопкинсе» труд профессорско-преподавательского состава оплачивался непосредственно из бюджета университета, а поступающие должны были не только иметь за плечами колледж, но и бегло говорить по-французски и по-немецки, а также обладать базовыми научными знаниями. Словом, требования были такими жесткими, что Уэлч и Ослер опасались, как бы их учебное заведение не утратило привлекательность в глазах потенциальных студентов.

Но студенты шли. Буквально толпами. Мотивированные и самостоятельно выбравшие свой путь, они шли в школу, где студенты не просто слушают и конспектируют лекции. Они шли в больничные палаты, обследовали пациентов, ставили диагнозы, выслушивали хрипы и крепитацию в пораженных легких, ощупывали каменистую, чужеродную плотность опухолей. Они проводили вскрытия и выполняли лабораторные эксперименты, они изучали и исследовали — исследовали органы с помощью скальпеля, исследовали нервы и мышцы, воздействуя на них электрическим током, исследовали мельчайшие организмы и ткани под микроскопом.

Но не только студенты и преподаватели «Хопкинса» жаждали реформ. Потребность в них ощущалась уже много десятилетий. Руководители нескольких школ медицины — в особенности Воган в Мичигане, Уильям Пеппер в Пенсильванском университете, Уильям Каунсилмен (ассистент Уэлча до 1892 г.) в Гарварде — и многие другие ученые из Северо-Западного университета, нью-йоркского Колледжа врачей и хирургов, Тулейнского университета придерживались тех же ценностей, что и Уэлч, причем столь же страстно. Американская медицинская ассоциация с самого начала поддержала реформу: врачам тоже требовалась лучшая подготовка, и подтверждением тому служили тысячи уезжавших учиться в Европу.

Но в большинстве других школ медицины мало что поменялось, да и в Гарварде, Пенсильванском университете и других приличных заведениях изменения внедрялись только после нешуточной борьбы, ожесточенных арьергардных боев, в которые ввязывались противники реформ — преподаватели. Уильям Пеппер настолько удачно поставил дело в Пенсильвании, что «Хопкинс» нередко уводил у него преподавателей, но и после 16 лет ожесточенного противоборства Пеппер говорил не о достижениях, а о «долгих и болезненных спорах и противоречиях»[109].

Несмотря на то, что положение дел в других медицинских школах улучшалось, между ними и «Хопкинсом» все равно оставалась пропасть. Харви Кушинг получил образование в Гарварде и переехал в Балтимор, чтобы стать ассистентом Холстеда. Жизнь в Бостоне не готовила его к столь разительной перемене. Кушинг нашел «Хопкинс» «странным». Он вспоминал: «Разговоры шли о патологии и бактериологии, в которых я понимал так мало, что в первые несколько месяцев мне приходилось не спать ночами, рассматривая образцы тканей и вооружившись немецким учебником»[110].

«Хопкинс» оказал влияние не только на медицину. Спустя полвека после его открытия из 1000 человек, упомянутых в биографическом справочнике «Американские ученые» за 1926 г., 243 были выпускниками «Хопкинса». Вторым шел Гарвард — со 190 выпускниками. Даже выпускник Гарварда Чарльз Элиот признавал, что Гарвардская школа «начинала слабеть» и вернулась к процветанию, лишь «последовав примеру „Джонса Хопкинса“». По словам Элиота, «то, что было верно для Гарварда, было верно и для любого другого университета страны»[111].

Но главным достижением «Хопкинса» все же стала медицина. Уже в 1900 г. Уэлч замечал, что «в Бостонском городском госпитале, прикрепленном к Гарвардскому университету, работают только выпускники „Хопкинса“, и руководители госпиталя не хотят брать выпускников других школ»[112]. В 1913 г. один европеец признал, что научные исследования в Соединенных Штатах вполне могут соперничать с европейскими, но особо выделил «одного человека — Франклина Молла из Университета Джонса Хопкинса»[113]. Из четырех первых американских нобелевских лауреатов по физиологии и медицине трое были выпускниками «Хопкинса», а четвертый учился в Европе.

Влияние «Хопкинса» на лечебное дело было столь же велико. Выпускники Хопкинса, как и выпускники других школ медицины, в основном становились практикующими врачами. Спустя 35 лет после открытия медицинской школы более 10 % всех ее выпускников были не просто преподавателями, а профессорами — и на смену им подрастали новые выпускники. Многие из этих людей преобразили другие медицинские школы и медицинские факультеты других университетов: Каунсилмен и Кушинг в Гарварде, Уильям Маккаллум в Колумбийском университете, Юджин Опи в Вашингтонском университете, Милтон Винтерниц в Йеле, Джордж Уипл (впоследствии нобелевский лауреат) в Рочестере.

У Говарда Келли были свои странности — например, глубокая религиозность. Он даже проповедовал нравственность уличным проституткам, а один из студентов говорил о нем так: «Единственное, что его интересовало в отношении студентов, — смогут ли они спастись»[114]. Однако он совершил революцию в гинекологии и заложил основы рентгенотерапии. Никто не повлиял на уход за пациентами сильнее, чем Уильям Холстед: он заставил хирургов носить резиновые перчатки и настаивал, что каждое свое действие хирург должен сначала хорошенько обдумать. Он настолько неукоснительно придерживался этого правила, что Уильям Мэйо однажды пошутил: все больные успеют выздороветь, пока Холстед делает одну операцию. Но всерьез братья Мэйо — руководители известнейшей клиники Мэйо, сыновья ее основателя — не раз говорили, что находятся в неоплатном долгу перед Холстедом. И это касалось практически всей американской хирургии: из 72 хирургов, проходивших резидентуру у Холстеда, 53 сами стали профессорами[115].

Между тем Генри Джеймс описывал госпиталь Хопкинса как «средоточие боли», где, несмотря на это, невозможно не думать «об изящной поэзии… и высокой красоте прикладной науки». Он увидел его таким: «Суровые закономерности в своей академической и организованной холодности становятся нежной симфонией в белых тонах… Всем этим неслышным концертом врачи дирижируют с подлинной нежностью»[116].

За всем этим неслышным концертом стоял Уэлч, бессменный импресарио. В первом десятилетии XX в. именно Уэлч цементировал весь американский медицинский истеблишмент. Его обаятельнейшая личность была в центре информационного обмена в научной медицине. Вернее, он сам и стал этим центром. Будучи основателем и главным редактором Journal of Experimental Medicine, первого и самого влиятельного американского научного журнала, Уэлч сам читал все поступившие в редакцию статьи, поэтому был в курсе всех многообещающих новых идей и поддерживал связи со всеми молодыми учеными страны.

Он стал фигурой общенационального масштаба — сначала в своей профессии, затем в науке, а затем и в «большом мире», где он исполнял обязанности президента или председателя 19 научных организаций, в том числе Американской медицинской ассоциации, Американской ассоциации передовой науки и Национальной академии наук. Президент Стэнфордского университета Рэй Уилбур не льстил и не преувеличивал, когда в 1911 г. писал Уэлчу: «Не обратиться к вам за информацией по поводу лучших кандидатур на замещение вакантных должностей в нашей школе медицины — значит пойти против всех лучших прецедентов в истории американского медицинского образования»[117]. Как сказал один из коллег Уэлча, «он мог преобразить жизнь человека простым щелчком пальцев»[118].

Однако Уэлч пользовался своим влиянием не только для того, чтобы устраивать достойных людей на работу, и не только для политического лоббирования (взять, к примеру, отмену закона о запрете вивисекции, исключавшего опыты над животными и, следовательно, всякий прогресс медицины). Это были пустяки по сравнению с тем, как оно помогало ему в двух других областях.

Одна из этих областей — завершение реформы всего медицинского образования. Пример «Хопкинса» побуждал лучшие школы медицины перестраиваться как можно быстрее. Но слишком многие руководители оставались совершенно безучастными к опыту «Хопкинса», даже не помышляя о реформировании. Но очень скоро они получили суровый урок.

Второй задачей Уэлча было распределение денежного потока — десятков миллионов долларов, отпущенных на лабораторные исследования.

В Европе медицинские исследования поддерживались за счет государственных субсидий, университетских грантов и пожертвований состоятельных жертвователей. В Соединенных Штатах ни государство, ни образовательные учреждения, ни филантропы не желали выделять столько средств. В тот год, когда была открыта школа медицины при Университете Джонса Хопкинса, американские теологические школы получили пожертвований на 18 миллионов долларов, а школам медицины было пожертвовано около 500 тысяч[119]. Такая разница в финансировании и сама структура образования прекрасно объясняли, почему Европа достигла такого впечатляющего прогресса в медицинской науке.

А прогресс этот был поразителен: в конце XIX — начале XX в. медицина переживала свой золотой век, такого расцвета она не достигала никогда, ни до, ни после. Путь к прогрессу открыла микробная теория. Ученые наконец-то решились пойти по этому пути.

В 1880 г. Пастер, когда-то заметивший, что «случай благоприятствует пытливому уму», пытался доказать свое открытие: он считал, будто выделил возбудителя куриной холеры. Он ввел взвесь бактерий здоровым курам, и они, как и следовало ожидать, погибли. Но тут вмешался случай. Одну культуру вирулентных бактерий он отложил на несколько дней, но потом вспомнил о ней и использовал на следующей партии кур. Они выжили. Больше того, те же куры выжили, когда им были введены в высшей степени вирулентные бактерии. Воспользовавшись идеей Дженнера, Пастер попытался ослабить — «аттенуировать», как он это называл, — культуры бактерий, а затем применял ослабленные бактерии для иммунизации птиц против смертоносных бацилл. Пастер добился успеха.

Он начал применять тот же метод и в отношении возбудителей других инфекций. Опыты с ослабленными возбудителями сибирской язвы проводились и раньше, но Пастер действовал решительно и публично. В присутствии газетных репортеров и правительственных чиновников он иммунизировал крупный рогатый скот, а потом вводил ему вирулентные бактерии сибирской язвы. Иммунизированные животные выживали, а контрольные погибали. Три года спустя во Франции вакцинировали против сибирской язвы 3,3 миллиона овец и 438 тысяч коров. Кроме того, Пастеру удалось спасти мальчика, которого покусала бешеная собака, благодаря инъекциям, содержавшим возраставшее количество патогена. В следующем, 1886 г. на деньги специально учрежденного фонда был создан Институт Пастера. Практически сразу же после этого правительство Германии профинансировало создание исследовательского института для Коха и нескольких других выдающихся ученых. Подобные институты были открыты в России, Японии и Британии.

Тем временем важнейшей задачей общественного здравоохранения были меры по снижению заболеваемости холерой и брюшным тифом. В Германии Рихард Пфайффер, лучший ученик Коха, и Вильгельм Колле иммунизировали двоих добровольцев взвесью бацилл брюшного тифа, убитых нагреванием. В Британии Алмрот Райт усовершенствовал этот подход и создал вакцину против брюшного тифа.

Все эти успехи помогали предотвратить инфекционную болезнь. Но пока ни один врач не мог излечить умиравшего от нее пациента. Это положение и надо было изменить.

Одной из наиболее смертоносных детских инфекций всегда была дифтерия. Больные, как правило, задыхаются, так как в горле образуются пленки, перекрывающие дыхательные пути. В Испании эту болезнь называли garrotillo — «маленькая удавка».

В 1884 г. немецкий ученый Фридрих Лёффлер выделил дифтерийную бациллу из горла нескольких больных, вырастил ее на специальной среде (ее до сих пор называют средой Лёффлера и используют для выращивания бактерий, выделенных у пациентов с подозрением на инфекционную болезнь) и начал проводить исследования на животных, продолжавшиеся несколько лет. На основании полученных результатов Лёффлер предположил, что убивают не сами бактерии, а токсин, яд, который они выделяют.

В 1889 г. сотрудники Пастера Эмиль Ру и Александр Йерсен вырастили в бульоне культуры дифтерийных бактерий и с помощью сжатого воздуха продавили его через пористый фарфоровый фильтр. (Этот фильтр был изобретен Чарльзом Чемберлендом, физиком, работавшим в Институте Пастера, и сыграл в исследовании чрезвычайно важную роль, хотя послужил всего лишь инструментом.) Ни одна бактерия, ни одна твердая частица не могли преодолеть этот фильтр — только жидкость. И эта жидкость оказалась смертоносной. Таким образом, было доказано, что при дифтерии убивает растворимый токсин.

А между тем американский физиолог Генри Сьюэлл из Мичиганского университета изучал змеиный яд, который по химическому составу напоминал многие бактериальные токсины. В 1887 г. он привил голубей против яда гремучей змеи.

Если можно иммунизировать голубей, значит, можно и людей. Так же, как в случае с холерой, французские и немецкие ученые наперегонки, опираясь на опыт Сьюэлла и достижения друг друга, принялись исследовать дифтерию и столбняк. В декабре 1890 г. сотрудники Коха Эмиль Беринг, который позже получил Нобелевскую премию, и Китасато Сибасабуро показали, что сыворотка (жидкость, которая остается после удаления из крови всех твердых частиц), извлеченная из иммунизированного животного и введенная животному другого вида, делает его невосприимчивым к заболеванию.

Эта статья потрясла научный мир. Борьба с дифтерией шла в лабораториях с невиданной доселе интенсивностью. Сразу после Рождества 1891 г. в Берлине была предпринята первая попытка вылечить человека от дифтерии. Она увенчалась успехом.

Ученые не просто открыли способ предотвратить болезнь. Они нашли метод вылечить болезнь. Это было первое лекарство.

Работа продолжалась в течение нескольких следующих лет. В 1894 г. Эмиль Ру из Института Пастера выступил на Международном гигиеническом конгрессе в Будапеште с докладом, в котором подводились итоги экспериментов с дифтерийным антитоксином.

В зале присутствовали величайшие ученые того времени — каждый со своими научными заслугами. Когда Ру закончил выступление, эти почтенные люди устроили ему оглушительную овацию, громко выражая свое восхищение и подбрасывая вверх шляпы. Затем выступил Уэлч, доложивший о работах американцев, которые подтверждали выводы французов и немцев. Каждый участник конгресса вернулся домой с флаконом драгоценной жидкости[120].

В своей речи, произнесенной на следующем заседании Ассоциации американских врачей (она была создана для содействия развитию научной медицины), Уэлч сказал: «Открытие лечебной сыворотки целиком и полностью является результатом лабораторных исследований. Это открытие никоим образом нельзя считать случайным. Можно проследить все шаги, которые привели к нему, и каждый шаг был предпринят с определенной целью, для решения определенной проблемы. Эти работы и вытекающие из них открытия знаменуют новую эпоху в истории медицины»[121].

Это не было объявлением войны — это была победная реляция. Научная медицина создала технологии, позволяющие предупреждать и лечить болезни, которые прежде убивали множество людей — жестоко, беспощадно.

Уильям Парк, превративший лабораторию муниципального департамента здравоохранения Нью-Йорка в первоклассное научно-исследовательское учреждение. Его неукоснительная научная дисциплина в сочетании с более творческим темпераментом Анны Уильямс (ниже) привели к поразительным достижениям, включая разработку дифтерийного антитоксина, который и сегодня применяют в медицине. Национальная академия наук надеялась, что Парк и Уильямс смогут создать сыворотку или вакцину против гриппа.

Анна Вессель Уильямс была, вероятно, самой известной женщиной-бактериологом в мире. Она никогда не была замужем: по ее словам, лучше «недовольство», чем «счастье, купленное ценой невежества». Она сомневалась: «Стоит ли прилагать усилия и заводить друзей, если неизвестно, что делать с ними дальше». С самого раннего возраста она мечтала куда-нибудь уехать: «По-моему, другим детям редко приходили в голову такие дикие мечты».

Если французские и немецкие ученые открыли и выделили антитоксин, то американцы — Уильям Парк, руководитель лабораторного отдела департамента здравоохранения Нью-Йорка, и Анна Уильямс, его заместитель и один из ведущих бактериологов страны (а вероятно, и мира), — преобразовали это открытие так, что оно стало доступным любому врачу в развитых странах. Они казались странной парой: он — человек оригинального и творческого ума, но весьма уравновешенный и даже, пожалуй, флегматичный, превосходный организатор, обожающий порядок и точность; она — необузданная, дерзкая, любопытная, способная разобрать каждое новое изобретение по косточкам, чтобы понять, как оно работает. Но эти двое идеально дополняли друг друга.

В 1894 г. они открыли способ сделать токсин в 500 раз мощнее того, которым пользовались европейские ученые. Токсин с такой повышенной летальностью был куда более эффективным стимулятором выработки антитоксина — и вдесятеро более дешевым. После этого Парк разделил изготовление антитоксина на этапы, выполнить которые было под силу любому лаборанту, а не только ученому. Часть лаборатории, по сути, превратилась в фабрику по производству антитоксина. Вскоре эта «фабрика» стала самым эффективным и самым надежным производителем самого дешевого антитоксина в мире. Противодифтерийную сыворотку и сегодня делают по той же схеме и теми же методами.

В Нью-Йорке лаборатория распространяла антитоксин бесплатно, а в других городах продавала. На заработанные деньги Парк субсидировал фундаментальные исследования и превратил городские лаборатории в лучшие американские исследовательские учреждения того времени. Годовые отчеты лаборатории Парка очень скоро, согласно мнению одного историка медицины, превратились в «данные, которыми мог бы гордиться любой научный институт в мире»[122].

Антитоксин внезапно стал доступным во всем мире. Летальность от дифтерии быстро снизилась на две трети, а американские врачи начали творить чудеса. Но это было только первое чудо — а их ожидалось множество.

* * *

Именно тогда, когда этот антитоксин получил широкое распространение, Фредерику Гейтсу, умному и любознательному баптистскому священнику, который обладал даром видеть благоприятные возможности и был помощником Джона Рокфеллера, попал в руки медицинский учебник, написанный Уильямом Ослером, — «Принципы и практика медицины». Этот учебник выдержал множество изданий и пользовался большой популярностью как среди врачей, так и среди образованных пациентов. Ослер проследил эволюцию медицинских идей, исследовал природу противоречий и, что самое главное, признал неуверенность и невежество многих врачей.

Гейтс начал работать с Рокфеллером как советник по филантропическим проектам, но его задачи не ограничивались только распределением пожертвований. Он организовал несколько коммерческих предприятий Рокфеллера: так, ему удалось обеспечить прибыль 50 миллионов долларов от вложения средств в железорудные месторождения в Миннесоте. Сам Рокфеллер пользовался услугами врача-гомеопата, и Гейтс решил ознакомиться с «библией гомеопатии» — книгой Самуэля Ганемана, основателя гомеопатии, под названием «Органон врачебного искусства». Прочитав ее, Гейтс заключил, что Ганеман «похоже, был, мягко выражаясь, не вполне в своем уме»[123].

Книга Ослера произвела на Гейтса совершенно иное впечатление, так как в ней был налицо парадокс. Во-первых, книга показывала, что у медицинской науки огромнейшие перспективы. Но, во-вторых, она не скрывала, что до их воплощения в жизнь еще далеко. «Мне стало ясно, что у медицины едва ли есть надежда превратиться в науку, — говорил Гейтс, — если не найдутся знающие люди, готовые посвятить себя неустанным трудам и исследованиям, получающие достойную оплату и независимые от практики… Это была величайшая возможность многое дать миру, и мистер Рокфеллер стал бы в этом первопроходцем»[124].

Тем временем Джон Рокфеллер — младший успел побеседовать об идее финансирования медицинских исследований с двумя выдающимися врачами — Эмметтом Холтом и Кристианом Гертером, бывшими студентами Уэлча. Оба горячо поддержали идею.

2 января 1901 г. в Чикаго умер от скарлатины внук Рокфеллера-старшего Джон Рокфеллер-Маккормик, внук знаменитого изобретателя Сайруса Маккормика.

В том же году был организован Рокфеллеровский институт медицинских исследований. Это изменило все.

Уэлч отклонил предложение возглавить новый институт, но взял на себя все хлопоты по началу его работы, заседая и в совете попечителей, и в совете научных директоров. В научный совет вошли также Холт и Гертер, старый приятель Уэлча Митчелл Прадден и Теобальд Смит из Гарварда. Смит, один из ведущих бактериологов мира, был первым кандидатом Уэлча на пост директора, но он отказался, объяснив, что изучает в основном болезни животных (например, он разработал вакцину для предупреждения чумы свиней), а на эту должность, по его мнению, больше подходил тот, кто занимается человеческими заболеваниями. Поэтому Уэлч предложил на должность директора Саймона Флекснера, который ранее оставил Университет Хопкинса и занял престижную профессорскую кафедру в медицинской школе Пенсильванского университета. (От предложения Корнеллского университета, где ему обещали 8 тысяч долларов, Флекснер отказался, но согласился стать профессором в Пенсильвании за 5 тысяч.) Однако назначение Флекснера вызвало споры, и на заседании, где он был утвержден директором, один из профессоров заметил, что принять еврея как профессора — это еще не значит принять его как человека[125]. Этот противник назначения Флекснера ежедневно препирался с другими преподавателями по поводу деловых и личных качеств кандидата…

Словом, Флекснер принял предложение Уэлча, восприняв новую работу как повышение. Но запуск работы института целиком и полностью оставался под жестким контролем Уэлча. И в этом, как вспоминал Флекснер, Уэлч «отказывался от любой помощи, даже организационной. Каждую деталь он проверял лично, каждое письмо писал сам, от руки»[126].

Европейские исследовательские институты либо занимались инфекционными болезнями, либо давали полную свободу таким ученым, как Пастер, Кох и Эрлих. Институт Рокфеллера рассматривал всю медицину в целом как поле своей деятельности: и действительно, с самого начала его ученые исследовали инфекционные болезни, но вместе с тем заложили основу хирургических методов пересадки органов, установили связь между вирусами и раком, а также разработали метод хранения крови.

Поначалу институт предоставлял ученым скромные гранты для исследований на стороне, но в 1903 г. у него появилась собственная лаборатория, а в 1910 г. — и собственная больница. И тогда Флекснер по-настоящему взял дело в свои руки.

У Флекснера был грубоватый характер — этот отпечаток оставила на нем улица. В семье еврейских иммигрантов в Луисвилле (Кентукки) он рос белой вороной. Старшие и младшие братья Саймона блестяще учились в школе, а он не доучился даже в шестом классе. Подростка, замкнутого и водившегося с дурной компанией, выгнал с работы даже его родной дядя, который взял его в свое фотоателье на должность «подай-принеси». Потом Флекснер устроился разнорабочим в магазин тканей, но его владелец оказался мошенником и сбежал из города, спасаясь от ареста. Потом Саймона уволили из аптеки. Отец устроил ему экскурсию в местную тюрьму, чтобы напугать и принудить к послушанию, и попытался устроить его учеником к водопроводчику, но водопроводчик отказался — его уже предупредили, чтобы он «ни в коем случае не связывался с Саймоном Флекснером»[127].

В 19 лет Флекснеру удалось устроиться на работу к другому аптекарю — мыть флаконы. В аптеке был микроскоп, но аптекарь запретил Флекснеру к нему притрагиваться. Запрет не помог. Флекснер ненавидел диктат, но еще больше он ненавидел скуку. То, что он увидел под микроскопом, скучным ему не показалось.

Микроскоп включил его голову. Флекснер был буквально зачарован — и успехи не заставили себя ждать. За один год он одолел двухгодичный курс Луисвилльского фармацевтического колледжа, заработав при этом золотую медаль. Окончив колледж, он стал работать у своего старшего брата Джейкоба, тоже аптекаря. У Джейкоба, естественно, был микроскоп, но теперь Саймон мог спокойно им пользоваться. А по вечерам он посещал занятия в школе медицины. Позже Флекснер вспоминал: «Я никогда в жизни не осматривал больных. Я не слышал ни стука сердца, ни легочных хрипов»[128].

Тем не менее он получил степень доктора медицины. Младший брат Флекснера, Абрахам, окончил Университет Хопкинса, и Саймон отправил Уэлчу кое-какие результаты своих микроскопических наблюдений. Очень скоро Саймон уже и сам учился в медицинской школе «Хопкинса».

Уэлч благоволил ему, хотя они были абсолютными противоположностями. Флекснер был маленький и жилистый, похожий на сушеного гнома, а назвать его очаровательным можно было только при немалой фантазии. Ему не хватало уверенности в себе, и он признавался: «Я недоучка во всех сферах науки. В моих знаниях есть огромные пробелы»[129]. Для того, чтобы их заполнить, он читал. «Читал он как ел»[130], — вспоминал его брат Абрахам. Он пожирал книги — все без разбора, от английской литературы до сочинений Гексли и Дарвина. Он понимал, что должен, обязан учиться. Неуверенность в себе так никогда и не покинула его окончательно. Он упоминал «бессонные ночи и дни, переполненные тревогой», «сводившую с ума нервозность», которая не давала ему «ни минуты душевного покоя»[131].

Но другие прекрасно видели его незаурядные возможности. Уэлч направил его на стажировку в Германию, и через четыре года Флекснер стал профессором патологической анатомии в «Хопкинсе». Он часто выезжал «в поле»: в шахтерский городок — изучать менингит, на Филиппины — изучать дизентерию, в Гонконг — изучать чуму. Нобелевский лауреат Фрэнсис Пейтон Роус называл научные статьи Флекснера «музеем на бумаге, но музеем, живущим бурной жизнью; экспериментировать он умел так же хорошо, как и описывать»[132].

Уличная грубоватость Флекснера оставалась с ним до конца дней, но острые углы все же несколько сгладились со временем. Он женился на женщине, которая и сама была весьма необычной: она даже сумела пленить Бертрана Рассела (в ее бумагах нашли 60 писем от него). Ее сестра была одной из основательниц колледжа Брин-Мар в Пенсильвании. Близким другом Флекснера стал знаменитый юрист Лернед Хэнд. А на Рокфеллеровском институте остался отпечаток его личности.

Ральф Уолдо Эмерсон однажды сказал, что организация — это как бы «удлиненная тень одного-единственного человека». Институт Рокфеллера, пожалуй, и вправду был «удлиненной тенью» Саймона Флекснера. Рэймонд Фосдик, ставший впоследствии президентом фонда Рокфеллера, говорил о «стальной точности» его ума: «Разум Флекснера был как луч прожектора, который он мог направить куда хотел, на любой ставший перед ним вопрос»[133]. Один ученый института говорил, что своей логикой, «острой, как лезвие ножа», Флекснер «далеко превосходил большинство людей»[134].

Уэлч придал «Хопкинсу» уют и некоторую монастырскую келейность, создал атмосферу душевной теплоты и близости, а Рокфеллеровский институт, напротив, был резким, угловатым, холодным. Когда иммунизированные лошади, которым делали массивные кровопускания для приготовления сыворотки, уже не могли приносить пользу, Флекснер даже не рассматривал возможность отпустить их на вольный выпас: у них было два пути — либо отправиться на бойню, либо «истечь кровью до смерти во имя науки»[135], то есть ради сыворотки. С такой же легкостью расставался Флекснер и с людьми, избавляя институт от тех, кого называл «неоригинальными»: делал он это сразу, как только у него складывалось мнение. Самым страшным местом в институте был кабинет Флекснера. Он мог быть жестоким, и некоторые выдающиеся ученые его просто боялись. Даже на похоронах Флекснера один нобелевский лауреат так и сказал: «Для доктора Флекснера люди были ничто, главное — успехи института»[136].

Он искал внимания прессы и стремился завоевать авторитет в научном сообществе. Его собственные работы часто вызывали споры. Вскоре после открытия института разразилась настоящая эпидемия менингита на востоке Соединенных Штатов. В борьбе с болезнью было перепробовано все, самые отчаянные меры. Одни врачи пытались использовать противодифтерийную сыворотку, а другие, у которых просто опускались руки, прибегали к дедовскому методу — кровопусканию. В Университете Хопкинса Харви Кушинг пытался шприцом отсасывать гной из спинномозгового канала.

В Рокфеллеровском институте эпидемию менингита восприняли как личный вызов. Рокфеллер и Гейтс ждали результатов. Флекснер горел желанием получить эти результаты.

Десятью годами ранее Уильям Парк, усовершенствовавший дифтерийный антитоксин, создал сыворотку против менингококков. В ходе лабораторных тестов эта сыворотка работала, но при введении ее больным людям эффекта не было. Теперь два немца создали подобную сыворотку, но начали вводить ее непосредственно в спинномозговой канал, а не внутривенно или внутримышечно. Без лечения летальность при менингите достигала 80 %. Из 102 пациентов, которым ввели немецкую сыворотку, умерли 67 %: это был обнадеживающий, хотя и не слишком статистически значимый результат.

Чутье подсказывало Флекснеру, что путь верен. Он повторил немецкий эксперимент и получил летальность 75 %. Но он был упрям и не стал отказываться от продолжения, а приступил к долгой серии экспериментов — он работал и в лаборатории, стараясь увеличить эффективность сыворотки, и «живьем», ставя опыты на обезьянах в поисках наилучшего способа введения. Через три года новый метод был найден: сначала ввести иглу в спинномозговой канал — под твердую мозговую оболочку — и отсосать оттуда шприцем 50 мл спинномозговой жидкости, а затем ввести 30 мл сыворотки. (Если сначала не извлечь некоторый объем спинномозговой жидкости, то введение сыворотки может привести к повышению внутричерепного давления и параличу.) Идея сработала. После введения сыворотки 712 больным летальность снизилась до 31,4 %[137].

Врачи из Бостона, Сан-Франциско, Нэшвилла и других городов в один голос подтвердили этот эффект. Отзыв был единодушным: «Благодаря новому методу введения сыворотки все практикующие врачи страны получили превосходные результаты»[138].

Не все, однако, признали заслуги Флекснера. Позднее в своем учебнике бактериологии Парк намекал, что вклад Флекснера в разработку сыворотки был не так уж и велик. Разъяренный Флекснер явился в лабораторию Парка: последовал разговор, окончившийся скандалом и взаимными оскорблениями[139]. Впоследствии споры между ними возникали неоднократно, и об одном из них даже пронюхала пресса.

В конечном итоге Флекснеру удалось снизить до 18 % смертность среди больных, инфицированных менингококком — главной причиной бактериального менингита. Согласно недавнему исследованию The New England Journal of Medicine, на сегодня в Массачусетской больнице общего профиля, одном из лучших лечебных учреждений мира, где есть самые современные антибиотики, летальность при менингите составляет около 25 %[140].

Флекснер и его институт стали знаменитыми. Флекснеру понравилась слава, и он захотел большего. Его чувства разделяли и Гейтс, и Рокфеллер. В первое десятилетие существования института, когда кто бы то ни было стоял на пороге захватывающего открытия, Флекснер неизменно оказывался рядом. Его постоянное внимание — и это очевидно — как бы подхлестывало ученых добиваться результатов, и он побуждал их публиковать статьи, отправляя им записки приблизительно такого содержания: «Поскольку французские и бельгийские материалы появляются один за другим, я очень рекомендую вам поторопиться с публикацией ваших результатов, в связи с чем прошу вас незамедлительно прийти ко мне»[141].

Саймон Флекснер смог снизить смертность при бактериальном менингите до 18 % — без антибиотиков. В наши дни, когда антибиотики давно открыты, смертность при этом заболевании составляет 25 %.

Это давление исходило не только от Флекснера. Такая была атмосфера — он просто воплощал ее собой. На одном из обедов в 1914 г. Гейтс заявил: «Кто не испытывает это страстное желание быть полезным всему огромному миру? Открытия, сделанные в институте, достигли дебрей Африки, где приносят пользу… Вы объявляете об открытии. До наступления ночи весть о нем уже облетит мир. Через месяц его будут преподавать во всех медицинских школах земного шара»[142].

Рекламная машина заработала. Респектабельные ученые высмеивали институт, как говорил один из них (сам проработавший там какое-то время), «за вечную шумиху по поводу какого-нибудь пустяка, который старались выдать за гениальное открытие», — просто потому, что «руководству хотелось рекламы»[143].

И все же Флекснер умел смотреть на вещи широко. В его собственных работах было то, чего недоставало Уэлчу: Флекснер был способен ставить серьезные, всеобъемлющие вопросы, облекая их в такую форму, которая помогала найти ответы. Если же он считал ученого «оригинальным» и видел в нем достояние института, то такому ученому он оказывал щедрую и мощную поддержку. Так случилось с будущими нобелевскими лауреатами Алексисом Каррелем и Карлом Ландштейнером, чьи работы были признаны очень рано. Впрочем, Флекснер давал свободу и оказывал поддержку также и молодым ученым, которые еще не успели сделать себе имя. Фрэнсис Пейтон Роус, который окончил «Хопкинс», получил Нобелевскую премию за открытие, что вирусы могут стать причиной рака. К этому открытию он пришел еще в 1911 г. Но Нобелевская премия была присуждена ему только в 1966 г. Поначалу научное сообщество подтрунивало над Роусом: прошло несколько десятилетий, прежде чем результат был подтвержден, а затем признан. Но Флекснер всегда был на стороне Роуса. Томас Риверс, выпускник «Хопкинса», работавший в Институте Рокфеллера и определивший разницу между вирусами и бактериями, вспоминал: «Я не отрицаю, что Флекснер был жестким, я не говорю, что он не мог быть злым — мог, уж поверьте, — но он был и очень отзывчивым»[144].

Даже в официальном докладе совету научных директоров Флекснер, думая, вероятно, о Роусе или, может быть, о Поле Льюисе, невероятно талантливом молодом ученом, работавшем под его собственным началом, заявил: «Самые способные люди чаще всего бывают неуверенными в себе и склонными к самоуничижению. Очень часто их надо подбадривать, чтобы они поверили в себя»[145]. Когда другой ученый, в которого Флекснер верил, захотел сменить поле деятельности, Флекснер сказал ему: «Для того, чтобы найти свой новый путь, вам понадобится два года. И до этого я ничего не буду от вас требовать»[146].

И, наконец, Флекснер верил в открытость. Он всячески приветствовал несогласие, ждал трений и взаимодействия — ему очень хотелось, чтобы институт был живым. Столовая была для Флекснера так же важна, как и лаборатория. Именно в обеденном зале коллеги, работавшие в разных областях, могли встретиться и обменяться идеями. «Роус, Жак Леб, Каррель были превосходными собеседниками», — вспоминал Майкл Хайдельбергер, тогда еще молодой ассистент. И хотя Роус и Каррель впоследствии стали нобелевскими лауреатами, самые интересные идеи в застольных беседах выдавал все же Леб. «Это были поистине замечательные посиделки. Они по-настоящему воодушевляли»[147].

Самое интересное, правда, происходило по пятницам: в непринужденной обстановке ученые представляли свои самые свежие результаты, а коллеги комментировали, предлагали свои варианты экспериментов, добавляли условия. Это было весьма волнующе и походило на священнодействие, хотя некоторые сотрудники — например, Карл Ландштейнер, еще один будущий нобелевский лауреат, — практически никогда не говорили на этих встречах о своих работах. Флекснер активно искал индивидуалистов, которые больше нигде не приживались, будь то одинокие волки или примадонны. Важна была разнородность коллектива. Флекснер, по словам Роуса, сделал из института «организм, а не организацию»[148].

Влияние Флекснера, как и влияние Уэлча, не ограничивалось его собственной работой — тем, что он лично делал в рамках лаборатории или даже в рамках всего Рокфеллеровского института.

Еще до того, как институт обзавелся громкой репутацией, американская медицинская наука успела достичь мирового уровня. В 1908 г. в Вашингтоне прошел Международный конгресс по туберкулезу. Из Германии приехал Роберт Кох, великий и могущественный, готовый выносить суждения и раздавать указания.

На заседании секции патологической анатомии и бактериологии, где председательствовал Уэлч, Парк зачитал статью, в которой утверждалось: «Сегодня абсолютно неопровержимым фактом можно считать, что многие дети заразились смертельным генерализованным туберкулезом в результате употребления зараженного бациллами коровьего молока». Кох настаивал, что Парк неправ: по его мнению, не было никаких доказательств в пользу того, что туберкулез может передаваться от крупного рогатого скота человеку. Поднялся Теобальд Смит и поддержал Парка. В зале развернулась оживленная дискуссия. Но решение конгресса было единодушным: спустя несколько дней была принята резолюция, призывавшая к профилактическим мерам по поводу распространения туберкулеза с коровьим молоком. Кох огрызнулся: «Джентльмены, вы можете принимать сколько угодно резолюций, но нас рассудят потомки».

Один из участников по этому поводу заметил: «Доктор Кох изолировал туберкулезную палочку; сегодня наука „изолировала“ доктора Коха»[149].

Наука недемократична. Научные вопросы не решаются голосованием. Но это голосование ознаменовало наступление эпохи американской медицины. Это, конечно, не было заслугой одного только Университета Джонса Хопкинса. Ни Парк, ни Смит не учились и не преподавали там, но и Университет Хопкинса, и Рокфеллеровский институт стали еще двумя опорами американской медицины, которая наконец-то получила истинное право претендовать на научное лидерство.

Глава пятая

Те, кто создавал Рокфеллеровский институт, с самого начала планировали построить и небольшой госпиталь, принадлежащий институту и предназначенный для изучения заболеваний. Предполагалось, что пациенты не будут платить за лечение, но госпиталь будет принимать пациентов только с теми болезнями, которыми в данный момент занимается институт. Ни у одного научно-исследовательского учреждения в мире не было в то время такого госпиталя. Именно это собирались сделать Уильям Уэлч, Саймон Флекснер, Фредерик Гейтс и Джон Рокфеллер — младший. Но и они даже не задумывались о том, что почти силой навязал им Руфус Коул, первый директор нового госпиталя.

Этот высокий, элегантный, усатый джентльмен, предки которого в 1633 г. прибыли в Плимут, первое поселение Новой Англии, на вид не был сильным человеком — во всяком случае, никому бы и в голову не пришло, что он сможет противостоять Флекснеру. Но Коул всегда оставался верен своим убеждениям и обладал незаурядным умом. Он опирался исключительно на доказательства, факты и свидетельства, а не на авторитеты, и продвигал свои идеи хладнокровно и упорно. Его коллега Томас Риверс называл Коула «скромным, пожалуй, даже робким человеком», который, по его мнению, был готов на все, «чтобы избежать конфронтации». Но, добавлял Риверс, «он считался самым блестящим выпускником „Хопкинса“ среди своих однокашников… и если вы заденете его за живое, загоните в угол и не оставите выхода… то, к своему несчастью, убедитесь, что этот парень не боится драки»[150].

Коул имел обширные интересы и помимо медицины: на склоне лет он написал двухтомное, на 1294 страницах, исследование об Оливере Кромвеле, Стюартах и Английской гражданской войне. Но во время институтских обедов он был сосредоточен. Хайдельбергер вспоминал: «Он сидел и внимательно слушал все, что обсуждалось, а затем задавал вопрос. Иногда этот вопрос казался наивным в устах человека, обладавшего глубочайшими познаниями, но за этим простым вопросом всегда стояло то, на что прежде никто не обращал внимания, а сам вопрос помогал вникнуть в проблему гораздо глубже. Это была замечательная особенность доктора Коула»[151].

Его отец и два дяди тоже были врачами. В «Хопкинсе» преподаватель Коула Льюэллис Баркер устроил лаборатории непосредственно в госпитальных отделениях, чтобы изучать заболевания, а не просто делать анализы. Именно там Коул выполнил свои первые новаторские исследования. Из этой работы он вынес идеи, которые и сегодня серьезно влияют на проведение «клинических» исследований — исследований, в которых участвуют пациенты, а не пробирки или животные.

Флекснер считал госпиталь полигоном, где следовало испытывать идеи, рожденные учеными в лабораториях. Ученые должны были направлять экспериментальное лечение. Врачи, по мысли Флекснера, должны были играть роль не более чем лаборантов, ухаживающих за лабораторными животными.

Коул имел на этот счет иное мнение. Он не желал, чтобы врачи госпиталя работали, как говорил Риверс, «служанками». По словам Риверса, Коул и его подчиненные «не собирались тестировать идеи Ногути, идеи Мельцера или идеи Ливенса». Коул твердо придерживался правила: «Пациентов должны изучать и исследовать люди, которые с ними работают, которые о них заботятся»[152].

В письме, направленном совету директоров, Коул писал, что врачи-клиницисты должны быть полноценными учеными, проводящими серьезные исследования: «Одно из главных препятствий на пути прогресса в медицине — физический и интеллектуальный барьер между лабораторией и многими нашими больничными палатами. Клинические лаборатории, вообще говоря, существуют только для того, чтобы помогать в диагностике. В связи с этим я настаиваю, что госпитальные лаборатории следует превратить в настоящие научные подразделения, а врачам госпиталя надо разрешать и даже рекомендовать заниматься экспериментальной работой»[153]. Это было не просто дележкой территории или вопросом о бюрократическом подчинении. Коул создал невероятно важный прецедент. Он просил — вернее, даже требовал, — чтобы врачи, лечившие больных, могли заниматься полноценными научными исследованиями, касающимися заболеваний, которыми страдали их пациенты. Вернее, такие прецеденты случались и ранее в самых разных местах, но именно Коул впервые решился сделать такой подход системным.

Такие исследования не просто ставили под угрозу авторитет ученых, занимавшихся в лабораториях чистой наукой, но и, как следствие, в корне меняли отношения врача и пациента. Новый подход стал бы признанием того, что врачи не знают ответов заранее — и не могут их найти без помощи больных. А поскольку любое строгое исследование должно быть «контролируемым», это также означало, что случайность — противопоставленная самым добросовестным суждениям врача — тоже могла диктовать, какое лечение необходимо больному.

Неизвестно, действительно ли Коул был от природы робок, зато известно, что он не уступил. Уступить пришлось Флекснеру. Таким образом, в госпитале Рокфеллеровского института удалось приложить науку непосредственно к лечению больных — и создать ту модель клинического исследования, которой сегодня придерживается крупнейшее в мире исследовательское медицинское учреждение, Клинический центр Национальных институтов здравоохранения в Бетесде (штат Мэриленд). Эта модель позволяет исследователям учиться. И она же готовит их к действию.

Госпиталь Рокфеллеровского института открылся в 1910 г. К этому времени лучшие американские ученые-медики могли на равных соперничать с лучшими мировыми специалистами. Но в Соединенных Штатах существовала огромная разница между лучшими врачами-практиками и средним уровнем медицины: непреодолимая пропасть отделяла лучшее от худшего.

Грубо говоря, в американской медицине были выдающиеся генералы, полковники и майоры, но не хватало сержантов, капралов и рядовых. У нее не было армии, которую можно было бы вести в бой, — во всяком случае, надежной армии. Разрыв между лучшим и средним предстояло ликвидировать, а от худшего избавиться.

До практикующих врачей было не достучаться. Они сами решали, пользоваться им научными методами или нет. Тысячи врачей выбирали науку. Сам Флекснер получил первоначальное медицинское образование в ужасном учебном заведении, но с лихвой компенсировал этот недостаток, подтвердив наблюдение Уэлча: «Результаты были лучше самой системы»[154].

Но система медицинского образования тем не менее нуждалась в коренной реформе. Первые призывы к реформе раздались еще в 20-е гг. XIX в. Но, не считая горстки элитных школ, добиться удалось немногого.

Однако даже в элитных школах изменения происходили медленно. Только в 1901 г. Гарвард, за которым вскоре последовали Пенсильванский и Колумбийский университеты, стал, вслед за «Хопкинсом», требовать от будущих студентов-медиков диплом об окончании колледжа. Но даже лучшие школы не могли последовать примеру «Хопкинса» и набирать квалифицированный профессорско-преподавательский состав: им по-прежнему приходилось приглашать местных практикующих врачей преподавать клинические дисциплины. В официальной истории школы медицины Пенсильванского университета так и говорится: «Вырождение профессорско-преподавательского состава зашло слишком далеко». Преподавателей клинических дисциплин отбирала из своей среды группа врачей, не имевших никакого статуса в Гарвардском университете; решения принимались на собраниях в закрытом джентльменском клубе «Таверна» в Бостоне, а выбор был основан, как правило, на старшинстве. Только в 1912 г. Гарвард впервые выбрал профессора не из числа врачей этой группы[155].

Давление нарастало и изнутри медицинского сообщества. Реформ жаждали не только в «Хопкинсе», Гарварде и других ведущих медицинских школах. Реформы были нужны и практикующим медикам — многочисленным врачам и хирургам. В 1904 г. Американская медицинская ассоциация (АМА) наконец учредила Совет по медицинскому образованию, который должен был возглавить движение за реформу. Для начала Совет проинспектировал 162 медицинские школы в Соединенных Штатах и Канаде (это составляло более половины от числа всех медицинских учебных заведений в мире).

Три года спустя АМА составила резкий, но секретный отчет[156]. Выводы гласили: в лучших школах изменения происходят, но, несмотря на героические усилия множества реформаторов, не слишком быстрыми темпами. При этом худших школ изменения вовсе не коснулись. В большинстве случаев владельцами этих школ по-прежнему были сами профессора, связь с университетами и госпиталями отсутствовала, не выдвигалось никаких требований к поступающим, а жалованье преподавателей все еще зависело от оплаты обучения студентами. Одна такая школа в 1905 г. выпустила 105 «врачей», ни один из которых за время обучения даже не побывал в настоящей лаборатории. Эти врачи не вскрыли ни одного трупа, даже не видели ни одного больного. Впервые встретиться с пациентами им предстояло уже в своем врачебном кабинете, где они и должны были набираться клинического опыта.

Этот отчет возымел действие. В течение года 57 медицинских школ начали требовать от абитуриентов хотя бы одного года обучения в колледже[157]. Однако две трети школ и не собирались меняться — ни в отношении правил приема абитуриентов, ни в отношении учебных программ.

Руководство АМА, которое опасалось ссориться с профессиональным сообществом и не хотело еще раз идти на конфликт с самими участниками ассоциации — в 1900 г. в ней и так состояло всего 8 тысяч человек из 110 тысяч врачей страны[158], — передало доклад фонду Карнеги по улучшению преподавания, настаивая на том, чтобы он остался конфиденциальным, и попросило о помощи. Надзирать за медицинским образованием фонд отправил брата Саймона Флекснера — Абрахама. Хотя Абрахам Флекснер не был врачом, он окончил Университет Хопкинса (по его собственным словам, там даже для студентов-старшекурсников «научные исследования были как воздух») и уже продемонстрировал как склонность к беспощадным резким суждениям, так и страстное стремление к высочайшим стандартам преподавания в образовательных учреждениях. После колледжа он сам преподавал в средней школе Луисвилля, но не сумел справиться с классом из 15 учеников и принялся экспериментировать с новыми формами обучения. Впоследствии он создал Институт передовых исследований в Принстоне и сам пригласил туда Альберта Эйнштейна.

Абрахам Флекснер начал с продолжительной беседы с Уэлчем и Франклином Моллом. Сказать, что их взгляды на него повлияли, — значит ничего не сказать. Он заключил: «Все остальное, что мне удалось изучить по поводу положения дел в медицинском образовании, было не более чем дополнением к тому, что я узнал во время моего первого визита в Балтимор»[159].

В 1910 г., в год открытия госпиталя Рокфеллеровского института, был опубликован доклад Абрахама Флекснера «Медицинское образование в Соединенных Штатах и Канаде». Очень скоро этот документ стали называть просто «Доклад Флекснера».

Согласно этому докладу, немногие — очень немногие — школы соответствовали его стандартам (да и вообще каким бы то ни было стандартам). Многие школы он характеризовал как учреждения, которым «нет никакого оправдания», отмечая «общее убожество» и «нищету клинического мышления». По его словам, «хирургию преподают без пациентов, инструментов, моделей и рисунков, а сведения по акушерству студенты заучивают, не видя манекена, — да его зачастую и просто нет в учреждении». В Университете Темпл, в Университете Галифакса, в Филадельфийском колледже остеопатии прозекторские «не поддаются никакому описанию. В них стоит невыносимое зловоние от разлагающихся трупов». Флекснер привел слова преподавателя Медицинского колледжа Северной Каролины — еще одного учебного заведения, которое он посетил с инспекцией: «Бесполезно говорить о лабораторных работах со столь невежественными и ленивыми студентами. Многие из них пришли учиться по рекламному объявлению, но, честно говоря, они больше годятся в фермеры»[160].

Флекснер пришел к выводу, что более 120 из 150 с лишним медицинских школ, существовавших на тот момент, следует просто закрыть.

То была Эпоха прогресса. Жизнь становилась организованной, бал правили рационализация и специализация. В каждой области появлялись настоящие профессионалы, выступавшие против устаревших представлений 20–30-х гг. XIX в. — времен президентства Эндрю Джексона, первого президента-демократа (тогда законодателям штатов казалось, что лицензировать даже врачей «антидемократично»). Фредерик Тейлор создал систему «научного управления» для повышения производительности труда в промышленности, а в 1908 г. открылась Гарвардская школа бизнеса, где эту теорию начали преподавать. Рационализация жизни включала в себя общенациональную рекламу, которая как раз появилась в те времена, и сети розничной торговли, опутавшие весь континент. Самая крупная сеть — United Drug Stores — насчитывала 6843 аптеки[161].

Но доклад Флекснера не был просто отражением Эпохи прогресса. Не отражал он и контекст, в который один марксистский историк пытался поместить научную медицину, называя ее «орудием, придуманным медицинским профессиональным сообществом и корпоративным классом… для оправдания капитализма»[162] и отвлечения внимания от социальных причин болезней. Некапиталистические общества, включая Японию, Россию и Китай, тоже взяли на вооружение научную медицину. Доклад отражал не столько саму Эпоху прогресса, сколько научный прогресс. Поэтому нет ничего удивительного, что попытки такой же стандартизации в подготовке адвокатов оказались безуспешными. Кто угодно может прочитать уголовный кодекс, но только подготовленный специалист сможет выделить патоген из организма больного.

Эпоха прогресса была еще и эпохой публичных разоблачений. Доклад Флекснера вскрыл давно созревший гнойник и вызвал сенсацию. Было напечатано 15 тысяч экземпляров. Газеты сообщали о докладе на первых полосах, его изучали во всех американских школах медицины. Однажды Флекснеру даже угрожали убийством.

Эффект не заставил себя долго ждать. Воспользовавшись возмущением, порожденным докладом Флекснера, Совет АМА по медицинскому образованию начал классифицировать медицинские школы по категориям: класс A означал удовлетворительное состояние школы, класс B — состояние, подлежащее исправлению, а школы класса C нуждались в полной реорганизации. Все школы, находившиеся во владении профессоров и преподавателей, были автоматически отнесены к категории C.

Менее чем через четыре года после публикации доклада Флекснера 31 штат аннулировал выдачу лицензий выпускникам учебных заведений категории C[163], попросту уничтожив эти школы. Школам категории B надо было либо усовершенствовать свою деятельность, либо слиться с другими школами. Медицинские школы Джорджтаунского университета, университетов Небраски и Колорадо, Университета Тафтса и Университета Джорджа Вашингтона долго добивались признания АМА, но уцелели. В Балтиморе три школы категории B объединились в образовательное учреждение, которое превратилось в медицинскую школу современного Мэрилендского университета. В Атланте Университет Эмори поглотил две другие школы. Медицинские школы Южного методистского университета, Университета Дрейка, Боудин-колледжа и Фордемского университета просто прекратили свое существование.

К концу 1920-х гг. под гнетом Великой депрессии были закрыты или подверглись слиянию почти 100 медицинских школ. Численность студентов-медиков, несмотря на рост населения, сократилась: в 1904 г. их было 27 тысяч, в 1920 г. — менее 14 тысяч, а в 1930-м, несмотря на дальнейший рост населения, студентов-медиков было все еще на четверть меньше, чем в 1904 г.[164]

Впоследствии Артур Дин Бивен, вдохновитель реформаторских усилий АМА, настаивал: «Следует признать, что АМА стала движущей силой реорганизации медицинского образования в нашей стране… Доклад Флекснера на 80 % состоит из данных Совета по медицинскому образованию»[165]. Бивен был неправ. АМА хотела избежать публичности, но только публичность — точнее, скандал, вызванный Флекснером, — позволила сдвинуть дело с мертвой точки. Мало того, Флекснер повлиял и на саму направленность изменений. Он определил модель.

А моделью для всех остальных уцелевших школ стала, естественно, медицинская школа Университета Джонса Хопкинса.

Доклад Флекснера оказал также и косвенное влияние. Он ускорил уже начинавший течь поток вложений благотворительных фондов в медицинские школы. С 1902 по 1934 г. девять фондов вложили в медицину 154 миллиона долларов — почти половину средств, потраченных фондами на все остальные цели[166]. Но это не все — школы и сами искали деньги, потому что филантропы зачастую требовали софинансирования (когда финансы выделяются при условии, что изысканы средства из других источников). Эти деньги помогли спасти некоторые школы. Например, школа Йельского университета попала в категорию B, но начала кампанию по сбору средств, увеличив поступления с 300 тысяч до почти 3 миллионов долларов. Вырос и текущий бюджет — с 43 тысяч до 225 тысяч долларов. Власти штатов тоже начали вкладывать деньги в медицинские школы своих государственных университетов.

Самым крупным жертвователем оставался фонд Рокфеллера. Но сам Джон Рокфеллер продолжал лечиться у гомеопата.

Уэлч превратил модель «Хопкинса» в действующую силу. Он и его коллеги в Мичиганском, Пенсильванском и Гарвардском университетах, а также нескольких других школах образовали своего рода элитный командный состав армии. Затем с поразительной скоростью они произвели революцию в американской медицине, создав и расширив офицерский корпус, и приступили к обучению армии — армии ученых и ориентированных на науку врачей.

Накануне вступления Америки в Первую мировую войну у Уэлча появилась еще одна цель. В 1884 г., когда его пригласил Университет Джонса Хопкинса, Уэлч всерьез намеревался учредить отдельную школу для изучения здравоохранения — санитарии и гигиены. Именно система здравоохранения всегда спасала наибольшее количество жизней, потому что подразумевала надзор за эпидемиологическим благополучием: где и как возникают заболевания, как они распространяются, каковы закономерности их развития и течения, как поразить их в самые уязвимые места… Как правило, под этим понимают профилактику. Наука сначала сдержала натиск оспы, потом холеры, потом чумы, потом желтой лихорадки — и все это было достигнуто за счет крупномасштабных государственных мероприятий: от фильтрования воды и уничтожения крыс до вакцинации. Санитария и гигиена не вытаскивают с того света конкретных больных — они спасают миллионы жизней.

Уэлч отложил эту цель на то время, пока занимался преобразованием американской медицины, пытаясь сделать ее научно обоснованной. Но теперь он к ней вернулся и предложил фонду Рокфеллера финансировать организацию школы здравоохранения.

Университеты устроили настоящую борьбу за право организовать такую школу и пытались убедить фонд отдать деньги им: дело нужное и полезное, но ведь совсем не обязательно затевать его именно в Балтиморе. В 1916 г. президент Гарварда Чарльз Элиот писал в фонд открытым текстом (одновременно осыпая Уэлча похвалами), что его совершенно не устраивает медицинская школа «Хопкинса» как «база» для новой школы здравоохранения, поскольку она представляет собой «результат работы одного человека» в новом и небольшом университете: «Чем больше я размышляю о проекте размещения Института гигиены в Балтиморе, тем менее удачной представляется мне эта идея… В сравнении с Бостоном или Нью-Йорком Балтимор почти начисто лишен духа открытости, там нет традиции филантропического общественного действия. Личность и дела доктора Уэлча — это единственный аргумент в пользу размещения нового института в Балтиморе, но доктору Уэлчу уже почти 66 лет, и неизвестно, каким будет его преемник»[167].

И все же этот «единственный аргумент» оказался весьма убедительным. Открытие Школы гигиены и здравоохранения Университета Джонса Хопкинса было запланировано на 1 октября 1918 г. Уэлч ушел с должности профессора, чтобы занять пост первого главы новой школы.

Изучение эпидемических заболеваний является, конечно же, первой и главной задачей здравоохранения.

В день открытия школы Уэлч был нездоров, и с каждым днем ему становилось все хуже. Незадолго до того он вернулся из командировки, где изучал странную смертоносную эпидемию. Его симптомы соответствовали тем, что он наблюдал у жертв эпидемии, и он считал, что заразился от них той же болезнью.

Армия, которую создал Уэлч, была рассчитана на атаку — на поиск цели, выявление ее уязвимых мест и уничтожение. 1 октября 1918 г. стало ясно, что этой армии предстоит очень скоро пройти проверку самой смертоносной эпидемией в истории человечества.

Часть II. Рой

Глава шестая

Канзасский округ Хаскелл находится к западу от Додж-Сити: туда когда-то перегоняли живой скот из Техаса по железной дороге. Географически — а до 1918 г. и по укладу — это место было настоящим Диким Западом. Ландшафт ровный, как стол, без единого деревца, под ногами голая земля, да и весь округ, казалось, слеплен из земли. В те времена дома из дерна не были редкостью, и даже почтовое отделение округа располагалось в землянке почтмейстера, который один раз в неделю верхом объезжал окрестные общины, собирая почту, а затем ехал за 40 миль в Санта-Фе, поселок из десятка деревянных хибар: уже тогда он превращался в призрак, а десять лет спустя его не станет. Сейчас о существовании Санта-Фе напоминает только старое кладбище. Однако в соседних городках кипела жизнь. В Коупленде в лавке Стеббинса продавали еду, обувь, ткани, посуду, утварь, инструменты, краски и олифу, а в Саблетте, за отсутствием банка, некто С. Ф. Кейв ссужал жителей наличными деньгами — под залог недвижимости и под 7,5 %.

Здесь земля, урожай и скот были самыми важными вещами на свете: чем ядренее запах навоза, тем ближе цивилизация. Фермеры охотились на кабанов и куропаток, а во дворах было полно коров, свиней и домашней птицы. Собак тоже хватало, и хозяева старались отучать щенков гоняться за чужой скотиной, чтобы их не пристрелили.

Это была земля крайностей. Сушь временами стояла такая, что река Симаррон пересыхала, а дно покрывалось потрескавшейся коркой. В феврале 1918 г. местная газета писала на первой полосе: «Целый день шел дождь, выпало 0,27 дюйма. Все страшно рады»[168]. Но бывали и ливни с наводнениями, как, например, в 1914 г., когда вода затопила множество ранчо и уничтожила первое по-настоящему крупное предприятие в округе — ферму на 30 тысяч голов крупного рогатого скота. Летом солнце отбеливало прерию, от земли исходил жар, заставлявший дрожать воздух. Зимой здесь дул свирепый ветер, продувавший равнину на сотни миль: температура могла упасть и до –40 °C. Все вокруг становилось мерзлым и пустынным, как в степи. Ураганы, торнадо, слепящие снежные бури опустошали окрестности, но все это были ежегодные, привычные бедствия. Совершенно иная природная напасть явилась сюда лишь однажды.

Эпидемиологические данные свидетельствуют, что новый вирус гриппа появился в округе Хаскелл, штат Канзас, в начале 1918 г. Есть подтверждения тому, что этот вирус пересек штат с запада на восток и добрался до огромной военной базы, откуда попал в Европу. Позднее он прокатился по Северной Америке, Европе, Южной Америке, Азии и Африке, по разбросанным в Тихом океане островам и далее по всему миру. За ним эхом следовал мучительный стон страдающего человечества. Оповестил всех об этом бедствии доктор Лоринг Майнер.

Лоринг Майнер был незаурядным человеком. Выпускник Университета Огайо в городе Атенс (первого университета на западе Америки), великолепный знаток Древней Греции, он приехал в это захолустье в 1885 г. Несмотря на то, что происхождением и образованием он разительно отличался от местных жителей — уроженцев Фронтира, они приняли его в свое братство.

Майнер был большим человеком во всех смыслах: громадный рост, резкие черты лица, закрученные усы. А еще он был груб и не выносил дураков, особенно когда бывал пьян, что случалось с ним довольно часто[169]. Сюда же отнесем и некоторое бунтарство. Он годами мог не заглядывать в церковь. Время от времени он перечитывал в оригинале античную классику, но при этом ел горох с ножа. Все 30 лет жизни в прериях он занимался не только медициной — доктор Майнер создал свою империю, пусть и маленькую. Он был членом масонской ложи Одд-Феллоуз и вел себя как покинувший столицу вельможа, председательствовал в местном отделении Демократической партии, исполнял обязанности окружного коронера и представлял в округе министерство здравоохранения штата. Помимо этого, у него была аптека и продуктовый магазин: он рассчитывал, что пациенты будут и его верными покупателями. Женился он на дочери крупнейшего землевладельца Западного Канзаса. Даже в Хаскелле был довольно жесткий общественный порядок, и теперь, когда Штаты вступили в войну, жена Майнера охотно и часто пользовалась своим статусом председателя женского окружного рабочего комитета Красного Креста. Когда она о чем-нибудь просила, очень немногие отвечали ей отказом, и большинство женщин округа пошли работать в Красный Крест. Это была настоящая работа, тяжелая работа, почти такая же тяжелая, как на ферме.

А сам Майнер был живым воплощением правоты Уэлча — что результаты медицинского образования подчас бывают лучше самой системы. Он, врач из захолустного округа, не имевший доступа к медицинской литературе, начал практиковать еще до торжества микробной теории — но быстро ее освоил, сумев не отстать от прогресса, построил лабораторию и научился работать с антитоксинами против дифтерии и столбняка. В 1918 г. один из его сыновей тоже стал врачом и отправился служить в военно-морской флот. У сына было уже вполне «научное» медицинское образование. Лоринг Майнер гордился своими научными познаниями и задумывался над важными проблемами. Больные говорили, что лучше пьяный Майнер, чем любой другой врач, пусть и трезвый.

Его пациенты жили на территории, простиравшейся на много сотен квадратных миль. Именно за это, вероятно, Майнер и любил свою профессию — за огромные пространства, за неожиданности, за буйный ветер, за долгие часы пути к пациентам, к которым он добирался иногда в запряженной лошадью пролетке, иногда на автомобиле, иногда на поезде. Проводники специально для него притормаживали составы[170], а зимой начальники станций, в нарушение всех правил, пускали его в служебные помещения вокзалов погреться у камина.

Однако в конце января — начале февраля 1918 г. у Майнера добавилось хлопот. У одного пациента появились симптомы — головная боль, ломота во всем теле, лихорадка и непродуктивный сухой кашель: вроде бы ничего удивительного, но эти симптомы были выражены с необычайной силой. Потом заболел еще один человек. Потом третий. Потом еще. Больные стали появляться в Сатанте, Саблетте, Санта-Фе, Джине, Коупленде. Люди заболевали даже на отдаленных фермах.

Майнеру и до этого часто приходилось видеть «инфлюэнцу» — грипп. Он и диагностировал пациентам грипп, но такой грипп он видел впервые. Болезнь причиняла ужасные страдания, стремительно прогрессировала и иногда заканчивалась смертью. Этот грипп убивал. Вскоре он поразил десятки его пациентов — самых сильных, самых здоровых, самых выносливых людей округа! — причем так внезапно, будто их подстрелили.

Майнер сражался с этой болезнью изо всех сил. Он брал у пациентов на анализ кровь, мочу и мокроту, он применял все свои лабораторные навыки, которые усовершенствовал с помощью сына. Он глотал медицинские учебники и свежие журнальные статьи. Он обзвонил всех коллег в своей части штата. Мало этого, Майнер связался со службой государственного здравоохранения США, но не получил оттуда ни помощи, ни даже совета. А между тем он делал что мог: тщетно пытался вводить дифтерийный антитоксин, пробовал даже противостолбнячный антитоксин в отчаянной попытке хоть как-то стимулировать иммунитет пациентов, мобилизовать его на борьбу с болезнью.

Местная газета Santa Fe Monitor, очевидно, боясь подорвать боевой дух населения во время войны, мало писала о смертях, но упоминала вскользь (конечно, не на первой полосе): «Миссис Ева ван Альстин больна воспалением легких. Ее маленький сын Рой уже оправился и начал вставать с постели… Ральф Линдеман все еще тяжело болен… Голди Вольгехаген замещает свою сестру Еву в магазине Бимана на время ее болезни… Говорят, что Гомер Муди серьезно заболел… Мертин, маленький сын Эрнеста Эллиота, болен пневмонией… С радостью сообщаем, что дети Пита Хессера поправляются… Миссис Дж. С. Кокс лучше, но она все еще очень слаба… Всю эту неделю Ральф Макконнелл сильно проболел…»[171]

Из-за этой болезни Майнер буквально задыхался — столько у него было пациентов. Он бросил все другие дела и иногда спал в пролетке, пока лошадь везла его домой сквозь морозную ночь (пожалуй, это одно из преимуществ гужевого транспорта перед автомобильным). Иногда Майнер думал — уж не столкнулся ли он с афинской чумой, таинственной болезнью, которая опустошила город во время Пелопоннесской войны, погубив треть населения.

Потом болезнь исчезла. К середине марта школы снова открылись, в них пошли здоровые дети. Мужчины и женщины вернулись на работу. Война снова завладела мыслями людей. Но все же эта болезнь не давала Майнеру покоя. Она пугала Майнера — не только в связи с его собственными пациентами, но и в связи с возможным дальнейшим распространением. Инфлюэнца не была ни «карантинной» болезнью (то есть болезнью, о которой врачи по закону обязаны были сообщать в вышестоящие инстанции), ни болезнью, отслеживаемой органами здравоохранения на федеральном уровне или на уровне штатов.

Но Майнер был уверен, что столкнулся с чем-то необычным: вспышка заболевания так его встревожила, что он официально известил о ней чиновников национальной службы здравоохранения. В еженедельном журнале Public Health Reports служба здравоохранения США публиковала для своих чиновников сообщения о вспышках всех заразных болезней не только в Северной Америке и Европе, но и повсюду в мире — в Сайгоне и Бомбее, на Мадагаскаре и в Кито. В журнале писали не только про такие смертоносные заболевания, как желтая лихорадка и чума, но и про менее опасные болезни: в частности, в США журнал отслеживал корь, ветряную оспу и свинку.

В первом полугодии 1918 г. предупреждение Майнера о «гриппе тяжелого типа»[172] было упомянуто только в этом журнале — единственном в мире. Остальные медицинские журналы той весной печатали сообщения о вспышках гриппа, но все они происходили уже после событий в Хаскелле и не привлекли внимания чиновников от здравоохранения. Лишь характер вспышки 1918 г. в округе Хаскелл говорил о том, что новый вирус гриппа самым жестоким образом адаптировался к человеку.

Как выяснилось впоследствии, уровень смертности в Хаскелле был в разы ниже, чем уровень смертности в США в том же году, когда грипп ударил в полную силу.

Люди, страдавшие гриппом («заразные»), распространяли вирусы, которые могли инфицировать других, — как правило, в течение не более семи дней после заражения, а иногда даже и меньше. После этого больные могли продолжать чихать и кашлять, но опасности для окружающих уже не представляли. В такой захолустной и малонаселенной местности, как округ Хаскелл, эпидемия могла угаснуть, а вирус — погибнуть, так и не выйдя за пределы округа. Так могло получиться, но не получилось по единственной причине: шла война.

В ту неделю, когда заболели Гомер Муди и еще с десяток других жителей города Джин, туда в краткосрочный отпуск прибыл молодой солдат Дин Нильсон из Кэмп-Фанстон — с военной базы, расположенной в 300 милях от Джина в окрестностях Форт-Райли. Santa Fe Monitor по этому поводу писала: «Дин выглядит образцовым солдатом, военная жизнь идет ему на пользу». После отпуска, он, разумеется, вернулся в лагерь. Эрнест Эллиот из Саблетта, еще одного городка в округе Хаскелл, отправился навестить своего брата в Кэмп-Фанстон как раз тогда, когда заболел его ребенок. К тому времени, как Эллиот вернулся, у ребенка уже была пневмония. 21 февраля газета сообщила и о том, что происходило в соседнем Коупленде: «Почти все болеют гриппом или пневмонией»[173]. 28 февраля та же газета написала об отъезде Джона Боттома в Кэмп-Фанстон: «Мы уверены, что из Джона выйдет прекрасный солдат»[174].

В Кэмп-Фанстон, втором по величине военном лагере США, проходили службу 56 тысяч новобранцев. Лагерь был построен там, где река Смоки-Хилл сливается с Репабликан-Ривер, образуя реку Канзас. Подобно другим тренировочным лагерям, он был сколочен буквально за несколько недель 1917 г. Там армия готовила молодых парней к войне.

Это был типичный лагерь — в том смысле, что там царила типичная напряженность между кадровыми военными и вчерашними штатскими. Когда, например, майор Джон Доннелли был остановлен на дороге военной полицией за превышение скорости, он так оправдывался перед своим начальником-генералом: «Несколько раз я делал замечания личному составу на дороге за неспособность отдать честь как положено. Не мог же я пройти мимо столь вопиющих фактов — их поведению нет никакого оправдания. Вероятно, им не понравились мои замечания, в результате чего они, проникнувшись враждебностью, решили мне отомстить»[175].

Случались и столкновения командирских амбиций, особенно после того, как в Кэмп-Фанстон и Форт-Райли были назначены разные начальники. Эти конфликты закончились, когда генерал-майор Баллу, командовавший военным городком, направил в Вашингтон официальное письмо. Он сообщал, что устроил во вверенном ему лагере «тренировочное поле для специалистов» (так он его назвал) в Смоки-Хилл-Флэт. На самом-то деле в Смоки-Хилл-Флэт было лучшее из трех полей для поло на базе. Начальник Форт-Райли, всего лишь полковник, устроил рядом с полем свалку. Генерал-майор запросил и получил полномочия «вступить в командование обоими лагерями»[176], и полковник был отстранен от командования.

Лагерь был типичен и в другом отношении. Зима 1917–1918 гг. была рекордно холодной, и в Кэмп-Фанстон, как и во всех других местах, «казармы и палатки были переполнены и плохо отапливались, а к тому же было невозможно обеспечить личный состав достаточным количеством теплой одежды»[177]. Это признавало даже само армейское командование.

Таким образом, бессовестно нарушался армейский устав — во всяком случае та его часть, которая касалась охраны солдатского здоровья: в уставе указывалось, какое пространство в казарме должно быть отведено солдату, но люди жили скученно, без приличного обмундирования, сносных коек и нормального отопления. Из-за этого солдаты еще сильнее жались друг к другу возле печек.

Новобранцы, призванные из Хаскелла, направлялись в Кэмп-Фанстон. Следовательно, в обоих направлениях ездили люди — не так много, зато постоянно.

4 марта один рядовой в Кэмп-Фанстон, повар, сообщил командиру, что заболел гриппом. В течение трех недель заболели более 1100 солдат, причем настолько тяжело, что их пришлось распределить по госпиталям, а тысячи других (точное число нигде не было зарегистрировано) получали лечение в полковых лазаретах, разбросанных по базе. Пневмонией заболели 237 человек: около 20 % были госпитализированы, но умерли только 38 человек. Хотя показатель смертности был выше, чем можно было бы ожидать от гриппа, он был не так высок, чтобы привлечь настороженное внимание. Смертность от гриппа в Кэмп-Фанстон была ниже, чем в целом по округу Хаскелл, и куда ниже показателя, который вскоре станет нормой в грядущей эпидемии…

Все вирусы гриппа постоянно мутируют. Исходя из времени, когда возникла вспышка в Кэмп-Фанстон, мы можем с полной или почти полной уверенностью утверждать, что грипп на военную базу пришел из Хаскелла. Если источником действительно был Хаскелл, то в Кэмп-Фанстон занесли легкую форму гриппа (кто бы это ни сделал). Но этот вариант вируса был вполне способен мутировать еще раз — и приобрести огромную летальность.

А между тем Кэмп-Фанстон отправлял потоки солдат на другие базы в Америке и в Европу. Это были люди, профессией которых стало убийство. Но со смертью им пришлось столкнуться раньше, чем они думали.

Глава седьмая

Никто и никогда доподлинно не узнает, действительно ли пандемия гриппа 1918–1919 гг. началась в округе Хаскелл штата Канзас. На этот счет есть и другие гипотезы. Однако Фрэнк Макфарлейн Бёрнет, австралийский вирусолог и нобелевский лауреат, переживший испанку и всю жизнь изучавший грипп, позже пришел к выводу, что имеющиеся данные «убедительно свидетельствуют», что пандемия гриппа 1918 г. началась в Соединенных Штатах, а его распространение было «тесно связано с условиями военного времени, а в особенности с прибытием американских военных во Францию»[178]. С Бёрнетом согласны и многие другие ученые. Действительно, есть все основания утверждать, что первая крупная вспышка гриппа в Америке произошла именно в Кэмп-Фанстон, а постоянные перемещения людей между зараженным Хаскеллом и Кэмп-Фанстон достаточно однозначно указывают на Хаскелл как на первичный очаг инфекции.

Однако для того, чтобы понять, что произошло дальше (вне зависимости от того, где началась пандемия), надо сначала разобраться, что такое вирусы и что такое популяции вирусов-мутантов — квазивиды.

Собственно, вирусы, существующие как бы на обочине жизни, и сами по себе загадка. Это не просто очень маленькие бактерии. Бактерии представляют собой одноклеточный организм — то есть они живые. У бактерии есть обмен веществ, ей нужна пища, она выделяет отходы и размножается делением.

Первая волна вируса прокатилась по военным базам: солдаты жили в казармах в условиях повышенной скученности, невзирая на отчаянные протесты Уэлча и начальника медицинского управления армии Уильяма Горгаса. На снимке армейский госпиталь экстренной помощи.

Вирусы — сами по себе — не едят, не потребляют кислород для производства энергии. Они не участвуют ни в одном процессе, который можно было бы назвать метаболическим. Вирусы не выделяют отходов. У них нет пола. Они не синтезируют никаких побочных соединений — ни случайно, ни целенаправленно. Они не умеют даже независимо размножаться. Таким образом, вирус — это нечто меньшее, чем полноценный живой организм, но и нечто большее, чем инертный агрегат химических соединений.

Существует несколько гипотез их происхождения, и не все из них взаимоисключающие. В поддержку каждой гипотезы существуют веские аргументы, и вполне возможно, что разные вирусы возникали разными путями.

Есть ученые (их меньшинство), считающие, что вирусы возникли независимо — как наиболее примитивные молекулы, способные к самовоспроизведению. Если это так, то, значит, из них могли развиться более сложные формы жизни.

Однако большинство вирусологов придерживаются противоположного мнения: вирусы возникли как более сложные — клеточные — организмы, а затем развились, или, точнее сказать, регрессировали, в более простые структуры. Такая гипотеза, пожалуй, подтверждается строением некоторых организмов, таких, например, как риккетсии — внутриклеточные паразиты. В прошлом риккетсии приравнивали к вирусам, но теперь ученые полагают, что эти существа занимают промежуточное положение между вирусами и бактериями. Считается, что в какой-то момент своей эволюции риккетсии утратили некоторые функции, необходимые для независимого существования. Палочки Хансена — возбудители лепры (проказы) — тоже, как представляется, утратили свою былую сложность: жизненно важных функций в ходе движения к простоте стало меньше. Есть и третья гипотеза: некоторые ученые полагают, что вирусы когда-то были частью клетки, одной из ее органелл, а затем отделились от нее и начали развиваться самостоятельно.

Но вирусы, каково бы ни было их происхождение, обладают только одной способностью — способностью к саморепликации. Однако, в отличие от других форм жизни (если считать вирус формой жизни), вирус делает это не самостоятельно. Он проникает в клетки, обладающие энергетическими ресурсами, а затем, словно незваный кукловод, подчиняет их себе и заставляет продуцировать тысячи, а порой и сотни тысяч новых вирусов. Это у него в генах.

У большинства живых существ гены располагаются вдоль длинной нитевидной молекулы ДНК — дезоксирибо- нуклеиновой кислоты. Однако многие вирусы — включая вирусы гриппа, иммунодефицита человека и коронавирусы — кодируют свои гены в РНК, рибонуклеиновой кислоте: это более простое, но при этом менее устойчивое соединение.

Гены можно уподобить компьютерной программе: если последовательность битов в компьютерном коде сообщает компьютеру, что он должен делать — запустить текстовый редактор, игру или поиск в интернете, то гены сообщают клетке, что она должна делать.

Компьютерный код пишется на двоичном языке, в нем всего два символа. Генетический код использует язык, в алфавите которого четыре буквы — A, G, C и T, каждая из которых представлена особым химическим соединением — аденином, гуанином, цитозином и тимином (в ДНК; в РНК тимин замещается другим соединением — урацилом).

ДНК и РНК представляют собой цепи из этих соединений, последовательно связанных друг с другом. Грубо говоря, это просто очень длинные последовательности букв. Иногда эти буквы не составляются ни в слова, ни в предложения, то есть не имеют никакого смысла: действительно, 97 % человеческой ДНК не содержит генов. Это так называемая «мусорная» ДНК{5}.

Но если из букв складываются осмысленные слова и предложения, значит, получившаяся последовательность по определению является геном.

Когда находящийся в клетке ген активируется, он приказывает клетке начать синтез определенных белков. Белки могут использоваться тканями как «кирпичи», строительные блоки. (Белки, которые мы едим, как правило, идут именно на «строительство» тканей.) Но белки также играют чрезвычайно важную роль в большинстве протекающих в организме химических реакций, а также выступают в роли сигналов начала и прекращения различных процессов.

После успешного проникновения в клетку вирус встраивает свои гены в ее геном, после чего вирусные гены перехватывают «командование», отключая активность генов клетки. Внутриклеточные механизмы начинают делать то, что нужно вирусным генам, а не то, что необходимо клетке для себя.

Так клетка начинает производить сотни тысяч вирусных белков, которые, связываясь с новыми копиями вирусного генома, образуют новые вирусы. После этого вирусы покидают клетку. Клетка-«хозяйка» в ходе этого процесса почти всегда погибает — как правило, в тот момент, когда вирусы разрывают клеточную мембрану и вырываются наружу, чтобы атаковать другие клетки.

И хотя вирусы выполняют только одну задачу, их нельзя назвать простыми. Они не просты и не примитивны. Эти высокоразвитые, изящные в своей целеустремленности сущности выполняют свои функции более эффективно, чем какие бы то ни было другие живые — по-настоящему живые — существа. Вирусы стали почти совершенными инфицирующими организмами. А самые совершенные вирусы — без сомнения, вирусы гриппа.

Луис Салливан, первый из плеяды великих современных архитекторов, заявлял, что форма вытекает из функции.

Чтобы разобраться в вирусах — или, что одно и то же, разобраться в биологии, — надо приучиться мыслить как Салливан: не языком слов (они просто дают имена всему на свете), а языком трехмерного пространства, языком контуров и форм.

Дело в том, что в биологии — а особенно в клеточной и молекулярной биологии — практически любая активность зависит, строго говоря, от формы, от физической структуры, от того, что мы называем «стереохимия».

«Буквы» алфавита этого языка — пирамиды, конусы, шипы, грибы, призмы, гидры, зонтики, сферы, ленты и прочие фигуры, которые переплетаются между собой в любых мыслимых сочетаниях, как на гравюрах Эшера. Каждая форма выписана в изящных и абсолютно точных деталях, и каждая форма несет в себе сообщение.

По сути, все, что присутствует в организме, будучи при этом его частью или нет, либо представляет своей поверхностью какую-либо форму, имеет на ней какую-либо отметину, содержит в своем составе какой-либо фрагмент, идентифицирующие сущность как нечто уникальное, либо само является формой и сообщением. (В нашем случае мы имеем дело с чистым сообщением, чистой информацией, что прекрасно соответствует наблюдению культуролога Маршалла Маклюэна: «Носитель и есть сообщение».)

Расшифровка такого сообщения сродни чтению шрифта Брайля: это очень личное взаимодействие, зависящее от контакта и чувствительности. Все в организме «общается» именно таким способом — посылая и получая сообщения посредством контакта.

Такие взаимодействия напоминают попытки сопоставить круглый колышек и круглое отверстие. Если они соответствуют по размеру, то колышек «связывается» с отверстием. Конечно, многое в организме устроено сложнее, чем колышки и отверстия, но смысл именно такой.

Внутри организма клетки, белки, вирусы и так далее постоянно и непрерывно сталкиваются между собой, входя в физический контакт друг с другом. Когда «выступы» на поверхности этих структур не соответствуют друг другу по форме, движение продолжается. Ничего не происходит.

Но если поверхностные метки так или иначе сочетаются, дополняя одна другую, взаимодействие образований становится более тесным, более «личным»: если они достаточно хорошо соответствуют, то «связываются». Иногда это простое соответствие — как у круглого колышка и круглого отверстия. В этом случае соединение оказывается нестабильным — две структуры могут легко разойтись. Иногда сцепление оказывается более прочным — как простой ключик, вставленный в простой замок на дверце шкафа. А иногда соответствие бывает очень сложным по конфигурации и очень прочным, как у сложного ключа, точно подходящего к сложному замку.

После такого «связывания» разворачиваются дальнейшие события. Все меняется. Организм реагирует на взаимодействие. Результаты могут быть столь же впечатляющими (или разрушительными), как любовь, ненависть или насилие.

Существуют три типа вирусов гриппа — A, B и C. Вирусы типа C редко вызывают заболевания у людей. Вирусы типа B могут поражать людей, но не вызывают эпидемий. Только вирусы типа A вызывают эпидемии или пандемии: эпидемия — это вспышка, затрагивающая какой-либо населенный пункт или страну, а пандемия — это заболевание, охватывающее весь мир.

Происхождение вируса гриппа не связано с человеком. Его естественный резервуар — птицы, и среди птиц циркулирует гораздо больше разновидностей вируса гриппа. Но проявляется болезнь у птиц и людей по-разному. У птиц она поражает желудочно-кишечный тракт. Птичьи экскременты содержат вирус гриппа в большом количестве и заражают им озера и другие источники воды.

При массивной экспозиции человек может заразиться птичьим вирусом непосредственно, но не сможет передать вирус другому человеку. Правда, не сможет только в том случае, если вирус не изменится, не адаптируется к человеку. Такое случается редко, но все же случается. Вирус может перейти от птиц к промежуточному хозяину — млекопитающему: например, поразить свиней, а уже затем «перепрыгнуть» на людей. Как только новый вариант вируса гриппа адаптируется к людям, он приобретает способность быстро распространяться по миру, угрожая пандемией.

Пандемии зачастую распространяются волнами, и кумулятивная «заболеваемость» — число людей, заболевших в результате всех волн, вместе взятых, — нередко превышает 50 %. Один именитый вирусолог считает грипп настолько заразным, что называет его «особым случаем» среди инфекционных болезней: по его словам, грипп «передается настолько эффективно, что эпидемия не заканчивается, пока не истощаются „запасы“ восприимчивых потенциальных хозяев»[179].

Вирус гриппа и другие вирусы (но не бактерии) все вместе являются причиной около 90 % всех респираторных инфекций, включая и ангину{6}.

Коронавирусы (одна из причин простуды, а также атипичной пневмонии), вирусы парагриппа и многие другие вирусы вызывают симптомы, напоминающие симптомы гриппа, с которым их легко спутать. В результате люди называют все эти заболевания одним собирательным словом «простуда» и довольно беспечно к ним относятся.

Но грипп — это не просто «плохая» простуда. Это специфическое заболевание с особым набором симптомов и уникальными эпидемиологическими признаками. У человека вирус гриппа непосредственно атакует только дыхательную систему, и чем глубже он проникает (на бронхи и легкие), тем опаснее становится. Косвенно грипп поражает и другие части организма: даже легкая инфекция может вызвать боль в мышцах и суставах, сильную головную боль и упадок сил. Бывают у гриппа и более серьезные осложнения.

В подавляющем большинстве случаев жертвы гриппа полностью поправляются в течение десяти дней. Отчасти поэтому, а отчасти в связи с тем, что его легко спутать с обычной простудой, грипп редко вызывает у людей беспокойство.

Но если вспышка и не смертоносна в целом, вирус все равно почти всегда кого-нибудь убивает — даже самые «щадящие» его разновидности. Согласно современным данным Центров по контролю и профилактике заболеваний в США, грипп в среднем убивает 36 тысяч американцев в год.

Но грипп не только эндемическая болезнь — то есть болезнь, которая все время циркулирует среди населения. Она может приобретать форму эпидемий и пандемий. А вот пандемии могут стать смертоносными — иногда во много раз более смертоносными, чем эндемические заболевания.

На протяжении всей истории человечества время от времени случались пандемии гриппа — как правило, несколько раз за столетие. Пандемии вспыхивают, когда возникают новые вирусы гриппа. А природа вируса гриппа делает появление новых вирусов неизбежным.

Сам по себе вирус — это всего лишь мембрана, своего рода оболочка, в которую завернут геном: восемь генов, определяющих, что это за вирус. Обычно (но не всегда) вирус имеет сферическую форму, диаметр которой не превышает 1/10 000 миллиметра. Выглядит вирус гриппа как одуванчик: сфера покрыта отростками двух типов.

Эти отростки и обеспечивают механизм вирусной атаки. Эта атака и оборонительная война, которую ведет против вируса организм, — типичные примеры того, как контуры и формы определяют исход процесса.

Отростки, напоминающие соцветия брокколи, состоят из гемагглютинина. Когда вирус сталкивается с клеткой, гемагглютинин соприкасается с молекулами сиаловой кислоты, которые выступают над поверхностью клеток дыхательных путей.

Формы гемагглютинина и сиаловой кислоты соответствуют друг другу подобно ключу и замку, и гемагглютинин «связывается» с сиаловой кислотой, со своим «рецептором», входя в него как рука в перчатку. Когда вирус усаживается на клеточную мембрану, еще больше гемагглютининовых шипов связываются с еще большим количеством молекул сиаловой кислоты: вирус ведет себя как пиратский корабль, с которого на корабль-жертву забрасывают множество абордажных крючьев. После завершения «связывания» вирус решает свою первую задачу — он «адсорбируется», то есть прочно прикрепляется к клетке-мишени. Этот этап — начало конца клетки и начало успешного вторжения вируса.

Очень скоро в клеточной мембране под вирусом образуется углубление, и благодаря ему вирус полностью проскальзывает в клетку в виде пузырька — везикулы. (Если по какой-то причине вирус гриппа не может проникнуть сквозь клеточную мембрану, то отсоединяется от нее, а затем связывается с другой клеткой, в которую сумеет проникнуть. Немногие вирусы на это способны.)

После проникновения в клетку вирус гриппа не сливается с клеточной мембраной, как это делают многие другие вирусы, а прячется внутри клетки от иммунной системы. Поэтому иммунитет не может его найти, распознать и уничтожить.

Внутри клетки происходит изменение контуров и формы этого пузырька, этой везикулы — у вирусных гемагглютининов в кислой среде клетки возникают новые возможности. Под действием повышенной кислотности пузырек расщепляется надвое, а затем воссоединяется, приняв совершенно иную форму. Это все равно что снять носок с ноги, вывернуть его наизнанку и засунуть внутрь кулак. После этого клетка обречена.

Обнажившаяся часть гемагглютинина взаимодействует с пузырьком, и мембрана вируса начинает растворяться. Вирусологи называют это «раздеванием» вируса и его «слиянием» с клеткой. Вскоре гены вируса высвобождаются в клетку, а затем проникают в клеточное ядро и берут «командование» на себя. Клетка начинает продуцировать белки вируса вместо собственных. В течение нескольких часов эти белки комплектуются вновь синтезированными копиями вирусного генома.

В это время другие отростки на поверхности вируса, состоящие из нейраминидазы, выполняют свои особые функции. На электронных микрофотографиях видно, что у нейраминидазы есть головка-«коробочка», располагающаяся на тонком стебле, а к головке прикреплены структуры, напоминающие четыре одинаковых пропеллера с шестью лопастями. Задача нейраминидазы заключается в разрушении сиаловой кислоты, остающейся на поверхности пораженной клетки. Разрушаясь, кислота теряет способность связывать вирусы гриппа.

Это очень важная функция. В противном случае новообразованные вирусы, покидая уничтоженную клетку, могли бы застрять на ее поверхности — так мухи приклеиваются к липучке. Мертвая клетка связала бы их, помешав дальнейшему распространению. А нейраминидаза гарантирует, что новые вирусы смогут покинуть эту клетку и вторгнуться в другие. Опять-таки — очень немногие вирусы умеют нечто подобное.

От момента связывания вируса с клеткой до ее взрыва проходит около десяти часов, хотя возможны колебания — чаще в сторону уменьшения. После этого рой вирусов в числе от 100 тысяч до 1 миллиона покидает разрушенную клетку.

И слово «рой» здесь более чем уместно — по ряду причин.

* * *

Всякий раз, когда клетки организма воспроизводятся, гены стараются создавать свои точные копии. Но иногда в процессе копирования происходят ошибки — мутации. Это верно в отношении любых генов, кому бы они ни принадлежали — людям, растениям, вирусам. Но чем более сложным и высокоорганизованным является организм, тем больше у него механизмов, предупреждающих мутации. Человек мутирует с меньшей скоростью, чем бактерия, а бактерия с меньшей скоростью, чем вирус, причем вирусы, содержащие ДНК, мутируют медленнее, чем РНК-содержащие вирусы.

ДНК располагает своего рода встроенным механизмом контроля мутаций, позволяющим сократить число ошибок при копировании. У РНК такого механизма нет, поэтому она беззащитна перед мутациями. Таким образом, вирусы, использующие РНК для передачи своей генетической информации, мутируют намного быстрее (в 10 тысяч — 1 миллион раз), чем любой ДНК-содержащий вирус[180].

Разные РНК-содержащие вирусы также мутируют с различной скоростью. Некоторые мутируют так быстро, что вирусологи считают их не столько популяцией копий одного и того же вируса, сколько «квазивидом» (то есть кажущимися разновидностями) или «роем мутантов»[181].

Эти «рои» содержат триллионы и триллионы близкородственных, но разных вирусов. Даже совокупность вирусов, образованных в одной клетке, содержит множество генетических версий исходного вируса, а весь рой — как целое — обычно содержит все мыслимые перестановки первоначального генетического кода.

Большинство этих мутаций нарушают работу вируса и либо просто его уничтожают, либо делают неспособным заражать. Но другие мутации, иногда затрагивающие всего одно основание, то есть одну букву кода, могут помочь вирусу легче адаптироваться к новым условиям. Именно эта приспосабливаемость объясняет, почему квазивиды — «рои мутантов» — могут быстро перемещаться туда-сюда между различными средами и так же быстро вырабатывают устойчивость к лекарствам. Как заметил один ученый, быстрые мутации «придают определенную случайность патологическим процессам, сопровождающим РНК-инфекции (вирусные)»[182].

Грипп — это РНК-вирус. Такими же РНК-содержащими вирусами являются ВИЧ и коронавирус. Из всех РНК-содержащих вирусов быстрее других мутируют вирус гриппа и вирус иммунодефицита человека. Вирус гриппа мутирует так быстро, что 99 % из 100 тысяч — 1 миллиона новых вирусов, разрывающих уничтоженную ими клетку и вырывающихся на свободу после репродукции, слишком «дефективные», чтобы инфицировать другие клетки или размножаться. Правда, есть еще от 1000 до 10 тысяч вирусов, которые могут инфицировать другие клетки.

Вирусы гриппа и иммунодефицита человека полностью подпадают под определение квазивида, или «роя мутантов». И в том и в другом случае мутации, вызывающие устойчивость к лекарствам, могут возникнуть в течение нескольких дней. При этом вирус гриппа размножается быстро, намного быстрее, чем ВИЧ. Следовательно, вирус гриппа и приспосабливается быстрее — иногда слишком быстро для того, чтобы успела среагировать иммунная система.

Глава восьмая

Инфекция — всегда акт грубого насилия: это вторжение, на которое организм реагирует ответным насилием. Джон Хантер, выдающийся физиолог XVIII в., определял жизнь как способность сопротивляться гнилостному разложению, сопротивляться инфекции[183]. Даже если мы не полностью согласны с этим определением, нам придется признать, что сопротивление гниению действительно определяет способность жить.

Защитником организма является его иммунная система — чрезвычайно сложное, многогранное и многокомпонентное сочетание разнообразных лейкоцитов, антител, ферментов, токсинов и других белков. Ключевое свойство иммунной системы — ее способность отличать соединения и клетки, принадлежащие «своему» организму, от любых других соединений и клеток, то есть способность отличать «свое» от «чужого». Эта способность зависит все от той же способности читать алфавит языка контуров и форм.

Компоненты иммунной системы — лейкоциты, ферменты, антитела и так далее — циркулируют по организму, проникая куда угодно. Сталкиваясь с другими клетками, белками или организмами, они взаимодействуют с ними, считывая их физические метки и поверхностные структуры точно так же, как вирус гриппа ищет и находит клетку, чтобы закрепиться на ней.

Все, что несет метку «свое», иммунная система оставляет в покое. (Точнее, так происходит, когда иммунная система работает нормально. Аутоиммунные заболевания — например, системная красная волчанка или рассеянный склероз — развиваются, когда иммунная система атакует ткани собственного организма.) Но если иммунная система обнаруживает метку «чужое» — будь то внешний враг или измененная заболеванием клетка собственного организма, — она реагирует. Точнее сказать, атакует.

Физические метки, которые иммунная система обнаруживает и считывает, чтобы связаться с ними, называются антигенами. Слегка упрощая, можно сказать, что этим словом называют все, что может стимулировать реакцию иммунной системы.

Некоторые элементы иммунной системы — например, так называемые естественные (натуральные) киллеры — атакуют все, что несет метку «чужое», то есть любой чужеродный антиген. Это элементы «врожденного», или «неспецифического» иммунитета — первой линии обороны, которая контратакует инфекцию в первые часы после заражения.

Но основная часть иммунной системы гораздо более целенаправленна, более сфокусирована, более специфична. Например, антитела — это, строго говоря, рецепторы, которые распознают и связывают специфичные, уникальные для них антигены. Каждый из этих рецепторов идентичен другим таким же. Так, антитела, представляющие собой уникальный рецептор, будут распознавать и связывать только вирус, несущий определенный антиген. Они не будут связывать никакой другой «чужой» организм.

Связующим звеном между неспецифическим и специфическим иммунным ответом служит особый редкий вид лейкоцитов под названием «дендритные клетки». Дендритные клетки атакуют бактерии и вирусы без разбора: поглощают их, затем «обрабатывают» и «представляют» их антигены. Строго говоря, они разрубают на части вторгшийся микроорганизм и демонстрируют иммунной системе антигены как трофейные штандарты разбитой неприятельской армии.

После столкновения с чужеродным антигеном и его поглощения дендритные клетки направляются в селезенку или лимфатические узлы, где сосредоточено большое количество других лейкоцитов. Там лейкоциты обучаются распознавать антиген как внешнего врага и приступают к образованию огромного числа антител, которые атакуют целевой антиген и все, что с ним связано.

Распознавание чужеродного антигена запускает еще одну, параллельную цепь событий, которые приводят к высвобождению многочисленных ферментов. Некоторые из них воздействуют на весь организм — например, приводят к повышению температуры тела и лихорадке. Другие же непосредственно атакуют и уничтожают цель. Многие другие ферменты служат химическими «посыльными», направляющими лейкоциты к месту вторжения чужеродного антигена или расширяющими капилляры, чтобы клетки-киллеры могли покинуть кровеносное русло в месте предполагаемой атаки. Следствиями высвобождения этих соединений являются припухлость, краснота и жар.

Все вместе это называется иммунным ответом. Когда иммунная система мобилизована и готова к работе, она становится поистине грозной силой. Но это требует времени. Промедление позволяет инфекции отвоевать плацдарм, закрепиться на нем, стройными рядами перейти в наступление и даже убить организм.

До внедрения в клиническую практику антибиотиков инфекция запускала смертельную гонку между патогеном и иммунной системой. Иногда жертва инфекции тяжелейшим образом заболевала, затем происходило чудо: лихорадка резко спадала, и больной чудесным образом выздоравливал. Этот «кризис» происходил, когда иммунная система в решающий момент, буквально на последних метрах, выигрывала гонку, нанеся инфекции массированный сокрушительный контрудар.

Организм, благополучно переживший инфекцию, получал дополнительное преимущество. Дело в том, что работа иммунной системы блестяще иллюстрирует известное высказывание: что нас не убивает, делает нас сильнее.

После победы над инфекцией в организме остаются специализированные лейкоциты («T-клетки памяти») и антитела. Если в организм проникнет враг, несущий тот же антиген, иммунная система отреагирует на это вторжение намного быстрее, чем в первый раз. Когда иммунная система получает возможность быстро отвечать, новая инфекция даже не вызовет симптомов: человек становится иммунным, то есть невосприимчивым к этой болезни.

Вакцинация сталкивает организм с антигеном и мобилизует иммунную систему на борьбу с соответствующей болезнью. Одни современные вакцины содержат только антигены, другие — целые убитые патогены, а третьи — живые, но ослабленные патогены. Все эти вакцины приводят иммунную систему в состояние повышенной боевой готовности, заставляя ее немедленно отвечать на вторжение любого внешнего врага, несущего соответствующий антиген.

То же самое происходит в организме естественным образом в случае заражения вирусом гриппа. После выздоровления иммунная система пациента быстро распознает антиген в случае, если тот же вирус снова проникнет в организм.

Но вирус гриппа умеет уклоняться от нападения иммунной системы.

Главные антигены вируса гриппа — гемагглютинин и нейраминидаза, выступающие над его поверхностью. Однако из всех компонентов вируса гриппа, склонных к мутациям, быстрее всех мутируют именно гемагглютинин и нейраминидаза. Иммунная система за ними не поспевает. Никакие антигены вирусов, даже РНК-вирусов, не могут мутировать так быстро. Вирус кори — это РНК-содержащий вирус, он мутирует примерно с такой же скоростью, что и вирус гриппа. Но антигены вируса кори не изменяются. Другие компоненты меняются, а антигены остаются все теми же. (Наиболее вероятная причина, возможно, в том, что компонент вируса кори, который распознается иммунной системой как антиген, играет важнейшую роль в функционировании самого вируса. Если эта часть мутирует, то вирус не сможет выжить.) Таким образом, выздоровление после перенесенной кори обеспечивает стойкий пожизненный иммунитет.

А гемагглютинин и нейраминидаза могут менять форму, но при этом сохранять свои функции. В результате мутации позволяют им уклониться от иммунной системы, но не разрушают сам вирус. И действительно: вирусы гриппа мутируют так быстро, что даже за время одной эпидемии часто меняются и гемагглютинин, и нейраминидаза.

Иногда мутации вызывают такие незначительные изменения, что иммунная система все равно может распознать вирус, связаться с ним и предотвратить повторное заражение тем же вирусом.

Но иногда мутации изменяют форму гемагглютинина и нейраминидазы настолько, что иммунная система их не идентифицирует. В результате антитела, которые успешно атаковали «старый» вирус, перестают атаковать «новый».

Это явление встречается настолько часто, что получило особое наименование — «дрейф антигенов».

Когда происходит такой дрейф, вирус получает возможность закрепиться даже в организме, буквально напичканном антителами к вирусам старой формы. Следовательно, чем сильнее меняется вирус, тем менее эффективна реакция на него иммунной системы.

Как выглядит дрейф антигенов? Для наглядности давайте представим себе хоккеиста: белые шорты, зеленый свитер и белый шлем с зеленой буквой V на нем. Иммунная система может с первого взгляда безошибочно распознать эту форму и атаковать игрока. Если немного изменить форму — например, добавить к белым шортам зеленую полоску, а все остальное оставить прежним, — то иммунная система ее узнает, хотя и не без труда. Но если шорты станут зелеными, а свитер белым, то иммунной системе едва ли удастся так же легко узнать хоккеиста — то есть вирус.

Дрейф антигенов может порождать эпидемии. Согласно одному исследованию, за 33 года в США было идентифицировано 19 отдельных эпидемий: они случались чаще, чем раз в два года. Каждая эпидемия вызвала от 10 до 40 тысяч «избыточных случаев смерти» в одних только Соединенных Штатах — «избыточность» определяется как превышение числа смертей, обычно (когда нет эпидемии) вызываемых этой болезнью. Получается, в США грипп убивает больше людей, чем любая другая инфекционная болезнь, включая СПИД[184].

Органы здравоохранения отслеживают ситуации с дрейфом антигенов и каждый год корректируют вакцины против гриппа, чтобы успеть за мутациями вирусов гриппа. Но точно угадать удается не всегда: даже если верно определить направление мутации, само существование «роя мутантов» подразумевает, что всегда найдутся отдельные вирусы, которые и окажутся невосприимчивыми к вакцине, и сумеют уклониться от иммунной системы.

Но каким бы опасным ни был дрейф антигенов, каким бы смертоносным ни становился вследствие этого грипп, это не вызывает пандемий. Сам по себе дрейф антигенов не приводит к таким катастрофическим пандемиям, какие потрясли мир в 1889–1890, 1918–1919, 1957 и 1968 гг.

Как правило, пандемии возникают только в случаях радикального изменения структуры гемагглютинина и/или нейраминидазы. Когда совершенно новый ген кодирует одно из этих соединений (или оба), форма нового антигена теряет всякое сходство со старой.

Это явление называют «антигенная изменчивость».

Если продолжить хоккейную аналогию, то изменчивость антигена выглядит так: вирус-хоккеист меняет зеленый свитер и белые шорты на оранжевый свитер и черные шорты.

Когда имеет место антигенная изменчивость, иммунная система вообще теряет способность распознавать антиген. Во всем мире найдется очень мало людей с антителами, способными защитить от нового вируса, так что он сможет беспрепятственно и с чудовищной скоростью распространиться по планете.

Гемагглютинин встречается в 15 известных основных формах, нейраминидаза — в девяти. Эти формы комбинируются друг с другом, образуя подтипы. Вирусологи используют буквенные и цифровые обозначения этих антигенов для того, чтобы было понятно, о каком именно вирусе идет речь. Например, к подтипу H1N1 относится вирус гриппа 1918 г. — теперь он циркулирует среди свиней{7}. А в XXI в. среди людей также циркулирует вирус подтипа H3N2.

Антигенная изменчивость имеет место, когда вирус, который в норме инфицирует птиц, атакует людей — прямо или косвенно. В 1997 г. в Гонконге вирус гриппа, идентифицированный как H5N1, распространился непосредственно с кур на людей. Заразились 18 человек, из них шестеро умерли.

У птиц и людей разные сиаловые рецепторы, поэтому вирус, который связывается с сиаловыми кислотами на поверхности клеток организма птиц, обычно не может связаться с сиаловыми кислотами человека и, следовательно, инфицировать его. Вероятнее всего, те 18 заболевших в Гонконге подверглись чрезвычайно мощной экспозиции. «Рой», очевидно, содержал мутировавшие вирусы, которые получили возможность связываться с человеческими рецепторами, а массивность заражения позволила этим мутантам закрепиться в организме жертв. Тем не менее вирус не смог приспособиться к человеку: все заболевшие заразились непосредственно от кур.

Но вирус умеет и приспосабливаться. Он может приспособиться непосредственно, когда нативный вирус животного «перепрыгивает» на человека и адаптируется к нему в результате какой-нибудь простой мутации. Но бывает и опосредованное приспособление. У вируса гриппа есть одно устойчивое и необычное свойство, благодаря которому он особенно хитро меняет «хозяев», переходя от одного биологического вида к другому.

Дело в том, что вирус гриппа не просто способен к быстрым мутациям: он обладает еще и «сегментированным» геномом. Это означает, что гены этого вируса не просто лежат вдоль непрерывной нити нуклеиновой кислоты, как у большинства организмов, включая и многие другие вирусы. У вируса гриппа гены расположены в виде не связанных друг с другом нитей РНК. Таким образом, если одну и ту же клетку инфицируют два вируса гриппа, то с большой вероятностью произойдет так называемая реассортация их генов.

В ходе реассортации происходит смешение генных сегментов одного вируса с некоторыми сегментами другого вируса. Это все равно что перетасовать две колоды карт, а затем собрать из них одну. Так создается совершенно новый гибридный вирус, который еще легче может «перепрыгивать» от одного биологического вида к другому.

Если бы гонконгский куриный грипп инфицировал человека, уже больного в тот момент обычным человеческим гриппом, то два вируса могли бы с легкостью перетасовать свои гены и поделиться ими друг с другом. Так сформировался бы новый вирус, легко передающийся между людьми. И, следовательно, смертоносный вирус смог бы приспособиться к человеку.

Вирус может адаптироваться и косвенно, через промежуточных хозяев. Согласно мнению некоторых вирусологов, свиньи представляют собой превосходный «смеситель», так как рецепторные молекулы сиаловой кислоты у свиней могут связывать как птичьи, так и человеческие вирусы. Всякий раз, когда птичий вирус инфицирует свинью одновременно с человеческим вирусом, может произойти реассортация генов этих двух вирусов. А значит, существует вероятность возникновения совершенно нового вируса, способного инфицировать человека. В 1918 г. ветеринары отметили вспышку гриппа среди свиней и других млекопитающих. Впрочем, неизвестно, кто от кого заразился — свиньи от людей или люди от свиней.

Правда, доктор Питер Палезе из медицинского центра Маунт-Синай в Нью-Йорке, один из ведущих мировых специалистов по вирусу гриппа, считает гипотезу «смесителя» лишней для объяснения антигенной изменчивости[185]: «Точно так же вероятно и совместное заражение человека птичьим и человеческим вирусами с проникновением в легкие, где может появиться новый вирус… Нет никакой причины считать, будто смешение вирусов не может происходить в легких человека, но может происходить в легких свиньи. Мы не можем утверждать с уверенностью, что у других видов не существует сиалово-кислотных рецепторов такого же типа. Мы не можем утверждать с уверенностью, что птичьи рецепторы настолько сильно отличаются от человеческих и что в результате замены всего одной аминокислоты вирус может научиться легко менять хозяина»{8}.

Антигенная изменчивость, радикальный сдвиг в строении антигенов, приводила к катастрофическим пандемиям задолго до того, как появились современные транспортные средства, позволяющие людям быстро перемещаться по миру. Были ли несколько пандемий XV и XVI вв. вспышками гриппа? Мнения по этому поводу разнятся, хотя большинство историков медицины считают, что да, были, аргументируя это быстротой распространения заболеваний и количеством заболевших. В 1510 г. из Африки пришла легочная болезнь и «поразила сразу всю Европу, не упустив ни одно семейство, ни одного человека»[186]. В 1580 г. другая пандемия началась в Азии, затем распространилась на Африку, Европу и Америку. Она была настолько свирепой, «что в течение шести недель поразила почти все народы Европы, где пал жертвой болезни чуть ли не каждый двадцатый», а некоторые испанские города «почти полностью обезлюдели из-за этой болезни»[187].

Что же касается других пандемий прошлого, ни у кого нет сомнений: то был именно грипп. В 1688 г., в год Славной революции, грипп поразил Англию, Ирландию и Вирджинию. В этих местах «люди умирали, словно от чумы»[188]. Пятью годами позже грипп снова прокатился по Европе: «Были поражены самые разные люди… сильные и крепкие болели так же, как слабые и хворые… болели юные и старые»[189]. В январе 1699 г. Коттон Мэзер из Массачусетса писал: «Болезнь распространилась почти на все семьи. Ее не избежал никто или почти никто, и многие умерли, особенно в Бостоне: некоторые умирали странным или непостижимым образом, в некоторых семьях все болели вместе, а в иных городах болели все жители. То было время повального мора»[190].

В XVIII в. Европу поразили по меньшей мере три, а возможно, и шесть пандемий, а в XIX в. — не меньше четырех. В 1847 и 1848 гг. в Лондоне от гриппа умерло больше людей, чем в ходе обширной эпидемии холеры 1832 г.[191] В 1889–1890 гг. снова разразилась великая и жестокая пандемия, которая, правда, не может идти ни в какое сравнение с кошмаром 1918 г. В XX в. произошло три пандемии гриппа. Причиной каждой из них послужила антигенная изменчивость — за счет радикального изменения строения гемагглютинина и/или нейраминидазы или за счет изменений в другом гене (генах).

Как правило, эпидемия гриппа поражает от 15 до 40 % населения. Любой вирус гриппа, заражающий так много людей и убивающий значительную долю заболевших, нельзя назвать иначе как кошмаром. За последние годы органы здравоохранения по меньшей мере дважды выявляли новый вирус, способный инфицировать людей, но оба раза успешно предотвращали его адаптацию к человеческому организму. Для того, чтобы не допустить адаптации и распространения гонконгского гриппа в 1997 г., который, напомним, привел к смерти шестерых из 18 заболевших, власти приняли решение забить всех кур в Гонконге — 1,2 миллиона особей.

Еще более масштабный забой скота имел место в 2003 г., когда на птицефабриках Нидерландов, Бельгии и Германии появился новый вирус H7N7. Этот вирус инфицировал 83 человека, из которых умер один; кроме того, вирусом заражались свиньи. Власти постановили уничтожить почти 30 миллионов кур и некоторое число свиней.

А в 2004 г. H5N1 (который на самом деле никуда не исчезал) вернулся и отомстил. Он с ходу заразил 400 человек по всему миру и убил около 60 % заболевших. Человечеству грозила еще одна пандемия. Рассчитывая сдержать распространение болезни, люди забили в общей сложности сотни миллионов кур. Тем не менее вирус обжился на всех континентах.

Эта ужасная и дорогостоящая бойня была устроена для того, чтобы предотвратить то, что случилось в 1918 г. Нельзя было дать этим вирусам гриппа адаптироваться к людям и начать их убивать. Между тем в 2009 г. совершенно неожиданный вирус, сочетающий в себе гены вирусов, которыми ранее были заражены птицы, свиньи и люди, вызвал новую пандемию.

Есть и другое обстоятельство, которое делает вирус гриппа столь необычным. Когда возникает новый вирус гриппа, он сразу же проявляет способность к жестокой конкуренции, своего рода каннибализму. Новый вирус вытесняет и уничтожает все старые штаммы. Это происходит потому, что инфекция стимулирует иммунную систему создавать защитные механизмы против всех вирусов гриппа, с которыми человек сталкивался в течение жизни. Когда старые вирусы пытаются инфицировать человека, им не удается отвоевать для себя даже крошечный плацдарм. Они перестают реплицироваться и вымирают. Таким образом, в отличие от практически всех остальных известных вирусов, в каждый конкретный момент доминирует только один тип гриппа — один «рой», один квазивид. Уже одно это готовит почву для новой пандемии: чем больше времени проходит, тем меньше людей, чья иммунная система распознает другие антигены.

Не все пандемии столь же смертоносны. Антигенная изменчивость гарантирует, что новый вирус поразит огромное число людей, но не гарантирует, к счастью, что он их убьет. XX в., как уже говорилось, видел три пандемии.

Самая недавняя из них разразилась в 1968 г., когда по всему миру распространился штамм H3N2, гонконгский грипп с высокой заболеваемостью, но низкой летальностью — то есть больных было много, но умерших мало. С «азиатским гриппом», вызванным вирусом подтипа H2N2, мир познакомился в 1957 г.: это была жестокая пандемия, хотя и не такая, как испанка. И, конечно же, это пандемия вируса H1N1 1918 г., которая внесла свой вклад в массовое человекоубийство того времени.

Часть III. Трут, кремень и кресало

Глава девятая

Весной 1918 г. мир было трудно удивить смертью. К этому времени в земле уже гнили тела более 5 миллионов солдат, брошенных в «мясорубку», как выражались генералы, с тупостью которых могла сравниться только их жестокость.

Например, немецкие генералы решили покорить Францию, втянув ее в кровопролитнейшую битву при Вердене, и разменять смерть на смерть в надежде на превосходство Германии в численности населения. А затем французы перешли в ожесточенное контрнаступление, веря, что их élan vital — воля к жизни — поможет им выстоять и победить.

Но побеждала пока только бойня. В конце концов один французский полк взбунтовался, отказавшись идти в самоубийственную атаку. Волнения распространились на 54 дивизии, и справиться с ними удалось только благодаря массовым арестам. За мятеж были осуждены 23 тысячи человек, 400 из них приговорены к смерти, в действительности казнены — 55.

Но ничто не говорит о жестокости этой войны более красноречиво, чем санитарный отчет по поводу запланированной борьбы с крысами в окопах — как с переносчиками болезней. Один майор по этому поводу заметил: «При решении вопроса о крысах внезапно всплыли и другие проблемы… Крысы выполняют одну весьма полезную функцию — они поедают трупы на ничейной земле. Только крысы согласны добровольно выполнять такую работу. В связи с этим было решено сохранить на передовой некоторое количество крыс, а не истреблять их полностью»[192].

Вся Европа устала от войны. Не устали только американские англофилы и франкофилы, по большей части с Восточного побережья — богатые и влиятельные. Только в Соединенных Штатах англофилы и франкофилы все еще смотрели на войну как на славное деяние. Они оказывали сильное давление на президента Вудро Вильсона, побуждая его вступить в войну.

Война началась в 1914 г. Вильсон устоял перед давлением. В 1915 г. немецкая подводная лодка потопила «Лузитанию», британский пассажирский лайнер, среди пассажиров которого были американцы, но Вильсон устоял и тогда, несмотря на яростную кампанию в прессе, и даже добился от Германии обязательства ограничить масштабы подводной войны. Вильсон отвергал и другие доводы в пользу вступления США в войну. В 1916 г. он был повторно выдвинут кандидатом в президенты — под лозунгом «Он уберег нас от войны», что было недалеко от истины. Сам Вильсон предупреждал: «Выберете моего соперника — выберете войну».

Вечером в день выборов он отправился спать в полной уверенности, что проиграет. Однако проснулся победителем, выиграв с минимальным за всю историю президентских выборов в США преимуществом.

Потом немцы пошли ва-банк. 31 января 1917 г. германское правительство объявило о начале неограниченной подводной войны ровно через 24 часа. Оно оставляло за собой право атаковать торговые суда и суда нейтральных стран. Немцы рассчитывали, что война на истощение вынудит Британию и Францию к миру до того, как США — если они все же решат объявить Германии войну — смогут оказать им помощь. Это привело американцев в ярость.

Но Вильсон и тут отказался вступать в войну.

Затем всплыла так называемая депеша Циммермана: перехваченная телеграмма неопровержимо свидетельствовала о том, что немецкий министр иностранных дел предложил Мексике — в союзе с Германией — начать войну против США с целью отвоевать часть Нью-Мексико, Техаса и Аризоны.

Критики Вильсона, захлебываясь от ярости, обвиняли его в трусости и малодушии. В своем знаменитом эссе пацифист и социалист Рэндольф Борн, который позднее умер от гриппа, с грустью констатировал: «Сочувственное отношение к войне начиналось постепенно, но неуклонно — выступлениями ее поборников, в большинстве своем влиятельных людей из деловых кругов. Но затем это сочувствие одну за другой стало захватывать и группы интеллектуалов. Не без участия [Теодора] Рузвельта ропот превратился в монотонный гул, а затем в слаженный хор — настолько мощный, что не поддерживать его сначала было просто неприлично, а затем и вообще непристойно. И понемногу в стране зазвучали напыщенные грозные тирады в адрес Германии»[193].

Через три недели после обнародования депеши и после того, как президентский кабинет единодушно высказался за военные действия, 2 апреля 1917 г. Вильсон наконец запросил согласие конгресса на вступление США в войну. Два дня спустя он объяснял своему другу: «Я считал необходимым действовать медленно и постепенно, всеми силами избегая войны, чтобы привести страну к единомыслию».

Вот так Соединенные Штаты вступили в войну — преисполнившись ощущения своей бескорыстной и самоотверженной миссии, веря в возможность покрыть себя славой и несколько дистанцируясь от развращенного Старого Света. США вступили в войну на стороне Британии, Франции, Италии и России — не как союзник, а как «присоединившаяся держава».

Тот, кто думал, будто Вильсон, который очень неохотно согласился на вступление США в войну, не станет активно ее вести, плохо знал своего президента. Он был одним из тех редких людей, у которых вера в собственную праведность доходила едва ли не до умопомешательства.

Вильсон и в самом деле верил, что его воля и дух направлялись не только волей и духом народа, но и самим Господом. Он говорил о «сочувственной связи», которая, как он был уверен, соединяла его с каждым американским гражданином, и добавлял: «Я уверен, что моя душа говорит то же, что хочет сказать душа народа[194]… Я не стану кричать — „Мир, мир!“ — до тех пор, пока на свете существует грех и несправедливость[195]… Америка рождена для того, чтобы явить образец преданности правде, следующей из Священного Писания».

Вероятно, он был единственным американским президентом, который так убежденно придерживался своей веры, не допуская ни малейших сомнений. В этом он больше походил на крестоносца, чем на политика.

Для Вильсона эта война действительно была крестовым походом — и он собирался вести тотальную войну. Вероятно, зная себя даже лучше, чем свою страну, он предвещал: «Стоит повести наш народ на войну — и он забудет, что некогда существовала терпимость. Чтобы воевать, нужно быть жестоким и беспощадным, дух беспощадной жестокости проникнет в самый характер нашей национальной жизни, заразит конгресс, суды, полицейских на посту, людей на улице»[196].

Америка так сильно прониклась духом своего верховного главнокомандующего, как не случалось с ней ни прежде, ни потом: ни во время Гражданской войны, когда было приостановлено действие habeas corpus (по сути — презумпции незаконности задержания), ни во время Корейской и даже Второй мировой войны, ни во времена маккартизма. Вильсон превратил страну в оружие, в пороховой заряд.

Но у этого был и побочный эффект — страна превратилась в огниво для эпидемии: достаточно было чиркнуть кресалом по кремню, и трут вспыхнет.

* * *

Вильсон объявил: «Для войны мы должны готовить и обучать не армию, а всю страну, весь народ»[197].

И он готовил страну, стиснув ее железной рукой — но без бархатной перчатки. У него имелись законные основания для озабоченности, ему было чем оправдать жесткую линию.

Америка — и это было никак не связано с войной — представляла собой громыхающее, хаотичное нагромождение непрерывных перемен и сдвигов: менялась сама ее внутренняя природа и идентичность. В 1870 г. в Соединенных Штатах было всего 40 миллионов населения. Из них 72 % жили в маленьких городках и на фермах. К моменту вступления Америки в войну количество жителей страны выросло приблизительно до 105 миллионов человек. В США хлынул поток иммигрантов, в основном из стран Восточной и Южной Европы, — 15 миллионов за 15 лет (1900–1915). Они говорили на других языках, часто были более смуглыми и темноволосыми. Первая послевоенная перепись населения впервые выявила преобладание городского населения над сельским.

Одной из крупнейших этнических групп в стране были граждане США немецкого происхождения — американские немцы, и немецкоязычные газеты (а их хватало) не скрывали своих симпатий к Германии. Будут ли американские немцы воевать против Германии? На Пасху 1916 г. Ирландская республиканская армия подняла восстание против британского правления. Будут ли американские ирландцы помогать Британии? На Среднем Западе США преобладали изоляционистские настроения. Пошлют ли эти штаты солдат в Европу, когда на США никто не нападает? Популисты яростно агитировали против войны, и даже государственный секретарь при Вильсоне, Уильям Дженнингс Брайан, который трижды выдвигался кандидатом в президенты от Демократической партии, подал в отставку еще в 1915 г., посчитав, что Вильсон слишком агрессивно отреагировал на гибель «Лузитании». На промышленных предприятиях, в шахтерских поселках Скалистых гор и Северо-Запада были сильны позиции социалистов и радикальных профсоюзов. Пойдут ли эти люди защищать капитализм, даже если будут призваны в армию?

Жесткая линия была призвана запугать тех, кто выступал против войны, и сломить — или раздавить — тех, кто в итоге откажется ее поддерживать. Перед самым вступлением в войну Вильсон предупреждал конгресс: «Должен со стыдом признать, что в Соединенных Штатах есть граждане… которые впрыскивают яд измены во все артерии жизни нашей страны… Следует искоренить эти порождения страсти, предательства и анархии»[198].

Так Вильсон и собирался поступить.

Огонь его убежденности охватил практически все в стране, даже моду: чтобы экономить ткань как военную продукцию — во время войны все было «военной продукцией», — модельеры сужали лацканы и уменьшали, а то и вовсе убирали карманы. Яростная страсть Вильсона была видна во всех действиях американских властей. Во время Гражданской войны Линкольн отменил действие habeas corpus, отправив в тюрьмы без суда сотни людей. Но тогда была реальная угроза вооруженного мятежа. Тем не менее Линкольн оставил без внимания жесточайшую критику в свой адрес. Вильсон считал, что это была недоработка Линкольна. Своему кузену он говорил: «Слава богу, что был Авраам Линкольн. Я не повторю его ошибок»[199].

Власти принуждали народ к лояльности: свобода слова была законодательно ограничена, и это пугало — такого никогда не происходило в США ни до, ни после Первой мировой войны. Вскоре после объявления войны Вильсон провел через послушный конгресс «Закон о шпионаже», который не предусматривал разве что откровенную цензуру. Хотя Вильсон настаивал и на цензуре — как на «настоятельной необходимости»[200].

Закон дал исполнительному главе Почтовой службы Альберту Берлсону право отказывать в доставке любых периодических изданий, какие он сочтет непатриотичными или антиправительственными. В те времена, до эпохи радио и телевидения, пространством публичной политической речи была печатная пресса. Берлсон, узколобый расист-южанин, популист-демократ, близкий скорее к крылу Бенджамина Тилльмана по прозвищу Бен-Вилы (намек на его сельские корни и манеру общения с оппонентами), чем Уильяма Дженнингса Брайана, очень скоро прекратил доставку практически всех американских и в первую очередь зарубежных изданий, которые не слишком восторженно поддерживали участие США в войне.

Генеральный прокурор Томас Грегори призывал страну сплотиться вокруг власти. Грегори был сторонником прогрессивных взглядов: назначение Луиса Брандайса, либерала и первого еврея в высшей судебной власти, председателем Верховного суда — во многом его заслуга. По мнению Грегори, США были «страной, управляемой общественным мнением»[201], и он был намерен помочь Вильсону управлять общественным мнением — а следовательно, и страной. Грегори потребовал, чтобы смотритель библиотеки Конгресса сообщал имена тех, кто запрашивал определенные книги, объясняя это так: правительство должно отслеживать «индивидуальные изменнические высказывания, случайные или импульсивные»[202]. С этой целью Грегори настаивал на принятии закона, достаточно расплывчатого для того, чтобы наказывать за высказывания, сделанные «из лучших побуждений или… если изменнические побуждения окажутся недоказуемыми»[203].

Такой закон у администрации уже, правда, был. В 1798 г. президент-федералист Джон Адамс в условиях необъявленной войны с Францией провел «Закон о подстрекательстве к мятежу», который запретил любые «выступления лживого, клеветнического или злонамеренного характера» в печатной или устной форме, направленные против органов власти. Этот закон, однако, критиковали со всех сторон, и в итоге Адамс, который баллотировался на второй срок, проиграл следующие президентские выборы. Кроме того, закон привел к единственному в истории случаю импичмента судьи Верховного суда, когда Сэмюэл Чейз сначала способствовал обвинительному вердикту Большого жюри по делам об измене и мятеже, а затем приговорил подсудимых к максимальным срокам.

Администрация Вильсона пошла еще дальше, но при этом не встретила особенного сопротивления. Новый «Закон о подстрекательстве к мятежу» предусматривал двадцатилетнее тюремное заключение за печатные или публичные «нелояльные, порочащие, непристойные или оскорбительные заявления» в отношении властей США. Можно было отправиться в тюрьму за ругань в адрес правительства или за его критику, даже если эта критика была правдивой. Оливер Уэнделл Холмс от имени Верховного суда написал заключение, в котором признал закон конституционным и заявил, что обвиняемые должны отбыть свои сроки (это было уже после окончания войны), ссылаясь на Первую поправку, которая не защищает свободу слова, если «высказывание… несет явную и непосредственную угрозу».

Для соблюдения за исполнением закона было создано специальное ведомство. Глава этого ведомства, которое затем стало Федеральным бюро расследований, согласился организовать при министерстве юстиции группу добровольцев, названную Лигой защиты Америки, и разрешил этим добровольцам носить значки с надписью «Секретная служба». В течение нескольких месяцев численность ЛЗА выросла до 90 тысяч человек. Через год в 1000 населенных пунктов насчитывалось уже 200 тысяч членов Лиги[204].

В Чикаго «летучие отряды» Лиги совместно с полицейскими патрулями выслеживали, запугивали и избивали членов международной рабочей организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ). В Аризоне члены Лиги заперли 1200 активистов ИРМ и их «пособников» в товарных вагонах, которые потом бросили в пустыне Нью-Мексико. В Рокфорде (штат Иллинойс) армейское начальство попросило ЛЗА помочь выбить признания у 20 с лишним чернокожих солдат, которых обвиняли в нападениях на белых женщин. По всей стране «американские патрули бдительности» из членов Лиги выслеживали «мятежных уличных ораторов»[205]: иногда они вызывали полицию, а иногда действовали более… непосредственно. Повсюду ЛЗА следила за соседями, выискивала «уклонистов» и «припрятывающих продовольствие», допрашивала граждан, почему они не покупают — или перестали покупать — военные облигации (займ Свободы).

В некоторых штатах вне закона оказалось преподавание немецкого языка, а один политик из Айовы предостерегал избирателей, что «90 % всех учителей немецкого — предатели»[206]. Уличные или телефонные разговоры на немецком языке вызывали подозрение. Квашеная капуста, которая прежде называлась немецким словом Sauerkraut, была переименована в «капусту-либерти». Газета The Cleveland Plain Dealer констатировала: «Страна требует, чтобы измена — как тонко замаскированная, так и явная — была искоренена»[207]. Каждый день в газете The Providence Journal появлялся один и тот же заголовок: «Каждый немец или австриец в США, если он не известен всем на протяжении многих лет как законопослушный гражданин, должен считаться шпионом»[208]. Коллегия адвокатов Иллинойса объявила, что тех, кто соглашается защищать лиц, уклоняющихся от призыва, следует считать «антипатриотами» и «изменниками». Президент Колумбийского университета Николас Мюррей Батлер, один из национальных лидеров Республиканской партии, начал увольнять профессоров, критически настроенных в отношении правительства, объясняя это так: «То, что раньше было допустимым, теперь недопустимо. То, что раньше считалось вольнодумством, теперь надо считать мятежом. То, что раньше выглядело как глупость, теперь стало государственной изменой»[209].

Тысячи правительственных плакатов и объявлений призывали граждан доносить в министерство юстиции о каждом, «кто сеет пессимизм, разглашает — или пытается выяснить — секретную военную информацию, призывает к миру или обесценивает наши старания выиграть войну»[210]. Сам Вильсон заговорил о «коварных интригах»[211] во всех слоях американского общества, которые ведут «агенты и легковеры».

Даже противники Вильсона, даже интернационалисты и коммунисты — все перестали доверять иностранцам. Сначала в США вообще было две коммунистические партии: одна — для урожденных американцев, а другая на 90 % состояла из иммигрантов[212].

Судья Лернед Хэнд, один из ближайших друзей Саймона Флекснера, позже замечал: «Наше общество уже находится в процессе раскола, когда каждый человек начинает смотреть на соседа как на возможного врага, когда несогласие с общепринятыми воззрениями, политическими или религиозными, становится признаком недовольства, когда донос без подробностей и обоснования занимает место доказательства, когда правоверность душит свободу высказывать несогласие»[213].

Но на деле американское общество было далеко от раскола. Напротив, налицо была его кристаллизация: ни раньше, ни, пожалуй, потом американцы не направляли свое внимание, свои силы на одну цель так единодушно.

Жесткая линия Вильсона обещала несогласным тюрьму. Кроме того, федеральные власти взяли под контроль многие аспекты жизни страны. Совет по военной промышленности распределял сырье по предприятиям, гарантировал прибыль, контролировал производство военной продукции и цены на нее, а также (совместно с Национальным военно-трудовым советом) устанавливал зарплаты. Железнодорожное управление, по сути, национализировало американские железные дороги. Топливное управление контролировало распределение топлива (для экономии были установлены ограничения на освещение и потребление электроэнергии). Продовольственное управление под руководством Герберта Гувера надзирало за сельскохозяйственным производством, следило за ценообразованием и распределением продукции. Словом, власти наступили Америке на горло, заставив всех слышать только голос государства, пригрозив несогласным тюрьмой и прикрикнув на всех остальных.

Незадолго до войны будущий знаменитый полководец Дуглас Макартур, тогда еще майор, написал пространное предложение по введению тотальной цензуры в случае, если страна начнет военные действия. Видный журналист Артур Буллард, близкий приятель Эдварда Хауза (его прозвище было Полковник, хотя никакого отношения к армии он не имел), доверенного лица Вильсона, предлагал другой подход. Конгресс отклонил законопроект о введении цензуры и решил этот вопрос в пользу Булларда.

Буллард писал из Европы о войне для изданий Outlook, Century и Harper's Weekly. Он указывал, что Британия ввела цензуру печати и тем самым ввела в заблуждение британский народ, подорвав доверие к правительству и отбив у людей желание поддерживать войну. Буллард призывал опираться исключительно на факты. При этом он не был большим поборником правды как таковой — просто правда была эффективнее: «Правда и ложь — это произвольные понятия… Нет доводов в пользу того, что первое всегда предпочтительнее второго… Существует безжизненная правда и жизнеутверждающая ложь… Сила идеи — в ее способности воодушевлять, и неважно, истинная это идея или ложная»[214].

Затем, вероятно по требованию палаты представителей, писатель и журналист Уолтер Липпман направил Вильсону служебную записку по поводу создания бюро пропаганды. Записка датирована 12 апреля 1917 г. — за неделю до этого Америка объявила войну Германии. Одна из примет Эпохи прогресса, эпохи появления специалистов в самых разнообразных областях, — убежденность, что элита лучше знает, как надо. Неудивительно, что Липпман позже называл общество «слишком сложным и изменяющимся образованием», чтобы средний человек мог в нем разобраться, поскольку «большинство людей по своему умственному развитию находятся на уровне младенцев или варваров»[215]. Но, по словам Липпмана, как показывает опыт, «самоопределение является лишь одним из многих интересов человеческой личности». Липпман настаивал на том, чтобы самоуправление подчинялось «порядку», «правам» и «процветанию».

На следующий день после получения записки Вильсон издал президентский указ за номером 2594, которым учредил Комитет общественной информации и назначил его главой Джорджа Крила.

Крил был страстным человеком, мощным, красивым и несколько эксцентричным (спустя много лет после войны, уже будучи в годах, он однажды залез на люстру в банкетном зале и принялся на ней раскачиваться[216]). Он твердо решил превратить общество в «единую раскаленную добела массу… спаянную братством, самоотверженностью, мужеством и беспримерной решимостью»[217].

С этой целью Крил взял под контроль военные информационные бюллетени и фронтовые очерки: они печатались в газетах тысячами и, как правило, почти не редактировались. Теперь же была введена «добровольная» цензура. Редакторы не пропускали ничего, что, как они считали, могло подорвать боевой дух общества. А еще Крил организовал специальное подразделение так называемых «четырехминутчиков». Его численность в какой-то момент превышала 100 тысяч человек. «Четырехминутчики» произносили краткие пропагандистские речи (продолжительностью четыре минуты) на собраниях, перед началом киносеансов, водевилей и прочих развлечений. Рэндольф Борн с грустью замечал: «Вся эта интеллектуальная „сплоченность“, основанная на стадном инстинкте, которая за границей видится сущей истерикой и подхалимажем, подается нам как нечто весьма рациональное»[218].

Крил начал с намерения сообщать только факты, пусть и тщательно отобранные, и вести «позитивную» кампанию, избегая пользоваться страхом как орудием. Но очень скоро все изменилось. Новое отношение к пропаганде отразилось в декларации, опубликованной одним из писателей ведомства Крила: «На нашем знамени поверх пресловутой Истины начертан благороднейший из всех девизов — „Мы служим!“»[219]. Они служили делу. На одном рекламном плакате займа Свободы так и было написано: «Я — Общественное Мнение. Меня все боятся! Если у вас есть деньги, но вы не покупаете облигации, я живо вас уничтожу!»[220] А вот другой плакат Комитета общественной информации: «Вы не знакомы с этим поклонником кайзера? Его можно встретить в вестибюле отеля, в курительной комнате, в клубах, учреждениях и даже в собственном доме. Это самый опасный сплетник. Он повторяет все слухи, всю клевету и ложь об участии нашей страны в войне. Он очень убедителен… Людям это нравится… эти тщеславные и любопытные изменники помогают немецким пропагандистам сеять семена раздора…»

Крил требовал «стопроцентного американизма» и мечтал, чтобы «каждая печатная пуля попадала в цель»[221]. При этом он внушал «четырехминутчикам», что страх — это «важный элемент воспитания гражданского населения. Трудно сплотить людей, рассказывая им о высоких моральных принципах. Борьбу за идеалы, возможно, придется сочетать с мыслями о самосохранении»[222].

«Песни свободы» — еженедельные мероприятия, которые были придуманы в Филадельфии и охватили всю страну. Детские хоры, барбершоп-квартеты, церковные хоры — все исполняли патриотические песни, а публика подпевала. Перед каждым собранием «четырехминутчики» произносили зажигательные речи.

Песни, способные подорвать боевой дух населения, были запрещены. Рэймонд Фосдик, когда-то учившийся в Принстоне у самого Вильсона, член совета директоров (а позднее и президент) Рокфеллеровского фонда, возглавил комиссию по мероприятиям в армейских учебных лагерях. Комиссия запрещала и «злые пародии», и простые незатейливые песенки, которые находила сомнительно верноподданническими, вроде невинной «I Wonder Who's Kissing Her Now» («Интересно, кто теперь ее целует»). Кроме того, были запрещены «сомнительные анекдоты и другие анекдоты, пусть и безвредные, но двусмысленные — впрыскивающие в души солдат яд несогласия и беспокойства, заставляющие их тревожиться за оставшихся дома»[223]. Песни и анекдоты были «кульминацией пропагандистской работы гуннов, которые распространяют вымыслы о том, как якобы страдают родные без наших солдат».

Вильсон был беспощаден. При запуске кампании в поддержку очередного, пятого выпуска облигаций займа Свободы он требовал: «Силой! Только силой, без всяких ограничений и послаблений! Праведная торжествующая сила сделает Правду законом мира и повергнет в прах всякое себялюбие»[224].

Но эта сила — пусть и косвенно — лишь усугубит эпидемию гриппа и разорвет социальную ткань общества. Вильсон пытался вести страну и более мягким путем, что отчасти — но лишь отчасти — уменьшило ущерб.

Этим «мягким путем» был Американский Красный Крест.

Если Лига защиты Америки вербовала в основном мужчин, чтобы выслеживать всех, кто критиковал войну, и нападать на них, то Американский Красный Крест привлекал к более полезным делам женщин. Международный комитет Красного Креста был учрежден в 1863 г. для защиты пострадавших во время войн и обеспечения гуманного отношение к военнопленным, согласно Первой Женевской конвенции. В 1881 г. Клара Бартон основала Американский Красный Крест, а годом позже Соединенные Штаты ратифицировали Женевскую конвенцию. Во время Первой мировой войны все участники конфликта были членами Международного Красного Креста, хотя и полностью независимыми.

Американский Красный Крест стал квазигосударственной организацией, формальным руководителем которой был (и остается сейчас) президент США. Американский Красный Крест, официально уполномоченный конгрессом служить стране в дни тяжких испытаний, еще теснее сросся с государством во время войны. Председателем центрального комитета АКК был предшественник Вильсона на посту президента Уильям Говард Тафт, а сам Вильсон назначил весь «Военный Совет» АКК — орган, фактически руководивший всей деятельностью организации во время войны.

Как только Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну, Американский Красный Крест заявил, что «приложит все силы, чтобы оказать всю возможную помощь нашим союзникам»[225]. В заявлении говорилось: «В наступившем мировом бедствии наша организация стремится не более, но и не менее чем к координации великодушных усилий нашего народа, направленных на достижение высшей цели».

В Америке не было более патриотической организации, чем Красный Крест. Только он отвечал за обеспечение армии медицинскими сестрами — десятки тысяч женщин отправлялись на войну. Во Франции Американский Красный Крест организовал 50 стационарных госпиталей. Кроме того, сотрудники АКК оборудовали несколько железнодорожных вагонов под специализированные лаборатории на случай вспышек инфекционных заболеваний (правда, они были предназначены только для нужд армии, а не гражданского населения) и разместили их так, чтобы любой из них «можно было доставить в любую точку [страны] в течение 24 часов»[226]. (Рокфеллеровский институт тоже переоборудовал множество железнодорожных вагонов по всей стране в первоклассные лаборатории.) Красный Крест оказывал помощь гражданским лицам, раненым или оставшимся без крова после взрывов на заводах по производству боеприпасов.

Но главная роль Красного Креста не имела никакого отношения ни к медицине, ни к чрезвычайным происшествиям. Самой важной задачей Красного Креста было цементирование нации: Вильсон положился на Красный Крест, чтобы достучаться до каждого населенного пункта в стране. Красный Крест оправдал эти надежды, не упустив возможность расширить свое присутствие в жизни Америки.

У Красного Креста и до этого была прекрасная репутация, завоеванная во время нескольких стихийных бедствий: при наводнении в пенсильванском Джонстауне 1889 г., когда из-за прорыва дамбы вода буквально смыла городок, убив 2,5 тысячи человек, при землетрясении в Сан-Франциско в 1906 г., а также при разливе рек Огайо и Миссисипи в 1912 г. Красный Крест обеспечивал медицинской помощью войска США во время испано-американской войны, а затем во время восстания на Филиппинах.

В начале Первой мировой в Америке было 107 отделений Красного Креста, к концу войны — уже 3864.

Красный Крест работал и в крупнейших городах, и в крошечных деревушках. Деятели АКК сумели донести до граждан, что участвовать в делах организации — это значит участвовать в великом крестовом походе за цивилизацию, и в первую очередь за американскую цивилизацию. Красный Крест прибегал и к тонким приемам, и к открытому социальному давлению, но никого ни к чему не принуждал открыто. Для начала сотрудники АКК находили наиболее известного и влиятельного в городе человека — того, кому жители едва ли могли в чем-либо отказать, — и просили его занять пост председателя местного отделения Красного Креста. Его уговаривали, рассказывали ему, как важна будет его роль в войне, как он нужен стране. И практически всегда этот человек соглашался. Помимо этого, Красный Крест обращался к известным в городе женщинам (главам женских «обществ», женам состоятельных граждан) с просьбой занять пост главы местного женского вспомогательного отделения АКК. В Филадельфии на эту роль согласилась Элизабет Мартин, основавшая первое в стране садоводческое общество (а ее семья пользовалась в городе большим авторитетом, равно как и семья ее мужа, известного судьи). В округе Хаскелл — а «общественная жизнь» существовала и в маленьких городках — председателем местного женского отделения Красного Креста стала жена все того же Лоринга Майнера, дочь крупнейшего в Канзасе землевладельца.

В 1918 г. в рядах Американского Красного Креста насчитывалось 30 миллионов человек — из 105 миллионов населения. 8 миллионов американцев, почти 8 % населения, работали на предприятиях местных отделений. (В Первую мировую у АКК было больше волонтеров, чем во время Второй мировой, хотя население выросло на 30 %.) Женщины составляли подавляющее большинство среди волонтеров, при этом они работали еще и на фабриках. У каждого отделения была своя квота на производство, и каждое отделение старалось в нее уложиться. Отделения Красного Креста произвели миллионы свитеров, миллионы одеял, миллионы пар носков. Они делали мебель. Они делали все, что от них требовалось, — и делали хорошо. Когда Федеральное продовольственное управление объявило, что косточки персиков, чернослива, фиников, слив, абрикосов, оливок и вишен нужны для производства угольных противогазов, пресса сообщила: «Кондитеры и рестораторы во многих городах в патриотическом порыве начали продавать фрукты и орехи по себестоимости при условии, что покупатели вернут косточки и скорлупки… Каждый американец, каждая американка, каждый ребенок — все, у кого в армии родственники или друзья, обязаны считать своим личным долгом обеспечение армии достаточным количеством угля для производства противогазов»[227]. Красный Крест по всей стране собрал тысячи тонн фруктовых косточек — так много, что армия попросила прекратить сбор.

Писатель и главный редактор The New Yorker Уильям Максвелл, выросший в Линкольне (штат Иллинойс), вспоминал: «Мама ходила крутить бинты для солдат. Она одевалась в белое, а на голову надевала что-то вроде кухонного полотенца с красным крестом. А мы, школьники, собирали косточки чернослива, которые шли на производство угля для противогазов, и понимали, что наш город тоже по-своему воюет. Мы чувствовали, что принимаем активное участие в войне»[228].

Война постепенно захватила всю нацию. Призывной возраст вначале был ограничен — с 21 до 30 лет, но впоследствии его увеличили (с 18 до 45 лет). Но даже после этого власти объявили, что все мужчины, подходящие по возрасту, будут призваны в армию в течение года. Все мужчины. Так и было сказано.

Кроме того, армии было нужно по меньшей мере 100 тысяч офицеров. Подготовкой офицеров должен был заняться особый Студенческий армейский тренировочный корпус: предполагалось, что в него будут отбирать добровольцев с немедленным зачислением на действительную военную службу.

В мае 1918 г. военный министр Ньютон Бейкер разослал письма президентам всех учебных заведений университетского уровня — от Гарварда в Массачусетсе до Северного Тихоокеанского стоматологического колледжа в Портленде (штат Орегон). Он не просил о сотрудничестве. И уж тем более он не просил разрешения. Он просто информировал: «Военное обучение под руководством офицеров и сержантов будет проводиться во всех учебных учреждениях (от колледжа и выше), в которых обучаются не менее 100 студентов-мужчин… Всех студентов старше 18 лет будут убеждать вступать в армию… Руководитель-офицер обеспечит соблюдение военной дисциплины»[229].

В августе 1918 г. за этими письмами последовала другая новость для студентов: подчиненный Бейкера отправил администраторам специальные записки, где сообщалось, что война, вероятно, сделает необходимой «мобилизацию всех годных по здоровью военнообязанных моложе 21 года в течение десяти месяцев с сегодняшней даты… Студент-доброволец становится солдатом армии Соединенных Штатов, получает обмундирование, подчиняется воинской дисциплине и получает жалование рядового… то есть зачисляется на действительную военную службу»[230]. После зачисления почти всех студентов планировалось отправлять на фронт. Двадцатилетним студентам полагалось пройти трехмесячную подготовку перед зачислением на действительную службу, а подготовка студентов более молодого возраста должна была длиться лишь на несколько месяцев дольше. «Учитывая сравнительно небольшой срок, оставшийся студентам-солдатам для посещения колледжа, и ввиду ожидающей их военной службы, учебные планы в отношении этих студентов должны быть пересмотрены в соответствии с прямой военной необходимостью».

Таким образом, преподавание академических дисциплин прекращалось и заменялось военным обучением. Руководство всеми колледжами страны фактически перешло в руки армейских офицеров. Средним школам предписывалось «ускорить процесс обучения с тем, чтобы молодые люди в возрасте 17–18 лет могли как можно скорее перейти в колледжи».

Словом, вся нация включилась в войну, как только Вильсон выбрал войну. Вначале американские экспедиционные силы в Европе были невелики и предназначались только для мелких тактических операций — лучше сказать, для перестрелок и стычек. Но численность армии постоянно росла. Всю нацию нужно было перековать на оружие, и эта задача была почти решена.

Эта задача загнала миллионы молодых мужчин в тесные казармы, не рассчитанные на такую численность личного состава. Она же привела на заводы и фабрики миллионы новых рабочих — привела их в города, где для них не было нормального жилья, где мужчины и женщины делили не только помещения, но и койки, да еще и посменно: когда одна смена рабочих возвращалась домой (если эти жалкие бараки можно было назвать домами), люди ложились спать на койки, только что освобожденные теми, кто ушел на работу. Люди дышали одним и тем же спертым воздухом, пили из одних чашек, пользовались одними ножами и вилками.

Эта задача означала, что за счет запугивания и «добровольной» самоцензуры, за счет полного пренебрежения правдой власти полностью контролировали поток информации.

Таким образом, полное вовлечение нации в войну обеспечивало полную загрузку мясорубки, которая перемалывала тела солдат и рабочих самыми разнообразными способами. Она сохраняла равнодушный холодный нейтралитет — нейтралитет технологии, нейтралитет природы, — не ограничиваясь производством обычного пушечного мяса.

Глава десятая

Когда Америка все еще сохраняла нейтралитет, Уильям Уэлч, в то время президент Национальной академии наук, и его коллеги внимательно следили, как их европейские союзники стараются усовершенствовать орудия и средства убийства.

Технологии всегда играли важную роль в военном деле, но это была первая по-настоящему «научная» война — война, которая заставила инженеров создавать не только пушки, но и подводные лодки, самолеты и танки. Это была первая война, которая заставила химиков и физиологов создавать ядовитые газы и средства борьбы с ними. Технология, как и природа, холодна и нейтральна, даже когда огонь войны полыхает вовсю. Некоторые ученые даже рассматривали войну как огромную лабораторию, где не только испытываются физические орудия и приспособления, но и анализируются теории поведения масс, теории научного управления средствами производства, теории, связанные с новой наукой об общественных отношениях.

Сама Национальная академия наук была создана еще во время Гражданской войны: ее задачей было консультировать власти по научным вопросам, но она никогда не занималась научными исследованиями военных технологий. Этим, собственно, не занималось ни одно американское научное учреждение. В 1915 г. астроном Джордж Хейл начал призывать Уэлча и других ученых НАН возглавить работу по созданию такого учреждения. Он сумел их убедить, и уже в апреле 1916 г. Уэлч писал Вильсону: «В настоящее время Академия считает своей прямой обязанностью в случае войны или подготовки к войне оказывать добровольное содействие властям и прилагать усилия к любой полезной работе, на которую мы способны»[231].

Вильсон сам учился в докторантуре Университета Джонса Хопкинса, когда Уэлч начал там работать, и теперь президент немедленно пригласил его, Хейла и еще нескольких ученых в Белый дом. На этой встрече они предложили учредить Национальный научно-исследовательский совет, который бы направлял и координировал все научные военные разработки. Но ученые настаивали, чтобы инициатива создания такого совета формально исходила от президента. Вильсон немедленно согласился с этим предложением, но, со своей стороны, настаивал на секретности этого шага.

Он требовал секретности, потому что подготовка к войне привела бы к публичным дебатам, а Вильсон собирался употребить весь свой политический капитал на создание Совета национальной обороны: он должен был распланировать работу особого органа, который в случае вступления страны в войну фактически взял бы на себя роль центрального руководства производством и распределением экономических ресурсов. Совет состоял из военного и морского министров, четырех других правительственных министров, а также семи человек, не входивших в правительство. (Интересно, что, несмотря на приверженность Вильсона христианским ценностям, трое из этих семи человек были евреями: Сэмюэл Гомперс, глава Американской федерации труда, Бернард Барух, финансист, и Джулиус Розенвальд, глава торговой компании Sears. Практически одновременно Вильсон назначил Луиса Брандайса председателем Верховного суда. Это было первое в истории Америки серьезное представительство евреев во власти.)

Но ученым было достаточно и молчаливого одобрения Вильсона. Уэлч, Хейл и другие сформировали новую организацию и привлекли в нее авторитетных ученых из нескольких отраслей. Эти ученые предложили и своим коллегам проводить частные исследования, которые согласовывались бы с другими исследованиями: такую совместную работу можно было бы приложить к военным целям. Медицина тоже стала орудием войны.

К тому времени в американской научной медицине уже сложилась определенная организационная схема. Ее, конечно, не существовало ни в каком формальном виде, но при этом она была вполне реальной.

На самом верху этой пирамиды восседал Уэлч — импресарио, имевший власть менять судьбу и жизнь тех, кто находился в его поле зрения, и перенаправлять денежные потоки одним кивком головы. Только он один имел столь безраздельную власть в американской науке. Ни у кого — ни до, ни после Уэлча — не было такой власти.

Ступенью ниже находилась горстка современников — люди, которые бок о бок с Уэлчем сражались за перемены в американской медицине; люди, обладавшие безупречной и заслуженной репутацией. Если говорить об организационных заслугах, то сразу вслед за Уэлчем шел Виктор Воган: он создал авторитетное научное медицинское учреждение в Мичигане и был одним из немногих ученых за пределами Университета Джонса Хопкинса, выступавших за реформу медицинского образования. Истинными гигантами — и чрезвычайно важными союзниками Уэлча во внедрении изменений в хирургическую практику — были братья Чарльз и Уильям Мэйо. В лабораторном деле вдохновляющим примером стал Теобальд Смит. Авторитетом в области организации здравоохранения был Герман Биггс, создавший в Нью-Йорке, возможно, лучший в мире муниципальный департамент здравоохранения (незадолго до описываемых событий он занял пост министра здравоохранения штата). В Провиденсе, городе штата Род-Айленд, Чарльз Чейпин использовал самые передовые научные методы при решении вопросов общественного здравоохранения, совершив подлинную революцию в его практической организации. Что же касается военно-полевой медицины, то начальник медицинской службы армии США Уильям Горгас также снискал международное признание, продолжая и развивая традиции Джорджа Штернберга.

Начальник медицинского управления армии Уильям Горгас был полон решимости добиться, чтобы в ходе Первой мировой войны от болезней погибло как можно меньше американских солдат (во всех предыдущих войнах болезни убивали чаще, чем вражеское оружие).

Как в Национальном научно-исследовательском совете, так и в Национальном совете обороны были образованы медицинские комитеты, деятельностью которых непосредственно руководили сам Уэлч, Горгас, Воган и братья Мэйо, причем у всех пятерых в свое время был опыт работы на посту президента Американской медицинской ассоциации. Бросалось в глаза отсутствие среди этих людей Руперта Блю, бывшего в то время руководителем Государственной службы здравоохранения США — гражданского коллеги Горгаса. Уэлч и другие настолько сильно сомневались в его способностях и здравомыслии, что даже не доверили Блю подбор представителей его собственной организации для работы в президентских советах, а занимались этим самостоятельно. Такое проявление неуважения к руководителю службы здравоохранения было дурным знаком.

С самого начала эти люди сосредоточились на главном убийце в этой войне: как известно, во время войн военнослужащие чаще гибнут не от ран, а от эпидемических заболеваний[232]. При этом инфекции зачастую распространялись и на гражданское население.

Это было верно не только в древности и не только во время Гражданской войны в США. В ходе военных действий 1861–1865 гг., с учетом потерь обеих сторон, на одного убитого в бою приходилось двое умерших от болезней солдат (185 тысяч военнослужащих были убиты или умерли от ран, в то время как от болезней скончались 373 тысячи человек). От болезней умирало больше солдат даже в тех войнах, которые велись уже после того, как были сделаны открытия о микробной природе инфекционных болезней и приняты на вооружение современные санитарно-гигиенические меры. В англо-бурской войне (1899–1902) между Британией и белыми поселенцами в Южной Африке на одного убитого в бою британского солдата приходилось десять умерших от болезней. (Британцы загнали почти четверть бурского населения в концентрационные лагеря, где от болезней умерли 26 370 женщин и детей.) В ходе испано-американской войны 1898 г. на шесть американских солдат, умерших от болезней — преимущественно от брюшного тифа, — приходился только один убитый или умерший от ран.

Во время испано-американской войны «лишних» смертей было особенно много. За несколько месяцев армия выросла с 28 тысяч до 273 тысяч человек, и конгресс выделил на военные нужды дополнительно 50 миллионов долларов, но из этих денег ни одного пенни не досталось медицинской службе. В лагере Чикамога, где были расквартированы 60 тысяч солдат, не было ни одного микроскопа[233]. Никакой власти не было предоставлено и Штернбергу, на тот момент начальнику медицинской службы армии. Военные инженеры и полевые офицеры просто отмахнулись от его гневных протестов в связи с антисанитарными условиями в лагере и отсутствием нормального водоснабжения. Упрямство офицеров обернулось гибелью 5 тысяч молодых американцев.

Такими же опасными могли быть и другие заболевания. Даже вроде бы «легкие» болезни (такие, например, как коклюш, ветряная оспа, свинка), попадая в «девственную» популяцию, которая с этими болезнями никогда не сталкивалась, начинают беспощадно убивать[234] — и самыми уязвимыми становятся молодые взрослые. Так, во время франко-прусской войны 1871 г. при осаде Парижа корь убила 40 % заболевших, а вспышка кори в армии США в 1911 г. погубила 5 % больных[235].

Все это очень тревожило Уэлча, Вогана, Горгаса и других. Они были полны решимости обеспечить армию последними достижениями медицинской науки. Уэлч, тогда уже пожилой человек (ему было 67), страдавший полнотой и одышкой, облачился в военную форму, посвятив все свое время нуждам армии. У него даже был собственный письменный стол в кабинете Горгаса, которым он пользовался, когда бывал в Вашингтоне. Воган, которому исполнилось 65, тоже был довольно толст и весил 275 фунтов (около 125 килограммов) — но и он вступил в армию, возглавив отдел заразных заболеваний. Надел военную форму и 54-летний Флекснер. Горгас сделал их майорами — это было высшее звание, доступное врачам; потом устав изменился, и все они стали полковниками.

Они думали не только о раненых на поле боя солдатах. Они думали не только о поисках замены дигиталиса, который импортировали из Германии (отряды бойскаутов нашли подходящую разновидность наперстянки в Орегоне и организовали ее сбор), не только о хирургических иглах (их тоже импортировали, но потом был построен американский завод по их производству), не только о санитарной обработке огромного количества обмундирования и белья (этим занимался Чейпин).

Они думали в первую очередь об эпидемических болезнях.

Главная ответственность за состояние военной медицины была возложена на начальника медицинской службы армии Уильяма Кроуфорда Горгаса. Правда, армия дала ему мало полномочий — немногим больше, чем было в свое время у одного из его предшественников, Штернберга. Но Горгас был из тех, кто умеет многого добиваться в условиях не только снисходительной доброжелательности, но и открытого противодействия со стороны вышестоящих начальников.

Оптимистичный и жизнерадостный по природе, глубоко верующий, Горгас вырос в семье офицера армии конфедератов, ставшего президентом Алабамского университета. Своим путем Горгас выбрал медицину, и это была своего рода ирония судьбы — поначалу он преследовал совершенно иную цель и стремился к военной карьере. Провалив экзамены в Вест-Пойнтскую академию, он видел один-единственный оставшийся путь в армию (как ему казалось) — и выбрал этот путь, несмотря на резкие возражения отца. В медицине Горгас чувствовал себя весьма уверенно и всю жизнь предпочитал, чтобы к нему обращались «доктор», а не по воинскому званию, даже когда в армии дорос до «генерала». Он любил учиться и каждый день читал, уделяя внимание и научной, и современной, и классической литературе[236].

Горгас казался добродушным из-за своего мягкого взгляда и весьма вежливо общался с любым собеседником. Однако его внешний вид и обходительные манеры скрывали внутреннее напряжение, решимость, сосредоточенность, а порой и неистовство. В тяжелейшие моменты, когда возникали непредвиденные препятствия, его непробиваемое хладнокровие делало его центром притяжения, образцом спокойствия — одним своим видом он внушал окружающим уверенность и оптимизм. Но в приватной обстановке, в очередной раз столкнувшись с недальновидностью, если не с откровенной глупостью своих начальников, он с грохотом задвигал ящики стола, швырял в стену чернильницу, хлопал дверью и вылетал из кабинета, бормоча себе под нос, что скоро уволится.

Как и Штернберг, он начал карьеру на западных пограничных постах, хотя при этом успел окончить курс Уэлча в Белвью. В отличие от Штернберга, он сам никогда не занимался научными исследованиями, но зато был таким же упорным и дисциплинированным.

Два случая из личного опыта прекрасно иллюстрируют как его способности, так и решимость доводить дело до конца. Первый случай произошел в Гаване после окончания испано-американской войны. Горгас не входил в группу Уолтера Рида, изучавшую желтую лихорадку. Результаты их работы, впрочем, не убедили его в том, что болезнь переносят комары. Однако перед ним поставили задачу — уничтожить в Гаване комаров. Он выполнил задачу — хотя и сомневался в ее целесообразности — так хорошо, что в 1902 г. смертность от желтой лихорадки упала в Гаване почти до нуля. До нуля. Смертность от малярии снизилась на 75 %. (Этот результат убедил Горгаса в правильности гипотезы Рида.) Более значительный триумф ожидал Горгаса, когда ему удалось искоренить желтую лихорадку на строительстве Панамского канала. В этом случае «комариную» гипотезу отвергало уже начальство Горгаса, которое, выделив ему крайне скудные средства, пыталось подорвать его авторитет и свести к нулю его усилия, чтобы затем обвинить во всем и сместить с должности. Но Горгас выстоял (и победил) — отчасти благодаря своему уму и пониманию природы болезни, а отчасти за счет знания тонкостей работы бюрократического аппарата. В процессе работы он приобрел международную репутацию блестящего специалиста по здравоохранению и санитарии.

Начальником медицинской службы армии Горгас стал в 1914 г. и сразу начал требовать у конгресса и сената денег и реальных полномочий — на случай, если стране придется вступать в войну. Он явно хотел повторить опыт Штернберга в испано-американской войне. В 1917 г. Горгас вышел в отставку, решив, что свою миссию выполнил, и стал участником финансируемого фондом Рокфеллера международного медицинского проекта. Однако он отозвал свое прошение об отставке, когда США вступили в Первую мировую войну.

Горгасу было 63. Седой, худощавый (в юности он был довольно щуплым и с годами ничуть не изменился, хотя аппетитом мог поспорить с Уэлчем), с густыми, как щетка, усами, он первым делом окружил себя лучшими и преданными делу специалистами, одновременно приложив все усилия, чтобы добиться влияния на военное планирование. Начальники Горгаса из военного министерства и не думали советоваться с медицинским ведомством по поводу выбора мест для нескольких десятков новых военных городков, но военные инженеры прислушивались к мнению врачей во время строительства и благоустройства армейских тренировочных лагерей. Они не хотели повторения ошибок, погубивших тысячи солдат в 1898 г.

Но лишь в одной сфере военное министерство всерьез прислушалось к медицинскому ведомству армии. Речь шла о массированной кампании против венерических болезней — кампании, которую поддерживал странный политический союз прогрессистов, многие из которых мечтали о построении совершенного светского общества, и христианских моралистов. (Тот же самый противоестественный союз вскоре породит сухой закон.) Ведомство Горгаса осознавало, «до какого абсурда может дойти половой моралист, каким он может быть непрактичным, нетерпимым и, прямо скажем, неразумным, если не интеллектуально нечестным»[237]. Но Горгас при этом понимал, что примерно треть рабочих дней в армии теряется из-за венерических болезней. Восполнить такие потери армия не могла.

Медицинский корпус армии рекомендовал военнослужащим заниматься онанизмом, а не ходить к проституткам. Кроме того, были отпечатаны листовки: «Солдат, подцепивший триппер, предатель!»[238] Врачи осматривали солдат дважды в месяц на предмет венерических заболеваний, требовали указать, где и с кем те занимались сексом. Кроме того, больным солдатам и матросам приостанавливали выплату жалования, а в некоторых случаях передавали дело в военно-полевой суд. При полной поддержке высшего руководства была запрещена проституция и продажа алкогольных напитков в радиусе пяти миль от любой военной базы — а в то время по всей стране насчитывалось 70 баз, на каждой из которых насчитывалось по 10 тысяч и более солдат или матросов. Медицинские власти 27 штатов издали постановления, допускавшие задержание больных венерическими заболеваниями «до тех пор, пока они не перестанут представлять опасность для общества»[239]. Восемнадцать «кварталов красных фонарей» были закрыты. Даже в Новом Орлеане, где проституция была легальной, был закрыт легендарный квартал Сторивилль, в борделях которого придумали джаз Бадди Болден, Джелли Ролл Мортон, Луи Армстронг и другие. Да и мэр Нового Орлеана, Мартин Берман, не был реформатором: его политическая машина действовала так жестко, что ее называли просто и коротко — «кольцо».

Но если у Горгаса были полномочия решительно бороться с венерическими болезнями, если инженеры прислушивались к его санитарно-гигиеническим рекомендациям по поводу водоснабжения, то ко всему остальному армейское начальство относилось, мягко говоря, наплевательски. Ни по одному вопросу, когда он мог привести лишь научные — лишенные политического веса — доводы, армейское начальство его даже не выслушало. Уже после того, как американские ученые создали антитоксин против газовой гангрены, Горгас так и не смог убедить командование раскошелиться на тестирование антитоксина в полевых условиях[240]. Тогда Уэлч через Рокфеллеровский институт договорился о финансировании поездки группы ученых в Европу и об оплате тестирования антитоксина в британских военных госпиталях. (Антитоксин работал, правда, не так эффективно, как хотелось бы.)

Горгас, Уэлч, Воган и их коллеги во многом действовали как независимая от армии команда. Но, разумеется, они не могли работать независимо в том, что касалось эпидемиологической обстановки. Ни о какой независимости, ни о какой самостоятельности и речи идти не могло, когда лагеря заполнялись сотнями тысяч — а на деле миллионами — молодых людей.

Когда началась война, в США было 140 тысяч врачей. И только 776 из них служили в армии или на флоте.

Армии были нужны десятки тысяч врачей — и нужны они были немедленно. Никакого исключения не делалось и для ученых-медиков. Впрочем, большинство из них и сами бы вызвались добровольно. Они тоже горели желанием принять участие в этом великом крестовом походе.

Уэлч и Воган вступили в армию, несмотря на 50 кг лишнего веса и на почтенный по меркам призывных комиссий возраст, — и они не были одиноки. Флекснер стал военным врачом в 54 года, протеже Флекснера в Пенсильванском университете Пол Льюис, Мильтон Розенау из Гарварда и Юджин Опи из Вашингтонского университета тоже пошли на войну добровольцами. Научные сотрудники американских медицинских лабораторий все поголовно стали военными.

Чтобы не терять ученых по одному, хоть призывниками, хоть добровольцами, Флекснер предложил Уэлчу: пусть Рокфеллеровский институт целиком поступит в подчинение армейского командования. Уэлч донес эту мысль до Горгаса, и Горгас телеграфировал Флекснеру: «Все будет сделано, как вы предлагаете»[241]. Так Рокфеллеровский институт превратился во вспомогательную армейскую лабораторию номер один. Правда, вспомогательной лаборатории номер два так и не появилось. Один армейский адъютант командовал лаборантами и уборщиками, поддерживал среди них воинскую дисциплину и готовил их к параду прямо на Йорк-авеню, у института. Кафетерий был переименован в солдатскую столовую. На передний двор института между 64-й и 66-й улицами выкатили подвижной госпиталь для ухода за смертельно ранеными — с отделениями, палатами, лабораторией и кухней. Сержанты отдавали честь ученым, которым — за исключением двух канадцев-рядовых — были присвоены офицерские звания.

Это были, однако, отнюдь не косметические изменения[242]: прежняя размеренная жизнь закончилась{9}. Стиль работы разительно переменился. Практически вся научная деятельность была теперь связана с военными темами или с преподаванием военной медицины. Алексис Каррель, нобелевский лауреат 1912 г., который первым начал пришивать конечности после травматических ампутаций, а также занимался культивированием живых тканей и трансплантацией, начал преподавать хирургическую технику новоиспеченным военным врачам. Другие преподавали бактериологию. Один биохимик занимался изучением отравляющих газов. Другой ученый — химик — усовершенствовал метод получения ацетона из крахмала, что можно было бы использовать как для увеличения производства взрывчатки, так и для укрепления ткани, которой обтягивали крылья аэропланов. Пейтон Роус, который уже завершил работу, за которую ему много лет спустя присудят Нобелевскую премию, занялся хранением крови и разработал особый метод, которым пользуются до сих пор, а первый банк крови был создан на фронте в 1917 г.

Армии были нужны и практикующие врачи — как можно больше. Горгас, Уэлч и Воган предусмотрели в своих планах и это. В декабре 1916 г. они через Совет национальной обороны попросили медицинские ассоциации штатов провести негласную аттестацию практикующих медиков. Примерно половину из них сочли некомпетентными для службы. Поэтому после вступления Америки в войну армия ориентировалась на мужчин — выпускников медицинских школ 1914, 1915 и 1916 гг. — в поисках, как выразился Воган, «лучших людей каждого выпуска»[243]. Это могло дать армии около 10 тысяч врачей. Многие лучшие медицинские школы отправили большую часть своего преподавательского состава во Францию: эти школы функционировали там как самостоятельные подразделения, а их названия неофициально присваивались целым военным госпиталям.

Но и этих мер не хватало. К моменту подписания перемирия в армии уже служили 38 тысяч врачей, то есть почти половина врачей моложе 45 лет, годных к военной службе[244].

Однако военные — и в первую очередь сухопутные силы — на этом не остановились. В апреле 1917 г. в армии было 58 стоматологов[245], а в ноябре 1918 г. их стало уже 5654. Но армии были нужны не только врачи — еще и медицинские сестры.

Медицинских сестер было очень мало. В конце XIX в. сестринское дело, как и врачебное, радикально изменилось. Оно тоже было поставлено на научные рельсы. Но в сестринском деле изменения зависели от факторов, выходивших за рамки чисто научных: дело было в статусе, влиянии и роли женщин в обществе.

Профессия медицинской сестры — одна из тех немногих профессий, которые давали женщинам возможность самореализации и общественный статус. В то время как Уэлч и его коллеги устраивали революцию в американской медицине, Джейн Делано, Лавиния Док (обе были студентками медсестринского отделения в Белвью, когда Уэлч начинал знакомить студентов с новой реальностью) и другие занимались тем же самым в сестринском деле. Но воевать им пришлось не с косной «старой гвардией» в своей же собственной профессии, а с врачами. (Иногда врачи, которые побаивались умных и образованных медсестер, начинали против них поистине партизанскую войну: в некоторых госпиталях врачи переклеивали этикетки на флаконах с лекарствами, заменяя надписи числами, чтобы медсестры не могли оспорить их назначения[246].)

В 1912 г., еще до того как стать начальником медицинской службы, Горгас предрекал: если война все же начнется, то армии потребуется много медсестер — намного больше, чем у нее было на тот момент. Однако он допускал, что далеко не все из них будут полностью подготовлены и обучены. Он хотел создать корпус «практических медсестер» — пусть даже без образования и навыков, как у «дипломированных медсестер».

Подобные идеи выдвигали и другие — тоже мужчины. Женщины, руководившие работой медицинских сестер, не были с этим согласны. Джейн Делано преподавала сестринское дело и возглавляла Армейский корпус медицинских сестер. Гордая, умная, жесткая, целеустремленная и властная, она незадолго до вступления Америки в войну оставила службу в армии и учредила программу подготовки медицинских сестер для Красного Креста. Именно Красный Крест отвечал за подготовку медсестер для армии, занимался их подбором, аттестацией, а часто и назначением.

Делано отвергла план Горгаса, сообщив коллегам, что он «серьезно угрожает» статусу профессиональных медсестер, и предупредив: «Наша медсестринская служба станет невостребованной, если будут созданы не имеющие к нам никакого отношения женские группы, организованные врачами, обучаемые врачами и работающие под их руководством». Она прямо заявила Красному Кресту: «Если этот план будет воплощен в жизнь, то я разорву все отношения с Красным Крестом[247]… и все члены государственного и местных комитетов уйдут вместе со мной»{10}.

Красный Крест и армия уступили перед таким натиском. Армейская подготовка помощниц медсестер была отменена, не начавшись. Когда Соединенные Штаты вступили в войну, дипломированных медсестер в стране насчитывалось 98 162: эти женщины по своей подготовке превосходили многих — если не большинство — врачей, окончивших медицинские школы до 1910 г. Война требовала от страны сестринские кадры так же ненасытно, как и все остальное. В мае 1918 г. в вооруженных силах служили около 16 тысяч медицинских сестер. Горгас, однако, считал, что только сухопутным силам требовалось не меньше 50 тысяч.

После того как Горгас, ознакомившись с секретной информацией о катастрофической нехватке медицинских сестер в полевых госпиталях, снова обратился к Красному Кресту с просьбой «вернуться к уже сформулированному нами ранее плану»[248], Делано изменила свою позицию, поддержала Горгаса и попыталась убедить своих коллег в необходимости подготовки «практических медсестер».

Коллеги-профессионалы отвергли планы и Горгаса, и Делано. Красный Крест отказался участвовать в организации какой бы то ни было программы подготовки помощниц врачей и согласился только на организацию Армейской школы медицинских сестер. К октябрю 1918 г. эта школа еще не выпустила ни одной полностью подготовленной медсестры.

Победа, которую профессиональное сообщество медицинских сестер одержало над Красным Крестом и армией Соединенных Штатов, — воюющей армией! — была чем-то из ряда вон выходящим. Особенно если учесть, что ее одержали женщины. По иронии судьбы она стала отражением победы Комитета общественной информации Джорджа Крила над правдой: пропагандистская машина Крила так и не дала публике узнать, насколько чудовищной была нехватка медицинских сестер.

Между тем аппетит армии в отношении врачей и медсестер только разгорался. Под ружьем были уже 4 миллиона американцев, а призыв все еще продолжался. Горгас рассчитывал еще на 300 тысяч госпитальных коек, но не хватало обученного медицинского персонала, способного справиться с такой нагрузкой. Поэтому военное ведомство было просто вынуждено отправлять в тренировочные военные лагеря все больше и больше медсестер и врачей, сажать их на корабли и перевозить во Францию. Так продолжалось до тех пор, пока в армию не попали почти все лучшие молодые врачи. Качество медицинской помощи гражданскому населению начало стремительно падать. В тылу оставались либо некомпетентные и неопытные молодые медики, либо врачи старше 45 лет: большинство из них учились по-старому. Нехватка медсестер была еще более острой. Для гражданского населения она окажется просто убийственной.

А между тем кресало неумолимо било по кремню, и искры сыпались на сухой трут. Это были не последние удары — и не последние искры.

Глава одиннадцатая

Вильсон требовал, чтобы «дух беспощадной жестокости» проник «в самый характер… национальной жизни». С этой целью Крил решил превратить нацию в «единую раскаленную добела массу… спаянную братством, самоотверженностью, мужеством и беспримерной решимостью». Ему это удалось. Это была поистине тотальная война, и эта тотальность утянула за собой и медицину.

Дух Крила проник и в Military Surgeon — в журнал, издаваемый армией для военных врачей. В одной из статей говорилось: «Все, что делается у нас в стране, должно быть направлено на одну-единственную цель — победу в войне. Все остальное не имеет значения — и не будет иметь значения, если мы не одержим победу. Ни одна организация, чем бы она ни занималась, не должна делать того, что не имеет прямого и непосредственного отношения к победе… Таким образом, медицинскую науку следует поставить на службу войне, а искусство должно заниматься разработкой средств маскировки и развлекать наших солдат, поднимая их боевой дух…»[249]

В этом медицинском журнале — журнале для врачей, чьим призванием и долгом было спасение жизней, — далее говорилось: «Ценность отдельной человеческой жизни становится на войне вторичной… Военный врач, будучи офицером, должен отдавать предпочтение общему, а не частному: пусть жизнь и конечности отдельного солдата невероятно важны, все же они вторичны по отношению к pro bono publico»[250]. Там же доходчиво разъяснялось, что следует понимать под действиями pro bono publico — «ради общественного блага». Автор статьи сочувственно цитировал майора Дональда Макрея, боевого офицера: «Если в траншее обнаружен раненый противник, то его надо прикончить штыком, если уже есть достаточное число пленных [для допроса]»[251].

Горгас не разделял взгляды редакторов журнала. Когда один исследователь, финансируемый фондом Рокфеллера, подтвердил эффективность противогангренозного антитоксина, то захотел опубликовать результаты — что, конечно, помогло бы и немцам. И Горгас, и военный министр Ньютон Бейкер были согласны на такую публикацию — и она состоялась. По этому поводу Уэлч заметил Флекснеру: «Я был очень рад, что и министр, и начальник медицинской службы без колебаний заняли такую позицию»[252].

Но у Горгаса были и более важные дела, нежели урезонивать редакторов Military Surgeon. Он был сосредоточен на своем деле — и занимался им с одержимостью миссионера, потому что ясно видел на горизонте призрак катастрофы.

Американская армия чудовищно разбухла за считаные месяцы — от довоенной численности в несколько десятков тысяч до нескольких миллионов. Буквально в течение пары-тройки недель были построены и до отказа заполнены огромные военные учебные лагеря: в каждом проходило подготовку около 50 тысяч новобранцев. В эти лагеря направили сотни тысяч солдат — еще до окончания строительства и оборудования. Одни теснились в достроенных казармах, рассчитанных на меньшее число обитателей, а другие — десятки тысяч — первую зиму прожили в палатках. Госпитали, естественно, достраивались в последнюю очередь.

Эти обстоятельства не просто свели вместе множество людей: деревенские парни попали в одни и те же тесные казармы с городской молодежью — а эти ребята жили за сотни миль от их ферм. У первых и у вторых был разный иммунитет, разная восприимчивость к инфекционным заболеваниям. Никогда прежде в американской истории — а возможно, и в мировой — не было такой рукотворной скученности. Даже на фронтах Европы, даже при ввозе рабочей силы из Китая, Индии и Африки никогда не собиралось вместе столько людей (и с такой разной восприимчивостью к болезням), как в американских армейских лагерях.

Горгаса неотступно преследовал кошмар — эпидемия, охватывающая эти лагеря. Учитывая, как часто солдат перемещали из лагеря в лагерь, вспышку, возникшую в одном из них, было бы очень трудно локализовать, чтобы предупредить дальнейшее распространение. Такие вспышки могли погубить тысячи, а то и десятки тысяч солдат. Эпидемия могла перекинуться и на гражданское население. Горгас собирался сделать все, что было в его силах, чтобы этот кошмар не сбылся.

* * *

В 1917 г. медицинская наука была уже далеко не беспомощна перед лицом болезней. Современный врач стоял на берегу Стикса. И если ему время от времени удавалось вернуть назад человека, уже взошедшего в ладью Харона, то лаборатории обещали намного больше.

Конечно, наука пока смогла создать только одну из «волшебных пуль», предсказанных Паулем Эрлихом. Они с коллегами перепробовали 900 различных химических соединений для лечения сифилиса, а затем заново протестировали шестьсот шестую «пулю». Это было соединение мышьяка, и на сей раз его удалось заставить работать — оно излечивало сифилис, не отравляя при этом пациента. Лекарство получило название «сальварсан», а в обиходе его именовали просто «препарат 606».

Однако наука добилась значительных успехов в воздействии на иммунитет и в организации здравоохранения. С помощью вакцин теперь можно было предупреждать десятки заболеваний, еще недавно прямо-таки косивших скот, — в том числе сибирскую язву и чуму свиней. Добившись первого успеха в профилактике натуральной оспы, ученые не остановились и создали вакцины против множества других заболеваний. Были также разработаны антитоксины и сыворотки для их лечения. Наука победила дифтерию. Санитария и гигиена позволили успешно сдерживать распространение брюшного тифа, холеры, желтой лихорадки и бубонной чумы. С брюшным тифом, холерой и чумой боролись и при помощи вакцин. Началось массовое производство противоядий от укусов ядовитых змей. Была изобретена антисыворотка для лечения дизентерии. Столбнячный антитоксин оказался просто чудодейственным средством: до 1903 г. (когда он начал широко применяться в США) из 1000 человек, заболевших столбняком, умирали 102. Через десять лет повсеместное применение антитоксина снизило летальность практически до нуля[253]. Даже менингит удавалось лечить (хотя это еще не было окончательной победой) — в основном с помощью антисыворотки Флекснера. В 1917 г., как уже говорилось, был получен противогангренозный антитоксин: он был далеко не так эффективен, как другие антитоксины, но если их удалось усовершенствовать, то и в этом случае была надежда, что ученые справятся с задачей. Возможность контролировать работу иммунной системы сулила огромные перспективы в победе над инфекционными заболеваниями{11}.

На управленческом уровне Горгас тоже предпринимал нужные меры. Он позаботился о том, чтобы многие новые армейские врачи, приписанные к учебным лагерям, смогли пройти подготовку в Рокфеллеровском институте, где преподавали прекрасные ученые, одни из лучших в мире. Горгас занялся созданием огромных запасов вакцин, антитоксинов и сывороток. В их производстве он не стал полагаться на фармацевтическую промышленность — массовая продукция была ненадежна, а нередко просто бесполезна. В 1917 г. министр здравоохранения штата Нью-Йорк Германн Биггс проверил эффективность коммерческих препаратов для лечения некоторых болезней: они оказались настолько плохими, что ему пришлось запретить производство и продажу этих препаратов на территории штата[254]. Горгас отдал распоряжение начать производство лекарств тем, на кого он мог положиться. Так, Армейская медицинская школа должна была произвести столько вакцины против брюшного тифа, чтобы ее хватило на 5 миллионов человек[255]. Рокфеллеровскому институту было поручено производить сыворотки против пневмонии, дизентерии и менингита. Гигиеническая лаборатория в Вашингтоне (впоследствии она разрослась и превратилась в Национальные институты здравоохранения) обязалась освоить выпуск вакцины против натуральной оспы и антитоксинов против дифтерии и столбняка.

Кроме того, Горгас приказал переоборудовать несколько железнодорожных вагонов в современные лаборатории — оснащение этих вагонов оплатили Институт Рокфеллера и Красный Крест, а не государство. Эти передвижные лаборатории были размещены в стратегических точках по всей стране, готовые, как докладывал Флекснер заместителю Горгаса по научным вопросам полковнику Фредерику Расселлу, «прибыть в любой лагерь, если там начнется вспышка пневмонии или другого эпидемического заболевания»[256].

Кроме того, еще до начала строительства военных лагерей Горгас создал особое подразделение «для профилактики инфекционных болезней»[257], куда направил лучших специалистов. Уэлч, который уже проинспектировал британские и французские военные лагеря и представлял себе возможные слабые места, возглавил это подразделение. У него было пятеро коллег — Флекснер, Воган, Расселл, Биггс и Чарльз Чейпин из Род-Айленда. Все — ученые с мировым именем. Именно они определили четкие процедуры, которым армия должна была следовать, чтобы свести риск эпидемий к минимуму.

А между тем шел 1917 г. Пока войска заполняли лагеря, сотрудники Рокфеллеровского института Руфус Коул, Освальд Эвери и другие, занимавшиеся в основном пневмонией, выступили с особым предупреждением: «Несмотря на то, что пневмония, как правило, встречается в эндемической форме, известно также о небольших и даже крупных эпидемических вспышках этого заболевания. Именно пневмония стала самой серьезной болезнью, угрожавшей строительству Панамского канала… и заболеваемость ею в местах больших скоплений восприимчивых к ней рабочих придает пневмонии первостепенную эпидемиологическую важность… Представляется, что пневмония с высокой вероятностью может поражать новобранцев. Опыт, полученный в небольших гарнизонах на мексиканской границе, где эпидемические вспышки пневмонии имели место в 1916 г., надо расценивать как предупреждение о том, что может произойти в армии США, когда в течение зимних месяцев большое количество восприимчивых людей будет собрано в одном месте»[258]. Это было правдой: Горгас и сам прекрасно знал, что на строительстве Панамского канала пневмония была опаснее желтой лихорадки.

Но армейское начальство Горгаса проигнорировало это предостережение. В результате армия очень скоро вкусила горечь эпидемических болезней. Это было пробой сил — как для вируса, так и для медицины.

Зима 1917–1918 гг. на территории к востоку от Скалистых гор была самой холодной за все время наблюдений. Казармы были переполнены, а тысячи и тысячи новобранцев жили в палатках. Лагерные госпитали и другие военные медицинские учреждения еще не были достроены. В рапортах армейское начальство признавало свою неспособность обеспечить солдат теплым обмундированием, а лагеря — полноценным отоплением. Но самую главную опасность представляла скученность.

Флекснер предупреждал, что это будет за обстановка: «Люди будут буквально делиться своими болезнями, и каждый подхватит то, чем не болел раньше… и все будет только усугубляться неудачной планировкой лагерей, бездарным руководством и отсутствием нормальной лабораторной службы»[259]. Воган тщетно протестовал, а позже назвал действия армии «безумием». Он говорил: «Я не могу даже приблизительно подсчитать, сколько молодых жизней было принесено в жертву… Опасность такой мобилизации была доведена мною до сведения военных властей еще до того, как она началась, но мне ответили коротко: „Цель мобилизации — как можно более быстрое превращение гражданских в обученных солдат, а не демонстрация возможностей профилактической медицины“»[260].

В ту жестокую зиму казармы поразила корь, и пришла она в форме эпидемии. Конечно, как правило, корью заболевают дети и переносят ее сравнительно легко — у них наблюдается повышение температуры, сыпь, кашель, насморк и общее недомогание, чем обычно все и ограничивается. Но, подобно другим детским инфекциям (и особенно вирусным), у взрослых корь протекает довольно тяжело. (На начало XXI в. ежегодная смертность от кори составляла около 1 миллиона человек.)

Эта вспышка проявлялась у заболевших высокой температурой, сильнейшей светобоязнью и мучительным кашлем. Осложнения включали тяжелый понос, менингит, энцефалит (воспаление ткани головного мозга), сильнейшие ушные инфекции и судорожные припадки.

Инфицированных солдат переводили из одних лагерей в другие, и вирус перемещался вместе с ними — как шар, сбивающий кегли. Воган сообщал: «Не было такого воинского эшелона, который осенью 1917 г. не привозил бы в Кэмп-Уилер [близ Мейкона в Джорджии] от одного до шести больных корью уже на стадии высыпаний. Эти люди… распространяли болезнь в лагере и в эшелоне. Никакая сила не смогла бы остановить эпидемию в таких условиях»[261].

В Кэмп-Тревис близ Сан-Антонио было расквартировано 30 067 человек. К Рождеству среди них насчитывалось более 4500 заболевших. В Кэмп-Фанстон находилось более 56 тысяч новобранцев — среди них было 3 тысячи больных, нуждавшихся в госпитализации[262]. Сравнимые показатели заболеваемости наблюдались в Кэмп-Гринлиф (Южная Каролина) и Кэмп-Дивенс (Массачусетс). В лагере Кэмп-Коди (Нью-Мексико) случаев кори не было до прибытия эшелона из Кэмп-Фанстон. После этого эпидемия начала свирепствовать и там.

И молодые люди начали умирать.

Ученым не удалось создать ни вакцину для предупреждения кори, ни сыворотку для ее лечения, но смерть в большинстве случаев наступала от вторичных инфекций, от бактерий, поражавших легкие людей, чей иммунитет был ослаблен вирусом. Ученые Рокфеллеровского института и других научных учреждений не жалели сил в поисках средства подавления этих бактериальных инфекций. Кое-каких успехов удалось добиться.

Тем временем армейское командование издало приказ, запрещавший военнослужащим толпиться вокруг печек, а офицеры обходили казармы и палатки, чтобы добиться выполнения этого приказа. Но это было бессмысленно: стояла рекордно холодная зима, и десятки тысяч людей ютились в скудно отапливаемых палатках.

Из всех осложнений кори самым смертоносным оказалась на тот момент пневмония[263]. В течение полугода, с сентября 1917-го по март 1918 г., до того, как разразилась эпидемия гриппа, в Америке заболели пневмонией 30 784 солдата, а умерли от болезни более 5700. Почти во всех случаях пневмония развилась как осложнение кори. В Кэмп-Шелби из всех случаев смерти (включая болезни, автодорожные аварии, несчастные случаи) 46,5 % пришлось на пневмонию как осложнение кори. В Кэмп-Боуи в ноябре — декабре 1917 г. от болезней умерло 227 солдат, 212 из них — от пневмонии после кори. В среднем смертность от пневмонии в военных лагерях в 12 раз превышала смертность от пневмонии среди гражданского населения того же возраста[264].

В 1918 г. в контролируемом республиканцами сенате прошли слушания по поводу ошибок администрации Вильсона, допущенных в ходе мобилизации. Республиканцы презирали Вильсона с 1912 г., когда он стал президентом, хотя получил всего 42 % голосов. (Бывший республиканский президент и кандидат от «третьей партии» — Прогрессивной — Теодор Рузвельт и предыдущий президент Уильям Говард Тафт раскололи голоса республиканцев, «Великой старой партии», да и социалист Юджин Дебс получил свои 6 %.) Неудачная мобилизация была прекрасным поводом поставить Вильсона в неудобное положение. К тому же в этих нападках было и кое-что глубоко личное: конгрессмен Огастес Пибоди Гарднер, зять лидера сенатского большинства Генри Кэбота Лоджа, сложил с себя полномочия конгрессмена, вступил в армию и умер в учебном лагере от пневмонии.

Для объяснения по поводу фиаско с корью в сенат вызвали Горгаса. Его рассказ и доклад об эпидемии, представленный руководителям комитетов сената, попали на первые полосы газет. Как и его наставник Штернберг 20 годами ранее (в связи с брюшным тифом), он буквально обрушился на своих коллег по министерству обороны и непосредственных начальников за расквартирование войск в условиях, не соответствующих минимальным требованиям санитарии и гигиены, за скученность, за вспышку кори среди новобранцев, не имевших иммунитета, за привлечение необученных «деревенских мальчишек» к уходу за безнадежными больными в импровизированных госпиталях, а иногда и вне госпиталей. Горгас заметил, что военное министерство, похоже, полагает медицинское управление армии неважным и ненужным подразделением. «Да, мне они тоже никогда не доверяли»[265], — ответил он на вопрос одного из сенаторов.

Он надеялся, что его рассказ заставит армию дать ему больше полномочий для защиты личного состава от болезней. В чем-то он оказался прав: вскоре состоялись выездные заседания военно-полевого суда по поводу обстановки в трех лагерях. Но многие отвернулись от Горгаса из-за его выступления в сенате. Он признавался сестре: «Все друзья меня покинули, и каждый, кажется, готов дать мне пинка, когда я прохожу мимо»[266].

Тем временем Уэлч посетил один из наиболее сильно пострадавших лагерей, в котором вспышка кори уже закончилась, но оставалось множество больных с осложнениями. Уэлч сообщил Горгасу, что смертность военнослужащих, у которых развивается пневмония после кори, составляет 30 %, «но из тех, кто сейчас находится в госпитале, умрут еще многие». В госпитале, по его словам, «нужен хороший статистик, регистратор с этой задачей не справится». В надежде дать дополнительный шанс на выживание больным в госпитале, он продолжал: «Пусть полковник Расселл направит Эвери указания по поводу ускорения работ с типами пневмококков»[267].

Уэлч имел в виду Освальда Эвери из Рокфеллеровского института, одного из канадцев, которого приняли в американскую армию как рядового. Впрочем, каким бы ни было его воинское звание, очень скоро он станет — если уже не стал к тому времени — ведущим в мире специалистом по пневмонии. Выводы, к которым придет Эвери, будут иметь большое — огромное! — значение не только для борьбы с пневмонией. Они произведут научную революцию, которая изменит направление всех генетических исследований, и заложат основы современной молекулярной биологии. Но это будет потом.

Ослер некогда называл пневмонию «предводителем вестников смерти». Пневмония была ведущей причиной смерти во всем мире, опережая туберкулез, рак, сердечно-сосудистые заболевания и чуму.

Грипп подобен кори: когда он убивает, то убивает за счет пневмонии.

Глава двенадцатая

Медицинские словари определяют пневмонию как «воспаление легких с консолидацией (уплотнением)». В этом определении не упоминается инфекция, но на практике пневмония практически всегда бывает обусловлена каким-либо микроорганизмом, проникшим в легкие, и последующим притоком естественных средств борьбы с инфекцией. Возникающая в результате воспалительная смесь клеток, ферментов, остатков разрушенных клеток, жидкости и образующейся рубцовой ткани приводит к утолщению и уплотнению ткани. Вследствие этого легкое, обычно мягкое и губчатое, становится плотным, твердым и теряет эластичность. Болезнь убивает в двух случаях: либо уплотнение становится таким обширным, что легкое полностью теряет способность доставлять кислород в кровь, либо патогенный микроорганизм проникает в кровь и разносится по всему организму.

В США пневмония оставалась ведущей причиной смерти до 1936 г. Пневмония и грипп настолько тесно связаны друг с другом, что современная медицинская статистика, в том числе и статистика американских Центров по контролю и профилактике заболеваний, при составлении списка причин человеческих смертей обычно учитывает их как единую, общую причину. Даже теперь, в XXI в., когда в нашем распоряжении есть антибиотики, противовирусные препараты, искусственная вентиляция легких и отделения интенсивной терапии, грипп и пневмония в связке занимают пятое или шестое место (в зависимости от тяжести эпидемиологической обстановки по гриппу) среди причин смерти в Соединенных Штатах и остаются ведущей причиной смерти от инфекционных заболеваний.

Грипп вызывает пневмонию либо непосредственно, при вторжении вируса в легкие, либо (намного чаще) косвенно — за счет серьезного ослабления иммунитета, что активизирует вторичную инфекцию, а именно бактерии, которые практически беспрепятственно поражают и захватывают легкие. Есть также данные о том, что грипп упрощает проникновение в легкие некоторых бактерий не только за счет ослабления общего иммунитета — он еще и «помогает» тканям легких связывать некоторые бактерии[268].

И хотя в легкие могут проникать многие бактерии, вирусы и грибы, самой главной и самой частой причиной пневмонии является пневмококк — бактерия, которая может служить как первичной, так и вторичной инфекцией. (Пневмококк — причина примерно 95 % крупозных пневмоний, когда в воспалительный процесс вовлекаются одна или несколько долей легких, однако он может привести и к бронхопневмонии, хотя и реже.) Джордж Штернберг, работая в импровизированной лаборатории на армейском посту, в 1881 г. впервые выделил пневмококк из собственной слюны, ввел его кролику и убедился, что эта бактерия убивает. Однако Штернберг не распознал это заболевание как пневмонию. Не распознал пневмонию и Пастер, который открыл тот же микроорганизм позже, но опубликовал свои данные первым и считается первооткрывателем (согласно научному этикету). Три года спустя еще один ученый продемонстрировал, что эта бактерия легко колонизует легкие и вызывает пневмонию, поэтому она и была названа пневмококком, или Streptococcus pneumoniae.

Под микроскопом пневмококк выглядит как типичный стрептококк — средних размеров эллипсовидная или округлая бактерия, образующая цепочки с другими такими же бактериями. Однако пневмококки чаще всего встречаются парами (откуда еще одно название — диплококк) и похожи на две лежащие рядом жемчужины. На солнечном свету пневмококк погибает в течение 90 минут, но в темном помещении может выживать до десяти суток. Иногда его случайно обнаруживают на пылевых частицах. В вирулентной форме он может быть весьма заразен и сам по себе способен вызвать эпидемию.

Еще в 1892 г. ученые пытались создать лечебную антипневмококковую сыворотку. Попытка не увенчалась успехом. В следующем десятилетии удалось добиться огромного прогресса в изучении других инфекций, но в отношении пневмонии успехи были более чем скромными. Это не значит, что ученые не старались. Как только появлялись успешные методы борьбы с дифтерией, чумой, брюшным тифом, менингитом, столбняком, змеиными укусами и многим другим, ученые немедленно пытались воспользоваться ими для лечения пневмонии — но каждый раз терпели неудачу.

У исследователей были самые передовые научные инструменты того времени. Вскоре им удалось создать сыворотку, которая защищала от пневмококков животных — но не людей. Предпринимались отчаянные попытки понять причину неудач, разобраться, как работает сыворотка, и на этом основании выдвинуть гипотезы, которые могли бы привести к созданию эффективных методов лечения. Сэр Алмрот Райт, британский бактериолог и иммунолог, возведенный в рыцарское достоинство за разработку вакцины от брюшного тифа, рассуждал так: иммунная система окутывает чужеродные микроорганизмы особыми веществами (он называл их «опсонинами»), что облегчает поглощение микробов лейкоцитами. Эти рассуждения были верны — неверными оказались сделанные Райтом выводы.

Нигде в мире пневмония не протекала так тяжело, как в Южной Африке — среди рабочих золотых и алмазных приисков. Эпидемии протекали по неизменному или почти неизменному сценарию, и каждая вспышка убивала 40 % заболевших. В 1914 г. южноафриканские промышленники обратились к Райту с просьбой разработать вакцину от пневмонии. Райт объявил об успехе. Но ни о каком успехе и речи не шло — более того, его вакцина сама по себе могла убить. Из-за этой ошибки коллеги-ученые наградили Райта насмешливым прозвищем — «сэр Almost Right» («почти прав», что созвучно с его настоящим именем — Almroth Wright).

Но к тому времени двое немецких ученых вплотную приблизились к решению проблемы, связанной с лечением и профилактикой пневмонии. В 1910 г. они обнаружили две разновидности бактерии: «типичный» пневмококк и «атипичный» пневмококк. Как и многие их коллеги, они задумались, о чем же может говорить эта разница.

Однако с началом Первой мировой войны изучение пневмонии практически застопорилось, и даже сам Ослер стал рекомендовать кровопускание: «Теперь мы прибегаем к этому методу куда чаще, чем всего несколько лет назад, но обычно уже при запущенной болезни. Я считаю, что кровопускание, сделанное крепким и сильным людям в самом начале заболевания при бурном его развитии, — прекрасный способ лечения»[269].

Ослер не утверждал, что кровопусканием можно вылечить пневмонию, он лишь полагал, что этим способом можно облегчить некоторые проявления. Но и это было ошибкой. И уже в 1916 г., в новом издании своего учебника, он писал: «Пневмония — саморегулируемая болезнь, которую нельзя ни остановить, ни укоротить никаким известным нам способом»[270].

Американцы собирались оспорить этот вывод.

Когда Руфуса Коула пригласили возглавить госпиталь при Рокфеллеровском институте, он решил посвятить все свои силы борьбе с пневмонией и подключить к этому всю команду. Выбор был вполне очевиден — в то время пневмония была убийцей номер один в мире.

Для того чтобы вылечить или предупредить пневмонию, требовалось, как и в случае других инфекционных болезней того времени, научиться работать с защитной системой самого организма — то есть с его иммунной системой.

При заболеваниях, которые ученым уже удалось победить, антиген — мишень иммунного ответа, молекулы на поверхности инфицирующих микроорганизмов, на которые реагировала иммунная система, — оставался неизменным. При дифтерии опасность представляли даже не сами бактерии, а продуцируемый ими токсин.

Токсин — это не живой организм, он не развивается и имеет фиксированную форму, поэтому и производство антитоксина не представляло особой сложности. Лошадям вводили возрастающие дозы вирулентных бактерий, бактерии производили токсин, в ответ иммунная система лошадей вырабатывала антитела, связывающие и нейтрализующие токсин. После иммунизации лошадям делали кровопускание, форменные элементы (клетки) удаляли из крови, а сыворотку очищали, оставляя в ней антитоксин, который и спасал жизнь больным дифтерией.

Таким же способом производили противостолбнячный антитоксин, сыворотку Флекснера против менингита и некоторые другие сыворотки или антитоксины. Ученые вакцинировали лошадей от болезней, затем извлекали лошадиные антитела и вводили их людям. Это пассивная иммунизация — заимствование защитных средств иммунной системы из внешних источников.

Когда же вакцину используют для непосредственной стимуляции собственной иммунной системы человека — с тем, чтобы она сама начала вырабатывать защиту от бактерий или вирусов, — такая иммунизация называется активной.

Но при всех заболеваниях, поддававшихся в то время лечению, антигены, на которые и нацелена иммунная система, всегда оставались неизменными. Мишень была неподвижной — а неподвижную мишень легко поразить.

Пневмококк оказался устроен иначе. Это стало ясно после открытия «типичных» и «атипичных» пневмококков, а впоследствии было открыто множество типов этой бактерии. Различные типы несли на своей поверхности разные антигены. Кроме того, иногда тот или иной тип оказывался в одном случае вирулентным, а в другом — нет. Однако на вопрос, почему бактерия одного типа убивала, а бактерия другого типа приводила к легкой форме болезни или вообще не вызывала никаких симптомов, пока никто не планировал ответить посредством экспериментов. Решение этого вопроса было отложено на потом: для ответа требовались новые данные, которых пока не было у исследователей. Ученые сосредоточились на более осязаемых целях: на создании лечебной сыворотки или профилактической вакцины (а лучше — и того и другого).

К 1912 г. Коулу в Рокфеллеровском институте удалось получить сыворотку, оказывавшую заметное, пусть и не очень выраженное, лечебное воздействие при заражении одним из типов пневмококков. Потом он случайно прочитал статью Эвери, посвященную совершенно другой проблеме — вторичным инфекциям у больных туберкулезом. Узкая и схематичная, она была совсем не похожа на классическую научную статью, но все же произвела на Коула глубокое впечатление. В ней был дан сжатый, но вместе с тем добросовестный, конкретный и убедительный анализ, а выводы можно было применить и к другим направлениям в исследованиях. Кроме того, из статьи было понятно, что автор прекрасно разбирается в химии и способен проводить полноценные лабораторные исследования заболеваний у людей. Коул написал Эвери письмо и предложил ему работу в своем институте. Эвери не ответил. Тогда Коул написал ему второе письмо — но ответа опять не последовало. В конце концов Коул сам приехал к Эвери и пообещал еще более солидное жалованье. И тут выяснилось, что Эвери практически не читает писем. Ничего удивительного: голова у него была забита опытами. При личной встрече Коулу удалось уговорить Эвери. Вскоре после этого началась Первая мировая война, но еще до того, как Америка в нее вступила, Эвери начал работать над проблемой пневмонии.

Пневмония была страстью Коула. Для Эвери она стала настоящей одержимостью.

Освальд Эвери был маленьким, худеньким, даже крошечным — он весил не больше 110 фунтов (около 50 килограммов). Большая голова, пытливые глаза — его вполне могли бы в насмешку называть «яйцеголовым», если бы в то время уже существовало такое прозвище, дразнить и задирать в школе. Но даже если в детстве ему и доставалось от сверстников, это никак не отразилось на его характере: Эвери был дружелюбен, жизнерадостен и даже, пожалуй, весел.

Он родился в Монреале, в семье баптистского проповедника, но рос и воспитывался в Нью-Йорке. Освальд был весьма талантлив. На конкурсе ораторского искусства в Колгейтском университете он разделил первое место со своим однокашником Гарри Эмерсоном Фосдиком, который затем стал одним из самых выдающихся проповедников начала XX в. (брат Фосдика, Рэймонд, возглавил фонд Рокфеллера, а Джон Рокфеллер-старший построил для Гарри Эмерсона церковь в Риверсайде). Эвери играл на корнете-а-пистоне, причем настолько хорошо, что даже принимал участие в концерте оркестра Национальной консерватории, которым дирижировал Антонин Дворжак. Кроме того, он превосходно рисовал пером (в основном карикатуры) и писал маслом пейзажи.

Однако при всей своей приветливости и общительности Эвери всегда говорил о себе, что у него «душа истинного исследователя»[271].

Рене Дюбо, ученик Эвери, вспоминал: «Тем из нас, кто видел его в повседневной жизни, открывалась и другая сторона его личности… еще более притягательная… Помню, как он меланхолично наигрывал пастушью мелодию из „Тристана и Изольды“. Эвери остро нуждался в уединении, даже если за него приходилось платить одиночеством, и эта склонность определяла многое в его поведении»[272].

Если звонил телефон, Эвери снимал трубку и невероятно оживленно беседовал: создавалось полное впечатление, что он страшно рад слышать позвонившего. Но, как вспоминал Дюбо, когда он клал трубку на рычаг, «с его лица как будто спадала маска, улыбка сменялась усталым и почти мученическим выражением, и он резко отодвигал от себя телефон, словно протестуя против навязчивости мира»[273].

Как и Уэлч, Эвери никогда не был женат. У него ни разу не было душевной или интимной связи с женщиной (с мужчиной, впрочем, тоже). Как и Уэлч, он мог источать очарование и быть центром всеобщего внимания. Он так здорово пародировал популярных комиков, что один из коллег даже называл его «прирожденным комедиантом»[274]. Тем не менее он терпеть не мог, когда ему лезли в душу или пытались насильно развеселить.

Во всем остальном он был полной противоположностью Уэлчу. Уэлч много читал, интересовался всем на свете, побывал в Европе, Китае и Японии — и, казалось, был готов обнять всю Вселенную. Уэлчу нравились роскошные обеды, он почти ежедневно ходил в клуб. Кроме того, все окружающие, даже когда Уэлч был еще юношей, прекрасно понимали, что он предназначен для великих дел.

Эвери был не таким. В молодости он ни на кого не производил впечатления блестящего ученого. Когда Коул пригласил Эвери на работу, ему было уже почти 40 лет. К 40 годам Уэлч вращался в высших кругах научного мира. Современники и ровесники Эвери, оставившие после себя значительное научное наследие, в 40 уже были именитыми учеными. Но Эвери, как и многие куда более молодые сотрудники Института Рокфеллера, проходил испытательный срок и ничем особенно не блистал. Это, пожалуй, верное определение, но дело было вовсе не в недостатке целеустремленности или работоспособности — просто «блистать» не было его задачей.

Уэлч постоянно общался и путешествовал, а у Эвери как будто не было никакой частной жизни. Он избегал ее. Он почти никогда не развлекался и очень редко посещал званые обеды. И хотя он поддерживал близкие отношения с младшим братом и осиротевшим двоюродным братом, чувствуя, что в ответе за них, его настоящей жизнью, его миром были научные исследования. Все остальное казалось ему посторонним и чуждым. Как-то редактор одного научного журнала попросил его написать статью в память о нобелевском лауреате Карле Ландштейнере, с которым Эвери вместе работал в Институте Рокфеллера. В статье Эвери ни словом не обмолвился о личной жизни Ландштейнера[275]. Редактор попросил Эвери разбавить материал личными деталями, но он отказался: никакая личная информация, по его мнению, не поможет читателю лучше понять то, что действительно важно — открытия Ландштейнера и особенности его научного мышления.

(Вероятно, сам Ландштейнер одобрил бы такой подход. Когда ему сообщили о присуждении Нобелевской премии, он преспокойно продолжил работу в лаборатории, а домой вернулся так поздно, что жена уже спала, и Ландштейнер не стал ее будить, чтобы поделиться новостью[276].)

По-настоящему важны научные исследования, а не частная жизнь, утверждал Эвери. А истинная жизнь ученых — как и жизнь людей искусства — скрыта от глаз. Как сказал однажды Эйнштейн: «Один из сильнейших мотивов, уводящих человека в искусство или науку, — это бегство от повседневности… С этим негативным мотивом сочетается и положительный. Человек стремится сформировать для себя — так, как ему это удобно, — упрощенный и понятный образ мира, чтобы познать реальный, осязаемый мир, в какой-то мере подменив его этой воображаемой картиной. Это делает художник, это делает поэт, философ-мыслитель, ученый-естествоиспытатель — каждый по-своему. В этот образ, в его формулу он помещает центр притяжения своей эмоциональной жизни, чтобы достичь покоя и безмятежности, недоступных ему в узких границах изменчивого личного опыта»[277].

Если не считать любви к музыке, вся жизнь Эвери, казалось, была замкнута на лаборатории. Много лет он делил квартиру с Альфонсом Доше, другим ученым-холостяком, коллегой по Институту Рокфеллера. В этой же квартире жили и другие ученые, но они — один за другим — уходили, обзаведясь семьей или поменяв место работы. Соседи Эвери по квартире вели самый обычный образ жизни — ходили на свидания, уезжали на выходные. По возвращении они обычно обнаруживали дома Эвери, который тотчас же заводил разговор, длившийся, как правило, до глубокой ночи и посвященный исследованиям и их результатам.

Но, несмотря на отсутствие личной жизни, Эвери не был лишен некоторого честолюбия. Стремление оставить след в науке после долгой безвестности заставило его опубликовать две статьи вскоре после перехода на работу в Институт Рокфеллера. В первой статье, основанной всего на нескольких экспериментах, он совместно с Доше сформулировал «радикальную метаболическую теорию вирулентности и иммунитета»[278]. Во второй статье Эвери тоже выдал заключение, далеко выходившее за пределы весьма скромных результатов эксперимента.

Обе теории оказались неверными. Пережив такое унижение, он решил больше никогда этого не допускать. Он стал чрезвычайно аккуратным, чрезвычайно сосредоточенным и консервативным во всем, что писал — или даже просто говорил за стенами лаборатории. Это не мешало ему по-прежнему рассуждать (уже в приватной остановке) о самых смелых и далекоидущих интерпретациях эксперимента, но после этого случая Эвери публиковал только проверенные и осторожные выводы. И с тех пор он продвигался вперед с черепашьей скоростью — во всяком случае, так казалось со стороны. Однако ему в итоге удалось — шаг за шагом — преодолеть огромнейшее расстояние.

* * *

Когда к цели продвигаются неторопливо, прогресс, разумеется, достигается медленно, но результаты при этом могут превзойти все ожидания. Коул и Эвери работали совместно именно так, как рассчитывал Коул, организовывая Рокфеллеровский госпиталь. Но самое важное — работа давала результаты.

Главными в лаборатории стали Эвери и Доше. А лаборатория была простая, довольно скромно оснащенная. В каждом помещении стояли несколько рабочих столов с источником газа для бунзеновской горелки и многочисленными выдвижными ящиками, а также имелась глубокая фарфоровая раковина со сливом. Столы были заставлены штативами с пробирками, широкогорлыми бутылями, чашками Петри, пипетками для нанесения красителей и добавления химических реактивов, жестяными коробками с платиновыми петлями и другими инструментами. За этими столами ученые производили практически все необходимые для работы манипуляции — инокуляции, кровопускания и операции на животных. На столе часто стояла клетка с каким-нибудь животным, оставленным в качестве питомца. В центре помещения находились инкубаторы, вакуумные насосы и центрифуги.

Вначале исследователи повторяли предыдущие эксперименты — отчасти для того, чтобы лучше освоить технику. Кроликам и мышам вводили возрастающие дозы пневмококков. Вскоре у животных вырабатывались антитела. Затем животным делали кровопускания и собирали кровь. Форменные элементы осаждали и отсасывали сыворотку, к которой добавляли соответствующие реактивы для осаждения других ненужных элементов. Оставшуюся сыворотку дополнительно очищали, пропуская через несколько фильтров. Другие сотрудники занимались тем же. В конце концов Эвери и Доше смогли лечить мышей сыворотками от пневмококковой инфекции. Их коллеги тоже этого добились, но все же мыши — это не люди.

Справедливости ради, это были и не совсем мыши. Ученым нужны как можно более постоянные характеристики лабораторных животных, им необходимо сводить к минимуму влияние множества переменных, чтобы яснее представлять себе, что именно приводит к тому или иному результату. Лабораторные мыши выводятся методом инбридинга, и близкородственные скрещивания выполняют до тех пор, пока не получают популяцию генетически одинаковых животных, за исключением половой принадлежности. (Раньше самцы мышей не использовались для экспериментов, да и сейчас это редкость: они склонны нападать друг на друга, а гибель или ранение животного могут исказить результаты или просто загубить плоды долгого труда.) Такие мыши — это вроде бы настоящие полноценные животные, но при этом они играют роль модельных систем, из которых удалена вся сложность, все разнообразие, вся жизненная спонтанность. Этих мышей разводят так, чтобы они становились, так сказать, придатками лабораторного оборудования — насколько это вообще возможно{12}.

Но если ученым удавалось излечивать мышей, то в лечении людей никакого прогресса не было. Эксперименты проваливались один за другим. Во многих лабораториях ученые, использовавшие такие же подходы, отказались от дальнейших исследований, убедившись, что либо неверны гипотезы, либо недостаточно совершенна лабораторная техника. А порой исследователи просто теряли терпение и брались за более простые задачи.

Эвери не сдался. Кое-какие разрозненные данные подсказывали, что он все же на верном пути. Он упорно повторял одни и те же эксперименты, стараясь извлекать уроки из каждой неудачи. Эвери и Доше вырастили сотни культур пневмококков, меняли и штаммы, дотошно изучив их метаболизм, и состав питательных сред. (Вскоре Эвери стал одним из лучших в мире специалистов в лабораторном деле, разобравшись, на каких средах лучше всего растут те или иные штаммы бактерий.) Его основательная подготовка в химии и иммунологии начала приносить свои плоды, и любые новые данные они с Доше использовали как клинья, при помощи которых пытались расколоть тайну. Они совершенствовали технику работы и мало-помалу опередили всех, кто занимался проблемой пневмококков.

В конечном счете Эвери и Доше (и не только они) выделили самые распространенные штаммы пневмококка, которые они назвали просто «тип I», «тип II» и «тип III». Все прочие пневмококки были отнесены к типу IV — это стало собирательным названием десятков других штаммов (всего их было выделено 90), которые, однако, встречались значительно реже. Первые три типа представляли собой более специфическую мишень для антисыворотки, которую приготовили ученые. Подвергая различные культуры пневмококков воздействию сыворотки, они обнаружили, что антитела сыворотки связывались только с пневмококками определенных культур, но не связывались с другими. Результат связывания был виден в пробирках невооруженным глазом; бактерии и антитела слипались, образуя крупные конгломераты. Этот процесс был назван «агглютинацией», и он стал основой теста на специфичность.

Но многие процессы, работавшие in vitro, в крошечной вселенной пробирки, не работали in vivo, в бесконечно сложных условиях жизни. Эвери и Доше, вернувшись к опытам на кроликах и мышах, испытывали вирулентность разных штаммов и летальность при инфицировании животных каждым из них, а заодно — уровень выработки антител и их способность связывать пневмококки разных штаммов. Ученые вводили животным огромные дозы убитых бактерий в надежде получить мощный иммунный ответ, а затем — сыворотку. Потом они пытались смешивать небольшие дозы живых бактерий с большими дозами убитых бактерий. Потом — вводить только живые бактерии. Наконец, им удалось добиться явного клинического эффекта у мышей.

В то же время Эвери старался углубить свои знания о бактериях. Ему это удалось — и настолько хорошо, что в итоге он заставил ученых изменить взгляды на иммунную систему…

Одна из главных загадок пневмококков заключалась в том, что одни из них были вирулентны и смертоносны, а другие — нет. Эвери казалось, что ключ к разгадке уже у него в руках. Они с Доше сосредоточились на том факте, что некоторые пневмококки — но только некоторые — окружены полисахаридной капсулой (как мягкое содержимое драже M&M's окружено твердой глазурью). В первой статье Эвери о пневмококках, опубликованной в 1917 г., речь шла об этих «специфических растворимых субстанциях». Этой темой Эвери занимался более четверти века. Пытаясь разгадать загадку, он начал называть пневмококк, эту смертоносную бактерию, почти ласковым прозвищем «микроб в сахаре». Это упорство было вознаграждено новаторскими открытиями и более глубоким пониманием самих основ жизни.

Тем временем, когда весь остальной западный мир уже был охвачен войной, Коул, Эвери, Доше и их коллеги были готовы испытать свою иммунную сыворотку на людях.

Глава тринадцатая

Даже первая попытка использования антипневмококковой сыворотки для лечения больных показалась Коулу многообещающей. Они с Эвери тут же взялись за усовершенствование лабораторных процедур, методов инфицирования лошадей и производства сыворотки, а также путей ее введения больным. И вот пришло время серии испытаний готового продукта. Было обнаружено, что внутривенное введение больших доз сыворотки — 0,5 литра — уменьшало летальность при пневмониях, вызванных пневмококком типа I, более чем вдвое: с 23 до 10 %.

Это еще не было лечением как таковым. Пневмонии, вызванные другими типами пневмококков, так легко не сдавались. И, как констатировали Эвери и Коул, «система защиты у людей хуже, чем у мышей»[279].

Но пневмококк I типа был самой распространенной причиной пневмонии у людей. И снижение летальности более чем вполовину при самом частом типе пневмоний было прогрессом — настоящим прогрессом. Поэтому в 1917 г. институт опубликовал 90-страничную монографию Коула, Эвери, Доше и Генри Чикеринга (еще одного молодого ученого Рокфеллеровского института), озаглавленную «Предупреждение и лечение сывороткой острой крупозной пневмонии».

Это была знаковая работа: в ней впервые объяснялось, шаг за шагом, как приготовить и использовать сыворотку, способную во многих случаях излечить пневмонию. В работе было высказано предупреждение о возможных вспышках пневмоний в армейских тренировочных лагерях: «В этой войне пневмония будет, вероятно, ведущей причиной всех небоевых потерь, вызванных болезнями»[280].

В октябре 1917 г. Горгас оповестил начальников военных госпиталей: им следует направить еще больше врачей в Рокфеллеровский институт для ознакомления с методикой приготовления и введения сыворотки «ввиду вероятности того, что пневмония станет одним из самых опасных заболеваний в войсках»[281]. Эвери — он по-прежнему оставался рядовым — выделил время для преподавания бактериологии офицерам, которым предстояло работать в армейских лагерях. Кроме того, он преподавал методы сывороточной терапии — как и другие его коллеги. Курсанты обращались к нему не «рядовой», а уважительно — «профессор». Со временем обращение стало короче и превратилось в «фесс» — да так и прилипло к нему до конца жизни, став прозвищем.

Одновременно Коул, Эвери и Доше разрабатывали вакцину для профилактики пневмоний, вызванных пневмококками типов I, II и III. После подтверждения эффективности вакцины на животных они сами (и еще шесть ученых института) послужили «подопытными кроликами», испытав на себе ее безопасность. Дозы были большими, и реакция оказалась неблагоприятной — троим было совсем плохо[282]. Ученые решили, что в больших дозах вакцина слишком опасна, но запланировали новый эксперимент — введение низких доз раз в неделю в течение четырех недель, чтобы организм мог вырабатывать иммунитет постепенно.

Эта вакцина была создана слишком поздно для того, чтобы испытать ее эффективность во время повальной эпидемии кори, но в Кэмп-Гордон близ Атланты вакцина против штамма пневмококка, вызывающего наибольшее число пневмоний, была испытана на 100 больных корью[283]. Вакцинировали 50 человек, а за 50 другими наблюдали как за контрольной группой. Из вакцинированных солдат пневмонией заболели двое, в контрольной группе случаев заболевания было 14.

Тем временем Коул написал полковнику Фредерику Расселлу (в ходе своей военно-научной карьеры тот значительно усовершенствовал вакцину от брюшного тифа) о «прогрессе, которого удалось добиться в деле профилактической вакцинации от пневмонии»[284]. Но, добавил Коул, «производство больших объемов вакцины будет трудным делом, даже более трудным, чем производство вакцины против брюшного тифа… Я создаю специальную структуру, чтобы в большом количестве подготовить среду, необходимую для массового производства вакцины».

Структура Коула подготовила полномасштабное испытание к марту 1918 г. — именно тогда, когда среди солдат в Канзасе появились первые случаи гриппа. Вакцину ввели 12 тысячам военнослужащих в Кэмп-Аптон на Лонг-Айленде в штате Нью-Йорк (при этом была израсходована вся имевшаяся вакцина), а 19 тысяч солдат вакцину не получили и стали контрольной группой. В течение следующих трех месяцев ни один солдат из группы вакцинированных не заболел пневмонией, вызываемой любым типом пневмококков, против которых была направлена вакцина. В контрольной группе заболел 101 человек[285]. Этого результата было, разумеется, недостаточно для окончательного вывода — но вполне достаточно для дальнейших предположений. Кроме того, это стало самой успешной попыткой в мире. Институт Пастера тоже испытал вакцину от пневмонии, но эксперимент провалился[286].

Если бы Эвери и Коулу удалось создать по-настоящему эффективные сыворотку или вакцину против «предводителя вестников смерти» — о, это было бы величайшим в истории медицины триумфом.

И перспектива окончательной победы над пневмонией, и сам ее натиск на военные лагеря — все это подстегивало решимость Горгаса найти способ обуздать убийцу. Он попросил Уэлча создать и возглавить особую комиссию по пневмонии. Горгас хотел управлять борьбой с болезнью буквально из собственного кабинета: стол Уэлча, как уже говорилось, там и находился.

Руфус Коул, ученый из Рокфеллеровского института, незадолго до начала эпидемии изучавший методы лечения пневмонии и успешно разрабатывавший профилактическую вакцину. Кроме того, он превратил госпиталь Рокфеллеровского института в место образцового проведения клинических исследований. Этому примеру последовали Национальные институты здоровья.

Уэлч отказался, но обратился к Флекснеру. Они сошлись на том, что лучший кандидат в стране (а возможно, и в мире) на роль главы такого комитета — это Руфус Коул. На следующий день Флекснер и Коул поездом прибыли в Вашингтон, чтобы встретиться с Горгасом и Уэлчем в клубе «Космос»[287]. На встрече они отобрали членов будущего комитета по борьбе с пневмонией — комитета, которому была гарантирована поддержка Горгаса, Уэлча, Флекснера и всех учреждений, которые они представляли.

Выбор оказался правильным. Все члены комитета были впоследствии избраны в Национальную академию наук, в одну из самых авторитетных научных организаций в мире.

Лабораторные исследования, естественно, возглавил Эвери — он остался в Нью-Йорке. Большинство других ученых работали «в поле». Среди них — лейтенант Томас Риверс, выпускник «Хопкинса» и протеже Уэлча, который впоследствии станет вирусологом с мировым именем и сменит Коула на посту главы госпиталя при Рокфеллеровском институте. Лейтенант Френсис Блейк, еще один ученый из Рокфеллеровского института, стал впоследствии деканом медицинской школы Йельского университета. Капитан Юджин Опи, один из самых талантливых патологоанатомов, учившихся у Уэлча, уже возглавлял медицинскую школу Вашингтонского университета, когда вступил в армию. С комитетом сотрудничали, не входя в него формально, будущие нобелевские лауреаты Карл Ландштейнер из Рокфеллеровского института и Джордж Уипл из Университета Джонса Хопкинса. Позднее один из ученых Рокфеллеровского института вспоминал: «Это была огромная честь — состоять в команде по борьбе с пневмонией»[288].

Теперь поездки в Вашингтон стали для Коула обычным делом (если при такой экстренности вообще можно говорить о каком-то обычном деле): там он обсуждал свежие данные с Уэлчем и старшими офицерами из армейской медицинской службы, подчиненной Горгасу. Коул, Уэлч, Виктор Воган и Расселл также посещали с инспекцией военные лагеря, проверяя там все на свете — от квалификации лагерных хирургов, бактериологов и эпидемиологов до качества мытья посуды на лагерных кухнях[289]. Любая их рекомендация немедленно оформлялась в виде приказа. Но они не просто навязывали свою волю — многие армейские госпитали и лаборатории были укомплектованы уважаемыми специалистами, к мнению которых стоило прислушаться.

Поздней весной Коул довел до сведения Американской медицинской ассоциации одно из своих заключений по поводу кори: «Представляется, что корь делает слизистые оболочки дыхательных путей чрезвычайно восприимчивыми к любой вторичной инфекции». Кроме того, он считал, что вторичная инфекция, подобно самой кори, «может поражать людей в виде эпидемий»[290]. Коул предупреждал: «Каждый новый случай инфекции увеличивает не только масштаб эпидемии, но и тяжесть проявлений заболевания».

4 июня 1918 г. Коул, Уэлч и несколько других членов комиссии по пневмонии в очередной раз прибыли к Горгасу — на этот раз вместе с Германном Биггсом, министром здравоохранения штата Нью-Йорк, Мильтоном Розенау, выдающимся гарвардским ученым (а теперь — еще и лейтенант-коммандером военно-морского флота), и Эмметтом Холтом, одним из основателей Рокфеллеровского института. На этот раз тема беседы была намного шире, чем обычно: речь шла о том, как минимизировать последствия, если случится более тяжкая катастрофа, чем корь. Кошмар Горгаса — эпидемия, охватившая лагеря, — все восприняли всерьез.

Проблема гриппа волновала их отнюдь не в первую очередь, хотя они и отслеживали динамику заболеваемости. На тот момент вспышки гриппа были довольно легкими и по своей опасности не шли ни в какое сравнение с вспышками кори. Члены комитета, конечно, прекрасно знали, что убивает при гриппе именно пневмония, но Горгас уже попросил Рокфеллеровский институт ускорить разработку и производство сывороток и вакцин от пневмонии. Институт и Армейская медицинская школа приложили все усилия, чтобы достичь цели вовремя.

Затем разговор перешел от лабораторных проблем к проблемам эпидемиологическим. Инспекционные поездки в военные лагеря убедили Уэлча, Коула, Вогана и Расселла: в высокой смертности от коревых пневмоний виновата в основном перекрестная инфекция. Чтобы не допустить повторения этой проблемы, Коул предложил создать специальные отделения для заразных болезней — отделения, укомплектованные специально обученным персоналом. В лучших гражданских больницах страны к тому времени такие уже существовали. Уэлч особо подчеркнул, что и в Британии работают инфекционные госпитали, где изолируют больных соответствующего профиля: эти госпитали по-особому организованы, и в них царит самая строгая дисциплина. Было предложено и другое возможное решение проблемы: создание в госпиталях боксов для больных с перекрестной инфекцией и установка перегородок между койками.

На встрече обсуждалась и большая перегруженность госпиталей, и проблемы карантина военнослужащих. С 1916 г. канадская армия помещала на четырехнедельный карантин всех своих солдат, прибывающих в Британию, — чтобы предупредить заражение обученных солдат, готовых отправиться на фронт[291]. Уэлч советовал устроить подобные «карантинные лагеря для рекрутов»[292], чтобы оставлять в них солдат на 10–14 дней.

Все понимали, как нелегко будет убедить армейское начальство в целесообразности таких мер — и даже в том, что необходимо положить конец чрезвычайной скученности в казармах.

Однако, вопреки ожиданиям, один армейский медик сообщил хорошую новость. Он рассказал, что проблема скученности в госпиталях уже ликвидирована. По состоянию на 15 мая в каждом госпитале было по меньшей мере 100 свободных коек — таким образом, резерв составлял 23 тысячи свободных госпитальных коек. Эпидемиологическая статистика говорила об улучшении положения дел в армии. Офицер настаивал, что личный состав госпиталей и их службы были подготовлены как надо.

Но это должно было показать время.

Человека можно назвать современным, если он стремится покорить природу, а не приспособиться к ней. Современный человек по отношению к природе — дерзкий захватчик: он меняет течение рек, исправляет рельеф, а в наши дни — даже конструирует новые гены для существующих биологических видов. Природа зачастую медлит с ответом, но если все же дает сдачи, удар бывает очень болезненным.

К 1918 г. человечество в этом смысле было уже современным: оно вооружилось научным мировоззрением, но слишком упивалось своими успехами в борьбе с природой. А природа умеет выбрать момент для контратаки. Вот она и выбрала — и вложила в удар всю силу. Впервые человечеству — «современному» человечеству с наукой в качестве щита — предстояла столь жестокая схватка с яростью природы.

Часть IV. Начало

Глава четырнадцатая

Невозможно с уверенностью утверждать, будто кто-то принес вирус гриппа из канзасского округа Хаскелл в Кэмп-Фанстон. Но косвенные свидетельства позволяют предполагать это с большой долей вероятности. В последнюю неделю февраля 1918 г. Дин Нильсон, Эрнест Элиот, Джон Боттом и, вероятно, еще несколько человек, не названных в газетной заметке, прибыли в Кэмп-Фанстон из Хаскелла, где свирепствовал «тяжелый грипп». Это случилось, по всей видимости, между 28 февраля и 2 марта, а лагерный госпиталь начал принимать первых больных гриппом солдат 4 марта. Такой промежуток времени идеально совпадает с инкубационным периодом гриппа. В течение трех недель 1100 солдат заболели настолько тяжело, что им потребовалась госпитализация.

Это был лишь маленький ручеек — люди, ездившие из Хаскелла в Кэмп-Фанстон и обратно, но между Кэмп-Фанстон, другими военными лагерями и Францией циркулировали мощные солдатские потоки. Через две недели после первых случаев заболевания в Кэмп-Фанстон, 18 марта, грипп был зарегистрирован сразу в двух лагерях — Кэмп-Форрест и Кэмп-Гринлиф в Джорджии: заболели до 10 % личного состава обоих лагерей. Затем, по принципу домино, жертвами гриппа стали и другие учебные лагеря. Всего той весной вспышка гриппа затронула 24 из 36 крупнейших армейских лагерей. В 30 из 50 крупных городов, рядом с большинством из которых были военные базы, в апреле наблюдали всплеск «избыточной смертности», связанной с гриппом, — правда, это стало ясно только ретроспективно[293].

Вначале ситуация не вызывала особого беспокойства — во всяком случае, грипп нисколько не напоминал вспышки кори, осложненной пневмонией. Только в Хаскелле грипп протекал тяжело. Единственное, что действительно вызывало тревогу, — болезнь распространялась.

Как писал позже австралийский вирусолог Макфарлейн Бёрнет, лауреат Нобелевской премии, «историю гриппа за тот период очень удобно прослеживать главным образом потому, что болезнь в Америке и в Европе следовала за армией»[294].

После окончания пандемии выдающиеся эпидемиологи принялись исследовать военные и гражданские медицинские архивы США в поисках любых свидетельств о необычно высокой заболеваемости гриппом до вспышки в Кэмп-Фанстон. Свидетельств не нашлось. (Оповещения, опубликованные в связи с заболеваниями в Хаскелле, были по ошибке отнесены к периоду после начала вспышки в Кэмп-Фанстон.) Во Франции зимой было несколько вспышек гриппа, но они остались локальными: заболевание вело себя как эндемическое, а не эпидемическое.

Первая подозрительная европейская вспышка возникла во французском Бресте в начале апреля — именно тогда, когда там высаживались американские войска. В самом Бресте гриппом заболело командование французского флота. Из Бреста болезнь начала распространяться концентрическими волнами.

Тем не менее само заболевание протекало, как и в Америке, достаточно легко, хотя случаев было множество. Солдаты заболевали, а затем довольно быстро выздоравливали. Примером может послужить вспышка близ Шомона среди американских солдат и местного гражданского населения: из 172 морских пехотинцев, охранявших штаб, многие заболели, 54 даже попали в госпиталь, но в итоге все выздоровели[295].

А 10 апреля первые больные гриппом появились во французской армии[296]. Грипп добрался до Парижа в конце апреля, примерно в это же время болезнь достигла Италии. В британской армии первые случаи были зарегистрированы в середине апреля — а затем последовал самый настоящий взрыв. Только в мае в госпитали были доставлены 36 473 военнослужащих Первой британской армии[297], не говоря уже о десятках тысяч более легких случаев. Что же касается Второй армии, британский рапорт гласил: «В конце мая заболеваемость стала весьма высокой[298]… Наблюдалось очень большое число заболевших… Артиллерийская бригада за 48 часов потеряла треть личного состава, а из 145 солдат бригадного транспорта подвоза боеприпасов в один из дней оставались в строю только 15 человек»[299]. Схожие санитарные потери были и в Третьей британской армии. В июне войска, возвращавшиеся с континента, принесли болезнь в Англию.

Но и в этом случае осложнения наблюдались редко, а почти все заболевшие военнослужащие поправлялись. Существовала единственная серьезная — по-настоящему серьезная — проблема: болезнь подрывала боеспособность войск.

То же самое, судя по всему, касалось и германской армии. Полевые немецкие войска пережили первые вспышки заболевания в конце апреля. В то время германская армия под командованием Эриха Людендорфа начала последнее крупное наступление — последний реальный шанс выиграть войну.

Поначалу немецкое наступление шло успешно. Харви Кушинг, ученик Холстеда, будучи почти на передовой, писал в своем дневнике: «Они [немцы] прорвались далеко вперед…» «Общее положение не внушает оптимизма… 23 часа. Продолжается массированное отступление… Особенно пугающий приказ Хейга по армии… заканчивается так: „Каждый из нас, упершись спиной в оборонительный вал и веря в справедливость нашего дела, должен сражаться до конца. Безопасность наших домов и свобода человечества зависят от поведения каждого из нас в этот решающий момент“». (Дуглас Хейг был британским фельдмаршалом — впоследствии его немало критиковали за огромные потери личного состава.)

Читаем у Кушинга далее: «Столь ожидаемая третья фаза немецкого наступления изо дня в день откладывается[300]… Когда начнется следующее наступление, никто не знает. Вероятно, оно отложено ненадолго. Думаю, эпидемия гриппа, довольно сильно ударившая по нам во Фландрии, обрушилась и на бошей. Должно быть, это и есть причина задержки[301]».

Сам Людендорф тоже перекладывал на грипп вину за конечную неудачу наступления: якобы инициатива была потеряна из-за эпидемии. «Было весьма неприятно каждое утро выслушивать доклады начальников штабов о числе случаев гриппа и жалобы на снижение боеспособности войск по этой причине»[302].

Вероятно, грипп и в самом деле подорвал боеспособность немецкой армии, лишив ее здоровых солдат. Но, возможно, Людендорф просто воспользовался гриппом как предлогом — чтобы оправдать провал. Британские, французские и американские войска тоже страдали от гриппа, а Людендорф был не из тех, кто берет ответственность на себя, если ее можно спихнуть на других.

Тем временем в Испании вирус получил свое прозвище.

До мая в Испании было немного случаев гриппа — но Испания была нейтральной страной. А это означало, что в прессе не было цензуры, и испанские газеты — в отличие от французских, британских и немецких газет, которые старались не печатать ничего, что могло бы подорвать боевой дух, — пестрели сообщениями о болезни, особенно после того, как гриппом тяжело заболел король Альфонсо XIII.

Очень скоро болезнь окрестили «испанским гриппом» или просто «испанкой» — видимо, как раз потому, что только испанские газеты рассказывали о распространении заболевания, которое охватывало страну за страной.

Болезнь ударила по Португалии, затем по Греции. В июне сильно возросла смертность в Англии, Шотландии и Уэльсе. В июне начались спорадические вспышки в Германии, а затем по всей стране прокатилась настоящая, полномасштабная эпидемия. В июле грипп появился в Дании и Норвегии, в августе — в Голландии и Швеции.

Первая вспышка в индийском Бомбее случилась на транспортном судне, вскоре после его прибытия 29 мая. Первые семеро полицейских-сипаев, служивших в порту, были доставлены в полицейский госпиталь, потом заболели сотрудники администрации доков. Еще через день начали заболевать работники Бомбейского порта, а спустя два дня заболели люди, работавшие в местах, «примыкающих к гавани между государственными доками и дворцом Баллард близ портового треста»[303]. Оттуда по железным дорогам болезнь, начавшаяся в Бомбее, попала в Калькутту, Мадрас и Рангун (Мьянма). Каким-то иным путем грипп попал в крупнейший город Пакистана — Карачи.

В конце мая болезнь достигла китайского Шанхая. Как писал один наблюдатель, она «затопила страну, как приливная волна»[304]. Сообщалось, что от гриппа слегла половина Чунцина. В сентябре эпидемия перекинулась на Новую Зеландию, а затем на Австралию. В Сиднее число заболевших составляло 30 % населения.

Правда, несмотря на такое лавинообразное распространение, болезнь по-прежнему имела мало общего с гриппом, который убивал людей в Хаскелле. Из 613 американских военнослужащих, попавших в госпитали во время одной вспышки во Франции, умер только один человек. Из 40 тысяч госпитализированных в связи с гриппом французских солдат умерли меньше 100 человек. Заболели 10 313 моряков британского флота[305], что временно сказалось на его боеспособности, — но умерли только четыре матроса. В войсках эту болезнь называли «трехдневной лихорадкой». В Алжире, Египте, Тунисе, Китае и Индии — везде эта болезнь «проявлялась в легкой форме»[306].

Строго говоря, именно легкость клинических проявлений заставила многих врачей усомниться, действительно ли они имеют дело с гриппом[307]. В одном из рапортов медицинской службы британской армии говорилось, что симптомы болезни «напоминают грипп», но «кратковременность и отсутствие осложнений» порождают сомнения в том, что это грипп. Несколько итальянских врачей из разных городов высказались более уверенно: они опубликовали в медицинских журналах статьи, где утверждали, что эта «лихорадочная болезнь, широко распространившаяся по Италии, не является гриппом». С ними соглашались трое британских врачей, написавших в The Lancet, что, по их заключению, эта эпидемия не может быть эпидемией гриппа[308]: хотя симптомы и похожи, но для гриппа они слишком мягкие. «Кроме того, болезнь длится очень недолго, и пока что все обходилось без рецидивов и осложнений»[309].

Этот номер The Lancet был датирован 13 июля 1918 г.

* * *

В марте и апреле в Соединенных Штатах, когда болезнь начала буквально «скакать» по армейским лагерям, порой перекидываясь и на близлежащие города, Горгас, Уэлч, Воган и Коул не обратили на это особого внимания. Эвери тоже не стал затевать в связи с этим никаких лабораторных исследований. В лагерях все еще бушевала корь — и вызывала все больше смертей.

Правда, по мере распространения гриппа в Европе американцы стали следить и за этой эпидемией. Несмотря на статьи в медицинских журналах об относительно «доброкачественной» природе этого гриппа, они слышали и о тревожных исключениях: время от времени говорилось, что болезнь отнюдь не всегда протекает доброкачественно, а при тяжелом течении она становится более смертоносной, чем корь.

В армейских рапортах фигурировали сообщения о «молниеносных пневмониях при отечных и геморрагических легких» (так называемый синдром «мокрого легкого») — то есть инфекция поражала непосредственно легкие, после чего возникало удушье в связи с наполнением альвеол кровью, «и в течение 24–48 часов наступала смерть»[310]. Такая быстрая смерть от пневмонии была чем-то неслыханным. Во время вскрытия трупа одного из жителей Чикаго было обнаружено аналогичное поражение легких, а убившая его болезнь сопровождалась похожими симптомами. Вид легких настолько сильно поразил патологоанатома, производившего вскрытие, что он послал образцы тканей доктору Людвигу Хектёну, главе Института инфекционных болезней имени Джона Маккормика: Хектён был авторитетным ученым, хорошо знавшим Уэлча, Флекснера и Горгаса. Патологоанатом в сопроводительном письме просил его «рассмотреть это поражение как некое новое заболевание»[311].

А между тем в статистике по гриппу в Луисвилле (штат Кентукки) появилась тревожная аномалия. Там было не так уж и мало смертельных исходов, и — что удивительно — 40 % умерших оказались людьми в возрасте от 20 до 35 лет: для пневмонии это отнюдь не характерно.

В конце мая на одной маленькой французской железнодорожной станции 688 французских новобранцев (из 1018) заболели настолько тяжело, что их пришлось госпитализировать[312]. Умерли 49 человек. Есть от чего встревожиться, если где-то в течение нескольких недель умирает 5 % населения, причем молодые и здоровые люди.

К середине июня Уэлч, Коул, Горгас и другие уже пытались собрать как можно больше информации о распространении гриппа в Европе и изменениях в его течении. Коул не смог ничего добиться от официальных источников, но в частном порядке — например, от врача-инфекциониста Ханса Цинссера из Рокфеллеровского института, который в то время служил в армии во Франции, — он узнал вполне достаточно, чтобы всерьез забеспокоиться. В июле Коул попросил Ричарда Пирса из Национального научно-исследовательского совета (он координировал военно-медицинские исследования) предоставить приоритет «точной и достоверной информации о распространении гриппа в Европе»[313], добавив: «Несколько раз я обращался в Вашингтоне в службу здравоохранения, но там, как мне представляется, никто не обладает достоверной информацией на этот счет». Под «службой здравоохранения» Коул имел в виду ведомство не Горгаса, а Руперта Блю, главы Государственной службы здравоохранения США. Спустя несколько дней донельзя встревоженный Коул еще настойчивее попросил Пирса направить больше усилий на исследования, связанные с гриппом[314].

В ответ Пирс связался с несколькими учеными, работавшими в лабораториях, такими как Пол Льюис из Филадельфии, — а также с клиницистами, патологоанатомами и эпидемиологами, спросив их, смогут ли они начать новые исследования. За собой он оставил роль центра по сбору и оценке информации.

Между 1 июня и 1 августа во Франции 1 200 825 британских солдат настолько тяжело болели гриппом, что не могли участвовать в боевых действиях, несмотря на отчаянное положение на фронте. Затем болезнь отступила. 10 августа британское командование объявило об окончании эпидемии[315]. В самой Британии в одном медицинском журнале, вышедшем 20 августа, было констатировано, что эпидемия гриппа «полностью прекратилась»[316].

Но в Weekly Bulletin, издании медицинской службы американских экспедиционных сил во Франции, не так легко, как британцы, отмахнулись от эпидемии. В конце июля еженедельник писал: «Эпидемия близится к концу… и в целом она носила скорее доброкачественный характер, хотя и стала причиной снижения боеспособности».

Но далее было сказано: «Многие случаи были по ошибке приняты за менингит… Пневмонии стали более частым осложнением в июле, нежели в апреле»[317].

В самих Соединенных Штатах эпидемия гриппа не распространилась по всей стране так стремительно, как это происходило в Европе и в некоторых азиатских регионах, но и не угасла полностью.

Члены армейской комиссии по пневмонии разъехались по регионам, чтобы изучить обстановку на местах, и везде они по-прежнему наблюдали признаки эпидемии. В Форт-Райли, на военной базе, в состав которой входил лагерь Кэмп-Фанстон, капитан Фрэнсис Блейк пытался культивировать бактерии из носоглотки здоровых и больных военнослужащих. Это была бессистемная и скучная работа — Блейк к такому не привык и просто возненавидел Канзас. В письме к жене он жаловался: «От любимой жены нет писем два дня, нет прохладных дней и прохладных ночей, нет выпивки, нет кинематографа, нет танцев, нет клубов, нет хорошеньких женщин, нет душа, нет покера, нет нормальных людей, нет радости, нет удовольствия, нет ничего, кроме жары и беспощадного солнца, кроме знойного ветра, пота, пыли, жажды, долгих душных ночей и работы — в одиночестве и жарком аду. Все это Форт-Райли, штат Канзас»[318]. Как он сам признавался еще через несколько недель, в Канзасе было так жарко, что приходилось держать культуры бактерий в термостате — чтобы их не убила жара. «Только представь: тебе надо залезть в термостат, чтобы спастись от жары», — писал он.

И снова Блейк: «Весь день был занят в госпитале — видел несколько интересных случаев, но в основном у людей грипп»[319].

Грипп превращался в нечто любопытное.

Нет, вирус не исчез. Он лишь затаился, как лесной пожар, ушел под землю, готовясь и приспосабливаясь, накапливая силы, наблюдая и выжидая момент, чтобы вспыхнуть всепожирающим пламенем.

Глава пятнадцатая

Испанка 1918 г., подобно другим пандемиям гриппа, проявлялась волнами. Первая волна, весенняя, убила немногих, но второй волне было суждено стать смертоносной. Этому феномену есть три объяснения.

Первая гипотеза заключается в том, что «мягкая» и летальная формы заболевания были вызваны двумя совершенно разными вирусами. Это очень маловероятно. У многих переболевших в первую волну проявился иммунитет к гриппу второй волны — это говорит о том, что смертоносный вирус был разновидностью первого, более щадящего возбудителя.

Согласно второй гипотезе, «мягкий» вирус вызвал весеннюю эпидемию, но в Европе он столкнулся с другим вирусом гриппа. Эти два вируса инфицировали одни и те же клетки, где происходила реассортация вирусных генов, в результате чего появился новый вирус, в высшей степени убийственный. С одной стороны, это вполне реально и даже может служить объяснением, откуда у переболевших в первую волну взялся частичный иммунитет. С другой — некоторые данные прямо противоречат этой гипотезе, так что большинство специалистов по гриппу ее отвергают[320].

Есть и третья гипотеза — адаптация вируса к человеку.

В 1872 г. французский ученый К. Ж. Давен изучал кровяные культуры сибирской язвы. Для определения смертельной дозы он отмерял различные дозы крови и вводил их кроликам. Давен обнаружил, что требуется десять капель, чтобы убить кролика в течение 40 часов. Он извлекал кровь из первого инфицированного кролика и вводил ее второму кролику, который тоже погибал. Давен повторил процедуру, инфицировав третьего кролика от второго, и в итоге передал инфекцию через несколько животных до пятого кролика.

Каждый раз Давен определял минимальное количество крови, необходимое для гибели кролика. Он обнаружил, что с каждым разом вирулентность бактерий возрастала, а после пятого кролика летальная доза снизилась с 10 капель до 1/100 капли. При пятнадцатой процедуре летальная доза составила 1/40 000 капли[321]. После двадцать пятой процедуры бактерии в крови стали настолько вирулентными, что кролик погибал после введения менее 1/1 000 000 капли.

После более или менее длительного хранения культуры вирулентность исчезала. Кроме того, бактерии проявляли специфичность в отношении животных разных биологических видов. Крысы и птицы выживали после больших доз той же крови, которая при введении в самых ничтожных количествах убивала кроликов.

Серия экспериментов Давена стала первой демонстрацией феномена, который позднее получил название «пассаж». Этот феномен отражает способность организма адаптироваться к окружению. Когда организм слабого патогена «пассируют» от одного животного к другому, он размножается более интенсивно, а растет и распространяется более эффективно. В таких условиях вирулентность часто возрастает.

Другими словами, возбудитель становится более эффективным и безжалостным убийцей.

Изменение условий даже в лабораторной пробирке может произвести тот же эффект[322]. Как заметил один ученый, штамм бактерии, с которой он работал, стал смертоносным после замены среды — он взял телячий бульон вместо говяжьего.

Но феномен сам по себе непрост. Летальные свойства не могут увеличиваться бесконечно. Если патоген убивает слишком эффективно, он, уничтожая хозяина, лишает себя источника питания и погибает сам. В конце концов его вирулентность стабилизируется и даже может уменьшиться. Он может стать не более, а менее опасным, особенно при переходе от одного биологического вида к другому. Это происходит с вирусом Эбола, который в норме не заражает человека. Вначале лихорадка Эбола характеризовалась чрезвычайно высокой летальностью, но после пассажа нескольких поколений вирусов через организм человека болезнь стала менее опасной и менее заразной.

Таким образом, пассаж может в некоторых случаях ослабить патоген. Когда Пастер пытался ослабить или, как он сам выражался, «аттенуировать» патоген, вызывавший рожу свиней, он добился успеха лишь тогда, когда догадался пассировать бактерию в организмах кроликов. Когда бактерия адаптировалась к кроликам, она частично утратила способность размножаться в организмах свиней[323]. После этого Пастер инокулировал свиньям бактерии, выращенные в организмах кроликов, и их иммунная система легко уничтожала ослабленный микроб. Поскольку антигены ослабленной бактерии были идентичны антигенам нормального штамма, иммунная система свиней научалась распознавать — и уничтожать — как ослабленные, так и дикие штаммы. В результате свиньи становились иммунными к болезни. К 1894 г. ветеринары сумели защитить 100 тысяч свиней во Франции благодаря этой вакцине. В Венгрии вакцинировали более 1 миллиона особей[324].

Вирус гриппа своим поведением не отличается от любого другого патогена и испытывает точно такое же эволюционное давление, или давление отбора. Когда вирус 1918 г. перешел с животных на человека и начал распространяться, он, вероятно, и сам пережил, если можно так выразиться, потрясение, адаптируясь к новому виду. И хотя он всегда в той или иной мере сохранял вирулентность, это «потрясение» могло значительно ее снизить, сделав болезнь относительно легкой. Затем, все успешнее и успешнее инфицируя новых хозяев, вирус становился все более летальным.

Макфарлейн Бёрнет получил Нобелевскую премию за работы в области иммунитета, но большую часть своей научной карьеры он посвятил изучению гриппа, в том числе его эпидемиологической истории. Он отметил один случай, когда пассаж превратил безвредный вирус гриппа в чрезвычайно вирулентный и летальный. Судно, перевозившее больных гриппом, посетило отдаленный поселок на восточном берегу Гренландии. Через два месяца после отбытия судна в этом поселке разразилась эпидемия гриппа с летальностью 10 % — то есть умер каждый десятый заболевший. Бёрнет был «совершенно уверен, что эту эпидемию вызвал вирус гриппа»[325] и пришел к выводу: вирус, передаваясь от человека к человеку в легкой форме, прошел несколько (он насчитал 15–20) последовательных пассажей, прежде чем адаптировался к новой популяции и стал вирулентным и летальным.

Изучая испанку, Бёрнет заключил, что к концу апреля 1918 г. «сформировался исключительный, специфический характер нового штамма». Он допустил, что «вирус, ответственный за весеннюю эпидемию в Соединенных Штатах, претерпел несколько пассажей и мутировал… а затем процесс продолжился во Франции»[326].

Летальность колебалась в диапазоне генетических возможностей вируса гриппа, а этот конкретный «рой» мутантов всегда потенциально был способен стать более болезнетворным, чем другие разновидности вируса. Пассаж усилил его свирепость. Вирусный пожар сначала ушел в землю, приспосабливаясь к новым условиям, затем грипп приобрел повышенную способность размножаться в человеческом организме, и в результате разверзся настоящий ад.

Руперт Блю, руководитель федеральной службы здравоохранения США, был большим мастером бюрократических игр, но не сумел распознать признаки надвигавшейся эпидемии, не озаботился достоверной информацией и ничего не сделал для того, чтобы к ней подготовиться.

30 июня 1918 г. британское грузовое судно «Сити оф Эксетер» пристало к причалу Филадельфии после недолгого пребывания на морской карантинной станции. Судно привезло с собой смертельный грипп, но Руперт Блю, глава Государственной службы здравоохранения Соединенных Штатов, не давал указаний выдерживать в карантине суда, перевозившие больных гриппом. Поэтому «Сити оф Эксетер» и пропустили.

Тем не менее состояние экипажа было настолько пугающим, что британский консул заранее распорядился пришвартовать судно у дальнего причала, где корабль встречали только санитарные кареты, водителей которых снабдили хирургическими масками. Десятки членов экипажа «в тяжелейшем состоянии» были немедленно доставлены в Пенсильванский госпиталь, где для них были подготовлены изолированные палаты[327]. Доктор Альфред Штенгель, который в свое время проиграл конкурс на замещение престижной профессорской должности в Пенсильванском университете Саймону Флекснеру, но после его ухода все же добился своего, был на тот момент президентом Американской коллегии врачей. Будучи специалистом по инфекционным болезням, он лично следил за лечением моряков. Несмотря на свое старое соперничество с Флекснером, Штенгель все же позвал на помощь Пола Льюиса, ученика Флекснера. Но, невзирая на все усилия, члены экипажа умирали один за другим.

Судя по клинической картине, причиной смерти становилась пневмония, но, по воспоминаниям одного студента-медика из Пенсильванского университета, эта пневмония сопровождалась странными симптомами — например, носовым кровотечением. В историях болезни фигурировала запись: «Заключение консилиума — грипп»[328].

В 1918 г. любая инфекционная болезнь вселяла в людей страх. Американцы уже знали: «испанский грипп» серьезен настолько, что даже замедлил немецкое наступление. В городе ходили слухи, что и моряков «Сити оф Эксетер» убивает испанка. Но пропагандистская машина не пропускала в печать ничего, что могло бы подорвать боевой дух нации. Двое врачей заявили газетчикам, что люди умирают вовсе не от гриппа. Они солгали.

Правда, в этом случае болезнь не распространялась. Даже короткого карантина оказалось достаточно, чтобы к тому моменту, когда судно подошло к берегу, все остальные члены экипажа перестали быть заразными. Вирулентный вирус, не найдя новых жертв, выгорел дотла. Инфекционная «пуля» пролетела мимо города.

К тому времени вирус претерпел несколько пассажей в человеческих организмах. Медицинские журналы еще продолжали писать о легком течении болезни — а по всему миру уже появлялись свидетельства злокачественных вспышек.

В Лондоне за неделю с 8 по 14 июля от гриппозной пневмонии умерли 287 человек, а в Бирмингеме — 126 человек. Врач, выполнивший несколько вскрытий, отметил: «Поражение легких, комплексное и разнообразное, отличается по характеру от картины, с которой прозекторы сталкивались на аутопсиях в течение последних 20 лет. Это поражение не похоже на простую бронхопневмонию, которую мы наблюдаем в обычное время»[329].

Еженедельник американской Государственной службы здравоохранения — Public Health Reports — наконец обратил внимание на болезнь: дело принимало настолько серьезный оборот, что журнал был вынужден обнародовать предупреждение, адресованное чиновникам от здравоохранения. В нем говорилось: «Эпидемическая вспышка гриппа… произошла в Бирмингеме (Англия). Болезнь быстро распространилась на другие населенные пункты»[330]. А далее следовало предупреждение: при гриппе возможны «летальные исходы».

Сначала одни врачи утверждали, что это не грипп, поскольку эпидемия протекала слишком «мягко». Теперь другие врачи начали высказывать сомнения, грипп ли это, — но уже на том основании, что у болезни слишком высокая летальность. Гипоксия — нехватка кислорода — была настолько выраженной, что у больных развивался сильный цианоз, частичный или тотальный, и кожа приобретала синюю окраску (иногда — даже темно-синюю).

А 3 августа один офицер Управления военно-морской разведки США получил важную телеграмму. Он тут же отметил, что содержание телеграммы «не подлежит разглашению», и присвоил ей гриф «строго секретно». Указав на «надежность» источника, он доложил начальству: «Я получил конфиденциальное сообщение, что эпидемия в Швейцарии вызвана заболеванием, которое раньше называли „черной смертью“, а теперь — „испанской болезнью“ или гриппом»[331].

Многие историки медицины рисуют пандемию испанки как внезапную вспышку смертоносной болезни, как молот, обрушившийся в виде второй волны одновременно на все части света: якобы именно стремительность обескуражила и испугала людей. Это не так — болезнь распространялась постепенно.

Когда в кастрюле закипает вода, то сначала возле дна образуется один пузырек, который поднимается к поверхности. Потом образуется следующий пузырек, затем еще два или три. Потом их становится пять, потом целый десяток, и, если не убавить огонь, то вскоре вся масса воды превращается в бурлящий хаос.

В 1918 г. каждая начальная вспышка смертельной болезни, какой бы изолированной она ни казалась, напоминала первые пузырьки на поверхности закипающей воды. Вероятно, огонь под кастрюлей зажгли в Хаскелле, и это вызвало первую вспышку. Еще одна вспышка, как уже говорилось, имела место на небольшой военной базе — она убила 5 % французских новобранцев. Затем случилась третья вспышка в Луисвилле — такая же убийственная, как на судне «Сити оф Эксетер», — а затем четвертая, уже в Швейцарии. Все это были проявления смертоносной болезни, первые зловещие пузырьки, поднимавшиеся к поверхности.

Это подтвердили и эпидемиологические исследования, выполненные вскоре после пандемии. В одном исследовании было отмечено, что в армейских лагерях в США наблюдался «прогрессирующий рост числа случаев заболевания, зарегистрированного как грипп, начиная с недели 29 июля — 4 августа 1918 г., а в течение недели 12–18 августа начали регистрировать случаи гриппозной пневмонии»[332]. Авторы подсчитали: «Если это действительно было началом крупной эпидемической волны, то, упорядочив данные… мы увидим, что рост заболеваемости от недели к неделе будет представлен прямой линией, то есть налицо будет обычный логарифмический подъем эпидемической кривой… В данном случае мы видим, что при отложении данных по логарифмической шкале заболеваемость действительно растет по прямой».

В том же исследовании отмечалась «возрастающая тяжесть отдельных вспышек», которые имели место как в Соединенных Штатах, так и в Европе, а затем «незаметно слились в большую осеннюю волну»[333].

В начале августа экипаж парохода, следовавшего из Франции в Нью-Йорк, так тяжело болел гриппом, что «все моряки просто не держались на ногах, и судну пришлось бросить якорь в Галифаксе»[334]. Об этом писал один эпидемиолог из ведомства Горгаса. Пароход оставался в Галифаксе до тех пор, пока члены экипажа не оправились настолько, чтобы продолжить путь в Нью-Йорк.

12 августа норвежский грузовой пароход «Бергенсфьорд» пришвартовался в Бруклине, похоронив в море четверых членов экипажа, умерших от гриппа. На борту находились еще 200 больных, многих из них санитарные кареты доставили в госпиталь.

Ройял Коупленд, глава Нью-Йоркского городского департамента здравоохранения и одновременно портовый санитарный инспектор, объявил, что «нет ни малейшей опасности эпидемии», поскольку болезнь редко поражает «нормально питающихся людей»[335]. (Даже если бы он был прав, ему стоило бы ознакомиться с докладами собственных подчиненных, где говорилось, что около 20 % школьников недоедают[336].) Во всяком случае, он не сделал ничего, чтобы предупредить распространение инфекции.

Военно-морской бюллетень предупредил, что в порт Нью-Йорка 14 и 15 августа прибыли два парохода с больными гриппом на борту — один из Норвегии, второй из Швеции[337]. 18 августа нью-йоркские газеты писали о вспышках на борту судов «Рошамбо» и «Ньив-Амстердам». Больных с обоих судов отправили в госпиталь Сент-Винсент.

20 августа даже Коупленд был вынужден признать, что грипп уже проник в город, — правда, «в легкой форме» и, как он утверждал, не в форме эпидемии.

Летальный вирус освоился в человеческом организме как у себя дома. И вот на трех континентах, отделенных друг от друга тысячами миль океана — в Бресте, Фритауне и Бостоне — почти одновременно закипел смертоносный котел.

Из 2 миллионов американских солдат, прибывших во Францию, почти 40 % (791 тысяча) высадились в Бресте: глубоководный порт мог одновременно принимать десятки судов. Сюда стекались войска со всего мира. Весной, как и во многих других городах, в Бресте была вспышка гриппа, но болезнь и там протекала легко. Первая вспышка с высокой летальностью случилась в июле, когда прибыл американский отряд пополнения из лагеря Кэмп-Пайк в Арканзасе[338]. Солдат изолировали, и поначалу казалось, что вспышку удалось локализовать. Однако впечатление оказалось обманчивым. И 10 августа, в тот самый день, когда британское командование объявило об окончании эпидемии, среди французских моряков, расквартированных в Бресте, произошел столь мощный всплеск заболеваемости гриппозной пневмонией, что в местном военно-морском госпитале не осталось свободных коек[339]. Смертность нарастала пугающе быстро.

19 августа The New York Times обратила внимание на другую вспышку: «Многие американские негры, которые направились во Францию грузовыми судами, перевозившими лошадей, заразились испанским гриппом на берегу и умерли во французских госпиталях от пневмонии»[340].

В течение нескольких следующих недель пламя болезни охватило Брест и пригороды. Американские войска продолжали прибывать в город и его окрестности, где смешивались с французскими войсками, которые проходили подготовку там же. Покинув город, солдаты обеих армий понесли болезнь с собой и начали ее распространять — в том числе и среди гражданского населения.

Фритаун в Сьерра-Леоне, где суда многих стран загружались углем, был крупнейшим портом на западном побережье Африки. Британский военный корабль «Мантуя» прибыл во Фритаун 15 августа. 200 членов экипажа были больны гриппом. Потные черные грузчики под присмотром нескольких членов экипажа загружали в трюм тонны угля.

Но рабочие принесли домой не только заработанные деньги… Очень скоро болезнь распространилась среди бригад грузчиков. Этот грипп больные переносили далеко не так легко. Двое местных жителей 24 августа умерли от пневмонии[341], а многие другие все еще были больны.

Чуть позже, 27 августа, британское военное судно «Африка» вошло во Фритаун. Корабль нуждался в угле, но 500 из 600 рабочих Sierra Leone Coaling Company в тот день не могли работать из-за болезни[342]. Матросы экипажа работали на погрузке угля бок о бок с местными африканцами. Экипаж судна состоял из 779 матросов и офицеров. В течение нескольких недель заболели почти шесть сотен человек. Умерло 7 % экипажа — 51 человек[343].

Транспортное судно британских военно-морских сил «Чепстоу-Касл», доставлявшее войска из Новой Зеландии на фронт, загружалось углем во Фритауне 26 и 27 августа. В течение трех недель из 1150 человек гриппом заболели 900[344]. Умерли 37 человек.

Тогда же в порт зашло за углем и судно «Таити». Еще до возвращения в Англию (в тот же день, что и «Чепстоу-Касл») на борту умерли 68 членов экипажа. После швартовки на обоих судах заболели еще 800 членов экипажа, из которых умерли 115[345].

В течение нескольких следующих недель грипп убил 3 % всего чернокожего населения страны — это вскоре подсчитали сами власти Сьерра-Леоне. Недавние исследования показали, что на самом деле смертность была значительно выше — по меньшей мере вдвое.

По другую сторону Атлантики, у причала Содружества в Бостоне, было пришвартовано так называемое принимающее судно. Это название не слишком-то отражало действительность. На самом деле это была плавучая казарма, где одновременно ели и спали 7 тысяч человек. Само начальство признавало, что это «ужасная скученность»[346].

Двое матросов, заболевших гриппом, 27 августа были помещены в корабельный лазарет. 28 августа заболели еще восемь матросов. Еще через день в лазарете было уже 58 человек.

И люди начали умирать — так же, как в Бресте, во Фритауне и на кораблях. Пятьдесят больных моряков доставили в военно-морской госпиталь в Челси, где в это время работали лейтенант-коммандер Мильтон Розенау и его помощник лейтенант Джон Киган.

Моряки попали в руки умелых врачей. Киган был еще молод (но впоследствии он станет деканом медицинской школы Университета штата Небраска), а Розенау уже тогда был мировой звездой первой величины. Выглядел он как борец-тяжеловес, который пристально рассматривает соперника перед схваткой: крепкий, мощный, с бычьей шеей. Но на самом деле он был мягким обходительным человеком, всегда готовым прийти на помощь, и работать с ним было исключительно приятно. Розенау создал Гигиеническую лабораторию Государственной службы здравоохранения Соединенных Штатов, а позднее стал президентом Американского бактериологического общества. Кроме того, он написал учебник «Профилактическая медицина и гигиена», который, как уже говорилось, был настоящей библией для военных медиков армии и флота[347]. Всего за несколько недель до этого он встречался с Уэлчем, Горгасом и Воганом, чтобы обсудить меры профилактики и сдерживания новой эпидемии{13}.

Розенау и Киган немедленно изолировали всех больных и сделали все возможное, чтобы не допустить распространения заболевания. Работая с каждым пациентом, врачи пытались выяснить, с кем он общался (то есть кого мог заразить и от кого, возможно, заразился), чтобы изолировать и их. Но болезнь распространялась лавинообразно. Врачи во главе с Розенау обратили особое внимание на бактериологические анализы, чтобы выделить патоген, против которого можно было бы разработать вакцину или сыворотку. Результаты оказались неутешительными, и через несколько недель ученые впервые привлекли к испытаниям добровольцев (моряков с военно-морской гауптвахты), чтобы выяснить, действительно ли причиной заболевания является вирус.

Правда, надежды на то, что болезнь удастся сдержать, рухнули задолго до этого. Еще 3 сентября один гражданский поступил в Бостонский госпиталь с гриппом. На следующий день заболели курсанты военно-морской радиотехнической школы в Гарварде, расположенной на противоположном от Бостона берегу реки Чарльз.

А потом ад разверзся в Кэмп-Дивенс.

Глава шестнадцатая

Кэмп-Дивенс занимал 2 тысячи гектаров на склонах пологих холмов в 60 км к северо-западу от Бостона. Территория лагеря включала и великолепные угодья на берегу реки Нашуа, и некогда густой лес, от которого к тому времени остались лишь одни пни. Подобно другим военным лагерям, возводили его удивительно быстро — со средней скоростью 10,4 строения за сутки. В августе 1917 г. лагерь принял первые 15 тысяч солдат, хотя был еще не достроен — сточные воды сливали прямо в Нашуа.

Как и в большинстве других лагерей, солдаты здесь страдали от кори и пневмонии. Но в лагере был первоклассный медицинский персонал. У инспектора, придирчиво проверявшего лагерь, осталось о нем прекрасное впечатление — в том числе и о состоянии кухни: «Офицер, отвечающий за кухню и столовую, толковый и бдительный»[348].

Итак, в Кэмп-Дивенс работали настолько знающие медики, что Фредерик Расселл был готов положиться на них при проведении нескольких новых крупных исследований. Для одного из них требовалось выявить корреляцию между наличием стрептококков в полости рта здоровых солдат и частотой стрептококковых инфекций горла и глотки. Для другого следовало установить, почему чернокожие солдаты болеют пневмонией чаще белых. Третье исследование касалось кори. В конце лета в Кэмп-Дивенс майор Эндрю Селлардс получил от одного больного корью инфекционный материал и пропустил его через фарфоровый фильтр, чтобы выделить вирус, затем ввел полученный фильтрат четырем обезьянам, а 29 августа начал вводить его добровольцам[349].

Единственной проблемой Кэмп-Дивенс было то, что его построили в расчете на 36 тысяч солдат. На 6 сентября в лагере находилось больше 45 тысяч. Однако госпиталь лагеря мог вместить 1200 больных, а на тот момент на излечении было всего 84 пациента[350]. При наличии клиницистов, способных проводить одновременно несколько научных исследований, хорошо подготовленных врачей и медицинских сестер, а также с учетом практически пустого госпиталя Кэмп-Дивенс, казалось, был готов к любым неожиданностям.

Это была иллюзия.

За неделю до первых сообщений о заболеваниях в порту в Бостоне уже били тревогу руководители органов общественного здравоохранения: «В близлежащем лагере Кэмп-Дивенс в третью неделю августа выявлены случаи пневмонии. Очевидно, подтверждаются опасения, что среди солдат эпидемия гриппа»[351].

Возможно, всплеск заболеваемости в Кэмп-Дивенс стал результатом передачи инфекции из плавучей казармы у причала Содружества, но с тем же успехом вспышка в лагере могла возникнуть и независимо от порта. Возможно даже, что болезнь распространилась на Бостон из Кэмп-Дивенс. Как бы то ни было, 1 сентября пневмония была выявлена еще у четырех солдат в лагере, и больных отправили в госпиталь. В течение следующих шести дней были диагностированы еще 22 случая пневмонии. Правда, ни в одном из них у больных не был заподозрен грипп.

А 7 сентября в госпиталь был доставлен один солдат из роты D 42-го пехотного полка. Его мучили такие сильные боли, что он кричал от малейшего прикосновения к коже. Больной бредил. В госпиталь он поступил с диагнозом «менингит»[352].

На следующий день госпитализировали больше десяти солдат из его роты с подозрением на менингит. Диагноз выглядел вполне обоснованным. Симптомы болезни вовсе не напоминали симптомы гриппа, а всего несколько месяцев назад в лагере уже наблюдали небольшую вспышку менингита, и врачи, не страдавшие от больного самолюбия, даже вызвали на помощь Розенау. Он прибыл лично — в сопровождении шести бактериологов. В течение пяти дней ученые работали чуть ли не круглые сутки. Были выявлены и изолированы 179 больных и носителей менингококков. Розенау уезжал в полном восхищении от армейской медицины, несмотря на то, что значительную часть работы выполнил он сам и приехавшие с ним специалисты. Розенау доложил своему военно-морскому начальству, что ни один флотский госпиталь не справился бы с такой задачей…

Не прошло и нескольких дней, как другие подразделения тоже начали сообщать о случаях гриппоподобных заболеваний. Хотя медицинский персонал Кэмп-Дивенс и был прекрасно подготовлен, но все же поначалу врачи лагеря не связали все эти случаи ни друг с другом, ни со вспышкой на причале Содружества. Не было даже попытки организовать карантинные мероприятия. Само слово «грипп» не фигурировало в историях болезни в первые несколько дней: медикам казалось, что налицо случаи «эпидемического заболевания, которое весной поразило множество лагерей»[353]. Люди по-прежнему толпились в казармах и столовых. Прошел день. Два дня. Затем появился весьма красноречивый рапорт: «В двух словах — рванул грипп»[354].

Болезнь и вправду будто «рванула». За один день гриппом заболели 1543 солдата. К 22 сентября болели уже 19,6 % личного состава, а 75 % заболевших госпитализировали. В это же время появились первые случаи пневмонии, и люди начали умирать.

Только 24 сентября пневмонию диагностировали 342 пациентам. В обычной обстановке в Кэмп-Дивенс было 25 врачей. Теперь же в лагерь прибыли и другие медики — армейские и гражданские, так что лечением пациентов занимались более 250 специалистов. Врачи, медицинские сестры, санитары являлись на работу в половину шестого утра и работали до половины десятого вечера. Затем они ложились спать и наутро снова начинали работать. Однако уже к 26 сентября медицинский персонал был слишком перегружен и измотан (не говоря уже о том, что и врачи, и медсестры сами не только болели, но и умирали), поэтому было решено не принимать в госпиталь новых пациентов, независимо от тяжести их состояния.

Красный Крест, несмотря на перегруженность в связи со стремительным распространением заболевания среди гражданского населения, все же смог найти 12 медсестер и направить их в помощь госпиталю в Кэмп-Дивенс. Но чем они могли помочь? Восемь из двенадцати сами заболели, две умерли[355].

Это не было обычной, заурядной пневмонией. Доктор Рой Грист, один из армейских врачей госпиталя, писал коллеге: «Болезнь у этих людей начинается как обычная инфлюэнца, то есть грипп[356]. Когда их доставляют в госпиталь, у них очень быстро развивается такая злокачественная пневмония, какой я не видел никогда в жизни. Через два часа на скулах и щеках появляются буровато-красные пятна, а еще через несколько часов начинается цианоз, распространяющийся от ушей на все лицо. И в итоге перестаешь понимать, черный перед тобой или белый».

Кровь, несущая по артериям кислород, имеет ярко-алый цвет, а у лишенной кислорода венозной крови — синеватый оттенок. О цианозе говорят, когда кожа больного окрашивается в синюшный цвет, потому что легкие не способны обеспечить кислородом притекающую к ним венозную кровь. В 1918 г. цианоз был таким выраженным и тяжелым, а жертвы темнели так сильно — все тело могло приобрести такой же оттенок, как вены на запястьях, — что даже пошли слухи: это вовсе не грипп, это вернулась сама «черная смерть»…

Читаем дальше в письме Гриста: «Смерть неизбежно наступает через несколько часов… Это ужасно. Можно смириться с одной смертью, с двумя, даже с двадцатью, но эти бедные парни мрут как мухи… За день в среднем умирает до 100 человек… Почти все — из-за пневмонии… Мы уже потеряли много докторов и медицинских сестер. Ты бы видел Эйер — это соседний городок. Трупы вывозят туда специальными поездами. У нас несколько дней не было гробов, и тела просто громоздились на полу… Такого я не видел даже во Франции после жестоких боев. Из одной длинной казармы выселили солдат, теперь там морг. Это жуткое впечатление — когда идешь вдоль двойного ряда лежащих на полу трупов в форме… Прощай, старина, до встречи, да хранит тебя Бог»[357].

Уэлч, Коул, Виктор Воган и Фредерик Расселл — все они теперь были полковниками — только что закончили объезд южных армейских баз. Это была не первая их поездка: они, зная, что армейские казармы для любой заразной болезни — все равно что склад боеприпасов, по-прежнему регулярно инспектировали военные лагеря, чтобы находить и исправлять недостатки, за которые могла зацепиться эпидемия. Много времени они посвятили обсуждению проблем пневмонии. Покинув лагерь Кэмп-Мейкон в Джорджии, они отправились на пару дней в Северную Каролину — отдохнуть в Эшвилле, на самом фешенебельном летнем курорте Юга. Вандербильты построили там одно из самых вычурных зданий во всей округе, а недалеко от него, в горах, располагался настоящий замок Уильяма Холстеда, давнего коллеги Уэлча (сегодня в этом здании курортный отель «Хай-Хэмптонс»).

В гостинице «Гроув-Парк», одном из самых изысканных заведений города, они решили послушать концерт. Уэлч закурил сигару. Коридорный, однако, сказал, что курить в помещении нельзя. Тогда Уэлч и Коул вышли на веранду и начали беседовать. Другой коридорный сделал им замечание за разговор во время концерта. Раздосадованный, Уэлч вышел из гостиницы.

Тем временем Расселл писал Флекснеру: «У нас все хорошо. Уэлч, Воган, Коул и я совершили весьма плодотворную поездку. Теперь мы уверены, что иммунитет — это самое важное при пневмонии, как и при других инфекционных заболеваниях. Это хорошая рабочая гипотеза, и мы постараемся ее испытать в лаборатории, в клинике и в полевых условиях этой осенью и зимой. Bonne chance»[358]. По-французски это означало «удачи», а об иммунитете Расселл заговорил в связи с попытками ученых управлять иммунной системой.

Уэлч, Воган, Коул и Расселл вернулись в Вашингтон в воскресенье утром отдохнувшими и в превосходном расположении духа. Но хорошее настроение улетучилось, стоило им выйти из поезда. На платформе ждал сопровождающий — его тревога тотчас передалась и ученым. Он незамедлительно доставил их в кабинет начальника медицинской службы армии. Сам Горгас был в это время в Европе, и визитеров встретил его заместитель, полумертвый от усталости: «Немедленно отправляйтесь в Кэмп-Дивенс. В лагере испанский грипп»[359].

Через восемь часов они уже были на месте. Моросил противный холодный дождь. В лагере творился настоящий хаос, а госпиталь напоминал поле битвы. Вот война и пришла в Штаты… Войдя в госпиталь, они увидели длинную очередь солдат, тянувшуюся от самых казарм. Одни несли с собой одеяла, других несли самих.

Воган так описывал в дневнике это кошмарное зрелище: «Сотни молодых крепких парней в военной форме своих стран входят в отделения госпиталя группами по десять человек, а то и больше. Их размещают на складных койках, но мест уже не хватает, а за дверями не иссякает толпа. Лица окрашены в синеватый цвет, повсюду мучительный кашель, люди отхаркивают кровь»[360].

Помощи практически не было. Госпиталь базы, рассчитанный на 1200 больных, мог вместить от силы 2,5 тысячи — даже при заполнении «сверх всех мыслимых пределов», как выразился Уэлч. А в госпитале было 6 тысяч больных сверх нормы[361]. Все обычные койки были давно заняты. Все коридоры, все свободные помещения были заполнены, или, лучше сказать, забиты складными койками, на которых лежали больные и умирающие. Полная антисанитария даже на вид. Не хватало и медицинских сестер. Когда Уэлч прибыл в госпиталь, 70 из 200 медсестер были уже больны, и с каждым часом их число увеличивалось. Многим из них было не суждено выздороветь. Госпиталь был наполнен нестерпимым зловонием. Простыни и одежда были пропитаны мочой и испачканы калом — больные не могли ни встать, ни обслужить себя.

Кровь была везде — на белье, на одежде, она сочилась у больных из ноздрей и даже из ушей. У некоторых было кровохарканье. Многие солдаты — и почти подростки, и молодые мужчины — превратились в синюшные полутрупы, хотя всего несколько дней назад были румяными и пышущими здоровьем. Синюшность стала знаком смерти.

От этого зрелища даже у Уэлча и его коллег бежал холодок по спине. Но еще страшнее был вид трупов, которыми были завалены коридоры, ведущие к моргу. Воган писал: «Утром мертвые тела складывают у морга штабелями, как бревна»[362]. Коул вспоминал: «Тела лежали на полу, сваленные как попало, и нам приходилось пробираться между ними, чтобы войти в прозекторскую»[363].

Но самое страшное ожидало их именно там, где проводились вскрытия. На столе лежал труп молодого человека, почти мальчика. Как только его сдвинули с места, из ноздрей потекла жидкость. Грудная клетка была вскрыта, легкие удалены, а врач тщательно осматривал остальные органы. Сразу же стало ясно: это не обычная пневмония. В ходе нескольких других вскрытий были обнаружены такие же отклонения.

Коул, Воган, Расселл и другие ученые были сильно озадачены, если не сказать испуганы. Они смотрели на Уэлча.

В молодости он учился у величайших исследователей в мире. Он вдохновил на научный труд целое поколение блестящих молодых ученых Америки. Каких только больных он не видел — в Китае, на Филиппинах, в Японии, с какими только болезнями, неизвестными в Соединенных Штатах, не сталкивался. Он годами читал научные журналы на многих языках, он знал всю подноготную многих ведущих лабораторий мира. Наверняка он сможет что-нибудь придумать, выдать какую-нибудь идею…

Но Уэлч не сказал ничего утешительного. Коул, стоявший рядом, потом вспоминал, что никогда прежде не видел Уэлча настолько взволнованным и растерянным. Да и сам Коул был просто потрясен: «Мы все были расстроены, и это неудивительно, но меня поразило, что эта задача — по крайней мере, на тот момент — оказалась не по плечу и доктору Уэлчу»[364].

Наконец Уэлч заговорил: «Это какая-то новая инфекция или чума».

Уэлч вышел из прозекторской и позвонил в Бостон, Нью-Йорк и Вашингтон. В Бостоне ему был нужен Берт Вольбах, гарвардский профессор и ведущий патологоанатом крупной бостонской больницы Бригэма. Уэлч попросил его сделать несколько вскрытий. Это, возможно, помогло бы отыскать ключ к странной болезни.

Но Уэлч понимал, что способы лечения и профилактики, какими бы они в итоге ни оказались, надо искать в лаборатории. Из Рокфеллеровского института в Нью-Йорке он вызвал Освальда Эвери. Эвери отказались зачислить в армейское подразделение Рокфеллеровского института, потому что он был канадцем, но 1 августа он получил американское гражданство. Так совпало, что именно в тот день, когда Уэлч ему позвонил, Эвери произвели из рядовых в капитаны. Но еще важнее было то, что он уже начал исследования, которым было суждено произвести революцию в биологической науке, — и эпидемия гриппа только убедит его в правильности выбранного пути.

В тот же день Эвери и Вольбах прибыли в Кэмп-Дивенс и приступили к работе.

А в Вашингтон Уэлч звонил Чарльзу Ричарду, исполняющему обязанности начальника медицинской службы армии (он замещал Горгаса, пока тот был на фронте). Уэлч детально описал клиническую картину заболевания и предположил, каким окажется его течение в Кэмп-Дивенс и других местах. Было ясно, что болезнь будет неудержимо распространяться. Уэлч настаивал, что необходимо «немедленно принять все возможные меры по увеличению числа коек в лагерных военных госпиталях».

Ричард отреагировал немедленно, разослав соответствующие приказы: медицинскому персоналу госпиталей предписывалось изолировать всех заболевших и отделить солдат от гражданского населения вне лагерей: «Очень важно по возможности не допускать проникновения гриппа в лагеря… Эпидемию часто можно предотвратить, но если она начинается, ее уже не остановить»[365]. Но он признал, что это непростая задача: «В мире мало болезней столь же заразных, как грипп… Вероятно, пациент становится источником инфекции еще до появления активных симптомов… Ни одна болезнь, с которой армейские медики столкнутся на этой войне, не потребует от них большей рассудительности и решимости».

Ричард предупредил также генерал-адъютанта и начальника штаба: «Новые солдаты почти неизбежно заразятся. При переброске солдат из Кэмп-Дивенс вирулентная форма вируса неминуемо будет перенесена и в другие места дислокации войск. Во время эпидемии не следует направлять новобранцев в Кэмп-Дивенс и перемещать солдат оттуда в другие лагеря»[366].

На следующий день, уже получив сведения о вспышках в других лагерях, Ричард попытался донести горькую правду о чрезвычайно высокой летальности заболевания до начальника штаба и передать ему слова Уэлча: «Число умерших в Кэмп-Дивенс, вероятно, превышает 500 человек… Можно ожидать, что это повторится и в других крупных учебных центрах… В лагерях, за редким исключением, имеет место большая скученность, а это неизбежно приведет к быстрому распространению инфекции и к возрастанию ее вирулентности и летальности… Можно ожидать, что болезнь будет распространяться в западном направлении, охватывая на своем пути все новые и новые военные лагеря»[367]. Ричард настаивал на полном прекращении перебросок личного состава из одного лагеря в другой, за исключением случаев «самой острой военной необходимости».

До него Горгас тоже вел свою войну, пытаясь предупредить эпидемии в лагерях. Он ее проиграл.

27 августа, в тот же день, когда заболели первые моряки на причале Содружества, пароход «Гарольд Уокер» вышел из Бостона и направился в Новый Орлеан. По пути заболели 15 членов экипажа. В Новом Орлеане судно было разгружено, а трое больных матросов оставлены в городе. Все трое умерли. К тому времени «Гарольд Уокер» был на пути в Мексику.

4 сентября врачи военно-морского госпиталя в Новом Орлеане поставили первый диагноз «грипп» военнослужащему в городе. Этот матрос прибыл в город с Северо-Востока. В тот же день был выявлен еще один больной гриппом — он служил в Новом Орлеане. Из следующих 42 больных, поступивших в госпиталь, у 40 были грипп или пневмония.

7 сентября 300 моряков из Бостона прибыли на кораблестроительный завод в Филадельфии. Многие из них успели пообщаться с другими моряками, а затем были почти сразу переведены на военно-морскую базу в Пьюджет-саунд. Других моряков отправили из Бостона к северу от Чикаго, в Грейт-Лейкс — крупнейший в мире учебный лагерь военно-морского флота.

8 сентября на военно-морской базе Ньюпорт в Род-Айленде заболели более 100 матросов.

Вирус двигался по побережью к югу, уйдя на Среднем Западе вглубь материка. В итоге грипп пересек страну и достиг Тихого океана.

Тем временем в военно-морском госпитале в Челси Розенау и его группа врачей тоже работали на пределе сил, прекрасно понимая, как важна их работа. Розенау и Киган еще до прибытия Эвери первыми в стране и, возможно, даже в мире начали работать над созданием иммунной сыворотки для борьбы с новым смертельным врагом. Попутно Киган отправил в The Journal of the American Medical Association статью с описанием заболевания, где говорил, что «можно ожидать быстрого распространения болезни по всей стране с поражением 30–40 % населения при остром и тяжелом течении».

* * *

Киган ошибся только в одном: вместо «по всей стране» ему следовало написать «по всему миру».

Вирус гриппа, этот «рой мутантов», этот квазивид, всегда таил в себе способность убивать — и теперь он убивал. Он уже проделал примерно равное число пассажей в организмах людей всего мира. Вирус адаптировался к жителям всех континентов и достиг максимальной эффективности. И везде, на всех континентах, он оказался чрезвычайно летальным.

На другом краю Земли, в Бомбее, в городе, где в июне произошли вспышки легкой формы заболевания, смертоносная эпидемия разразилась практически в то же время, что и в Бостоне[368]. И грипп начал убивать, распространяясь быстрее, чем бубонная чума, которая свирепствовала в этих местах в 1900 г.

По мере продвижения вируса борьба разворачивалась одновременно на двух фронтах.

Первый фронт охватил все страны. Вирус сумел пробраться в каждый город, на каждую фабрику, в каждую семью, в каждый магазин и на каждую ферму, он двигался вдоль железных дорог, рек и шоссе, вторгался в глубины шахт, взбирался на самые высокие горные хребты. За несколько недель вирус проверил на прочность и все общество в целом, и его отдельные слои. Общество должно было собрать все силы, чтобы противостоять врагу… или погибнуть.

Другим фронтом стало тесное сообщество ученых. В эту сумасшедшую гонку были втянуты такие люди, как Уэлч, Флекснер, Коул, Эвери, Льюис, Розенау. Они знали, что от них требовалось. Они знали, какую головоломку им предстоит решить. Они не были беспомощны. Для работы у них были нужные инструменты. Они знали, какова будет цена поражения.

Но у них было очень мало времени.

Часть V. Взрыв

Глава семнадцатая

Итак, 7 сентября 300 моряков прибыли из Бостона на Филадельфийскую судоверфь[369]. То, что случилось потом в Филадельфии, станет своего рода моделью: то же самое будет слишком часто происходить и во многих других местах.

Война изменила облик Филадельфии — как и всей страны. Все города теперь были наводнены людьми, а в Филадельфии один только судостроительный завод дополнительно нанял десятки тысяч рабочих. Всего несколько месяцев — и на месте болота выросла судоверфь Хог-Айленд, самая большая в мире. Среди печей, прокатных станов и прочих машин тяжко трудились рабочие: каждая смена — 35 тысяч человек. На нью-йоркской судоверфи работало 11,5 тысячи человек, а на десятке других верфей — в среднем от 3 до 5 тысяч. В Филадельфии было множество и других промышленных предприятий, в том числе ряд заводов по производству боеприпасов, на каждом из которых работало по несколько тысяч человек. А завод J. G. Brill Company (4 тысячи рабочих) выпускал трамвайные вагоны. На компанию Midvale Steel работало 10 тысяч человек, а на компанию Baldwin Locomotive — 20 тысяч.

Филадельфия и до войны была густонаселенной: рабочих мест хватало, и город буквально кишел людьми — население выросло до 1,75 миллиона человек. В 1918 г. общенациональный справочник для работников сферы социальных услуг критически писал о чудовищных условиях жизни в трущобах, где снимали жилье рабочие; эти условия были хуже, чем в нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка[370]. Чернокожие ютились в еще более жалких условиях, а в Филадельфии афроамериканцев было больше, чем в любом северном городе, включая Нью-Йорк и Чикаго.

С жильем было так плохо, что бойскауты прочесывали кварталы, опрашивая домовладельцев, в поисках подходящего жилья для женщин, прибывших в город для работ по обеспечению армии. В двух- и трехкомнатных квартирах теснились по две, три, а то и по четыре семьи, дети и подростки спали на одной кровати. В рабочих кварталах сдавали даже не комнаты, а койки, и люди спали посменно — как работали. В этих доходных домах, по признанию санитарных властей города, зимой 1917–1918 гг. «смертность заметно повысилась за счет высокой стоимости жилья и нехватки угля»[371].

Бедным, конечно, оказывали кое-какие социальные услуги: в городе имелись богадельня и дом инвалидов, а также Филадельфийский госпиталь, известный как Блокли. Но на этом все — даже сиротского приюта не было. Социальная элита и прогрессисты вели активную благотворительную деятельность, насколько хватало сил. Не хватало даже школ. Из 20 крупнейших городов США Филадельфия — город Бенджамина Франклина и Пенсильванского университета — тратила на образование меньше всех городов, кроме одного. До 1934 г. в Южной Филадельфии, где постоянно проживали сотни тысяч итальянцев и евреев, не было ни одной средней школы[372].

Таким образом, Филадельфия была весьма плодородной почвой для эпидемий. А неспособность городской администрации что-либо противопоставить кризису лишь подливала масла в огонь. Линкольн Стеффенс, известный журналист-разоблачитель, называл Филадельфию самым дурно управляемым городом США[373]. Вероятно, он был прав.

Даже в Нью-Йорке времен господства Таммани-холла — орудия верхушки Демократической партии — политики не пользовались своей властью так беззастенчиво, как филадельфийская машина городского управления. Как раз в 1916 г., после однократного пребывания реформатора у руля, к власти вернулись прежние хозяева города. Политическим боссом Филадельфии в 1918 г. был сенатор-республиканец Эдвин Вэйр. Он обманывал и презирал людей, которые считали себя лучше, чем он, и которые платили ему той же монетой — откровенным презрением. Среди его врагов были филантроп и промышленник Джозеф Уортон, коммерсант Джон Уонамейкер и многообещающий филадельфийский юрист, будущий генеральный прокурор США Фрэнсис Биддл.

Низкорослый, широкогрудый и толстопузый — его прозвище было «Малыш» — Вэйр расположил свою штаб-квартиру в Южной Филадельфии, где он родился и вырос еще до притока иммигрантов, на свиноферме в пригороде, который тогда был сельским. Там и продолжал жить, несмотря на свое огромное состояние. Состояние он нажил политикой.

Все рабочие должны были отчислять часть заработка Вэйру на его политические махинации. Для того чтобы никто не уклонялся от выплат, городские рабочие получали заработную плату не по месту работы и не в ратуше, величественном здании викторианского стиля, с длинными крыловидными флигелями и окнами, напоминавшими по форме плакучие ивы, — а в филадельфийском представительстве Республиканской партии, напротив ратуши. Даже из жалованья мэра ежемесячно вычиталось по 1000 долларов.

Вэйр был крупнейшим в городе подрядчиком, а крупнейшим его контрактом был контракт на уборку улиц, который он беспрерывно перезаключал в течение 20 лет. В 1917 г., когда семья могла целый год безбедно жить на 3 тысячи долларов, Вэйр только этим подрядом заработал 5 миллионов. Не все эти деньги оседали в карманах Вэйра, но перепадало ему немало. Улицы, однако, оставались чудовищно грязными, особенно в Южной Филадельфии — там, где в уборке была особенно настоятельная необходимость и где всё, кроме нечистот (а иногда и они), спускалось в сточные канавы. Но и машина Вэйра работала там в полную силу.

Что интереснее всего, само отсутствие городских служб усиливало эту машину, так как она обеспечивала то, чего не мог дать город: продуктовые наборы для бедных, покровительство, помощь при устройстве на работу и даже при разногласиях с полицией (комиссар полиции Филадельфии и многие мировые судьи были в кармане у Вэйра). Люди платили за покровительство своими голосами, а Вэйр, подобно средневековому алхимику, превращал их в деньги.

Машина оказалась настолько прибыльной, что Эдвин Вэйр и его брат Уильям, тоже впоследствии конгрессмен, сделались филантропами. Они так щедро жертвовали деньги своей методистской церкви на перекрестке Мойаменсинг-авеню и Моррис-стрит, что ее переименовали в церковь Абигайль Вэйр — в честь их матери. Немногие церкви называют в честь простых смертных, но эту назвали.

Впрочем, святостью от машины даже и не пахло. В день первичных выборов 1917 г. несколько приспешников Вэйра излупили дубинками двух лидеров оппозиции, а затем забили до смерти полицейского, который вмешался. Происшествие возмутило город. Главным подручным Вэйра в 1918 г. был мэр Томас Смит. За четыре года пребывания на мэрском посту он трижды привлекался к суду по уголовным делам, но во всех трех случаях был оправдан, включая дело по обвинению в заговоре с целью убийства того самого полицейского. На тех же выборах Вэйр получил и полный контроль над муниципальным советом и его верхней палатой, и мощное влияние на законодательное собрание штата.

Директором филадельфийского городского департамента здравоохранения и благотворительности был доктор Уилмер Крузен, ставленник мэра, во всем ему угождавший, а его пребывание в должности было автоматически ограничено мэрским сроком Смита. Сын Крузена стал хирургом в клинике Мэйо, а сам он был вполне приличным человеком — настолько, насколько это подходило машине Вэйра. Плохо было другое — Крузену не хватало ни преданности городу, ни заинтересованности в своем деле, ни понимания проблем общественного здравоохранения. Он был из тех, кто искренне считает, что проблемы обычно рассасываются сами собой. Не надо дергаться — так он рассуждал.

Разумеется, в его планы не входило давление на Вэйра с целью улучшения городского здравоохранения. Будучи гинекологом, он отказался помогать военным в их массированной кампании против проституции. Даже в Новом Орлеане прислушались и закрыли квартал Сторивилль, где можно было легально снять проститутку, но никакое давление не смогло заставить власти Филадельфии (проституция в городе оставалась нелегальной) чинить препятствия торговле телом. Однако, согласно армейским рапортам, военно-морской флот «фактически взял на себя полицейские функции»[374] и в городе, за пределами дислокации экипажей.

Коррупция душила городское начальство, а власть была поделена между Вэйром, выборными партийными чиновниками и мэром. Словом, город не желал действовать — да и не мог, даже если бы и захотел.

Прошло четыре дня после прибытия моряков из Бостона на местную военную верфь, и 19 матросов с симптомами гриппа обратились за медицинской помощью.

Лейтенант-коммандер Р. Пламмер, врач и главный санитарный инспектор Филадельфийского военно-морского округа, знал и о вспышке гриппа на причале Содружества и в Кэмп-Дивенс, и о распространении заболевания среди гражданского населения Массачусетса. Стремясь ограничить распространение эпидемии, он приказал немедленно организовать карантинные мероприятия в казармах и провести тщательную дезинфекцию всего, с чем соприкасались заболевшие.

Однако вирус уже ускользнул — и не только в город. Днем раньше 334 моряка покинули Филадельфию и направились в Пьюджет-саунд[375]. Многие из них прибыли туда уже больными, в крайне тяжелом состоянии.

Пламмер немедленно вызвал Пола Льюиса.

Льюис ждал этого вызова.

Он любил свою лабораторию больше всего на свете и пользовался безграничным доверием Уэлча, Теобальда Смита и Флекснера. Льюис еще в молодости заслужил их симпатию своими блестящими способностями — он успел поработать под началом каждого из них по очереди. Он уже достиг многого, и ему предстояло добиться еще большего. Он прекрасно знал себе цену — не в том смысле, что упивался самодовольством. Нет, просто он остро чувствовал свою ответственность, и собственные блестящие перспективы были для него не только и не столько честолюбивым стремлением, сколько бременем. Только предложение организовать и возглавить новый Институт Генри Фиппса (Фиппс заработал миллионы на компании U. S. Steel вместе с Эндрю Карнеги, а затем, как и Карнеги, стал выдающимся филантропом), связанный с Пенсильванским университетом, смогло выманить его из Рокфеллеровского института в Филадельфию. Льюис организовал Институт Фиппса по образу и подобию Рокфеллеровского института, хотя у нового учреждения была более узкая специализация — легочные заболевания (в частности, туберкулез).

В связи с гриппом Льюис и сам прекрасно понимал, что дело не терпит отлагательств. Он знал подробности о британских моряках, умерших в начале июля, и, по всей видимости, даже пытался вырастить культуры выделенных из их мокроты бактерий, чтобы приготовить сыворотку. Получив известие, что грипп появился на судоверфи, Льюис прибыл туда сам.

Именно ему предстояло руководить работами по выявлению и выделению патогена и попытками создать сыворотку или вакцину. Обычно это размеренный, пошаговый процесс, но времени на нормальные научные изыскания у Льюиса не было.

На следующий день заболели 87 моряков. К 15 сентября, пока Льюис и его ассистенты работали в Пенсильванском госпитале и военно-морском госпитале, вирус поразил 600 матросов и морских пехотинцев настолько серьезно, что им потребовалась госпитализация. Число больных росло с каждой минутой. В военно-морском госпитале не осталось свободных коек. Флот начал отправлять больных в гражданскую больницу — Пенсильванский госпиталь.

17 сентября пять врачей и 14 медсестер госпиталя внезапно почувствовали себя очень плохо. До этого никто из них не предъявлял никаких жалоб. Все они чувствовали себя нормально — и вот они уже в агонии, на госпитальной койке…

Моряков переводили из Бостона и в другие места. Грипп вспыхнул в Филадельфии, но то же самое произошло и в Грейт-Лейкс, учебном лагере при базе, расположенной в 50 км севернее Чикаго. Теодор Рузвельт распорядился построить эту базу в 1905 г., объявив, что это будет самая большая и лучшая военно-морская учебная база в мире. Она и вправду стала крупнейшей (45 тысяч моряков), а ее история обещала стать славной. Военно-морские инженерные батальоны — «морские пчелы» — появились именно здесь, а во время войны лейтенант Джон Филип Суза, известный американский композитор и автор национального марша США, создал в Грейт-Лейкс 14 полковых оркестров. Иногда все 1500 музыкантов играли вместе, радуя слух десятков тысяч матросов, собравшихся послушать музыку. Правда, когда вирус ворвался в лагерь, никаких особых скоплений людей — ни музыкантов, ни просто матросов — там не было. Грипп пронесся по казармам, как ударная волна мощного взрыва.

Роберт Сент-Джон, ставший одной из первых жертв болезни, был только что зачислен во флот и прибыл на базу. Его уложили на складную койку в огромном учебном зале (вскоре там будут лежать тысячи людей — без ухода и помощи). Сент-Джон позднее вспоминал: «Нам даже не мерили температуру, и я ни разу за все время не видел врача». Первым флотским товарищем для Сент-Джона стал паренек, лежавший на соседней койке. Ему было настолько плохо, что он даже не мог сам попить. У самого Сент-Джона едва хватало сил, чтобы добрести до столовой, принести воды и напоить соседа. На следующее утро санитар подошел к парню, посмотрел и накрыл ему голову одеялом. Потом пришли два матроса, переложили тело на носилки и унесли прочь[376]. К этому времени медицинское управление уже доложило во флотское интендантство: «Базе требуются 33 гроба»[377]. Очень скоро гробов понадобится намного больше.

Одну медсестру из Грейт-Лейкс потом долго мучили ночные кошмары. В палатах было по 42 койки, и молодые ребята лежали на полу на носилках, ожидая, когда матросы на койках умрут. Каждое утро приезжали санитарные кареты: санитары вносили больных моряков и выносили трупы. Медсестра вспоминала, что на пике эпидемии медсестры заворачивали еще живых пациентов в простыни и прикрепляли им к большому пальцу левой ноги специальную «транспортную» бирку[378]. Сестры были жутко измотаны, а это позволяло экономить время. На бирках были указаны имя моряка, звание и домашний адрес. Она вспоминала морги, забитые телами — как штабелями бревен — от пола до потолка. Она видела это в кошмарах и задумывалась: каково это — быть мальчиком, лежащим в самом низу такого штабеля?[379]

Эпидемия свирепствовала на филадельфийских военно-морских базах точно так же, как и в Бостоне. И все же в Филадельфии — несмотря на новости из Бостона, несмотря на обстановку в Грейт-Лейкс, несмотря на события на местной судоверфи — глава городского департамента здравоохранения Уилмер Крузен не делал ровным счетом ничего.

Правда, не все в департаменте сидели сложа руки. В тот день, когда заболел первый моряк, доктор Говард Андерс, выдающийся специалист по организации здравоохранения, презиравший машину Вэйра и не доверявший ему, направил начальнику медицинской службы военно-морского флота Уильяму Брейстеду письмо, в котором спрашивал: «Не собираются ли вмешаться военно-морские (федеральные) власти в связи с угрозой распространения гриппа, чтобы защитить от эпидемии и матросов, и гражданское население Филадельфии?»[380] (Брейстед ответил отказом.)

Крузен публично отрицал опасность гриппа: по его словам, болезнь не представляла опасности для города. Похоже, он и сам в это верил: у него не было ни плана действий в чрезвычайной ситуации, ни запасов лекарств, ни списков медицинского персонала для мобилизации в случае необходимости. И это притом что 26 % городских врачей, не говоря уже о медицинских сестрах, были призваны в армию. Несмотря на давление со стороны Льюиса, Андерса, всех городских врачей, профессоров и преподавателей Пенсильванского университета и Джефферсоновского медицинского колледжа (его руководство отказалось отпустить шестерых врачей, вызвавшихся в армию добровольцами как раз в тот день, когда началась эпидемия)[381], Крузен только 18 сентября, ровно через неделю после того, как в городе был зарегистрирован первый случай болезни, соизволил запланировать встречу с Пламмером, Льюисом и несколькими другими знающими людьми.

В кабинете Крузена на пятом этаже филадельфийской ратуши специалисты обменялись информацией. В Массачусетсе к тому времени умерло около 1000 человек, заболели десятки тысяч, и губернатор Массачусетса только что попросил соседние регионы прислать врачей и медицинских сестер в помощь местному здравоохранению. В Филадельфии были госпитализированы сотни моряков. Заболевшие, хоть и немного, появились и среди гражданского населения, но Льюис доложил, что у него пока нет ясного ответа, можно ли лечить эту болезнь.

Но даже если бы Льюису и удалось изготовить вакцину, на то, чтобы произвести ее в достаточных количествах, ушли бы недели. А пока остановить распространение гриппа в городе могли лишь самые жесткие меры. Запрещение митингов и собраний, закрытие предприятий и школ, введение строгого карантина на судоверфи и изоляция всех заболевших гражданских лиц — все это было совершенно логично. Был и недавний прецедент: всего тремя годами ранее предшественник Крузена, работавший при предыдущем мэре-реформаторе, ввел строгий карантин, когда в городе вспыхнула эпидемия полиомиелита — болезни, с которой Льюис был знаком лучше всех в мире. Льюис однозначно высказался за карантин.

Но непосредственным начальником Льюиса был Пламмер. Они с Крузеном были сторонниками выжидательной тактики. Оба опасались, что жесткие меры вызовут панику среди горожан и помешают военным усилиям. Надо было, чтобы гражданское население сохраняло спокойствие. А ограничения по поводу полиомиелита вводились, когда страна еще не участвовала в войне.

Встреча закончилась ничем, если не считать решения пристально следить за развитием событий. Крузен пообещал начать массовую кампанию — предупредить горожан, что нельзя кашлять, чихать и отхаркивать мокроту в публичных местах. Даже на организацию такой кампании могло уйти несколько дней. К тому же она противоречила подходу, которого хотели придерживаться Крузен и военно-морское начальство, — то есть отнюдь не успокаивала население.

В Вашингтоне Горгас, которому Льюис, вероятно, доложил обстановку, был недоволен таким поворотом событий. К тому времени грипп вспыхнул еще в двух военных лагерях — Кэмп-Дикс в Нью-Джерси и Кэмп-Мид в Мэриленде (оба располагались неподалеку от Филадельфии, но по разные стороны). Льюис неплохо знал руководство Филадельфийского общества по борьбе с туберкулезом, и Горгас попросил его отпечатать и распространить 20 тысяч плакатов, предупреждающих о гриппе и рассказывающих о простых мерах предосторожности, которые могли хоть как-то помочь уберечься от заразы: «Если вам необходимо кашлянуть или чихнуть, закрывайте рот и нос носовым платком, бумажной салфеткой или куском ткани»[382].

Плакат, информирующий о мерах предосторожности. Текст на плакате: «Держите окна в ваших спальнях открытыми! Предотвратите распространение гриппа, пневмонии и туберкулеза».

Вместе с тем Evening Bulletin уверял читателей, что «инфлюэнца» не представляет никакой опасности, что эта болезнь стара, как сама история, и обычно сопутствует «миазмам», гнилому воздуху и тучам насекомых, чего в Филадельфии нет и в помине. Пламмер, со своей стороны, заверил журналистов, что они с Киганом не допустят дальнейшего распространения болезни: «Мы убеждены, что нам будет сопутствовать успех. Никто из заболевших моряков не умер. Никакой озабоченности не выказывают ни армейские и флотские врачи, ни гражданские власти»[383].

На следующий день от гриппа умерли два матроса. Крузен открыл для моряков Муниципальный инфекционный госпиталь, а Пламмер заявил: «Болезнь почти достигла своего пика. Мы считаем, что ситуация под надежным контролем. С сегодняшнего дня заболеваемость начнет снижаться».

Крузен убеждал газетных репортеров, что умерших моряков убила не эпидемия. Он признал, что они действительно умерли от гриппа, но настаивал: «Это всего лишь наша старая подруга инфлюэнца». На следующий день умерли 14 моряков. В тот же день в Филадельфийской больнице общего профиля умер первый гражданский житель Филадельфии — «неопознанный итальянец».

На следующий день в морг отвезли еще 20 умерших от вируса. Одной из них оказалась Эмма Снайдер — медсестра, которая ухаживала за первыми заболевшими матросами, доставленными в Пенсильванский госпиталь. Эмме было всего 23 года.

Всем своим видом Крузен излучал несокрушимый оптимизм. Теперь он признавал, что было «несколько случаев среди гражданского населения»: по его словам, санитарные инспекторы следят за ситуацией в городе и готовы «задушить эпидемию в зародыше». Правда, Крузен не уточнил как.

21 сентября, в субботу, городской совет здравоохранения причислил грипп к заболеваниям, «подлежащим уведомлению»: теперь врачи были обязаны ставить в известность медицинских чиновников обо всех случаях гриппа, с которыми сталкивались. Это позволило бы отслеживать динамику заболеваемости. То, что чиновники зашевелились в субботу, само по себе было довольно необычно, но совет тем не менее уверял граждан: «Мы полностью убеждены, что заявление директора Крузена об отсутствии в настоящее время эпидемии инфлюэнцы среди гражданского населения полностью соответствует действительности. Более того, совет твердо убежден, что если горожане будут тщательно и неукоснительно соблюдать рекомендации по избеганию заражения, то эпидемию удастся предотвратить»[384].

Рекомендации совета здравоохранения: находиться в тепле, держать ноги сухими и стараться регулярно опорожнять кишечник (эта последняя рекомендация полностью соответствовала заветам Гиппократа). Комитет также советовал избегать мест скопления людей.

Через семь дней, 28 сентября, должен был состояться парад, посвященный займу Свободы, благодаря которому планировалось продать военные облигации на миллионы долларов. К мероприятию готовились несколько недель, парад должен был стать самым зрелищным и многолюдным за всю историю Филадельфии — тысячи участников, десятки тысяч зрителей.

Странное было время. Таким его сделала Великая война. Нельзя смотреть на испанку, не понимая этого контекста. Вильсон добился своего. США вели тотальную войну.

Во Франции уже находились 2 миллиона американских солдат, и ожидалось, что потребуется еще по меньшей мере столько же. Все слои общества, от фермеров до учителей начальных школ, принимали участие в войне — так или иначе, вольно или невольно. Для Вильсона, Крила, для всей администрации, для союзников, для противников — для всех самым главным был контроль над информацией. Реклама была готова превратиться в отдельную отрасль. Рекламное агентство Джеймса Уолтера Томпсона, отца современной рекламы, уже сделалось государственным, а его заместитель стал старшим помощником Крила. Томпсон считал, что реклама может конструировать поведение масс: после войны реклама попытается «менять представления всей нации»[385], а Герберт Гувер впоследствии скажет: «Мир вращают слова»[386] и назовет пиар «точной наукой».

Тотальная война требует жертвенности, а высокий моральный дух заставляет с ней мириться: так люди соглашаются идти на жертвы. Под «жертвами» подразумеваются и бытовые неудобства. Чтобы внести свою лепту в военные усилия, население по всей стране мирилось с «днями без мяса», с «обедом без хлеба». Все эти жертвы, естественно, были осознанными и добровольными, — полностью добровольными! — но при этом Продовольственное управление под руководством Герберта Гувера преспокойно могло закрыть любое предприятие, если его руководство отказывалось «добровольно» сотрудничать с властью. А если кто-то ехал за город на машине в «воскресенье без бензина», когда все люди «добровольно» воздерживались от автомобильных поездок, то его попросту останавливали отнюдь не дружелюбные полицейские.

Администрация Вильсона намеревалась спаять нацию. Вильсон уведомил главу бойскаутского движения, что продажа военных облигаций дает каждому бойскауту «великолепную возможность внести в победу свою лепту под лозунгом „Каждый скаут спасает солдата“»[387]. А 150 тысяч «четырехминутчиков» Крила перед каждым публичным мероприятием, включая киносеансы и водевили, призывали людей не скупиться. Если простое «воодушевление» не срабатывало, то в ход шли другие методы давления.

Поддержка боевого духа стала самоцелью: если он пошатнется, то, вероятно, рухнет и все остальное. Свобода слова пошатнулась. И не просто пошатнулась — она пострадала сильнее, чем во времена маккартизма, сильнее, чем во Вторую мировую войну, и даже сильнее, чем в Гражданскую войну, когда противники походя изображали Линкольна исчадием ада. Власти могли положиться на 200 тысяч членов Лиги защиты Америки, которые строчили доносы в недавно организованное агентство внутренней безопасности (подразделение министерства юстиции, возглавляемое Эдгаром Гувером) и следили за соседями и сотрудниками. Организация Крила призывала граждан: «Старайтесь вывести на чистую воду любого, кто скажет, будто располагает „секретной информацией“. Заявите такому человеку, что его патриотический долг — помочь вам найти источник сведений, которые он вам сообщил. Если в ходе поисков вы найдете лиц, нелояльных к власти, сообщите их имена министерству юстиции в Вашингтоне и укажите, как их найти»[388].

Социалисты, граждане с немецкими корнями и особенно радикальные профсоюзные деятели из организации «Индустриальные рабочие мира» подвергались еще более жестоким гонениям. The New York Times писала: «Агитаторы ИРМ невольно, а возможно, и осознанно помогают Германии. У федеральных властей должен быть короткий разговор с этими изменниками и заговорщиками против Соединенных Штатов»[389]. У властей действительно был «короткий разговор»: на собраниях профсоюзов были проведены аресты, а затем почти 200 профсоюзных активистов осудили в рамках массовых показательных процессов в Иллинойсе, Калифорнии и Орегоне. Чудовищному давлению подвергались и другие оппоненты администрации Вильсона: так, в Филадельфии, в тот самый день, когда Крузен обсуждал грипп с военно-морскими чиновниками, были отправлены в тюрьму пятеро сотрудников редакции местной немецкоязычной газеты Tageblatt.

То, до чего не доходили руки у правительства, доделывали особо бдительные граждане. Так, активисты Лиги защиты Америки привязали участника ИРМ Фрэнка Литтла к машине и волокли по улицам города Бьютт в Монтане, пока не содрали кожу с колен, а затем повесили на железнодорожной эстакаде. В списке жертв оказался и Роберт Прагер, уроженец Германии, который даже пытался записаться в военно-морской флот США. В пригороде Сент-Луиса на него напала толпа, избила, раздела, завернула в американский флаг и линчевала — только за то, что он осмелился сказать доброе слово о своей родной стране. Предводители толпы, совершившей это убийство, были оправданы, и после вынесения вердикта один из присяжных воскликнул: «Теперь-то никто не обвинит нас в нелояльности!»[390] А The Washington Post на первой полосе так прокомментировала это событие: «Несмотря на такие эксцессы, как суд Линча, это хорошо и правильно, что просыпается дух нации»[391].

Социалист Юджин Дебс, который на президентских выборах 1912 г. получил почти миллион голосов, был приговорен к десяти годам тюрьмы за антивоенные выступления, а висконсинского конгрессмена Виктора Бергера за то же самое осудили на 20 лет. После приговора палата представителей исключила Бергера из своего состава и отказалась принять обратно, когда его переизбрали. Все это, очевидно, было призвано защищать американский образ жизни.

Мало кто из американцев жил в большей роскоши, чем высшее филадельфийское общество с его Биддлами и Уортонами. Однако газета The Philadelphia Inquirer с одобрением писала про один из обедов в высшем обществе: «…за столом собралось не менее дюжины гостей, и посыпались критические замечания по поводу некоторых действий правительства. Хозяин дома встал и сказал: „Джентльмены, не мое дело указывать вам, что следует, а чего не следует говорить, но сегодня здесь присутствуют четыре агента секретной службы“. Это был тактичный, но действенный способ прекратить разговоры, которые были не по душе хозяину».

Тем временем министр финансов Уильям Макаду рассуждал, что во время Гражданской войны власти допустили «фундаментальную ошибку», так как не стали продавать гражданам облигации: «Любая большая война непременно должна становиться народным движением. Это крестовый поход, и, как все крестовые походы, ее вдохновляет романтизм. [Министр финансов в правительстве Линкольна Салмон] Чейз даже не попытался капитализировать чувства народа. А мы пошли прямиком к народу, ко всем — к бизнесменам, рабочим, фермерам, банкирам, миллионерам, школьным учителям, чернорабочим. Мы капитализируем глубинный порыв, который называется патриотизмом. Патриотизм — это цемент нации, это одна из самых глубоких и мощных сил, движущих людьми»[392]. Сильно сказано, но Макаду на этом не остановился: «Каждый, кто откажется подписаться на облигации или понадеется, что за него это сделает другой, — друг Германии, и я с превеликим удовольствием скажу ему это прямо в лицо. Человек, который не считает возможным одолжить своему правительству 1 доллар 25 центов в неделю под 4 % годовых, не может претендовать на высокое звание американского гражданина»[393].

В одной лишь Филадельфии займ Свободы должен был принести государству миллионы долларов. От города требовалось выполнить соответствующую квоту. Основным мероприятием, которое помогло бы гарантированно собрать нужную сумму, и был парад, назначенный на 28 сентября.

Некоторые медики — практикующие врачи, специалисты по организации здравоохранения из медицинских школ, инфекционисты — убеждали Крузена отменить парад. Говард Андерс попытался организовать общественное давление на городскую администрацию с целью отмены парада: он рассказывал журналистам, что массовое мероприятие приведет к распространению инфекции и смертям. Ни одна газета не опубликовала его предостережения — еще бы, такие заявления могли «подорвать боевой дух», — и тогда Андерс попросил одного редактора хотя бы напечатать предупреждение, что парад станет «готовым горючим для пожара»[394]. Редактор отказался.

Грипп — это болезнь, которая стремительно распространяется в толпе. «Избегайте мест скопления людей» — таков был совет, данный Крузеном и Филадельфийским департаментом здравоохранения. Чтобы избежать таких скоплений, Philadelphia Rapid Transit Company — транспортная компания — только что ограничила число пассажиров в трамваях.

Обстановка в армейских лагерях в связи с гриппом была настолько сложной, что начальник военной полиции Энох Краудер отменил следующий призыв в армию. В тот же день губернатор Массачусетса Сэмюэл Макколл официально обратился за помощью к федеральному правительству, попросив прислать в штат врачей, медицинских сестер и медицинское оборудование из соседних штатов.

Если в Филадельфии грипп только готовился нанести главный удар, то на судоверфи он уже бушевал в полную силу. 1400 моряков были госпитализированы с гриппом. Красный Крест превратил Объединенный центр обслуживания населения в госпиталь на 500 коек и предоставил его в исключительное распоряжение военно-морского флота. Разумеется, Крузен видел эти сообщения и слышал просьбы об отмене парада — но, казалось, он не хотел ничего ни видеть, ни слышать. Единственное, что он сделал, — это запретил организациям и частным лицам устраивать развлечения для солдат и моряков. Однако военные все равно могли посещать магазины, ездить в трамваях, ходить в театры и в кино.

В самой Филадельфии 27 сентября, накануне парада, в госпитали поступили еще 200 человек (123 из них были гражданскими), заболевших гриппом.

Крузен ощущал сильное и все нарастающее давление со стороны тех, кто настаивал на отмене парада: предостережения коллег, новости из Массачусетса, тот факт, что армия отменила призыв, — все говорило об одном. Так вышло, что решение о проведении парада теперь зависело только от него, от Крузена. Искать поддержки у мэра тоже было бессмысленно. Дело в том, что мировой суд выдал ордер на арест мэра, который спешно заперся дома с адвокатом, трясся и никому не открывал. Незадолго до этого была заключена трудная и мучительная сделка — во имя города и войны — между машиной Вэйра и городской элитой. А теперь миссис Биддл, жена Эдварда Биддла (внука главы Второго банка Соединенных Штатов) и президент Гражданского клуба, вышла из состава совета, куда назначил ее мэр, нарушив условия сделки-перемирия и усугубив хаос в мэрии.

Правда, до Крузена доходили и хорошие новости. Пол Льюис был уверен, что ему удалось добиться определенного прогресса в идентификации патогена, вызывавшего грипп. Значит, очень скоро можно будет создать сыворотку или вакцину, если это подтвердится. Газеты на все лады повторяли эту добрую весть, но умалчивали о том, что Льюис, добросовестный ученый, сильно сомневался в своих данных.

Крузен объявил, что парад и связанные с ним массовые мероприятия состоятся.

Ни одна из пяти ежедневных городских газет ни словом не обмолвилась о тревожности момента: даже если у репортеров и были вопросы к Крузену или департаменту здравоохранения относительно целесообразности проведения парада, на страницы газет ничего не попало.

28 сентября участники самого грандиозного парада в истории города начали торжественный марш. Колонна растянулась по меньшей мере на три километра — три километра оркестров, флагов, бойскаутов, служащих вспомогательных женских подразделений, морских пехотинцев, матросов и солдат. Несколько сотен тысяч людей толпились по пути прохождения парада, расталкивая друг друга локтями, чтобы лучше видеть колонны, и приветствовали бравых молодых людей в военной форме. Потрясающее зрелище, что и говорить.

Ведь Крузен уверил всех, что никакой опасности нет.

Инкубационный период гриппа — от 24 до 72 часов. Два дня спустя после парада угрюмый Крузен выступил с заявлением: «В настоящее время эпидемия началась среди гражданского населения и приобретает тот же характер, что и на военно-морских учебных базах и в армейских учебных лагерях».

Чтобы в полной мере понимать смысл этого заявления, надо представлять себе, что же в это время происходило в армейских лагерях.

Глава восемнадцатая

Кэмп-Дивенс был застигнут эпидемией врасплох. Другим лагерям и военно-морским базам сообщили о надвигающейся беде. Ведомство Горгаса немедленно выпустило предупреждения о заболевании, которые были приняты к сведению всеми медицинскими службами страны. Но, несмотря на это, вирус обогнал любые предостережения и всей своей смертоносной мощью обрушился именно на военные базы, на тесные скопления молодых людей в казармах.

Кэмп-Грант в этом отношении не отличался ни в худшую, ни в лучшую сторону. Действительно, если не считать одной особенной, индивидуальной трагедии, он оказался типичным.

Лагерь располагался в Иллинойсе, на равнинной, слегка холмистой местности близ Рокфорда, на берегу Рок-Ривер. Почва здесь была удивительно плодородной, и первый комендант лагеря отвел 1500 акров (около 6 гектаров) под сахарную и кормовую кукурузу, траву на сено, пшеницу, картофель и овес. Большинство новобранцев были родом из Северного Иллинойса и Висконсина — сельские парни с соломенными волосами и румяными лицами, которые знали, как растят урожай, и умело ухаживали за полями.

Это был отлично организованный лагерь — даже с учетом той поспешности, с которой его соорудили. В расположении стояли аккуратные ряды деревянных казарм — и такие же аккуратные ряды больших палаток: в каждой по 18 солдат. Все подъезды к лагерю были грунтовыми, и к концу лета в воздухе висели тучи пыли, если, конечно, дождь не превращал дороги в грязное месиво. На краю лагеря располагался госпиталь на 2 тысячи коек, но в нем никогда не было столько пациентов — самое большее 852, и то один раз. В лагере имелось и несколько медпунктов.

В июне 1918 г. Уэлч, Коул, Расселл и Ричард Пирс из Национального научного совета (Пирс, постоянно занятый координацией научных исследований, вообще-то редко покидал Вашингтон) посетили Кэмп-Грант с инспекцией, и он произвел на них весьма благоприятное впечатление. Уэлч заметил, что лейтенант-полковник Х. К. Мичи, начальник медицинской службы Кэмп-Грант, «способный и энергичный» офицер, отозвался о патологоанатоме как о «хорошем человеке», госпитальную лабораторию назвал «отличной», а Джо Кэппс (приятель Коула) был, по его словам, «без сомнения, превосходным начальником госпиталя»[395]. Проверяющим понравился и ветеринар, отвечавший за здоровье нескольких сотен лошадей и прочего скота.

В ходе того июньского визита все они обсуждали пневмонию. Кэппс начал клинические испытания сыворотки — не той, которую разработал Коул, а другой, созданной Престоном Кайсом. Кайс был перспективным молодым ученым из Чикагского университета, и Уэлч однажды заметил: «Нельзя терять из виду такого парня»[396]. Кэппс и Коул обменялись полезной информацией. Кроме того, Кэппс говорил и о тревожной тенденции — о «другом типе пневмонии»[397], которая стала в клиническом плане «более агрессивной и летальной» и при которой «на вскрытии часто обнаруживаются обширные области консолидации… а также области геморрагического выпота в альвеолы».

Потом Кэппс продемонстрировал гостям нововведения, с которыми он в тот момент экспериментировал, — например, ношение марлевых масок пациентами с респираторными заболеваниями. Уэлч назвал маску «чудесной вещью» и «важным вкладом в ограничение распространения воздушно-капельных инфекций»[398]. Он посоветовал Кэппсу написать статью для The Journal of the American Medical Association, а Пирсу — провести исследование эффективности использования масок. Коул согласился: «Это очень важное дело в плане профилактики пневмонии»[399].

По итогам инспекции, последней в рамках июньской поездки, Уэлч дал две рекомендации. Во-первых, он окончательно уверился, что за рекрутами, прибывающими в лагеря, необходимо наблюдать в течение трех недель и заселять их в специально оборудованные помещения: там новобранцы, будучи на карантине, смогут есть, спать и проходить военную подготовку, чтобы не обмениваться инфекцией с солдатами, уже находящимися в лагере. Во-вторых, он посоветовал распространить опыт Кэппса — ношение масок — на все военные лагеря.

Кэппс действительно написал статью в JAMA. Он упомянул, что после трехнедельного эксперимента убедился в эффективности такого метода профилактики, и теперь это уже не эксперимент, а просто «обязательная мера»[400]. Он также сделал и некоторое обобщение: «Одна из самых важных мер в сдерживании распространения инфекции — исключение скоплений людей. Доказали свою эффективность такие профилактические меры, как увеличение расстояний между кроватями в казармах, расположение изголовья одной напротив изножья другой, стоящей рядом, установка полотняных перегородок между кроватями в казарме и ширмы посередине стола в столовой».

Кроме того, он воспроизвел рекомендацию Уэлча об изоляции перебрасываемых войск — чтобы немногочисленные новоприбывшие не заразили всех обитателей лагеря. В Кэмп-Грант была такая «запасная база» — отдельные карантинные казармы для новобранцев и переведенных из других частей. Все лестницы в этих казармах были вынесены наружу, чтобы охрана могла обеспечивать соблюдение карантина. Но офицеры не были обязаны находиться на «запасной базе», карантин касался только солдат.

Статья Кэппса была напечатана в номере JAMA от 10 августа 1918 г.

8 августа командование лагерем Кэмп-Грант принял полковник Чарльз Хагадорн. Коренастый, молчаливый офицер, выпускник академии Вест-Пойнт, все еще холостяк в 51 год, он посвятил всего себя армии и своим солдатам. Всю свою жизнь он готовился к войне и постоянно ее изучал — изучал как на собственном опыте, так и теоретически. В одном из рапортов его характеризовали как «одного из лучших офицеров-тактиков регулярной армии»[401]. Он воевал с испанцами на Кубе, с партизанами на Филиппинах, а в минувшем году охотился за Панчо Вильей в Мексике. Иногда он отдавал непонятные и, казалось, импульсивные приказы, которые на деле оказывались глубоко продуманными. Он был полон решимости учить солдат выживать и убивать. Не умирать. Он заботился о своих людях и всегда старался побольше с ними общаться.

Текущая проблема, которой занимался Хагадорн, вроде бы не имела никакого отношения к войне. Лагерь был переполнен сверх всякой меры. В июне, когда Уэлч побывал в Кэмп-Грант, в нем находились 30 тысяч солдат. Теперь численность личного состава достигла 40 тысяч, и уменьшения в ближайшем будущем не предвиделось. Многие солдаты жили в палатках, а до зимы — зимы в Северном Иллинойсе, где за год до того стояли неслыханные холода, — оставалось всего несколько недель.

Армейский устав определяет, сколько места в казарме должно приходиться на одного солдата. Устав исходит не из соображений комфорта, а из санитарно-гигиенических норм. В середине сентября Хагадорн решил проигнорировать пункт устава о скученности и перевел многих солдат из палаток в стационарные казармы. Ночи становились все более холодными, и в казармах солдатам, конечно, было теплее.

Однако к тому времени Горгас издал предостережение об эпидемии[402], а грипп уже ворвался на военно-морскую базу Грейт-Лейкс, находившуюся всего в 160 км от Кэмп-Грант. Врачи лагеря в полной готовности ожидали первого случая. Они даже догадывались, откуда придет инфекция. Из Кэмп-Дивенс в Кэмп-Грант только что прибыли десятки офицеров.

Старшие медицинские офицеры возражали против плана Хагадорна уплотнить казармы. Протокола встречи врачей с Хагадорном не сохранилось, но именно об этих врачах совсем недавно так высоко отозвались Уэлч и Коул, а в гражданской жизни они привыкли отдавать, а не получать приказы. Должно быть, на встрече велись горячие споры. Врачи наверняка предупредили Хагадорна об опасности — ведь в Рокфорде уже были зарегистрированы первые единичные случаи гриппа.

Но Хагадорн считал, что распространение инфекций можно контролировать. Кроме того, в его послужном списке была и Панама: он был начальником штаба в зоне строительства канала и своими глазами видел, как Горгас успешно сдерживал распространение даже тропических болезней. Кроме того, Хагадорн доверял своей медицинской службе, он верил в своих врачей больше, чем они сами. Вероятно, полковник напомнил им, что они смогли уберечь лагерь даже от эпидемии кори, которая свирепствовала в других армейских учебных центрах. 4 сентября эпидемиолог лагеря направил начальству рапорт, в котором, помимо прочего, говорилось: «Эпидемиологическая обстановка в лагере не внушает ни малейших опасений… Случаи кори, пневмонии, скарлатины, дифтерии, менингита и оспы единичны. Ни одна из этих болезней не приняла форму эпидемии»[403].

А тут какой-то грипп. И все же Хагадорн пошел на некоторые уступки. 20 сентября он издал несколько приказов, касающихся охраны здоровья личного состава лагеря. Чтобы справиться с пылью, все подъездные дороги покрыли литым асфальтом. В связи с угрозой гриппа Хагадорн согласился, строго говоря, на самый настоящий карантин. «Вплоть до дальнейших распоряжений штаба запрещается выдавать пропуска и разрешения на выход из лагеря для офицеров и солдат, за исключением служащих штаба… и только в неотложных ситуациях»[404].

Однако в тот же день Хагадорн издал еще один приказ. Надо думать, он вызвал немалую досаду у Мичи и Кэппса, чьим авторитетом прикрылся Хагадорн для обоснования приказа: «Военная необходимость может приводить к скученности личного состава. В таких случаях начальник медицинской службы лагеря санкционирует уплотнение казарм сверх установленной нормы… Это распоряжение отдается сразу после заселения вновь прибывших военнослужащих в казармы»[405].

21 сентября, на следующий день после того, как Хагадорн издал этот приказ, заболели несколько военнослужащих из Центральной офицерской пехотной школы в составе лагеря, куда прибыли офицеры из Кэмп-Дивенс. Заболевших немедленно изолировали в госпитале.

Пользы от этого было мало. К полуночи в госпиталь доставили 108 человек из пехотной школы и соседнего подразделения лагеря. В госпитале на всех надели марлевые маски, закрывавшие рот и нос.

Оба подразделения были изолированы от остального лагеря, а солдаты в этих подразделениях — частично изолированы друг от друга. Кровати отделили друг от друга, повесив между ними простыни, солдат осматривали дважды в день. Все мероприятия — просмотры кинолент, собрания Молодежной христианской организации и прочие коллективные развлечения — были отменены, а солдатам было приказано «ни при каких обстоятельствах не контактировать с солдатами из других частей». Были запрещены посещения изолированных казарм: «Во всех казармах, где обнаружено несколько случаев заболевания, объявляется карантин. Личному составу этих казарм категорически запрещается контактировать с солдатами других казарм той же части»[406].

Охрана бдительно следила за исполнением приказов. Но люди, заразившиеся гриппом, сами становятся заразными еще до появления явных симптомов. Приказы запоздали. За двое суток инфекция распространилась на все подразделения лагеря.

Назавтра в госпиталь поступили 194 больных, на следующий день — 371, еще через день — 492. Через четыре дня после того, как заболел первый офицер, умер первый солдат[407]. На шестой день умерли еще два человека, а в госпиталь доставили 711 солдат. За шесть дней число больных в госпитале увеличилось с 610 до 4102 — то есть их стало почти в пять раз больше, чем обычно.

В лагере уже не хватало санитарных карет для доставки пациентов в госпиталь, и для этой цели приспособили телеги, запряженные мулами. Мулы быстро выбивались из сил и вставали как вкопанные. Не хватало постельного белья, и Красный Крест заказал 6 тысяч комплектов в Чикаго. Не хватало коек, поэтому несколько тысяч дополнительных, складных, заполонили все пространство в коридорах, кладовых, залах, кабинетах и на террасе.

Но и этого было недостаточно. Тогда военные медики освободили свою казарму и переселились в палатки, а в казарме развернули госпитальное отделение на 500 коек (или топчанов). Десять казарм внутри лагеря также были превращены в госпитали. И все равно не удавалось разместить всех больных…

Вся подготовка к войне остановилась — люди больше не учились нести смерть. Теперь они бились за то, чтобы ее остановить.

Здоровых солдат привлекли к работе в качестве санитаров для переноски больных и для ухода за ними. В госпиталь на подсобные работы направили 320 солдат, потом еще 260. Другие 250 человек набивали мешки соломой — делали тюфяки. Несколько сотен солдат были заняты на разгрузке непрерывно прибывавших железнодорожных составов с медицинским оборудованием. Еще сотни переносили больных, работали в прачечной (стирали белье, шили маски) или готовили еду на кухне. Тем временем в преддверии надвигавшейся катастрофы не меньше сотни работников покрывали толем веранды 39 зданий, где предполагалось разместить больных, которым не хватит места в помещениях, — чтобы они не страдали от холода и непогоды. Марлевые маски, которыми так гордился Кэппс и которые так понравились Уэлчу, больше не делали — кончилась марля, да и шить их уже было некому.

Медицинский персонал валился с ног от усталости и от гриппа. За первые пять дней эпидемии заболели пять врачей, 35 медицинских сестер и 50 санитаров. Это число быстро росло, и очень скоро медики тоже открыли счет своим потерям.

За семь дней эпидемии солдаты, еще способные работать, превратили в госпитали очередные девять казарм. Не хватало аспирина, атропина, дигиталиса, ледяной уксусной кислоты (антисептика), бумажных пакетов, чашек для сбора мокроты и градусников — больные в бреду часто их разбивали.

В госпиталь прибыли 40 медсестер: теперь их было 383, но и такого количества не хватало. Все посещения базы и тем более госпиталя были запрещены — «за исключением острой необходимости»[408]. Мичи отмечал, что таких случаев «острой необходимости» становилось слишком много: поток посетителей, вызванных телеграммами, — людей «извещали, что их родственники при смерти», — не иссякал. За предыдущий день таких телеграмм было отправлено 438.

Это число увеличивалось — и увеличивалось быстро. Чтобы принять такое количество посетителей (срочные телеграммы и телефонные звонки исчислялись уже тысячами), Красный Крест обустроил в лагере большую палатку, где настелили полы, поставили печи, провели электричество и телефонный кабель. Как в аудитории, там стояли ряды стульев — рассадить приехавших родственников, которые ожидали встречи с безнадежно больными солдатами. Не хватало персонала, чтобы провожать родственников к больным. Не хватало персонала (и прачечных), чтобы стирать халаты и маски, которые выдавались всем посетителям.

Госпитальный персонал попросту не справлялся. Бесконечные ряды коек с кашляющими людьми на окровавленном постельном белье, тучи жужжащих мух (был издан приказ добавлять формалин в чашки для сбора мокроты, чтобы отвадить мух)[409] и чудовищный запах рвоты, мочи и кала — все это мучило родственников, пожалуй, даже больше, чем самих солдат, которым уже было не до того. Родственники предлагали деньги всем, кто казался здоровым (врачу, медсестре, санитару), умоляя получше ухаживать за их любимыми сыновьями и женихами. И не просто предлагали, а буквально впихивали силой.

Мичи отреагировал сурово: «Запрещается особый персональный уход за больными, не находящимися в критическом состоянии. Персоналу отделений даны инструкции сообщать офицерам обо всех гражданских и иных лицах, которые обращаются с просьбами уделить особое внимание определенному пациенту»[410].

Но это было еще не самое ужасное.

В тот день, когда в Кэмп-Грант умер первый солдат, 3108 военнослужащих лагеря погрузились в эшелон и отправились в Кэмп-Хэнкок, расположенный близ Огасты в штате Джорджия.

Когда они уезжали, один гражданский чиновник из управления здравоохранения за сотни километров от Кэмп-Грант как раз требовал закрыть лагерь на карантин и запретить транспортировку оттуда умерших[411]. Когда они уезжали, всем еще были памятны поезда, везущие больных корью солдат, — тогда Горгас и Воган тщетно протестовали, поскольку войска «распространяли заразу в лагере и эшелоне», и указывали на то, что «никакая сила не смогла бы остановить эпидемию в таких условиях»[412]. Когда они уезжали, начальник военной полиции уже планировал отложить очередной призыв. Когда они уезжали, ведомство Горгаса уже успело настоять на том, чтобы были прекращены все перемещения войск между зараженными и не зараженными лагерями.

Армейское командование все же издало приказ, который запрещал «перемещать всех контактировавших с больными гриппом» между лагерями и базами на карантине. Но этот приказ запоздал на несколько дней — а между тем в такое время каждый день промедления мог стоить тысяч жизней. В приказе также говорилось: «Передвижение офицеров и солдат, не имевших контактов с больными гриппом, будет осуществляться в соответствии с прежним распорядком»[413]. Но ведь люди в течение инкубационного периода, до появления первых симптомов, могли выглядеть абсолютно здоровыми — и при этом уже быть заразными.

Солдаты ехали из Кэмп-Грант в тесных вагонах: места было мало, как на подводной лодке, и люди буквально сидели друг у друга на головах. В таких условиях им предстояло проехать через всю страну полторы тысячи километров. Сначала все были веселы и говорливы — все-таки смена обстановки, но затем в свои права вступила неимоверная скука: минуты тянулись как часы, часы становились бесконечностью. И вся эта бесконечность помещалась в вагоне три метра шириной и два высотой, провонявшем сигаретным дымом и потом, в вагоне, где сотням людей было еще теснее, чем в казарме, и где было нечем дышать.

Поезд катился по бескрайним просторам, а люди стояли в очереди, чтобы припасть к окну и урвать глоток свежего воздуха — с таким же наслаждением, как затянуться сигаретой. Потом у одного из солдат начался приступ кашля, другой стал обильно потеть, у третьего вдруг пошла носом кровь… Люди в страхе жались по углам, пытаясь отодвинуться от больных, но заболевали все новые и новые жертвы: кто-то терял сознание и начинал метаться в лихорадочном бреду, у кого-то опять открылось кровотечение — из носа, из ушей. Началась паника. На остановках, где паровоз загружали углем и водой, люди выскакивали из эшелона, пытались бежать, смешавшись с железнодорожными рабочими и местными жителями, и неохотно, боясь ослушаться прямого приказа офицеров, возвращались в вагоны, которые стали передвижными гробами.

Когда поезд прибыл к месту назначения, более 700 человек в нем — почти четверть — немедленно доставили в госпиталь базы. За ними последовали и сотни других. Всего с гриппом госпитализировали 2 тысячи из 3108 военнослужащих[414]. Сначала были зарегистрированы 143 умерших из числа солдат Кэмп-Грант, а затем статистика сливается со статистикой умерших в Кэмп-Хэнкок, куда был отправлен этот ужасный груз — вирус, так что выяснить число умерших пассажиров эшелона невозможно. Вероятно, летальность среди них составила процентов десять, если не больше[415].

Хагадорн, строго говоря, сложил с себя командование лагерем. Теперь он во всем полагался на медиков, делал все, о чем они просили, старался снабдить их всеми необходимыми ресурсами. Но ничто не могло замедлить распространение болезни.

4 октября в Кэмп-Грант впервые умерло больше 100 человек за сутки. Почти 5 тысяч человек были больны, и ежедневно заболевали сотни людей. Кривая заражений упрямо лезла вверх.

Вскоре за один день заболели 1810 человек. В некоторых других лагерях этот показатель был еще выше: так, в Кэмп-Кастер близ Батл-Крик в Мичигане в течение одного дня заболели одновременно 2800 человек[416].

Еще до того, как разразилась эпидемия, Кэппс начал тестировать противопневмонийную сыворотку Престона Кайса из куриной крови. Кайс рассуждал так: поскольку куры невосприимчивы к пневмококку, инфицирование их вирулентными пневмококками позволит получить действенную сыворотку. Кэппс планировал провести «тщательно контролируемые»[417] эксперименты. Но теперь, за полным отсутствием других средств, он стал вводить сыворотку всем подряд, как только ее привезли — а привезли совсем немного. Сыворотку ввели 234 солдатам, страдавшим пневмонией: из них умерли только 16,7 %[418], а среди тех, кто не получил сыворотку, летальность превысила 50 %. Но сыворотки не хватало!

Медики отчаянно пытались защитить войска от болезни или хотя бы предотвратить осложнения[419]. Солдатам орошали носоглотку бактерицидными растворами, а бактерицидные полоскания было приказано делать дважды в день. Полость рта пытались дезинфицировать раствором йода в глицерине. Вазелином с ментолом смазывали носовые ходы, рот полоскали альболеном.

Несмотря на все усилия, люди продолжали умирать. Смертность выросла настолько, что персонал выдохся — выдохся от канцелярской работы, выдохся от опознания умерших. Мичи был вынужден издать специальный приказ: «Трупы маркировать лейкопластырем с указанием имени, фамилии, звания и части. Пластырь наклеивать посередине левого предплечья. Начальникам отделений — следить за выполнением настоящего приказа до того, как труп будет вынесен из отделения… Имена в свидетельствах о смерти трудночитаемы… Их следует печатать на машинке или писать печатными буквами. Неисполнение настоящего приказа ответственным персоналом будет рассматриваться как уклонение от воинского долга»[420].

Мичи инструктировал и весь остальной персонал: «Родных и близких пациентов, умерших в этом госпитале, нельзя посылать в морг главного госпиталя… Справляться с последствиями смерти военнослужащих становится труднейшей задачей»[421].

А между тем газета Chicago Tribune в попытке поддержать боевой дух нации опубликовала хорошие новости из Кэмп-Грант. «Эпидемия повержена! — гласил хлесткий заголовок. — Маленькая армия самоотверженных медиков и ее командир, лейтенант-полковник Х. К. Мичи, остановили эпидемию пневмонии… люди умирали от воспаления легких, но более 100 человек сумели пережить кризис… 175 больных, выигравших свою битву, уже выписаны»[422].

На тот момент в Кэмп-Грант умерли 452 человека. Было непохоже, что смертность в ближайшее время снизится. Надеясь хоть как-то замедлить распространение инфекции и предупредить перекрестное заражение, Мичи и Кэппс повторили прежние приказы о размещении больных вне помещений лагеря: «Скученность больных в отделениях следует свести к минимуму… Для размещения больных старайтесь использовать веранды»[423].

Хагадорн, вероятно, вспоминал свой собственный приказ, разрешивший уплотнение казарм. Вероятно, он знал и о сотнях смертей солдат из эшелона, отбывшего в Джорджию: это ведь он, полковник Хагадорн, распорядился отправить этот эшелон, руководствуясь, как и в случае с уплотнением казарм, «военной необходимостью». Вероятно, именно потому, что эти мысли причиняли ему нестерпимую душевную боль, он вдруг приказал вычеркнуть из списков имена всех солдат, умерших от гриппа. Может быть, это помогло ему вычеркнуть их из памяти.

На следующий день в лагере умерли более 500 человек, а число вновь заболевших перевалило за 1000. «Распространение эпидемии, очевидно, зависит от того, как долго у болезни будет чем питаться, — писал один военный врач. — Пока слишком рано предсказывать, когда закончится эпидемия, или подсчитывать ущерб — этим предстоит заняться после ее окончания»[424].

Многие умершие были даже не мужчинами, а совсем мальчишками — кому 18, кому 21: гибкие молодые тела, озорные улыбки… Хагадорн, холостяк, сделал армию своим домом, солдат — членами семьи. Эти молодые ребята стали его жизнью.

8 октября Мичи доложил последние данные о смертности в лагере полковнику Хагадорну в его штабе. Полковник выслушал рапорт, кивнул и, когда Мичи после неловкой паузы поднялся, собираясь уходить, попросил его закрыть за собой дверь.

Вокруг него была смерть. Она была в документах, лежавших на столе, в только что выслушанном рапорте. Смерть витала в воздухе, которым он дышал. Смерть окутала его коконом.

Он поднял телефонную трубку и приказал ординарцу покинуть здание, вывести из него весь личный состав штаба и выставить вокруг здания охрану.

Это был странный приказ. Сержант передал его капитану Джиссону и лейтенанту Рэшелу. Они удивились, но приказ выполнили.

Полчаса они ждали дальнейших распоряжений, но услышали лишь пистолетный выстрел, громыхнувший внутри здания.

Хагадорна убил не грипп. И этот выстрел не мог остановить эпидемию.

Глава девятнадцатая

Через два дня после парада, посвященного займу Свободы, Уилмер Крузен мрачно сообщил, что эпидемия среди гражданского населения «приобретает тот же характер, что и на военно-морских учебных базах и в армейских учебных лагерях».

Это было правдой: грипп буквально ворвался в город. Не прошло и трех дней после парада, как все койки городских госпиталей — а в городе насчитывалось больше 30 госпиталей — были заполнены. Мало того, люди начали умирать. Госпитали отказывались принимать больных без соответствующего распоряжения врача или полиции — и было бессмысленно совать медсестрам стодолларовые бумажки[425]. И все же люди, на что-то надеясь, выстраивались в очереди у больничных ворот. Одна женщина вспоминала: ее соседи пошли «в ближайший госпиталь, Пенсильванский госпиталь на 5-й улице, но там выстроилась огромная очередь и не было ни врачей, ни лекарств»[426]. Поэтому соседи вернулись — «кто смог дойти».

Но и медицина была практически бессильна. Мэри Таллидж, дочь доктора Джорджа Таллиджа, умерла через 24 часа после появления первых симптомов. Элис Воловиц, медсестра-практикантка из медицинского центра Маунт-Синай, заступила утром на смену, почувствовала недомогание, а через 12 часов была уже мертва.

На третий день после парада, 1 октября, эпидемия убила за сутки больше 100 человек — 117. Это число очень скоро выросло в два, три, четыре, пять, шесть раз. Очень скоро суточная смертность от гриппа превысила среднюю недельную смертность по городу от всех остальных причин — всех заболеваний, всех несчастных случаев, всех преступлений, вместе взятых[427].

3 октября, всего через пять дней после того, как Крузен разрешил проведение парада, были запрещены — им же — все публичные собрания в городе, включая празднества по поводу займа Свободы, а также закрыты все церкви, школы и театры. Крузен запретил даже похороны. Оставались открытыми только питейные заведения, приносившие доход машине Вэйра. Правда, на следующий день министр здравоохранения штата распорядился закрыть и их.

Первый временный пункт оказания помощи больным был открыт в Холмсбурге, в городской богадельне. Пункт получил название «Больница неотложной помощи № 1» — в департаменте здравоохранения все понимали, что это первая, но отнюдь не последняя больница такого рода. Все 500 коек были заполнены за день. В итоге за счет городских властей были открыты еще 12 крупных больниц. Три из них располагались в Южной Филадельфии, в переоборудованных клубах Республиканской партии. Люди всегда обращались туда за помощью.

Через десять дней — всего через десять дней! — эпидемия, которая началась с нескольких сотен случаев заболевания и одного-двух смертельных случаев в день, уносила сотни жизней ежедневно и уже успела поразить сотни тысяч человек.

Были закрыты все суды. Гигантские плакаты на улицах призывали избегать мест скопления людей и пользоваться носовыми платками при чихании или кашле. Другие плакаты предупреждали: «Кто плюет, убивает». Людей, плевавших на улице, арестовывали — иногда по 60 человек в день. Газеты трубили об этих арестах, хотя при этом по-прежнему преуменьшали опасность эпидемии. Врачи тоже умирали: по двое, по трое, по четверо в день. Газеты сообщали об этих смертях, но отнюдь не на первых полосах, а рядом с другими некрологами: и в этом случае журналисты пытались не нагнетать обстановку. Медики и работники городских служб постоянно носили маски.

Все в ужасе гадали: что же делать? Надолго ли этот кошмар? Каждый день люди узнавали, что их друзья и соседи, которые неделю, а то и день назад были здоровы, уже умерли.

Но городские власти и газетчики по-прежнему «не нагнетали обстановку». Газета Public Ledger писала откровенный вздор: будто распоряжение Крузена о запрете всех публичных мероприятий не является «санитарной мерой». Для верности автор статьи несколько раз повторил, что «нет никаких оснований для паники или тревоги».

5 октября врачи отчитались, что в этот день от эпидемии умерли 254 человека. Газеты процитировали заявление департамента здравоохранения: «Пик эпидемии достигнут». Когда на следующий день умерли 289 жителей Филадельфии, газеты написали: «Городские власти уверены, что пик эпидемии пройден».

Все рабочие муниципальных служб носили маски.

Прошло еще два дня. И первый, и второй день принесли по 300 с лишним смертей, но Крузен вновь уверял: «Это наивысшая отметка смертности, и совершенно очевидно, что с этого момента до полной победы над эпидемией смертность будет неуклонно снижаться».

На третий день умерли 428 человек — а смертность росла еще много дней и в итоге выросла еще почти вдвое.

Крузен продолжал гнуть свое: «Не пугайтесь и не поддавайтесь панике, не смотрите на завышенные цифры»[428].

Но его заверения все уже давно пропускали мимо ушей.

На какую бы тему ни говорил Пол Льюис, слушатели всегда чувствовали глубину его знаний, видели его способность вникнуть в суть проблемы, найти варианты решения и предугадать возможные последствия каждого из них. Другие ученые Филадельфии были ничуть не хуже, но все равно прислушивались к его мнению.

Он работал над проблемой уже три недели, практически не выходя из лаборатории. Его сотрудники, за исключением заболевших, тоже сидели в лаборатории с утра до ночи. Впрочем, в то время все ученые Филадельфии если не спали, то работали у себя в лаборатории.

Несмотря ни на что, Льюис любил лабораторию больше, чем собственный дом. Обычно работа приносила ему умиротворение — и сами стены лаборатории, и тайны, которые он раскрывал. Он погружался в тайны, как человек погружается в непроницаемый океанский туман, ощущая одновременно одиночество и полное единение с миром.

Но текущая работа отнюдь не умиротворяла. И дело было не в давлении как таковом. Но давление сбивало его с давно установившегося ритма, мешало привычному процессу научного исследования. Он разработал гипотезу и сосредоточился на ней, но времени было слишком мало, и это причиняло ему страдания.

Такие же страдания, как и сообщения о многочисленных смертях. Это ужасало: умершие были молоды, полны жизни и несбывшихся надежд. Ужасало, что смерть забирает тех, у кого еще все впереди. Ужасало — и заставляло работать еще усерднее.

Умер Артур Эйссингер, в 1918 г. с отличием окончивший Пенсильванский университет. Умер Дадли Перкинс, студент Суортмор-колледжа, звезда футбола. Две трети всех умерших составляли люди моложе 40.

В 1918 г. было принято прикреплять к двери кусок креповой ткани в знак того, что в дом пришла смерть. Теперь креп был повсюду. «Если умирал молодой человек, то на двери вывешивали белый креп, — вспоминала Анна Милани. — Если покойный был человеком средних лет, то креп был черным, а если пожилым — серым. Так обозначали, кто именно умер. Мы тогда были детьми и с тревогой гадали, кто умрет следующим. Мы смотрели на двери и каждый день видели траурный креп на всё новых дверях»[429].

Креп на дверях стал приметой времени. «Люди умирали как мухи, — писал Клиффорд Адамс. — По улице Спринг-Гарден на каждой второй двери виднелся траурный креп. Там были умершие»[430].

Анна Лавен лежала в медицинском центре Маунт-Синай: «Там же умер и мой дядя… Тетя умерла раньше. Их сыну было 13 лет… Многие молодые люди, только что поженившиеся, умирали первыми»[431].

Но самым ужасным зрелищем во время эпидемии были груды трупов — вернее, то, как с ними обходились. Сотрудники похоронных бюро — многие из них тоже болели — разводили руками. Мест для хранения трупов уже не хватало. Могильщики либо болели сами, либо отказывались хоронить умерших от гриппа. Директор городской тюрьмы предложил привлечь к рытью могил заключенных, но затем передумал — у него просто не оказалось здоровых надзирателей, чтобы обеспечить надежный конвой. Без могильщиков невозможно было закопать тела. В похоронных бюро жаловались, что на кладбищах нет мест. Гробы лежали штабелями в ритуальных залах, а иногда и в домах владельцев бюро[432] — вторые этажи многих офисных зданий того времени были жилыми.

Потом перестало хватать и гробов. Те, что были в продаже, стоили баснословных денег. Семья Майкла Донохью владела похоронной конторой: «Гробы были сложены на улице, перед входом. Нам пришлось нанять охрану — люди воровали гробы… Можно сказать, вели себя как кладбищенские воры».

Но очень скоро не стало и гробов, которые можно было бы украсть. Луиза Апучейз очень живо помнила нехватку гробов: «У соседей умер сын, мальчик семи или восьми лет. Его просто завернули в простыню и положили в патрульную повозку. Отец и мать кричали: „У нас есть коробка из-под макарон!“ Макароны, самые разные, тогда фасовали в коробки по 9 кг. Они умоляли: „Пожалуйста, дайте нам положить его в коробку, не увозите его так…“»[433].

Клиффорд Адамс вспоминал: «Трупы складывали штабелями… Просто штабелями, чтобы похоронить… Но хоронить было негде»[434]. И трупы множились — в домах, во дворах.

В городском морге было место для 36 трупов. Но туда запихнули 200 тел. Запах стоял чудовищный, двери и окна распахнули настежь. Класть трупы было просто некуда. Тела лежали в домах, там, где их настигла смерть. Часто из носа и рта трупа продолжала течь кровь. Родственники обкладывали трупы колотым льдом, но они все равно начинали разлагаться, распространяя жуткое зловоние. В доходных домах не было крылец, и лишь в немногих имелись пожарные выходы. Семьи запирали комнаты, где лежали трупы, но закрытая дверь не помогала отгородиться от ужаса. Во многих кварталах Филадельфии, где положение с жильем было еще хуже, чем в Нью-Йорке, у людей не было лишних комнат, которые можно было бы запереть. Трупы заворачивали в простыни и складывали по углам, где они могли пролежать несколько дней: ужас от такого соседства проникал в плоть и кровь. Люди были больны и беспомощны, они не могли готовить себе еду, не могли мыться. У кого-то даже не было сил убрать труп с кровати — живые делили постель с мертвецами. Мертвые лежали так сутками, а живые — в непреходящем ужасе — оставались рядом и (что, возможно, самое ужасное) привыкали к этому.

Ужасны были и симптомы. Кровь текла из носа, ушей, глаз. Одни больные агонизировали, другие бредили, полностью оторванные от мира живых.

Как правило, в одной семье умирали двое. Да и три смерти на одну семью не были редкостью. Иногда дело обстояло еще хуже. Дэвид Суорд жил в доме 2802 по Джексон-стрит. 5 октября от гриппа умер шестой член его семьи — а между тем газета The North American сообщала, что еще три члена семьи Суорд были отправлены в госпиталь, где, видимо, «тоже умерли от этой чумы»[435].

Чума. Люди на улицах шепотом произносили это слово. Непонятно, как оно вообще попало на газетную полосу, — должно быть, просто недоглядели. Необходимость поддерживать «боевой дух нации», самоцензура, стремление редакторов обрамлять любую новость как можно более позитивным контекстом — все это означало, что в газете таким словам не место. Но людям не были нужны газеты, чтобы вспомнить о «черной смерти». Тела умерших нередко были почти черными. Люди видели мертвецов — и теряли веру в то, что пишут газеты. Один молодой студент-медик — через его руки прошли сотни больных — вспоминал: «Я никогда не видел у людей такого цианоза — ни до, ни после[436]. По городу и вправду ходили слухи, что „черная смерть“ вернулась». Газеты цитировали доктора Реймонда Леопольда, который рассуждал: «Для таких слухов есть некоторые основания… Это правда, что многие трупы приобретают темный цвет и источают сильное зловоние». Впрочем, далее доктор попытался заверить читателей, что «нет ни капли правды в утверждениях о чуме»[437].

Несомненно, доктор был прав. Но многие ли по-прежнему верили газетам? И даже если это не была «черная смерть», это был настоящий мор — а с мором пришел страх.

Война пришла в наш дом.

* * *

Задолго до самоубийства Хагадорна, задолго до того, как праздничные колонны торжественным маршем двинулись по улицам Филадельфии, грипп уже разбрасывал свои семена на окраинах страны.

4 сентября он достиг Нового Орлеана, а трое моряков, которые вскоре умерли, были доставлены в госпиталь прямо с борта парохода «Гарольд Уокер», прибывшего из Бостона. 7 сентября грипп добрался до Грейт-Лейкс, учебной базы военно-морского флота, а привезли его туда моряки, переведенные из Бостона. В течение следующих нескольких дней в портах и на военно-морских базах на побережье Атлантики и Мексиканского залива — в Ньюпорте, Нью-Лондоне, Норфолке, Мобиле и Билокси — были выявлены первые случаи нового гриппа[438]. 17 сентября 1918 г. была отмечена вспышка гриппоподобного заболевания в Петерсбурге (Вирджиния) близ армейского лагеря Кэмп-Ли[439]. В тот же день несколько сотен моряков, покинувших ранее Филадельфию, прибыли к месту назначения, в Пьюджет-саунд. 11 больных членов экипажа были на носилках транспортированы в госпиталь. Вирус достиг побережья Тихого океана.

Вирус захватил всю страну, обосновавшись на берегах Атлантики, Мексиканского залива и Тихого океана, на Великих озерах. Болезнь не сразу приняла форму эпидемии, но семена были посеяны. Затем они проросли и распустились лепестками адского пламени.

По железным дорогам и рекам вирус отправился вглубь континента — от Нового Орлеана по Миссисипи в сердце страны, от Сиэтла на восток, от учебной базы Грейт-Лейкс к Чикаго, а оттуда по железнодорожным линиям в самых разных направлениях. Из каждой новой точки как бы рассыпались искры — куда придется, от соседних точек к дальним (скажем, от Бостона до Ньюпорта). Затем вирус вернулся обратно, чтобы заполонить Броктон и Провиденс, а также все города и городки, что лежали между ними.

28 сентября, когда по улицам Филадельфии маршировали участники парада, посвященного займу Свободы, в Лос-Анджелесе были зарегистрированы семь случаев, в Сан-Франциско — два. Но очень скоро вирус возьмется всерьез и за эти города.

Между тем страх поселился в Филадельфии надолго. Смерть могла сидеть в ком угодно и вылезти когда угодно. На улицах люди шарахались друг от друга, избегали бесед. А если все-таки разговаривали, то отворачивались, чтобы собеседник не дышал им в лицо. Отчуждение росло, и вместе с ним — страх.

Яд отчуждения и одиночества действовал только сильнее из-за невозможности получить медицинскую помощь. 850 филадельфийских врачей и еще больше медсестер находились в армии. Большинство оставшихся были больны. В Филадельфийской больнице общего профиля работали 126 медицинских сестер. Несмотря на все предосторожности, несмотря на ношение хирургических масок и стерильных халатов, 8 врачей и 54 медсестры — 43 % всего персонала — сами попали на больничные койки. Только в этом госпитале умерли десять медицинских сестер. Городской совет здравоохранения обратился к ушедшим на пенсию сестрам и врачам с просьбой вернуться на работу — если они «хоть немного помнят свою профессию».

Когда же врачи, медсестры или полицейские, похожие в своих белых масках на привидения, наконец-то приходили — люди бежали от них, как от самой чумы. В каждом доме, где кто-то болел, люди гадали, умрет он или нет, — а больные были в каждом доме.

В Филадельфии было пять медицинских школ. Все школы распустили студентов, а старшекурсники пополнили персонал больниц неотложной помощи, развернутых в медицинских школах и пустующих зданиях по всему городу. Филадельфийский фармацевтический колледж тоже прекратил занятия, а студентов направил на помощь аптекарям.

Прежде чем отправиться в госпитали, студенты Пенсильванского университета прослушали лекцию Альфреда Штенгеля, специалиста по инфекционным болезням, который лечил экипаж «Сити оф Эксетер». Казалось, это было так давно… Штенгель проанализировал множество идей, высказанных в медицинских журналах. Полоскание рта различными дезинфицирующими средствами. Лекарства. Иммунные сыворотки. Вакцина против брюшного тифа. Дифтерийный антитоксин. Но посыл Штенгеля был прост и ясен: это не работает. И это тоже не работает. Нет, вообще ничего не работает.

«Его советы по лечению в основном касались того, чего не следует делать, — вспоминал Айзек Старр, тогда — один из студентов, слушавших лекцию Штенгеля, впоследствии — кардиолог с мировым именем. — Он не верил ни в одно из предложенных средств».

Штенгель был прав. Что бы ни пытались применять медики, ничего не работало. Старра распределили в больницу неотложной помощи № 2 на пересечении 18-й улицы и Черри-стрит. Его курировали, если это можно так назвать, пожилые врачи, которые не практиковали уже много лет и которые познакомили Старра с худшей разновидностью «героической медицины». Старр на всю оставшуюся жизнь запомнил древний способ кровопускания — венесекцию, когда вены вскрывают ланцетом. Но в основном студенты были предоставлены самим себе и не получали никакой поддержки даже от медсестер, которых катастрофически не хватало. В каждой из десяти больниц неотложной помощи — сестер для них присылал Красный Крест — была только одна дипломированная медицинская сестра, наблюдавшая за работой женщин-волонтеров, пришедших работать в госпитали. При этом многие волонтеры побывали в больнице только один раз и, слишком устав или слишком испугавшись, больше не приходили[440].

Старр отвечал за целое отделение госпиталя. Сначала он думал, что его пациенты страдают «легкой формой болезни… которая проявлялась почти исключительно лихорадкой». Но очень скоро «клиническая картина, к несчастью, изменилась в худшую сторону». Самым необычным симптомом был цианоз — настолько сильный, что люди практически чернели. «После нескольких часов тяжелой одышки у больных начинался бред и помрачение сознания, и многие умирали, мучительно пытаясь откашлять кровавую мокроту. Иногда кровь текла из носа и изо рта»[441].

Каждый день умирала четверть больных, находившихся на тот момент в госпитале. Старр уходил вечером домой, а утром, вернувшись на работу, видел, что около одной четверти (хорошо, если только одной пятой) его пациентов умерли и заменены новыми больными.

В Филадельфии жертвами болезни пали сотни тысяч человек. Почти все они, вместе со своими друзьями и родственниками, жили в диком страхе: даже если симптомы поначалу казались легкими, внутри больных распоряжалась какая-то чуждая сила, бурлящая, ползущая зараза, живая тварь, исполненная злой воли; тварь, которая захватывала их тела и могла убить. А те, кто был рядом с жертвами, тоже испытывали страх — и за больного, и за себя.

Город оцепенел от страха[442] — оцепенел в буквальном смысле слова. Старр жил в 20 км от госпиталя, в Честнат-Хилл. Когда он вечерами возвращался домой, улицы пустовали. Было так тихо, что он начал считать машины на дороге. И однажды не встретил по пути ни одной. Тогда он подумал: да, жизнь в городе почти остановилась.

Часть VI. Мор

Глава двадцатая

Это был грипп, всего лишь грипп, простой грипп.

Этот новый вирус гриппа, подобно большинству новых вирусов гриппа, распространялся быстро и широко. Мы уже цитировали выше одного современного вирусолога: по его словам, грипп представляет собой «особый случай» среди инфекционных болезней и «передается настолько эффективно, что эпидемия не заканчивается, пока не истощаются „запасы“ восприимчивых потенциальных хозяев». Это означало, что вирус поразил десятки миллионов людей в Соединенных Штатах — во многих городах по меньшей мере в половине семей заболел хотя бы один человек (так, в Сан-Антонио болело больше половины населения города) — и сотни миллионов во всем мире.

Но это был грипп, простой грипп. Подавляющее большинство больных поправились. Они перенесли легкое (иногда тяжелое) недомогание — и поправились.

Вирусную инфекцию они переносили обычно — так, как обычно переносят грипп. В течение нескольких дней самочувствие больных было отвратительным (болезнь усугублялась страхом серьезных осложнений), а затем они выздоравливали — дней за десять. Течение болезни у этих миллионов пациентов убедило медиков, что они действительно имеют дело с эпидемией гриппа.

Однако у меньшей, но достаточно значительной части пациентов вирусная инфекция протекала не так, как «положено», и была настолько не похожа на типичный грипп, что и сам Уэлч вначале опасался какой-то «новой инфекции или чумы». А если даже Уэлч опасался, то простые пациенты и подавно были в ужасе.

В западном мире вирус продемонстрировал сильнейшую вирулентность, приводя к пневмонии в 10–20 % всех случаев. В Соединенных Штатах пневмония развилась у 2–3 миллионов больных. В других частях мира, особенно в изолированных областях, где люди редко раньше сталкивались с вирусом гриппа — в эскимосских стойбищах на Аляске, в джунглях Африки, на островах Тихого океана, — вирус проявлял чрезвычайно высокую вирулентность более чем в 20 % случаев. В результате у нескольких сотен миллионов человек во всем мире болезнь протекала в тяжелой форме — и при этом надо учесть, что в то время население мира было втрое меньше, чем сегодня.

И все же это был грипп, простой грипп. Его симптомы — и в то время, и сейчас — хорошо известны. Возникает воспаление слизистых оболочек носа, глотки и гортани. Воспаляется также конъюнктива, нежная оболочка, покрывающая глаз снаружи и веко изнутри. Больные жалуются на головную боль, ломоту во всем теле, лихорадку, иногда на сильную утомляемость и кашель. «[Болезнь] проявляется двумя группами симптомов: во-первых, общей реакцией, характерной для всех лихорадочных заболеваний, — головной болью, ломотой в теле, ознобом, повышением температуры, недомоганием, прострацией, потерей аппетита, тошнотой или рвотой; во-вторых, симптомами отека слизистых оболочек носа, глотки, гортани, трахеи и верхних дыхательных путей в целом, а также конъюнктивитом»[443]. Так писал один выдающийся клиницист еще в 1918 г. Другой врач отмечал: «Болезнь начинается с общей разбитости и озноба, лихорадки, головной боли, конъюнктивита, болей в спине и конечностях, покраснения лица… Кашель часто становится постоянным. Развивается отек в слизистых оболочках дыхательных путей». У третьего врача читаем: «В легких и умеренно тяжелых случаях… температура варьирует от 101 до 103 градусов по Фаренгейту{14}. Грипп в легкой форме продолжается около недели»[444].

Но были случаи, когда грипп набрасывался на жертву с неукротимой яростью.

Жертвы такого яростного гриппа часто испытывали боль, страшную боль, которая могла возникнуть в любой части тела. Болезнь вырывала человека из его окружения, повергала в прострацию, уводила в иной мир.

Клиффорд Адамс из Филадельфии признавался: «Я не думал ни о чем… Я дошел до такой точки, когда мне было все равно, умер я или нет. Я просто чувствовал, что главное в жизни — это дышать»[445].

Уильям Сардо, житель Вашингтона, вспоминал: «Я, как и все, кто имел несчастье заразиться, и не надеялся, что выживу… Я болел как собака, я не был в коме, но находился в таком состоянии, что в разгар кризиса не мог нормально соображать и реагировать — словно морок какой-то»[446].

А вот что чувствовал Уильям Максвелл из Линкольна (штат Иллинойс): «Время размазалось и потеряло очертания, пока я лежал в комнатке на втором этаже. Я не понимал, ночь сейчас или день, понимал только, что болею, и ощущал пустоту внутри, но слышал, как по телефону звонила тетя, и был в сознании ровно настолько, чтобы тревожиться за маму… Я слышал, как тетя причитала: „Уилл, только не это“, а затем, „Если ты хочешь, чтобы я…“ Она всхлипывала, и я понимал ее без слов»[447].

Медицинская сестра Джози Браун почувствовала себя плохо на работе в госпитале на военно-морской базе Грейт-Лейкс. Она рассказывала: «Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди». У нее быстро началась жестокая лихорадка: «Меня трясло так, что дребезжал лед, которым меня обложили, и дрожала карта наблюдений, прикрепленная к изножью койки»[448].

Харви Кушинг, ученик Холстеда (он и сам уже приобрел некоторую известность, но настоящая слава ждала его впереди), служил во Франции. 8 октября 1918 г. он записал в дневнике: «Что-то случилось с икрами, я ковыляю, как сифилитик со спинной сухоткой»[449]. Так или примерно так чувствуют себя люди, долго проболевшие и истощенные, — например, больные СПИДом, вынужденные пользоваться костылями. Кушинг комментировал свое состояние довольно подробно: «Я не чувствую пола, спуская ноги с кровати по утрам… Итак, это осложнение гриппа. Похоже, мы должны сказать ему спасибо за шанс выиграть войну, если это правда, что именно грипп так ударил по германской армии [во время ее наступления]». В его случае осложнение оказалось в основном неврологического характера. 31 октября, третью неделю лежа в постели с головной болью, двоением в глазах и онемением в нижних конечностях, он отметил: «Это очень странная болезнь, которая, похоже, все еще прогрессирует… Замечаю потерю мышечной массы… У меня смутное ощущение, что я уже это переживал — может быть, во сне». Запись, сделанная четыре дня спустя: «С руками все то же, что и с ногами. Они ничего не чувствуют, бриться опасно, трудно даже застегнуть пуговицы. Если так поражена периферия, то, видимо, и мозг тоже затек и онемел».

Кушинг так и не оправился от болезни полностью.

По ту сторону фронта в госпитале находился Рудольф Биндинг, немецкий офицер, который описывал свое заболевание как «нечто вроде брюшного тифа с отвратительными симптомами кишечного отравления»[450]. В течение нескольких недель он был «в тисках лихорадки». Он замечал: «Бывает, несколько дней я чувствую себя хорошо, но затем снова накатывает слабость, такая выраженная, что едва хватает сил в холодном поту дотащиться до койки и лечь одетым поверх одеяла. Потом приходит боль, настолько сильная, что мне уже все равно, жив я или мертв».

Кэтрин Энн Портер была корреспондентом газеты Rocky Mountain News. Ее жених, молодой офицер, умер. Он заразился, ухаживая за ней, и она сама понимала, что умирает. Коллеги уже отнесли в газету некролог… Она выжила. В повести «Бледный конь, бледный всадник» она от лица героини Миранды описала свой путь к смерти: «Она лежала на узком уступе над пропастью, над бездонной пропастью, но не могла мысленно измерить ее глубину… А мягкие, округлые слова — вечность, забвение — это завеса, повешенная перед пустотой, и за ней ничего нет… В сознании у нее все снова пошатнулось, начало скользить, оторвалось от своей основы и стало крутиться, точно колесо, буксующее в канаве… Обреченная на молчание, она стала легко опускаться вниз, вниз, в глубины мрака, и легла камнем на самое дно жизни, зная, что не осталось у нее ни зрения, ни слуха, ни речи, не чувствуя собственного тела, отрешенная от всех людских попечений и все-таки живая, все еще как-то связанная с жизнью. Все помыслы, все сомнения разума, все кровные узы и зовы сердца растаяли и оторвались от нее, осталась только крохотная, горящая жгучим огнем частичка бытия, которая лишь одну себя и знала, которая в одной себе и черпала силу и не поддавалась ни на какие уговоры, ни на какие мольбы, ибо вся состояла из одного-единственного побуждения, из упорного желания жить. Эта огненная, непоколебимая частица, ни от кого не ожидая помощи, сама боролась с гибелью, боролась за то, чтобы выжить, чтобы остаться в безумии своего существования, бессмысленного, ничем не объяснимого, помимо одной этой неизбывной цели»[451].

А вот что было потом, когда она начала выкарабкиваться из бездны: «Боль вернулась, страшная, всепоглощающая боль бушующим огнем растеклась у нее по жилам, в ноздри ей пахнуло смрадом тления, тошнотворным, сладковатым запахом разлагающегося мяса и гноя. Она открыла глаза и увидела сквозь плотную белую салфетку, прикрывающую ей лицо, белесый свет, поняла, что запах смерти исходит от ее собственного тела, и попыталась поднять руку…»

Болезнь проявлялась у ее жертв удивительно разнообразными симптомами, и эти симптомы либо никогда прежде не встречались при гриппе, либо никогда не были настолько сильны. Поначалу врачи — добросовестные врачи, умные врачи, пытавшиеся сопоставить наблюдаемые симптомы (так не похожие на грипп) с существующими болезнями, — ставили ошибочные диагнозы.

Больные могли корчиться от невыносимой боли в суставах — и врачи были уверены, что это лихорадка денге, она же «костоломная лихорадка».

Больных могла бить жестокая лихорадка, и после приступа они без сил сворачивались в калачик под одеялом. Врачи ставили диагноз «малярия».

Доктор Генри Берг из нью-йоркской городской больницы Уилларда Паркера (через дорогу от него находилась лаборатория Уильяма Парка) боялся, что жалобы больных на «жгучие боли в эпигастрии»[452] указывают на холеру. Другой доктор замечал: «Многих рвало, у некоторых была болезненность при ощупывании живота, что указывало на проблемы с желудочно-кишечным трактом»[453].

В Париже было то же самое: одни врачи диагностировали холеру или дизентерию, другие видели в сильной головной боли признак тифа[454]. Но и в разгар эпидемии парижские врачи очень неохотно ставили этот диагноз — «грипп». В Испании чиновники от здравоохранения упрямо твердили, что осложнения возникали вследствие «брюшного тифа», который «часто встречается в Испании»[455].

Но ни брюшной тиф, ни холера, ни денге, ни желтая лихорадка, ни чума, ни туберкулез, ни дифтерия, ни дизентерия — ни одна из этих версий не могла объяснить прочие симптомы. Они не вписывались в картину ни одной другой известной болезни.

В статье для журнала Proceedings of the Royal Society of Medicine один британский врач писал: «Единственное, чего я никогда прежде не видел, — это как в некоторых случаях подкожная эмфизема берет начало в районе шеи и распространяется на все тело»[456]. А эмфизема — это, по сути, «карман» под кожей, наполненный воздухом.

Эти «карманы» возникали из-за воздуха, который утекал из поврежденных легких, и при переворачивании больного с боку на бок раздавался характерный хруст. Одна медсестра из военно-морского госпиталя сравнивала этот звук с хрустом сухого печенья. Ей настолько хорошо это запомнилось, что она до конца своих дней не переносила, когда рядом с ней кто-нибудь ел печенье[457].

Была характерна жалоба на невыносимую боль в ушах. Один врач отмечал, что средний отит — воспаление среднего уха, сопровождающееся болью, лихорадкой и головокружением, — «развивался с удивительной быстротой, и время от времени, всего через несколько часов после первых болевых ощущений, у больных случался разрыв барабанной перепонки»[458]. Другой врач писал: «Средний отит наблюдается у 41 пациента. Дежурный отоларинголог и ночью, и днем выполняет парацентез [прокол перепонки] во всех случаях выпячивания барабанной перепонки…»[459] Запись еще одного врача: «Часто выявляется отделение гноя из наружного слухового прохода. Практически на всех вскрытиях находят средний отит с перфорацией барабанных перепонок… Это разрушительное воздействие на барабанную перепонку напоминает мне воздействие на ткани легких»[460].

Головная боль билась где-то глубоко внутри, больные чувствовали, что череп раскалывают на части, причем молот бьет по клину не снаружи, а изнутри. Боль локализовалась за глазницами и становилась практически невыносимой, когда больные двигали глазами. В поле зрения появлялись участки выпадения, когда вместо контуров предметов видны лишь черные пятна. Врачи нередко описывали паралич глазных мышц, и чаще всего — в немецкой медицинской литературе (в 25 % случаях гриппа)[461].

Страдало и обоняние — иногда способность воспринимать запахи утрачивалась на несколько недель[462]. Более редким — и зачастую фатальным — осложнением становилась острая почечная недостаточность. Синдром Рейе поражал печень. Армейская медицинская служба подытожила эти данные с военной простотой и краткостью: «Симптомы отличались чрезвычайным качественным и количественным разнообразием»[463].

Ужас в людей вселяла не только смерть, но и тяжесть проявлений болезни.

Это был грипп, простой грипп. Однако для болевших дома простых людей, не медиков, для жен, отцов, братьев, ухаживавших за своими близкими, ужасны были сами симптомы — ведь они видели такое впервые. Эти симптомы пугали бойскаута, носившего еду заболевшей семье, пугали полицейского, который входил в дом и обнаруживал жильца мертвым или умирающим, пугали человека, который развозил больных по госпиталям и больницам на собственной машине, превратив ее в санитарную карету. Симптомы ужасали, и страх наводнял города.

Мир стал черным. В черный цвет его окрасил цианоз. Иногда у больного и не было никаких других симптомов, но сестры и врачи, обнаружив цианоз, начинали относиться к нему как к живому мертвецу. Если цианоз становился выраженным, смерть была неизбежна — а цианоз встречался часто. Один врач сообщал: «Интенсивный цианоз выглядел ужасно. Синели губы, нос, щеки, язык, конъюнктива, пальцы, а иногда и все тело приобретало темный, синевато-свинцовый оттенок»[464]. Другой врач писал: «У многих больных при поступлении отмечался сильнейший цианоз, особенно на губах. Это была не бледная синева, к которой мы привыкли при запущенной пневмонии, а настоящая, темная». Третий врач отмечал: «В случаях двухстороннего поражения цианоз был выраженным, иногда цвет становился густо-синим… Бледность была особенно плохим прогностическим признаком»[465].

А еще была кровь — кровь, сочившаяся отовсюду. Должно быть, это выглядело чудовищно — как кровь капает, а иногда струей течет из носа, рта и даже из ушей и глаз. Сама по себе кровоточивость, пусть и кошмарная на вид, не была предвестником смерти, но даже у врачей, привыкших думать об организме как о машине и пытавшихся понять механизм развития болезни, это зрелище вызывало дрожь. Когда вирус становился вирулентным, кровь текла отовсюду{15}[466].

В американских армейских лагерях от 5 до 15 % всех заболевших страдали носовыми кровотечениями[467]. Так же выглядят больные лихорадкой Эбола — не зря ее называют геморрагической. Иногда кровь била из носа струей на несколько метров. Врачи не могли объяснить эти симптомы. Они могли их только регистрировать.

«В 15 % случаев у больных идет носом кровь». «Приблизительно в половине случаев наблюдаются пенистые кровянистые выделения из носа и рта, когда больной опускает голову». «Носовое кровотечение — достаточно частое явление; у одного больного выделилось из носа в виде струи не менее пинты{16} алой крови»[468]. «Примечательным симптомом ранней фазы болезни является кровотечение из различных органов и тканей. В шести случаях отмечалась кровавая рвота, один из этих больных умер от потери крови»[469].

Что это было?

«Одним из самых тяжелых осложнений становится кровотечение из слизистых оболочек, особенно оболочек носа, желудка и кишечника. Наблюдаются также кровотечения из ушей и геморрагическая сыпь на коже».

Один немецкий исследователь писал о частых «кровоизлияниях в глаз»[470]. А американский патологоанатом отметил: «Мы насчитали 50 случаев субконъюнктивальных кровоизлияний. В 12 случаях это было истинное кровотечение — ярко-красная кровь без примеси слизи… В трех случаях наблюдалось кишечное кровотечение…»[471]

«У женщин наблюдались влагалищные кровотечения, которые поначалу считали очередной менструацией, но потом стало ясно, что кровоточит слизистая оболочка матки»[472].

Что это было?! Что это за симптомы, что это за вирус? Ведущий диагност Нью-Йоркского департамента здравоохранения писал: «Случаи с интенсивной болью расценивались как случаи лихорадки денге… имели место кровотечения из носа или бронхов… Отделяемое обычно было обильным и кровянистым… наблюдались церебральные или спинальные параличи… нарушения двигательной системы могли быть тяжелыми или легкими, стойкими или преходящими… имела место также физическая слабость и угнетение психики. Интенсивная и длительная прострация вела к истерии, меланхолии и помешательству с суицидальными намерениями»[473].

Воздействие на душевное состояние больных было одним из самых заметных последствий заболевания.

Во время эпидемии 47 % умерших в Соединенных Штатах — то есть почти половина из всех, кто умер от любых причин, вместе взятых (рак, сердечно-сосудистые заболевания, инсульт, туберкулез, несчастные случаи, самоубийство, убийство и так далее), — убил грипп и его осложнения[474]. Грипп убил столько американцев, что повлиял на ожидаемую продолжительность жизни в Соединенных Штатах, снизив ее более чем на десять лет[475].

Некоторые из тех, кто умер от гриппа и пневмонии, умерли бы и без эпидемии. В конце концов, пневмония была в то время ведущей причиной смерти. Таким образом, ключевым показателем может служить только «избыточная смертность». Современные исследователи считают, что за время эпидемии 1918–1919 гг. избыточная смертность составила — в абсолютных величинах — 675 тысяч смертей. Тогда население страны насчитывало 105–110 миллионов человек. Сегодня, при населении 285 миллионов человек (данные на 2002 год), сопоставимое число смертей составило бы 1 миллион 750 тысяч.

Но пугали не только и не столько цифры, пугало то, что испанка заглядывала в глаза каждому: болезнь пришла во все семьи — и пришла за теми, кто был полон жизни.

Грипп почти всегда выбирает себе жертв среди слабейших — среди самых юных и самых старых. Он ведет себя трусливо, как уличный грабитель. Грипп не лезет к самым энергичным, самым здоровым, он не суется к молодым взрослым людям — это не его группа. Пневмонию часто называли «другом стариков», так как она убивала в основном пожилых и старых людей, причем относительно безболезненно и, можно сказать, милосердно: люди умирали в мире и покое, даже успевая попрощаться с близкими.

В 1918 г. грипп был не столь милосерден. Он убивал молодых и сильных. Эту его особенность подтвердили исследования, проведенные во всех частях мира. Молодые взрослые люди — самая здоровая и сильная часть населения — имели самые высокие шансы умереть. Это были люди, которым, как говорится, жить бы да жить. Сильные молодые мужчины и женщины, молодые родители, воспитывавшие маленьких детей, умирали первыми.

В городах Южной Африки 60 % умерших составили люди в возрасте от 20 до 40 лет[476]. В Чикаго умерших в возрасте от 20 до 40 лет было почти в пять раз больше, чем среди людей 41–60 лет[477]. Один швейцарский врач отмечал, что не встретил «ни одного тяжелого случая среди больных старше 50»[478]. В США в так называемой зоне регистрации — в тех штатах и городах, где велась надежная статистика, — все население разбили на группы по пятилетним возрастным интервалам: наибольшая смертность от гриппа пришлась на группу мужчин и женщин в возрасте от 25 до 29 лет, на втором месте оказалась группа в возрасте от 30 до 34 лет, а на третьем — от 20 до 24 лет. В каждой из этих возрастных групп умерло больше людей, чем всех жителей США старше 60.

Графики корреляции смертности и возраста при вспышках гриппа всегда — всегда, за исключением эпидемии 1918–1919 гг., — начинаются с пика, соответствующего младенческому возрасту. Затем кривая идет вниз, продолжается горизонтально — и наконец снова поднимается вверх: второй пик — умершие старше 65 лет. Если смертность отложить по оси ординат, а возраст — по оси абсцисс, то типичная кривая смертности будет похожа на латинскую букву U.

Но кривая смертности при пандемии испанки была иной. Нет, маленькие дети и старики тоже умирали в больших количествах. Но в 1918 г. самый большой пик приходился на середину графика. В 1918 г. кривая выглядела как буква W.

Эта кривая — история величайшей трагедии. Даже на фронте, во Франции, Харви Кушинг сумел разглядеть эту трагедию — вспомним его замечание, что погибшие от гриппа были «дважды мертвы, поскольку умерли молодыми»[479].

Только в американской армии из-за гриппа и его осложнений погибло больше солдат, чем за всю вьетнамскую войну. Во время эпидемии каждый 67-й американский солдат в армии умер от гриппа или осложнений, и почти все эти смерти произошли за два с половиной месяца, начиная с середины сентября.

Но, конечно же, грипп убивал не только военнослужащих. В Соединенных Штатах от гриппа погибло в 15 раз больше гражданских лиц, чем военных. Среди молодежи выделяется и еще одна демографическая группа. Наиболее уязвимыми для гриппа оказались беременные женщины: у них был самый высокий шанс умереть. Еще в 1557 г. была отмечена взаимосвязь между гриппом и выкидышами, а также смертью беременных женщин. В ходе 13 исследований было установлено, что смертность среди беременных женщин, госпитализированных во время пандемии испанки 1918 г., колебалась от 23 до 71 %[480] Из выживших беременных 26 % перенесли выкидыш[481]. У погибших беременных женщин с наибольшей вероятностью были и другие дети. Следовательно, многих детей (сколько их было, точно установить невозможно) грипп оставил сиротами.

Самое двусмысленное слово в науке — слово «интересно». Этим словом называют что-то новое, любопытное и потенциально важное. Уэлч попросил Берта Вольбаха, блестящего патологоанатома из бостонской больницы Бригэма, исследовать случаи гриппа в Кэмп-Дивенс. Вольбах назвал это исследование «самым интересным»[482] в своей научной карьере.

С эпидемиологической точки зрения испанка действительно была интересной. Необычные симптомы были интересными. Вскрытия — как и некоторые симптомы, выявлявшиеся только при вскрытиях, — тоже были интересными. Ущерб здоровью, наносимый этим вирусом, и эпидемиология его распространения были окутаны покровом непроницаемой тайны. Ответы найдутся — но спустя десятилетия.

Кроме того, грипп — ведь мы помним, что это был всего лишь грипп, простой грипп, — затрагивал почти все внутренние органы. Выдающийся патологоанатом заметил, что в мозгу обнаруживалась «выраженная гиперемия»: мозг буквально набухал кровью, вероятнее всего, из-за неконтролируемого воспалительного ответа. «Извилины мозга были уплощены, а мозговая ткань дегенеративно изменена»[483].

Как отмечали другие патологи, вирус вызывал и воспаление перикарда — соединительнотканной сумки, защищающей сердце и сердечную мышцу. Сердце часто оказывалось «размягченным и дряблым, что представляло разительный контраст с сокращенными и плотными левыми желудочками у больных, умерших от обычной крупозной пневмонии»[484].

Степень поражения почек была разной, однако поражения, пусть даже незначительные, «встречались почти во всех случаях»[485]. Печень страдала не всегда. В надпочечниках обнаруживались «очаги некроза, геморрагии, а иногда и абсцессы… Если кровоизлияния и отсутствовали, то обязательно обнаруживался застой крови»[486].

В межреберных мышцах обнаруживались разрывы, возникавшие как вследствие внутреннего токсического поражения, так и вследствие чрезвычайного напряжения при кашле. Во многих других мышцах патологоанатомы находили «некроз» и «восковидную дегенерацию».

Даже в яичках обнаруживались «разительные изменения», которые встречались «практически во всех случаях». Патологоанатомы не понимали, «каковы были причины таких тяжелых токсических поражений в мышцах и яичках».

И, наконец, легкие.

Врачам и прежде случалось видеть такие изменения в легких — но не у пациентов с банальными пневмониями. Была только одна такая болезнь — особо вирулентная форма бубонной чумы, называемая «чумной пневмонией», которая убивает до 90 % больных. Чума разрывает легкие на части — точно так же, как испанка 1918 г. Но, кроме гриппа, то же самое делали и газы на войне.

Один армейский врач писал: «Сопоставимые поражения — только чума и отравляющие газы»[487].

70 лет спустя после пандемии авторитетный ученый Эдвин Килборн, почти всю свою научную карьеру посвятивший гриппу, подтвердил это наблюдение, отметив, что поражение легких при испанке было «не очень похоже на другие вирусные респираторные инфекции и напоминало скорее повреждения после вдыхания отравляющих газов»[488].

Но в этом случае причина была не в отравляющих газах и не в чумной пневмонии. Всего лишь грипп, простой грипп.

Глава двадцать первая

У пандемии гриппа 1918 г. была одна особенность: грипп обрушивался на жертв столь внезапно, что люди часто не помнили тот самый момент, когда заболели. Кто-то мог упасть с лошади, кто-то валился с ног, идя по дороге.

Смерть могла настигнуть жертву столь же быстро, столь же внезапно. Чарльз-Эдвард Уинслоу, выдающийся эпидемиолог из Йельского университета, вспоминал: «Мы не раз видели, как абсолютно здоровый человек внезапно заболевал и умирал через 12 часов»[489]. В The Journal of the American Medical Association также писали о внезапных смертях: «Один совершенно здоровый до этого человек ощутил первые симптомы в четыре часа дня, а в десять утра следующего дня он был уже мертв»[490]. В книге «Испанская чума: пандемия гриппа 1918–1919 гг». (The Plague of the Spanish Lady: The Influenza Pandemic of 1918–1919) писатель Ричард Кольер рассказывает: «В Рио-де-Жанейро какой-то человек совершенно нормальным голосом спросил у стоявшего на остановке студента-медика Сиро Виера да Кунья, давно ли тот ждет трамвай, и тут же мертвым упал на землю. В Кейптауне некто Чарльз Льюис сел в трамвай и поехал домой. До дома было не больше пяти километров. За это время в вагоне умер кондуктор, а затем еще шесть человек, включая вагоновожатого. Льюис вышел из трамвая и отправился домой пешком»[491].

Именно легкие первыми привлекли внимание патологоанатомов, делавших вскрытия умерших от нового гриппа. Врачи и патологоанатомы много раз видели и исследовали легкие больных, умерших от пневмонии. Во многих случаях легкие умерших от гриппа действительно напоминали легкие больных, которых убила самая обычная банальная пневмония. Чем позже наступала смерть после начала заболевания гриппом, тем больше результат вскрытия напоминал картину знакомой бактериальной пневмонии.

А вот умершие быстро — спустя сутки или около того после начала заболевания — умирали от массивного вирусного поражения легких. Вирус разрушал клетки легких настолько интенсивно, что блокировал обмен кислорода. Уже одно это озадачивало. Но легкие людей, умерших через сутки, через двое, трое или четверо после появления первых симптомов гриппа, были совершенно не похожи на легкие умерших от обычной пневмонии. В легких творилось что-то странное, что-то необычное.

Ранее уже говорилось, что еще в апреле один чикагский патологоанатом отправил образец пораженной легочной ткани руководителю научного института с просьбой оценить это «новое заболевание»[492]. Британские патологоанатомы, работавшие во Франции, писали о странных находках на вскрытиях, выполненных весной. Кэппс в июне рассказывал о необычной патологоанатомической картине поражений легких Уэлчу, Коулу и другим членам группы инспекторов. Легкие, которые видел сам Уэлч во время вскрытий в Кэмп-Дивенс, вызвали у него тревогу: что, если врачи действительно имеют дело с новой, неизвестной болезнью?

Дыхательные пути заняты одним-единственным делом: переносят кислород из воздуха в эритроциты. Эту картину можно представить себе в виде перевернутого дуба. Трахея — «дыхательная трубка», по которой воздух поступает в легкие, — представляет собой ствол дерева. Этот ствол разделяется на две большие ветви, которые называются главными бронхами: они несут воздух к правому и левому легким. Каждый главный бронх последовательно делится на все более мелкие бронхи-ветви — до тех пор, пока они не превращаются в мельчайшие бронхиолы. (В стенках бронхов имеются хрящи, придающие бронхиальному дереву своеобразную структурную жесткость, а в бронхиолах хрящей уже нет.)

Каждое легкое, в свою очередь, подразделяется на доли — в правом легком три доли, а в левом легком две. Все доли делятся на более мелкие отделы, общим числом 19. Внутри каждого такого отдела от мелких бронхов и бронхиол отходят скопления мельчайших мешочков под названием альвеолы, которые можно уподобить древесным листьям. Альвеолы напоминают крошечные пористые шарики, и в среднем у человека насчитывается около 300 миллионов альвеол. Альвеолы играют в дыхании млекопитающих приблизительно ту же роль, что листья растений в фотосинтезе. В альвеолах происходит перенос кислорода в кровь.

Правая камера сердца перекачивает лишенную кислорода кровь в легкие, сквозь которые кровь проталкивается по мельчайшим капиллярам — столь мелким сосудам, что эритроциты движутся по ним «в колонну по одному». Капилляры оплетают альвеолы, и молекулы кислорода сквозь стенки альвеол проникают в кровоток капилляров, где соединяются с гемоглобином эритроцитов, которые движутся мимо альвеол. После того, как кровь извлекает кислород из легких, она возвращается в сердце, в его левые отделы, откуда посредством артерий распределяется по всему телу. (Минутный объем крови, выталкиваемой в артерии, равен минутному объему крови, проходящей через легкие.)

По артериям эритроциты несут кислород, он же придает артериальной крови такой ярко-красный цвет. А вот в венах — например, в видимых, подкожных венах — те же эритроциты не связаны с кислородом и имеют синеватую окраску. Если легкие теряют способность насыщать кровь кислородом, часть кожных покровов и слизистых оболочек (а иногда и вся поверхность тела) приобретает синюшную окраску — то есть возникает цианоз. Такое кислородное голодание, если оно затягивается, может навредить органам и всему организму или даже привести к смерти.

Здоровая легочная ткань имеет светлую окраску и губчатую пористую структуру. Она намного легче воды и прекрасно изолирует звук. Врач, выстукивающий грудную клетку при осмотре пациента, не слышит ничего особенного. При сдавливании нормальной легочной ткани возникает так называемая крепитация — потрескивание при выдавливании воздуха из альвеол, напоминающее трение шерстяной ткани.

Легкие, в которых имеет место застой жидкости, «звучат» по-другому. Плотная ткань хорошо проводит дыхательные шумы к поверхности грудной клетки, и поэтому при выслушивании отчетливо слышны влажные хрипы, потрескивание или свист (правда, в некоторых случаях отмечается ослабление дыхательных шумов или усиление резонанса). Если застойное отделяемое в легких становится достаточно густым, то легкое уплотняется — «консолидируется».

При бронхопневмонии бактерии — а вызывать бронхопневмонию могут многие бактерии — внедряются в просвет альвеол. Там их нагоняют агенты иммунной системы, а следом движутся антитела, жидкость, многочисленные белки и ферменты. Инфицированная альвеола уплотняется, что мешает ей передавать кислород в кровь. Такая «консолидация» носит очаговый характер, очаги окружают бронхи, и, как правило, инфекция остается локализованной.

При долевой пневмонии консолидируются, уплотняются целые доли, превращаясь в плотные, как печень, образования. Отсюда термин — «легочное опеченение». Доля, подвергшаяся опеченению, может принимать разнообразную окраску в зависимости от стадии заболевания: например, серое опеченение указывает на то, что ткань легкого инфильтрирована лейкоцитами, в задачу которых входит борьба с инфекцией. В пораженном легком также скапливается детрит — продукт распада тканей, а также белки (фибрин, коллаген). Это означает, что организм пытается восстановить целостность легких. (Такой «ремонт» и сам по себе способен вызвать большие проблемы. При скоплении большого количества фибрина может возникнуть фиброз, который препятствует нормальной работе легкого.)

Приблизительно две трети случаев бронхопневмоний (а долевые пневмонии даже чаще) вызываются различными подтипами пневмококков. Кроме того, пневмококк — вторая по значимости причина менингита. Вирулентный пневмококк может распространиться на всю долю легкого в течение всего нескольких часов. Даже сегодня в 20–30 % случаев долевой пневмонии бактерии из легких прорываются в кровь и поражают другие органы, из-за чего больные могут умереть. При долевых пневмониях частичный цианоз встречается нередко, но большая часть легких все же выглядит нормально.

В 1918 г. патологоанатомы на вскрытиях не видели обычных повреждений, характерных для долевых (крупозных) пневмоний и бронхопневмоний. Вид пораженных легких пациентов, умиравших во время той пандемии буквально в одночасье, смутил даже Уэлча: органы выглядели крайне непривычно. Один патологоанатом по этому поводу заметил: «Физикальные признаки вводили в заблуждение. Мы редко обнаруживали типичную консолидацию»[493]. Другой специалист писал: «Старая классификация поражений не работала»[494]. Третий указывал: «Исключительно токсическое поражение стенок альвеол и экссудация крови и жидкости. В некоторых из этих случаев было невозможно обнаружить следы воздействия бактерий»[495].

В ходе дискуссии, развернувшейся на страницах The Journal of the American Medical Association, несколько патологоанатомов в один голос твердили: «Патологоанатомическая картина весьма странная, совершенно не похожая на картину пневмонии, которая обычно наблюдается у нас в стране… Повреждения легких, сложные и вариабельные, отличаются по характеру от того, с чем мы чаще всего сталкивались на вскрытиях в последние 20 лет».

Как правило, когда легкие извлекают из грудной клетки, они спадаются, как проколотый воздушный шарик. Как правило — но не теперь. Теперь легкие были заполнены не воздухом. При бактериальных пневмониях инфекция чаще всего бушует внутри альвеол, крошечных воздухоносных мешочков. В 1918 г. альвеолы тоже иногда поражались, но куда чаще заполнялось пространство между альвеолами. Это пространство, которое формирует большую часть объема ткани легких, было забито остатками разрушенных клеток и всеми элементами иммунной системы — от ферментов до лейкоцитов. Мало того, оно было наполнено кровью.

Еще один наблюдатель пришел к заключению, что «острая смерть», признаки которой он наблюдал в легких, была вызвана поражением, которое «отсутствует при других типах легочной инфекции». Однако «при гриппе это поражение было характерным»[496].

* * *

Легкие жертв были разорваны в клочья в результате, строго говоря, побочного поражения со стороны иммунной системы, атаковавшей вирус. Дыхательные пути чрезвычайно хорошо защищены, так как они проводят наружный воздух во внутренние полости организма. Легкие стали полем битвы между вторгшимся вирусом и иммунной системой. И ничто на этом поле не могло устоять перед ее натиском.

Иммунная система начинает оборону на дальних подступах к легким, выпуская авангард — ферменты слюны, которые разрушают некоторые патогены, включая ВИЧ, который чувствует себя как дома во многих телесных жидкостях, кроме слюны: ее ферменты убивают этот вирус. После этого возбудитель преодолевает чисто физические преграды, такие как волоски носовых ходов, которые отфильтровывают крупные частицы, а также крутой поворот пути, ведущего в глотку из носа, где частицы сталкиваются со стенками дыхательных путей.

Эти воздухоносные пути выстланы слизистой оболочкой, выделяющей слизь, которая задерживает микроорганизмы и раздражающие вещества. Под слоем слизи располагается покровный слой эпителиальных клеток, а на его поверхности растут своеобразные «реснички», похожие на крошечные волоски: словно крошечные весла, они своими сокращениями (1000–1500 раз в минуту) создают поток, направленный от легких. За счет этого движения чужеродные организмы изгоняются оттуда, куда они пытаются внедриться и занести инфекцию, и направляются в сторону гортани. Если какие-то микробы все же «зацепились» в верхних дыхательных путях, то организм старается вымыть их оттуда с помощью жидкости (так возникает насморк), а затем окончательно выгнать в процессе кашля и чихания.

Это физические средства защиты — они защищают легкие так, как поднятая ладонь блокирует удар кулака. Даже если организм реагирует слишком остро, это все же не причиняет серьезного вреда, хотя избыточное количество слизи может закупоривать верхние дыхательные пути и затруднять дыхание. (При аллергии те же симптомы возникают вследствие избыточной реакции иммунной системы.)

Существует, однако, и более агрессивная защита. Макрофаги и так называемые естественные киллеры — два вида лейкоцитов, которые разыскивают и уничтожают все чужеродные микроорганизмы (другие элементы иммунной системы, в отличие от них, атакуют только специфическую угрозу), патрулируя все дыхательные пути и сами легкие. Клетки дыхательных путей выделяют ферменты, атакующие бактерии и некоторые вирусы (включая и вирус гриппа) или мешающие их прикреплению к тканям, расположенным под слоем слизи. Секрет этих клеток привлекает все больше и больше лейкоцитов и антибактериальных ферментов, которые, прибыв на место, бросаются в контратаку. Если захватчиком оказывается вирус, лейкоциты выделяют и другой белок — интерферон, который способен блокировать вирусную инфекцию.

В норме все эти средства защиты работают настолько хорошо, что легкие, непосредственно сообщаясь с внешней средой, все же остаются, как правило, стерильными.

Но если легкие все же инфицируются, то в бой вступают другие средства защиты — жестокие и смертоносные. Дело в том, что иммунная система — это, грубо говоря, машина для убийства. Ее цель — чужеродные инфицирующие организмы, и она, обратив против них весь свой арсенал (а в нем имеется поистине страшное оружие), нейтрализует или убивает захватчика.

Однако баланс между адекватной и чрезмерной реакцией, убийством и бойней очень хрупок. Подчас иммунная система ведет себя как спецназ, убивающий заложника вместе с террористом, или как армейское подразделение, которое, освобождая деревню от врага, стирает ее с лица земли.

А в 1918 г. баланс играл решающую роль в войне между вирусом и иммунной системой и между жизнью и смертью. Вирус зачастую настолько эффективно проникал в легкие, что иммунная система была просто вынуждена реагировать на него с необычайной силой. Через несколько дней от начала заболевания молодых крепких людей убивал не вирус. Убийцей была массивная реакция их собственной иммунной системы.

Обычно вирус атакует эпителиальные клетки, которые выстилают изнутри стенки дыхательных путей вплоть до альвеол. Через 15 минут после того, как вирусы гриппа вторгаются в организм, их гемагглютинин начинает связываться с сиаловыми рецепторами эпителиальных клеток. Каждый вырост все крепче и крепче прикрепляет вирус к клетке. Как правило, через десять часов после внедрения вируса в клетку она разрывается, высвобождая от 1000 до 10 тысяч новых вирусов, способных инфицировать другие клетки. Можно легко представить себе, как даже при самом низком темпе размножения (количество вирусов возрастает «всего» в 1000 раз) больной превосходно себя чувствует, а в следующий момент — когда пятое или шестое поколение вирусов созревает и инфицирует одновременно огромное число клеток — падает на землю замертво.

В то же время вирус атакует и саму иммунную систему, подрывая способность организма к самозащите: вирус подавляет высвобождение интерферона[497], а интерферон — первая линия обороны против вирусной инфекции. В 1918 г. способность вируса подавлять иммунную систему была так очевидна, что ученые, даже ошеломленные пандемией, отметили ослабленный иммунный ответ жертв болезни на другие иммунные стимулы[498]. Эта особенность была доказана экспериментально.

Даже маловирулентные вирусы гриппа могут полностью лишить верхние дыхательные пути эпителиальных клеток, буквально обнажив гортань. (Восстановление начинается через несколько дней, но продолжается неделями.)

Как только инфекция захватывает надежный плацдарм, иммунная система поначалу реагирует на это воспалением. Иммунная система может приводить к воспалению в месте инфицирования, вызывая красноту, местное повышение температуры и припухлость, но в результате может развиться и воспаление во всем организме, которое проявляется лихорадкой. Нередко происходит и то и другое.

Процесс истинного воспаления включает в себя высвобождение определенными лейкоцитами белков — цитокинов. Существует множество типов лейкоцитов — одни атакуют вторгшиеся микроорганизмы, в то время как другие («хелперные» клетки, то есть клетки-помощники) управляют атакой, а клетки еще одного типа продуцируют антитела. Цитокины тоже бывают нескольких типов. Некоторые цитокины непосредственно атакуют вторгшиеся микроорганизмы — например, интерферон, который атакует вирусы. Макрофаги же, например, высвобождают гранулоцитарно-макрофагальный колониестимулирующий фактор (сокращенно ГМ-КСФ): этот цитокин стимулирует выработку в костном мозге новых макрофагов, а также гранулоцитов (это тоже разновидность лейкоцитов). Некоторые цитокины передают сигналы тем частям организма, которые в норме не рассматриваются как принадлежащие к иммунной системе: так, ряд цитокинов воздействует на гипоталамус, который играет в организме роль термостата. Когда они связываются с клетками гипоталамуса, повышается температура тела, и воспаление распространяется на весь организм. (Лихорадка — часть иммунного ответа, некоторые патогены плохо переносят высокую температуру.) При гриппе температура тела может достигать 39 градусов и выше.

Но цитокины и сами по себе оказывают токсическое воздействие. Типичные симптомы гриппа, помимо симптомов со стороны дыхательных путей, — головная боль и ломота в теле, и вызывают их уже цитокины, а не вирус. Побочным эффектом стимуляции цитокинами костного мозга является, вероятно, ломота в костях.

Цитокины могут вызывать и более серьезные и необратимые повреждения. Рассмотрим один пример: так называемый фактор некроза опухоли — тоже цитокин, который получил свое наименование за способность убивать опухолевые клетки (культуры опухолевых клеток, на которые воздействует ФНО, растворяются). Кроме того, ФНО способствует повышению температуры тела и стимулирует продукцию антител. Но и сам фактор некроза опухоли является смертоносным веществом — причем не только для пораженных клеток. Он с тем же успехом разрушает и здоровые клетки. Более того, он может убить сам организм. ФНО — это токсин (причем не единственный токсический цитокин) и главная причина синдрома токсического шока.

Обычно организм побеждает вирус гриппа до того, как тот успевает занять в легких надежный плацдарм. Но в 1918 г. вирусу часто удавалось инфицировать эпителиальные клетки не только в верхних дыхательных путях, но и в святая святых дыхательной системы — в альвеолах. Вследствие этого развивалась вирусная пневмония.

Иммунная система настигала вирус в легких, и там начиналась война. В этой войне иммунная система билась насмерть, не стесняясь в выборе средств. Она использовала все свое оружие. И она убивала. Убивала посредством T-киллеров — лейкоцитов, которые атакуют собственные клетки организма, пораженные вирусом. Убивала посредством так называемого цитокинового шторма — массированной атаки с использованием самых смертоносных средств организма, которые доставляются к месту назначения по тем же капиллярам, которые оплетают альвеолы. Капилляры расширяются и начинают пропускать в легкие жидкость, разнообразные лейкоциты, антитела, прочие элементы иммунной системы, а также цитокины. Затем эти цитокины и другие ферменты практически уничтожают капилляры. В легкие попадает еще больше жидкости. При этом клетки, выстилающие альвеолы, уже повреждены, даже если пережили атаку вируса. На внутренней поверхности альвеол образуются розовые стекловидные мембраны, называемые гиалиновыми мембранами. После образования этих мембран из альвеол исчезает сурфактант — скользкий, напоминающий мыло белок, который уменьшает поверхностное натяжение и облегчает перенос кислорода в эритроциты. Все больше и больше крови проникает в легкие. Организм начинает вырабатывать волокнистую соединительную ткань. Различные области легких заполняются остатками разрушенных клеток, фибрином, коллагеном и другими веществами. Белки и жидкость наводняют межклеточные пространства.

Нобелевский лауреат Макфарлейн Бёрнет описывал происходившее в легких так: «Острая воспалительная инфильтрация… стремительный некроз большей части эпителиального покрова бронхиального дерева вплоть до мельчайших бронхиол… Токсическое по своей сути повреждение альвеолярных стенок и экссудация крови и жидкости… Продолжающаяся экссудация жидкости туда, где произошла блокада мелких бронхов, приводила к образованию безвоздушных участков»[499].

С возрастом иммунная система меняется. У молодых взрослых людей самая мощная иммунная система среди всех возрастных групп, поэтому она обеспечивает наиболее сильный иммунный ответ. Как правило, именно молодые — самые сильные, самые здоровые, самые крепкие. Но при определенных условиях сама эта сила превращается в слабость.

В 1918 г. иммунная система молодых и крепких ответила на вторжение вируса наиболее мощной иммунной реакцией. Вследствие иммунного ответа легкие заполнялись жидкостью и продуктами распада тканей, что делало невозможным газообмен в легких. Людей убивал иммунный ответ.

Вспышка гриппа в Гонконге в 1997 г., когда новый вирус перешел от кур к человеку, убила только шестерых больных. Вирус не смог адаптироваться к организму человека. Чтобы этого не случилось, забили больше миллиона кур. Эта вспышка была подробно изучена. В ходе вскрытий патологоанатомы обращали внимание на высокий уровень цитокинов: даже костный мозг, лимфоидная ткань, селезенка (то есть органы, участвующие в иммунном ответе) и другие органы были предательски атакованы иммунной системой. Ученые посчитали, что описали «синдром, который ранее не встречался при гриппе»[500]. Однако еще в 1918 г. патологоанатомы видели точно такую же картину[501].

И все-таки это был грипп, простой грипп.

В 1970-е гг. врачи выявили один патологический процесс в легких: его могли вызывать самые разнообразные причины, но, начавшись, он всегда протекал одинаково и требовал одного и того же лечения. Этот процесс был назван острым респираторным дистресс-синдромом (ОРДС). Практически все, что вызывает сильную нагрузку на легкие, может стать причиной ОРДС: утопление, вдыхание сигаретного дыма, вдыхание ядовитых дымов (и газов). А еще — гриппозная вирусная пневмония. Современные врачи, читая описания легких, сделанные в 1918 г., немедленно узнают картину ОРДС.

Один специалист-пульмонолог описывает ОРДС как «пожар в легких». Легочная ткань действительно как будто сгорает. Когда это состояние вызывается вирусной пневмонией, оружие иммунной системы, предназначенное для уничтожения чужеродных организмов, поджигает легкие и испепеляет их дотла.

Что бы ни вызывало ОРДС, его невозможно остановить, если он начался, — даже у современной медицины нет таких средств. Возможно только поддерживающее лечение — человеку помогают цепляться за жизнь до тех пор, пока организм не начнет оправляться от болезни. Это поддерживающее лечение требует применения ультрасовременных технологий, но даже в лучших отделениях интенсивной терапии и даже притом что сейчас существуют способы насыщения крови кислородом без участия легких, чего в 1918 г. не было и в помине, смертность достигает 40–60 %. Без интенсивной терапии — а отделения интенсивной терапии в современных больницах невелики — летальность ОРДС приближается к 100 %[502].

(В 2003 г. разразилась эпидемия заболевания SARS (ТОРС, «тяжелый острый респираторный синдром», или «атипичная пневмония»), вызываемого коронавирусом. Впервые болезнь появилась в Китае, а затем быстро распространилась по всему миру. Обычно коронавирус становится причиной 15–20 % всех простудных заболеваний и, подобно вирусу гриппа, инфицирует эпителиальные клетки. Если коронавирус, вызывающий ТОРС, убивает, то орудием убийства оказывается ОРДС, хотя смерть может наступить и через несколько недель после появления первых симптомов болезни: коронавирус размножается медленнее, чем вирус гриппа.)

При ОРДС к смерти приводят самые разные непосредственные причины. Развивается недостаточность многих органов, так как они не получают достаточного количества кислорода. Легкие могут заполниться жидкостью настолько, что правый желудочек сердца будет неспособен эвакуировать ее из легких, и больной, строго говоря, захлебнется. Попытки организма вывести жидкость из легких приводят к сердечной недостаточности. А иногда больной умирает просто от истощения: чтобы хоть немного насытить кровь кислородом, ему приходится дышать так часто, что дыхательная мускулатура переутомляется и отказывается работать. Дыхание просто останавливается.

Нет, ОРДС ни в коем случае нельзя называть единственной причиной смерти от гриппа 1918–1919 гг. или причиной большинства смертей. ОРДС убил только тех, кто умер в течение нескольких дней после начала заболевания. Именно это объясняет, почему умерло так много молодых крепких людей. Несмотря на то, что из-за гриппа умирали и больные без поражения легких (например, люди с больным сердцем, которое просто не справлялось с дополнительной нагрузкой вследствие болезни), чаще всего убивала бактериальная пневмония.

Разрушение эпителиальных клеток уничтожало механизм, очищающий дыхательные пути от бактерий, а вирус поражал и ослаблял другие элементы иммунной системы. Это позволяло обычной бактериальной флоре ротовой полости беспрепятственно проникать в легкие. Кроме того, недавние исследования показали, что нейраминидаза на поверхности вируса гриппа облегчает прикрепление некоторых бактерий к легочной ткани[503], что порождает смертоносную синергию между вирусом и этими бактериями. Попав в легкие, бактерии начинают расти.

Бактериальная пневмония развивалась через одну, две или даже три недели после начала гриппа, причем порой осложняла течение даже легкой формы болезни. Часто казалось, что больной поправился; он даже возвращался на работу, а потом внезапно сваливался с бактериальной пневмонией.

Сейчас невозможно выяснить, сколько людей погибло от вирусной пневмонии и ОРДС, а сколько — от бактериальной пневмонии. Вообще говоря, эпидемиологи и историки, писавшие об испанке, считают, что подавляющее большинство жертв убила именно вторичная инфекция, бактериальная пневмония, которую сейчас можно было бы вылечить антибиотиками.

Однако выводы армейской комиссии по пневмонии ужасают — с точки зрения последствий для сегодняшнего дня. В комиссию входили лучшие ученые Америки, которые сами выполняли вскрытия и анализировали протоколы вскрытий, выполненных другими патологоанатомами. Признаки поражения, которое сегодня было бы названо ОРДС, были обнаружены почти в половине случаев[504]. Милтон Винтерниц, ученик Уэлча (а впоследствии — декан Йельской медицинской школы) провел отдельное исследование, ограниченное изучением патологоанатомических признаков заболевания, и пришел к такому же выводу[505].

В этих исследованиях доля жертв, умерших от ОРДС, то есть от гриппозной вирусной пневмонии, несколько выше: армейская комиссия исследовала смертность среди солдат, людей молодых, крепких и здоровых во всех остальных отношениях, — людей, погибших под натиском собственной иммунной системы. Среди остальной части населения вирусная пневмония вызвала меньше смертей. Почти наверняка можно сказать, что в большинстве случаев смерть наступала от вторичной бактериальной инфекции, хотя, вероятно, и не так часто, как полагают многие исследователи. Впрочем, это не слишком большое утешение для тех, кто боится новых эпидемий…

Пандемия 1957 г. случилась в золотую эру антибиотиков, но даже тогда только 25 % смертей были вызваны вирусной пневмонией. Три четверти смертельных случаев представляли собой осложнения (как правило, бактериальную пневмонию)[506]. С тех пор устойчивость бактерий к антибиотикам стала главной медицинской проблемой. Сегодня смертность от бактериальных пневмоний, осложняющих течение гриппа, все еще достигает 7 %[507], а в некоторых регионах Соединенных Штатов до 35 % пневмококков по-прежнему устойчивы к большинству антибиотиков[508]. Когда вторичная инфекция развивается из-за поражения золотистым стафилококком (одной из главных внутрибольничных проблем в связи с устойчивостью этой бактерии к антибиотикам), смертность — даже сегодня! — достигает 42 %. Это выше, чем показатель смертности от бактериальных пневмоний в 1918 г.

Часть VII. Гонка

Глава двадцать вторая

Природа решила нанести людям удар в 1918 г., выбрав в качестве оружия вирус гриппа. Это означало, что она подкрадывалась к человечеству в знакомой, почти безобидной форме. Она устроила своеобразный маскарад. Но затем сбросила маску, и все увидели зловещий оскал смерти.

Потом, когда вирус распространился из армейских учебных лагерей на города, когда из городов он хлынул в деревни и на фермы, зашевелилась и медицинская наука. И не просто зашевелилась — она неслась наперегонки с патогеном, целеустремленно и с небывалой скоростью. Ученые, разумеется, не рассчитывали, что им удастся обуздать ярость природы. Но они всеми силами искали способы ограничить ущерб, причиненный этой яростью. Несмотря ни на что, они пытались спасать жизни.

По всему миру началась эта гонка, это состязание. В Соединенных Штатах в бой вступили Уэлч, Горгас, Коул и их коллеги, а также люди, которых они обучали, и созданные ими организации. Ни люди, ни организации никогда в жизни не подвергались таким испытаниям. Они и помыслить не могли, что им придется пережить нечто подобное. Но только в их руках была возможность как-то повлиять на болезнь.

Чтобы начать спасать жизни, им надо было ответить хотя бы на один из трех вопросов. Но случиться могло всякое. Возможно, самый приблизительный ответ на один вопрос дал бы им достаточно информации для вмешательства и возможность нанести удар в самое уязвимое место врага. А возможно, ученые остались бы беспомощными перед лицом болезни, даже получив исчерпывающие ответы на все три вопроса.

Во-первых, надо было разобраться с эпидемиологией гриппа — то есть с тем, как он себя вел и как распространялся. Ученые уже научились останавливать холеру, брюшной тиф, желтую лихорадку, малярию, бубонную чуму и другие болезни благодаря тому, что поняли их эпидемиологию еще до того, как были изобретены вакцины и разработаны методы лечения.

Во-вторых, надо было изучить патологическую анатомию заболевания — то есть понять, что происходит в инфицированном организме и как протекает болезнь. Это тоже позволило бы вовремя вмешиваться и спасать жизни.

В-третьих, надо было понять, что собой представляет патоген, — то есть распознать микроорганизм, вызывающий грипп. Это могло дать возможность целенаправленно контролировать работу иммунной системы, чтобы предупреждать или лечить болезнь. Правда, разрабатывать вакцину или сыворотку, не зная точной причины болезни, тоже было можно.

Проще всего было ответить на вопрос, связанный с эпидемиологией. Хотя некоторые уважаемые ученые все еще верили в теорию миазмов (они полагали, что грипп распространяется слишком быстро, а при передаче вируса от человека к человеку так не бывает), большинство исследователей все же были уверены, что речь идет о патогене, передающемся воздушно-капельным путем. Вдыхание патогена могло вызвать болезнь. Ученые не знали подробностей — например, того, что вирус способен держаться в воздухе от часа до суток после того, как его выдохнул больной (чем ниже влажность среды, тем дольше выживает вирус), и заражать других людей. Но ученые прекрасно понимали, что это «болезнь скученности» и легче всего вирус распространяется в толпе.

Кроме того, ученые совершенно точно подсчитали, что больной гриппом выделяет вирус — то есть может заражать других — от третьего до шестого дня после заражения.

Они справедливо полагали, что люди могут заражаться гриппом не только при вдыхании патогена: достаточно прикоснуться зараженными руками ко рту или носу. Еще тогда было выявлен простой путь заражения: больной прикрывает ладонью рот при кашле, а затем, несколько часов спустя, жмет руку другому человеку, который может этой рукой потереть подбородок, дотронуться до носа или положить в рот конфету — и заразиться гриппом. Другой вариант: больной кашляет, прикрывшись рукой, а затем берется ею, скажем, за дверную ручку и передает вирус другому человеку, который тоже повернет эту ручку и поднесет руку к лицу. (Вирус гриппа может жить на твердых поверхностях до двух суток.)

Но практического толка от эпидемиологических знаний было немного: ограничить распространение гриппа можно было только строжайшей изоляцией и карантином. Ни один ученый, ни один чиновник от здравоохранения не обладал достаточной политической властью и не мог отдавать подобные распоряжения. На такое могли решиться только местные власти, а политики национального масштаба не брали на себя ответственность. Армейское начальство проигнорировало даже отчаянные призывы Горгаса остановить массовые переброски войск на время эпидемии…

В патологической анатомии заболевания и его естественном течении ученые уже прекрасно разобрались. Самое главное: они с ужасом понимали, что для больного в серьезных случаях вирусной пневмонии и ОРДС практически ничего нельзя сделать; не помогал даже чистый кислород.

Однако ученые и врачи были уверены: если предупреждать или лечить не так быстро развивавшиеся пневмонии, причиной которых, как они справедливо полагали, была вторичная инфекция, это могло бы спасти множество жизней. Но профилактика осложнений заключалась лишь в соблюдении постельного режима после перенесенного гриппа и в уходе за больными и выздоравливающими — но по мере роста числа заболевших (включая врачей и медицинских сестер) обеспечивать пациентам надлежащий уход становилось все сложнее.

Если бы только удалось обнаружить патоген… У ученых были для этого все нужные инструменты, они могли контролировать работу иммунной системы, они умели предупреждать и лечить пневмонии нескольких типов, включая самые распространенные на тот момент. Ученые мучительно надеялись, что наука скоро восторжествует и что победа над бактериальной пневмонией уже совсем близко — рукой подать. Только бы найти патоген…

Вся наука встала на борьбу — и была готова его найти.

Но Уильям Уэлч так пока не считал. Из Кэмп-Дивенс он сразу вернулся в Балтимор, не заехав по дороге ни в Нью-Йорк, ни в Вашингтон — для доклада Горгасу. Это могли сделать и другие, а Уэлч сказал все, что считал нужным, по телефону.

Уэлч довольно плохо себя чувствовал. Наверняка он изо всех сил пытался стряхнуть с себя это мерзкое ощущение. В конце концов, это была тяжелая, крайне тяжелая поездка. Как раз перед отправлением в Кэмп-Дивенс они с Коулом и Воганом, закончив инспектировать армейские лагеря, несколько дней отдыхали в Эшвилле. Уэлч даже подумывал отказаться от дальнейших поездок. Но потом, в воскресенье, их внезапно вызвали к начальнику медицинской службы армии. Уэлчу, Коулу и Вогану пришлось поехать в Кэмп-Дивенс, где они и обнаружили это страшное заболевание.

Так что оснований для отвратительного настроения хватало, да и было от чего устать. Во всяком случае, вполне вероятно, что Уэлч говорил себе именно это. Стук колес поезда вызывал досаду и усиливал головную боль, пока еще терпимую. Уэлч был тучным человеком, ему всегда было непросто удобно устроиться в поезде.

Однако поезд катился на юг, а Уэлч чувствовал себя все хуже и хуже. Головная боль стала практически невыносимой, и вскоре к ней присоединился сухой кашель. Откашляться было невозможно, и вскоре к кашлю присоединилась лихорадка. Конечно, Уэлч смотрел на все эти симптомы объективно, глазами ученого-медика. Никаких сомнений не оставалось. Он тоже заразился гриппом.

О том, как болезнь протекала у Уэлча, никаких записей не сохранилось. В Балтиморе, как и на всем Восточном побережье, свирепствовала эпидемия. Вирус больно ударил и по Университету Хопкинса: пришлось даже закрыть госпиталь для всех, кроме сотрудников и студентов. От гриппа умерли трое студентов-медиков, три медицинские сестры и трое врачей университетского госпиталя[509].

В госпиталь Уэлч не поехал. Уэлчу было уже почти 70, он был на 40 лет старше тех, кто чаще всего умирал от гриппа, он только что видел ад в Кэмп-Дивенс и хорошо представлял себе, как перегружены врачи и медсестры: вряд ли ему смогут обеспечить хороший уход даже в клинике его родного университета[510]. Позже он говорил: «Тогда я и не собирался обращаться в госпиталь».

Вместо этого он стал соблюдать постельный режим дома[511]. Он отлично понимал, что лучше отлежаться, чтобы не подхватить вторичную инфекцию: она-то вполне может его убить. Проведя в постели десять дней, он почувствовал себя лучше и решил, что уже можно путешествовать. Долечиваться он поехал в свой любимый отель «Деннис» в Атлантик-Сити — это вульгарное и безвкусное место было для Уэлча тихой гаванью. Повсюду царил хаос, и он отправился в знакомый отель, который всегда вселял в него душевный покой. Что же так притягивало Уэлча в отеле «Деннис»? Возможно, кипевшая там жизнь. Тихие места вызывали у него невыносимую скуку. Вот как он описывал Мохонк в 145 км от Нью-Йорка: «Курорт у озер-близнецов, посреди веранды восседает на кресле-качалке мисс Дэйрс… Кажется, до девяти вечера, когда наконец-то можно будет пойти спать, целая вечность… Носить пестрые галстуки запрещается правилами…» Но Атлантик-Сити! «Потрясающая, жуткая, леденящая кровь штуковина — новые американские горки над старым океанским причалом… Вагончики несутся вниз с высоты 175 м… Люди сидят вверх ногами и вниз головой — если бы не чудовищная скорость, наверняка повылетали бы. Мне хватило одного круга — неизгладимое впечатление… Вокруг аттракциона всегда толпились зеваки, которые говорили, что не сядут в эти чертовы вагончики даже за 1000 долларов»[512].

Да, энергия, бившая ключом в Атлантик-Сити — молодежь с ее безудержным весельем, чувственный запах пота, моря и соли, биение плотской жизни у океана и на дощатых тротуарах города, — заставляла Уэлча чувствовать себя не только сторонним наблюдателем, а участником. Но теперь в Атлантик-Сити было тихо. Стоял октябрь, мертвый сезон. К тому же здесь, как и везде, свирепствовал грипп. Здесь, как и везде, не хватало врачей, не хватало медицинских сестер, не хватало госпиталей и не хватало гробов. Были закрыты школы, развлекательные заведения. Были закрыты американские горки.

Выздоравливая, Уэлч провел в постели еще несколько недель. Уэлч рассказывал племяннику: «Кажется, [болезнь] задела кишечник, но не тронула дыхательные пути, так что мне еще повезло». Кроме того, он доказывал племяннику (кстати, будущему сенатору), что если у него в семье кто-нибудь заболеет гриппом, то больному надо будет соблюдать строгий постельный режим «еще три дня с того момента, как температура станет нормальной»[513].

Уэлч планировал посетить совещание по гриппу в Рокфеллеровском институте, но даже спустя месяц после появления первых симптомов и почти через две недели после приезда в Атлантик-Сити он чувствовал, что еще не до конца поправился, и отменил поездку. До окончания эпидемии он уже не будет играть никакой роли в медицинской науке. Ему было не суждено участвовать в поисках решения. Конечно, он уже много лет не работал в лаборатории, но был талантливым руководителем, способным разглядеть плодотворные идеи, не говоря уже о его обширнейших связях в научном мире. Уэлч напоминал насекомое, переносящее пыльцу: он прекрасно понимал, как работа одного ученого может дополнить работу другого, и умел сводить их — прямо или косвенно. Но такая роль была теперь не для него.

По случайному совпадению, когда в Америке разразилась эпидемия летального гриппа, Горгас и Флекснер находились в Европе по совершенно другим делам. Поколение, преобразившее американскую медицину, вышло из гонки. Научный и медицинский прорыв должен был стать делом их духовных наследников.

Когда Уэлч покидал Кэмп-Дивенс в Массачусетсе, Берт Вольбах, выдающийся патологоанатом, уже делал вскрытия жертв гриппа, Мильтон Розенау начал эксперименты с добровольцами, а Освальд Эвери проводил бактериологические исследования. К решению проблемы подключились и другие выдающиеся ученые — Уильям Парк и Анна Уильямс в Нью-Йорке, Пол Льюис в Филадельфии, Престон Кайс в Чикаго… Суждено ли кому-то из них найти нужное средство? Если стране повезет — очень повезет, — то, возможно, да.

Дело было срочное, но ученые не могли позволить себе впадать в панику и нарушать порядок исследований. Паника — это тупик. Они начали с того, в чем хорошо разбирались, и с того, что могли сделать здесь и сейчас.

Они умели убивать патогены вне человеческого организма. К тому времени существовало множество средств для дезинфекции помещений и одежды, и ученые прекрасно представляли себе объем необходимых химикатов и продолжительность воздействия, чтобы аэрозоль уничтожил всю заразу в помещении. Они знали, как дезинфицировать инструменты и материалы. Они знали, как выращивать бактерии, как их окрашивать, чтобы они становились видимыми под микроскопом. Они знали, что существуют, как выражался Пауль Эрлих, «волшебные пули», способные убивать патогены, и даже вышли на верный путь в поисках такого средства.

Но в разгар страшного кризиса, когда людей повсюду подстерегала смерть, все эти знания были бесполезны. Распылять аэрозоли и дезинфицировать поверхности — это был непосильный труд, а разработка «волшебной пули» требовала множества данных, пока недоступных. Ученые быстро поняли, что искать лекарство — не лучший вариант.

Но, к счастью, к тому времени медицина уже овладела искусством контролировать реакции иммунной системы, пусть и не в полной мере.

Ученые знали основные принципы работы иммунной системы. Они знали, как пользоваться этим инструментом для профилактики и лечения некоторых заболеваний. Они знали, как выращивать бактерии в лабораторных условиях, как усиливать или ослаблять их вирулентность; они знали, как стимулировать иммунный ответ у животных. Ученые знали, как приготовить вакцину или антисыворотку.

Кроме того, они представляли себе специфичность иммунной системы. Вакцины и антисыворотки действуют только против определенных этиологических агентов, специфических патогенов или токсинов, вызывающих заболевания. Ученых мало интересовала элегантность экспериментов — грипп убивал их друзей, родственников, коллег. Но для того, чтобы надеяться на вакцину как на щит или на сыворотку как на меч, был нужен патоген. Следовало ответить на первый вопрос, самый главный — а на тот момент вообще единственный. Что вызывало болезнь?

Рихард Пфайффер за 25 лет до пандемии уже был уверен, что нашел. Один из самых блистательных учеников Коха, научный директор Института инфекционных болезней в Берлине, генерал германской армии, в 1918 г. он отметил свое шестидесятилетие. Величественная во всех отношениях фигура. За свою научную карьеру Пфайффер успел внести огромный и неоценимый вклад в науку, ответив на несколько важнейших вопросов медицины. Словом, как ни взгляни, он был настоящим гигантом.

Во время и после пандемии гриппа 1889–1890 гг. — наиболее тяжелой и опустошительной пандемии за последние три столетия, за исключением испанки, — Пфайффер искал причину заболевания. Тщательно и кропотливо он выделял из мокроты больных гриппом небольшую, тонкую, палочковидную бактерию с закругленными концами (правда, встречались и другие варианты формы). Иногда эта бактерия оказывалась в организме единственной, а иногда, по словам Пфайффера, она присутствовала «в удивительно огромных количествах»[514].

И эта бактерия явно умела убивать, хотя болезнь, которую она вызывала у животных, не слишком напоминала человеческий грипп. Таким образом, этот возбудитель не совсем вписывался в «постулаты Коха». Но человеческие патогены часто либо не поражают животных, либо вызывают у них иные симптомы, так что многие патогены все же считаются возбудителями тех или иных человеческих заболеваний, несмотря на несоответствие постулатам Коха.

Пфайффер был настолько уверен в своей правоте, что назвал эту бактерию Bacillus influenzae — «палочкой гриппа» (в настоящее время она называется Hаemophilus influenza)[515].

Среди ученых новый микроорганизм быстро стал известен как «бацилла Пфайффера» — и, учитывая репутацию самого Пфайффера, мало кто сомневался в достоверности его данных.

Определенность придает сил. Уверенность дает точку опоры. Неопределенность порождает слабость. Неуверенность делает человека робким, если не опасливым, а робкие шаги, пусть даже в верном направлении, могут и не привести к цели, если на пути есть серьезные препятствия.

Ученому нужны не только ум и любопытство — еще и страсть, терпение, творчество, самодостаточность и мужество. Мужество не в том, чтобы сделать шаг в неизведанное. Мужество — это признать (и принять) неопределенность. Клод Бернар, великий французский физиолог XIX в., не случайно заметил: «Наука учит сомневаться».

Ученый должен смириться с тем, что все его труды, все его убеждения могут рассыпаться в прах из-за одной-единственной лабораторной находки. Подобно Эйнштейну, который отказывался принять свою собственную теорию до тех пор, пока его догадки не были экспериментально подтверждены, любой ученый должен искать факты, противоречащие его гипотезе. В конечном счете ученому стоит верить только в сам научный поиск. Для того, чтобы смело и решительно двигаться вперед даже в условиях неопределенности, нужна уверенность в себе и своих силах — ведь это куда сложнее, чем простой «шаг в неизведанное».

Каждый настоящий ученый сражается на передовой. Ученый, пусть и не планирующий великое открытие, все равно имеет дело с неизведанным — даже если всего лишь заглянул за границу изведанного. А лучшие ученые пробираются в самую глубь неизведанного мира — они ничего не знают об этих местах, им даже нечем навести порядок там, куда они зашли, нечем расчистить себе путь, чтобы двигаться дальше. Они осторожно и обдуманно исследуют новый мир. Любой шаг может внезапно перенести их в зазеркалье, в мир, которым управляют совершенно иные законы. И если догадка ученого хотя бы отчасти верна, то она служит кристаллом, вокруг которого начинает упорядочиваться хаос; она создает форму и структуру, задает направление. Но любой шаг может привести и к падению в пропасть.

В неизведанном мире ученый должен создавать… все. Это скучная, утомительная работа, и начинается она с выяснения, какие нужны инструменты: их нет, значит, их нужно создать. Лопатой можно копать землю, но невозможно долбить камень. Подойдет ли для этого кирка — или лучше сразу динамит? А вдруг он разнесет все в пыль? И если скала неприступна, а динамит может уничтожить и то, что мы ищем за этой скалой, — нет ли другого способа подобраться к тайне, скрытой за толщей камня? Но вдруг мы видим: из подножия скалы бьет ключ. Не найдем ли мы в воде то, что ищем? Только вот как сделать нужный анализ?

И если ученому будет сопутствовать удача, коллеги-последователи превратят проложенную им тропинку в настоящую дорогу. Этот путь будет прямым и удобным, по нему ученые за считаные минуты смогут попасть в точку, к которой первопроходец пробирался месяцами или годами. В продаже появятся самые совершенные инструменты — как сейчас можно купить лабораторных мышей со всеми необходимыми наследственными признаками.

Не все ученые чувствуют себя комфортно в условиях неопределенности, а из тех, кто готов принять неопределенность, не все обладают достаточными творческими способностями для того, чтобы замыслить и спланировать эксперимент, который высветит проблему, подскажет, где и как надо искать. А некоторым просто не хватает уверенности в себе, и они сдаются. Эксперименты не работают просто так, сами по себе. Эксперименты, даже тщательно продуманные и подготовленные, редко дают желаемые результаты — особенно в начале пути, когда ученый руководствуется лишь догадками. Ученый должен заставить эксперимент работать. Чем меньше известно об исследуемом предмете, тем дольше приходится возиться с экспериментами, чтобы получить ответ.

Так возникает еще один вопрос: как понять, что мы получаем верное знание? Это, в свою очередь, порождает вопросы более практического свойства: как понять, надо ли продолжать экспериментировать? Как узнать, что ты на неверном пути, чтобы вовремя с него свернуть?

Ни один нормальный ученый не будет искать истину, пытаясь что-то выжать из необработанных данных. Но ученый может — и должен — пытаться выжать максимум из эксперимента, чтобы получить новые данные, получить результат, особенно при исследовании совершенно новой области. Ученый может — и должен — искать любые возможности ответить на поставленный вопрос; если мыши, морские свинки и кролики не позволяют получить удовлетворительный ответ, надо экспериментировать на собаках, свиньях, кошках или обезьянах. И если эксперимент дает хотя бы намек на ответ, если ученый видит на графике что-то необычное, то надо планировать следующий эксперимент, чтобы сосредоточиться на этом намеке и создать условия для появления новых. Экспериментировать следует до тех пор, пока значимые изменения графика не позволят установить нужную закономерность, — или до тех пор, пока не станет ясно, что первоначальное отклонение носило случайный характер.

У любых экспериментов есть свои границы. Природа не лжет даже под пытками, она не будет последовательно выдавать воспроизводимый результат, если на самом деле все обстоит не так. Но если переусердствовать с пытками, природа может ввести ученого в заблуждение: она признается, что результат эксперимента — правда. Но правдой это будет только в особых условиях — условиях, созданных ученым в лаборатории. Такая правда — искусственная, это просто лабораторный артефакт.

Ключевое понятие в науке — воспроизводимость. Любой ученый в любой лаборатории должен, повторив тот же эксперимент, получить тот же результат. Такой результат уже надежен настолько, что на него можно опираться в дальнейших рассуждениях и дальнейших экспериментах. Самое тяжкое обвинение в адрес ученого — это «невоспроизводимость» его эксперимента. Этот вердикт ставит под вопрос не только его научную квалификацию, но и этические принципы.

Если же воспроизводимость оказывается следствием насилия над природой, то такая воспроизводимость не слишком полезна. Чтобы быть полезным, результат должен быть не только воспроизводимым, он должен быть… наверное, правильнее всего сказать — растяжимым. Надо добиться, чтобы можно было расширять эксперимент, исследовать его другие возможности, делать его фундаментом для других экспериментов.

Это легко понимаешь, оглядываясь назад. Но как понять, стоит ли проявлять упорство, как определить, когда надо продолжать попытки с тем же экспериментом, когда менять его условия, а когда лучше свернуть с ошибочного пути — или пути, который не приведет к решению при используемой технике исследования?

Как решить, что же делать?

Это вопрос, который решается на основе суждения. Ведь в науке важен не столько интеллект сам по себе, сколько способность выносить суждения, делать выводы. Или, возможно, все дело в везении. Джордж Штернберг не собирался открывать пневмококк — и не собирался открывать, что лейкоциты поглощают бактерии. У него не было такой цели, эти поиски отвлекли бы его от основной задачи — поиска (оказавшегося безуспешным) возбудителя желтой лихорадки. Учитывая его способности, он бы наверняка прославился, сосредоточившись на этих «побочных» задачах, — а так его имя помнят только историки науки.

Выводы — весьма сложное дело: ведь отрицательный результат еще не означает, что гипотеза неверна. То же самое можно сказать о десяти отрицательных результатах и о ста. Эрлих считал, что «волшебная пуля» существует, химические соединения способны излечивать болезни. Рассуждая таким образом, он решил испытать некоторые химические соединения при определенных инфекциях. Всего Эрлих испытал более 900 соединений. Каждый эксперимент начинался с надежды. Каждый эксперимент выполнялся невероятно тщательно. И каждый эксперимент заканчивался провалом. И вот Эрлиху наконец удалось найти соединение, которое сработало. Этот результат не просто привел к появлению первого лекарства, способного вылечить инфекцию, — этот результат подтвердил правильность выводов Эрлиха, и в итоге тысячи ученых вступили вслед за ним на путь дальнейших поисков.

Откуда мы знаем, что открыли истину? Находясь на передовой исследования, мы не можем этого знать, мы можем только перебирать варианты.

Томас Гексли советовал: «Разумеется, есть время слушать чужие наставления, но есть время и выбирать свой путь, невзирая на опасности»[516].

Томас Риверс, молодой ученый из «Хопкинса», был членом армейской комиссии по пневмонии. Позднее — всего через несколько лет — он обнаружит разницу между бактериями и вирусами, станет одним из самых авторитетных в мире вирусологов и сменит Коула на посту главы госпиталя Рокфеллеровского института. Объясняя, как трудно определить, верны ли выводы, он привел в пример двух своих коллег из Рокфеллеровского института — Альберта Сейбина и Питера Олицки, которые «доказали, что вирус полиомиелита растет только в нервной ткани». По словам Риверса, «это была изящная работа, абсолютно убедительная. Все в нее поверили»[517].

Да, поверили все, за исключением Джона Эндерса. Сейбин и Олицки так долго возились с вирусом в лаборатории, что он успел мутировать. Этот вирус-мутант действительно рос только в нервной ткани. Эндерс получил Нобелевскую премию за выращивание вируса полиомиелита на других тканях: именно его открытия в итоге привели к созданию вакцины от полиомиелита. Та досадная ошибка едва не погубила карьеру Сейбина, но он продолжал упорно работать и в конце концов создал лучшую вакцину от полиомиелита. Олицки тоже немало преуспел в науке. Но если бы Эндерс с его интуицией оказался неправ, то его собственная карьера могла бы пойти прахом.

Рихард Пфайффер настаивал, что открыл возбудителя гриппа, его этиологическую причину. Пфайффер обладал огромным авторитетом — всего на полголовы ниже Пастера, Коха и Эрлиха. Конечно, его репутацию было не сравнить с репутацией любого довоенного американского ученого. Кто бы бросил ему вызов?

Репутация придавала его открытию огромный вес. Во всем мире многие ученые признавали его правоту, верили в нее. Некоторые принимали это утверждение за аксиому: без Bacillus influenzae гриппом заболеть невозможно. «Мы не обнаружили ни одной палочки гриппа», — писал один европейский ученый. Следовательно, заключил он, «это не грипп»[518].

Глава двадцать третья

Лаборатории всего мира занялись гриппом. Ученик Пастера Эмиль Ру, опередивший своих германских конкурентов в создании дифтерийного антитоксина, руководил работами в Пастеровском институте. В лаборатории Алмрота Райта при госпитале Британских экспедиционных сил практически все сотрудники работали над этой темой, включая и Александра Флеминга, который впоследствии испытывал открытый им пенициллин как раз на бацилле Пфайффера. Везде — в Германии, Италии и даже в раздираемой революцией России — ученые в отчаянии искали решение.

Однако к осени 1918 г. лаборатории уже не могли работать в полную силу. Объем исследований был сокращен, ученые сосредоточились на разработке отравляющих веществ и защиты от них, на профилактике раневых инфекций, на борьбе с заболеваниями, подрывавшими боеспособность войск, — например, с окопной лихорадкой (эта инфекционная болезнь напоминала сыпной тиф, но была неопасной, хотя и выводила из строя больше войск, чем другие болезни). Лабораторные животные были недоступны — армия испытывала на них отравляющие вещества. К тому же в армию призывали лаборантов и молодых ученых.

Пострадали лаборатории и Европы, и Соединенных Штатов, но европейские лаборатории — намного сильнее: в Европе буквально все было в дефиците, не хватало не только людей, но и угля на отопление, средств на чашки Петри… Хотя бы в этом Америка не испытывала недостатка. И если Соединенные Штаты пока еще отставали от Европы по числу ученых, то по качеству исследований американцы уже давно нагнали европейцев. Рокфеллеровский институт уже, пожалуй, стал лучшим научно-исследовательским учреждением в мире: из горстки его сотрудников один уже получил Нобелевскую премию, а еще двоим это было суждено в скором будущем. В самой важной отрасли исследований, в изучении пневмонии, Рокфеллеровский институт обогнал все другие научные учреждения мира. А ведь в Соединенных Штатах были и другие институты, где работали специалисты мирового уровня.

Дело в том, что ученые, которые изо всех сил старались изменить ситуацию в американской науке (Уэлч, Виктор Воган из Мичиганского университета, Чарльз Элиот из Гарварда, Уильям Пеппер из Пенсильванского университета и горстка их коллег), преуспели на этом поприще. Они до неузнаваемости преобразили американскую медицинскую науку. Да, это преображение произошло не так давно, да, американская наука не так давно поравнялась с европейской высотой, но на стороне Америки было преимущество — свежая жизненная сила. Да и сама страна была не так истощена, как Европа. По правде говоря, Америка вообще не была истощена.

Грипп охватил своими щупальцами всю страну, выдавливая из нее жизнь, и практически все серьезные ученые-медики — как и многие простые врачи, считавшие себя причастными к науке, — начали искать оружие против гриппа. Они были полны решимости доказать, что наука действительно может творить чудеса.

Конечно, большинство из них были не настолько гениальны, чтобы с ходу решить задачу или хотя бы существенно продвинуться в ее решении. И все же они пытались. Зачастую это были героические попытки. Они требовали не только способностей к науке, но и самого настоящего мужества. Эти люди ходили среди мертвых и умирающих, они брали мазки из глоток и носовых ходов смертельно больных людей, они контактировали с кровью больных на вскрытиях, они копались во внутренностях трупов, брали образцы тканей и пытались выделить патоген, который стал самым жестоким убийцей за всю историю человечества.

Некоторые из этих исследователей (возможно, всего лишь несколько десятков) были достаточно умными, творчески мыслящими, знающими и квалифицированными для того, чтобы разумно воспользоваться ресурсами, которые были в их распоряжении. Они могли противостоять гриппу с надеждой на успех.

Розенау и Киган продолжали изучать болезнь в бостонской лаборатории. Основная часть членов армейской комиссии отправилась в Кэмп-Пайк в Арканзасе, где, как и Уэлч в Кэмп-Дивенс, ученые начали исследовать «новую бронхопневмонию»[519]. Группа из Рокфеллеровского института, которую Уэлч доставил в Кэмп-Дивенс, вернулась в Нью-Йорк, где в нее включили Марту Вольштейн, авторитетного бактериолога. Она тоже работала в Рокфеллеровском институте и изучала Bacillus influenzae с 1905 г. В чикагском Институте инфекционных болезней самозабвенно работал Людвиг Хектён. В клинике Мэйо — Эдвард Розеноу. К работе подключилось и единственное государственное учреждение — Гигиеническая лаборатория государственной службы здравоохранения, во главе которой стоял Джордж Маккой. Но самыми авторитетными учеными из тех, кто работал над проблемой в Соединенных Штатах, были Освальд Эвери из Рокфеллеровского института, Уильям Парк и Анна Уильямс из департамента здравоохранения Нью-Йорка и Пол Льюис из Филадельфии.

Эвери в более зрелые годы. Этот настойчивый и упорный человек как-то заметил: «Разочарование — это мой хлеб насущный. Я живу разочарованием». Уэлч попросил его найти этиологическую причину гриппа. В итоге исследования гриппа и пневмонии привели его к одному из самых важных научных открытий XX в.

Каждый из них привнес в работу свой собственный стиль, свою привычную методику научной работы. Парк и Уильямс смотрели на работу как на рутину, насколько это вообще было возможно в условиях жесточайшего кризиса и дефицита времени. Все это никак не отразилось на их частной жизни, хотя как раз благодаря им исследования, связанные с гриппом, пошли по нужному пути, который в итоге и привел к правильному ответу. Эвери, работая над проблемой гриппа, окончательно понял, куда ему двигаться как ученому, и следовал этому направлению в течение десятилетий: на пути его ждали сначала разочарования, а затем монументальное открытие — открытие, распахнувшее дверь во вселенную, которую только теперь начинают по-настоящему исследовать. Для Льюиса, хотя сам он об этом не знал, эта работа станет поворотным пунктом в жизни. Изучение гриппа приведет к большой трагедии — для науки, для его семьи и для него самого.

Для лабораторного отдела департамента здравоохранения Нью-Йорка, где работали Парк (глава отдела) и Уильямс, это было не лучшее время: заниматься новой угрозой было попросту некогда. Дело в том, что ученые столкнулись с особой проблемой — с нью-йоркской политикой.

1 января 1918 г. городом вновь завладел Таммани-холл. И первым делом началась раздача должностей. Германн Биггс, человек, создавший муниципальный департамент здравоохранения, ушел с должности еще за год до того и стал министром здравоохранения штата. Биггс был неприкосновенен — он лечил лидера Таммани-холла, а тот в благодарность покровительствовал департаменту во время своего предыдущего правления. А преемник Биггса уже не пользовался такой неприкосновенностью. Мэр Джон Хайлан сместил его через две недели после своего вступления в должность. Правда, других номенклатурных должностей, чтобы просто раздать их кому следует, в департаменте почти не было, поэтому Таммани-холл начал кампанию по дискредитации сотрудников лучшего в мире муниципального департамента здравоохранения с целью освободить места для «своих». Очень скоро Хайлан потребовал увольнения целого отдела руководителей и исключения наиболее уважаемых врачей из консультативного совета.

Даже новый назначенец, глава департамента здравоохранения, возмутился и подал в отставку, так что департамент остался без руководителя. Мэр в задумчивости стоял на тротуаре перед ратушей, когда к нему подошел знакомый. Он представил мэру Ройяла Коупленда как человека, верного Таммани-холлу, и предложил назначить его новым председателем комиссии по здравоохранению. Но Коупленд, декан гомеопатической школы, не был даже дипломированным врачом.

Тем не менее мэр согласился назначить этого человека. Затем все трое поднялись в кабинет мэра, и Коупленд был приведен к присяге[520].

Лучший в мире муниципальный департамент здравоохранения возглавил человек, не веривший в современную научную медицину; человек, чьи амбиции были направлены не на поддержание стандартов здравоохранения, а на мелкое политиканство. Если Таммани-холлу нужны были верные люди, то они не ошиблись с назначением. (Коупленд однажды очень простыми словами объяснил свою лояльность Таммани-холлу: «Человек — животное общественное и не может жить без совместного труда. Человеку необходима организация, а моя организация — это Таммани»[521]. Через несколько лет верность Коупленда будет оценена по достоинству: его сделают сенатором.) Итак, Таммани-холл продолжил попытки разрушить департамент. Лучшим руководителям отделов сначала грозили уголовным преследованием, а когда из этого ничего не получилось, их потащили на общественные слушания — по обвинению в «пренебрежении обязанностями, служебном несоответствии и некомпетентности».

Парк руководил лабораторным отделом с 1893 г., никогда не совался в политику и сам считался неприкосновенным. Среди любого политического хаоса он невозмутимо занимался наукой. Вскоре после того, как Эвери, Коул и другие создали в Рокфеллеровском институте сыворотку против пневмококков типа I и II, Парк разработал процедуру типирования пневмококков — настолько простую, что в любой приличной лаборатории можно было выполнить типирование за какие-то полчаса[522]. А это позволяло практически немедленно использовать для лечения нужную антисыворотку.

Но теперь ему пришлось встать на защиту департамента. Он помог организовать оборону — и эта оборона стала общенациональной. Таммани-холл критиковали и город, и штат, критика доносилась из Балтимора, Бостона и Вашингтона. На Таммани-холл обрушился Уэлч и многие выдающиеся деятели медицины. Руперт Блю, глава Государственной службы здравоохранения США, публично потребовал от мэра прекратить уничтожать департамент.

Таммани-холл отступил, а Коупленд начал публичную кампанию по восстановлению репутации (и своей собственной, и организации в целом), призвав на помощь патриотизм и пытаясь заглушить критику. К концу лета пыль улеглась, но дух департамента здравоохранения — когда-то лучшего в мире — был подорван. Директор отдела просвещения, специалист с мировой репутацией, подал в отставку. Заместитель главы департамента, проработавший в нем 20 лет, тоже покинул должность, и мэр заменил его своим личным врачом.

15 сентября в Нью-Йорке умер первый больной гриппом. К тому времени болезнь уже начала просачиваться в города Массачусетса с армейских и военно-морских баз.

Во время двух эпидемий полиомиелита в предыдущем десятилетии чиновники департамента здравоохранения практически закрывали Нью-Йорк, но теперь Коупленд бездействовал. Три дня спустя госпитали начали заполняться больными гриппом, и тогда Коупленд объявил грипп и пневмонию заболеваниями, «подлежащими уведомлению». Правда, при этом он заявил, что «причиной болезни большинства людей, о которых сообщают как о больных гриппом, являются другие бронхиальные поражения, а не так называемый испанский грипп…»[523].

Прошло еще несколько дней — и даже Коупленд больше не мог отрицать реальность. Люди сами видели, как вокруг неистовствует болезнь. В итоге Коупленд поместил заболевших на карантин и предупредил: «Департамент здравоохранения готов принудительно направлять в госпитали больных, которые могут представлять опасность для окружающих»[524]. Он также заверил встревоженных горожан, «что болезнь не выходит из-под контроля департамента здравоохранения, а заболеваемость неуклонно снижается».

Парк куда лучше представлял себе ситуацию. В 1890 г., когда он учился в Вене, от гриппа во время тогдашней пандемии умер один его преподаватель, и Парк записал в дневнике: «Мы оплакиваем его и себя»[525]. Теперь же, в 1918 г., Парк и сотрудники его лаборатории отслеживали распространение болезни уже в течение нескольких месяцев. Он прекрасно знал, что судно «Сити оф Эксетер» превратилось в плавучий морг, знал он и о серьезных вспышках на кораблях, прибывавших в гавань Нью-Йорка. Впрочем, у всех этих случаев был один-единственный плюс: они вывели лабораторию из-под политического прессинга и позволили Парку и его коллегам сосредоточиться на работе.

К концу августа они с Анной Уильямс уже посвятили все свои силы изучению гриппа. В середине сентября их вызвали в Кэмп-Аптон на Лонг-Айленде. Болезнь только что добралась до лагеря, и смертей было пока немного, но в одной казарме уже было 2 тысячи больных солдат из Массачусетса.

Парк и Уильямс работали вместе уже четверть века и превосходно дополняли друг друга. Он был спокойный кареглазый мужчина, немного сдержанный — почти аристократически. У него имелись все основания считать себя частью элиты общества: его предки по отцу прибыли в Америку в 1630 г., предки по матери — в 1640-м. В глубине души он всегда чувствовал, что у него есть высокое призвание. Три сестры его бабушки были миссионерками, и прах их покоился на Цейлоне (сам Парк в молодости тоже собирался податься в миссионеры), а двоюродный брат, с которым Парк очень дружил, стал министром.

У Парка была серьезная цель, и само по себе научное любопытство не являлось для него движущей силой. Научный поиск и работа в лаборатории служили его цели лишь в той мере, в какой он сам, по его мнению, служил божественной цели. Свое преподавательское жалованье на кафедре бактериологии Нью-Йоркского университета он жертвовал на нужды лаборатории или раздавал своим сотрудникам, которые кое-как перебивались на жалкие деньги, которые им платил город. Кроме того, он непосредственно занимался лечением пациентов, работая в дифтерийном отделении городского госпиталя Уилларда Паркера, расположенного через дорогу от лаборатории. Этот новый госпиталь был оснащен по последнему слову техники того времени: в каждой палате стояли 35 сверкающих никелем кроватей, каждая палата была оборудована туалетом и умывальником с мраморной раковиной, облицованной фарфором. А еще — полированный паркетный пол, который каждый день мыли раствором 1:1000 двухлористой ртути (сулемы). Таким же раствором обтирали больных и купали при поступлении и выписке.

Методичный, почти флегматичный, Парк был образцовым бюрократом в лучшем смысле этого слова: он руководил лабораторным отделом департамента здравоохранения в течение нескольких десятилетий и всегда находил способ заставить систему работать как надо. Им двигало желание приспособить работу лаборатории к нуждам пациентов. Он был законченным прагматиком. Гете когда-то заметил: мы ищем там, где светло. Ученые порой пытаются создать новый источник света, чтобы высветить те или иные проблемы. Парк был не таков: его сильной стороной была способность проводить исчерпывающие исследования, довольствуясь светом, который есть.

Именно они с Уильямс подготовили почву для массового производства недорогого дифтерийного антитоксина. Именно его работа заставила мировое сообщество признать, что американская наука догнала европейскую, когда международная конференция одобрила его взгляды на туберкулез, отвергнув мнение Коха. Его научные статьи не всегда отличались элегантностью, зато были точны, и эта точность сочеталась с глубиной исследования и внимательностью.

Именно эта точность и практически религиозное понимание добра и зла привели его несколькими годами ранее к публичному конфликту с Саймоном Флекснером и Рокфеллеровским институтом по поводу сыворотки от менингита. В 1911 г. Парк создал лабораторию специальных методов лечения и исследований: его целью — во всяком случае, одной из целей — была конкуренция с Рокфеллеровским институтом. Теперь Парк был на несколько лет старше, но это не смягчило его характер. Они с Флекснером по-прежнему обменивались, как выражался один ученый, близкий приятель обоих, «едкими замечаниями», но при этом «сохраняли чудесные отношения»: несмотря на показную враждебность, они всегда сотрудничали, приходя друг другу на помощь по первому зову и всегда охотно обмениваясь научной информацией[526].

(Такая открытость была совершенно не похожа на атмосферу в некоторых других лабораториях, включая и Пастеровский институт. Сам Пастер однажды посоветовал своему ученику не делиться с другими информацией: «Держите своих покойников при себе». Когда Анна Уильямс посетила Пастеровский институт, ей отказались рассказывать что бы то ни было про антисыворотку против пневмонии до публикации. Мало того, заставили пообещать, что она будет молчать об увиденном в институте до тех пор, пока работы об антисыворотке не будут опубликованы. Даже в своих публикациях ученые института рассказывали не все. Биггс писал Парку: «Марморек показал ей [Уильямс], как это делается, — естественно, по секрету. По их обыкновению, самое главное в статье не написано»[527]. Именно Александр Марморек открыл сыворотку против туберкулеза.)

Если сам Парк был флегматичен и хладнокровен, то Уильямс вносила в жизнь лаборатории некоторую непредсказуемость и творческий дух. Она обожала летать на аэропланах с летчиками, выполнявшими фигуры высшего пилотажа, — и это на самолетах начала XX в.! Для этого нужна была не просто смелость — бесшабашность. Но она вообще любила резкие повороты и перепады высоты — во всех смыслах. Уильямс с удовольствием водила машину и всегда нарушала правила, если движение на дороге замедлялось: она просто выезжала на встречную полосу и ехала дальше. В доказательство своего лихачества она всегда носила с собой кипу штрафных талонов. Даже пошла на автомеханические курсы, вознамерившись разобрать двигатель своего «бьюика». Правда, собрать его обратно оказалось сложнее… В дневнике она писала: «Насколько я себя помню, меня всегда тянуло куда-нибудь уехать. Если нельзя было уехать, я путешествовала в мечтах. По-моему, другим детям редко приходили в голову такие дикие мечты»[528].

Несмотря на непредсказуемость (или благодаря ей), за Анной прочно закрепилась репутация самой известной женщины среди ученых-медиков в Америке. Но за свои достижения она заплатила немалую цену.

Она была несчастна в личной жизни. Она была одинока. В 45 она признавалась: «Сегодня мне сказали — какая жалость, что у вас нет ни одного близкого друга»[529]. Они с Парком работали вместе несколько десятилетий, но в отношениях держали дистанцию. Она писала в дневнике: «У всего есть степени, включая дружбу… В моих дружеских отношениях нет сентиментальности и мало чувства»[530]. Религия не приносила ей облегчения. Она слишком многого от нее хотела. Она говорила себе: ведь Иисус знал, что его муки преходящи, а взамен он спасет мир. «Это знание… ах, мы решились бы пройти через что угодно, зная, что это все же закончится»[531]. Конечно, она не могла этого знать. Она могла лишь вспоминать «обо всем хорошем», чему ее учили, «и поступать так, как будто это было правдой».

Уильямс немного завидовала тем, кто жил нормальной жизнью, но все же, по ее словам, лучше «недовольство», чем «счастье, купленное ценой невежества»[532]. Она успокаивала себя: зато у нее были «острые ощущения»[533]. Пытаясь разобраться в себе, она признавалась в дневнике, что для нее главное в жизни: «любовь к знаниям», «желание признания», «стремление к победе», «боязнь насмешек» и «возможность творить и придумывать новое».

Ее мотивы были совсем не такими, как у Парка, но вместе они составляли слаженный дуэт. И наука не раз дарила ей острые ощущения.

В 1918 г. ей было 55 лет. Парку — столько же. Во время долгого пути от Манхэттена до Кэмп-Аптон она не думала ни о каких острых ощущениях, несмотря на то, что Парк смилостивился и позволил ей сесть за руль. Врачи армейского лагеря, знавшие о том, что происходило в Кэмп-Дивенс, попросили о помощи.

Парк и Уильямс были большими специалистами по вакцинотерапии. Даже во время эпидемии полиомиелита они успешно занимались наукой: Парк попытался разработать несколько методов лечения, но смог лишь доказать их неэффективность (впрочем, отрицательный результат — тоже результат). На этот раз они все же надеялись на успех — их работа со стрептококками и пневмококками выглядела многообещающе, как и аналогичные работы ученых Рокфеллеровского института. Но пока Парк и Уильямс не могли дать никаких конкретных советов[534]: они просто взяли мазки из глоток и носовых ходов больных в лагере, вернулись в лабораторию и занялись привезенным материалом.

Был у них и другой материал: Уильямс будет вспоминать о нем до конца своих дней. Это был секционный материал первого вскрытия, при котором она присутствовала. Больной — как она писала позже, «красивый парень из Техаса», ее однофамилец — умер от гриппа. Она стояла у секционного стола, не в силах отвести взгляд от красивого лица, и думала: может быть, это какой-то ее дальний родственник? «Смерть забрала его так быстро, — писала она, — что не оставила на теле никаких следов, если не считать легких»[535].

Она не могла смотреть на это совершенное тело — совершенное, если бы не смерть, — и не думать о горе, которое вскоре предстоит пережить всей стране. Когда они возвращались в Нью-Йорк в машине, набитой марлевыми шариками с мазками со слизистых, образцами мокроты и кусочками тканей, они, наверное, мало говорили и много молчали — говорили о планировании экспериментов и молчали, зная, что их ждет тишина лаборатории.

В мире больше не было таких лабораторий, как лаборатория Парка. С улицы он мог с законной гордостью смотреть на шестиэтажное здание, на всех этажах которого располагались лаборатории, зная, что все это — его заслуга. Вся лаборатория занималась диагностикой, производством сывороток и антитоксинов, а также медицинскими исследованиями. Располагалось это великолепие в начале 16-й улицы, недалеко от длинных причалов Ист-Ривер, судоходного пролива.

Мимо проезжали трамваи, автомобили и гужевые повозки, а запах навоза смешивался с запахом бензина и машинного масла. Пот, амбиции, неудачи, упрямство и деньги — все это делало Нью-Йорк Нью-Йорком, таким, каким он был, есть и будет.

А внутри здания Парка кипело настоящее производство. У него в подчинении было более 200 сотрудников (почти половина — ученые или инженеры). В каждой лаборатории стояли современные столы с газовыми горелками. На полках — и настольных, и настенных — теснилась лабораторная посуда. В помещениях шипели автоклавы, выпуская пар, было тепло и влажно.

Ни одна другая лаборатория — ни институтская, ни государственная, ни принадлежащая фармацевтической компании — не могла похвастаться такими сотрудниками: научные знания и опыт работы в эпидемиологии и общественном здравоохранении, способность выполнять целевые исследования и умение сосредоточить все силы и средства на одном-единственном вопросе, не отвлекаясь от него, не поддаваясь соблазнам сделать что-нибудь более интересное или важное. Вся работа в такие моменты была нацелена на получение непосредственного практического результата.

Эта лаборатория могла работать в условиях любого, самого жесткого, кризиса. Вернее, не просто «могла», а уже работала. В лаборатории сумели предотвратить вспышки холеры и брюшного тифа, победили дифтерию, помогли справиться с эпидемией менингита. Лаборатория работала не только на Нью-Йорк, но и на всю страну: при вспышках заболеваний в других районах Парк отправлял туда своих сотрудников.

И еще одна деталь делала это учреждение уникальным. Когда ученые находили решение, лаборатория была способна производить вакцину или сыворотку в промышленных количествах так же быстро, как самые лучшие в мире фармацевтические компании, — при этом качество ее продукции было выше. Более того, лаборатория настолько успешно производила антитоксины, что производители лекарств и городские врачи объединили свое политическое влияние, чтобы добиться сокращения производства. Но теперь Парк мог отыграться. Благодаря поручению наладить производство сыворотки для армии он только что в четыре раза увеличил число лошадей, которых предстояло иммунизировать, чтобы добывать из их крови иммунную сыворотку[536].

И неудивительно, что вскоре после возвращения из Кэмп-Аптон Парк получил телеграмму от Ричарда Пирса, главы медицинского отдела Национального исследовательского совета. Пирс хватался за любую информацию — от французов, от британцев, даже от немцев — и делился ею с учеными в Соединенных Штатах. Он разбивал крупные проблемы, связанные с изучением гриппа, на более частные вопросы, а затем велел каждой группе исследователей сосредоточиться на одном вопросе. От Парка ему требовался ответ на вопрос «о природе агента, вызывающего так называемый испанский грипп», а также «способ приготовления чистых культур возбудителя, если это достижимо…». В телеграмме Пирс спрашивал Парка: «Сможет ли ваша лаборатория как можно скорее провести необходимые бактериологические исследования и направить отчет нижеподписавшемуся?»[537]

Парк немедленно телеграфировал: «Мы беремся за работу»[538].

Казалось, что лаборатория ввязалась в войну, и Парк был полон решимости одержать победу. Читая все, что было опубликовано и не опубликовано по этому заболеванию лабораториями всего мира, он чуть ли не с презрением отбрасывал всю эту писанину — она его не впечатляла[539]. Разумеется, его лаборатория была способна на большее: Парк был уверен, что именно небрежность и неряшливость во многом послужили причинами неудач других исследователей в попытках понять природу болезни. Парк составил чрезвычайно смелый план. Он собирался не просто обнаружить патоген, не просто создать вакцину, сыворотку или и то и другое сразу, не просто произвести разработанное средство в огромных количествах, не просто передать всем другим лабораториям инструкции по его производству. Парк собирался выполнить самое тщательное исследование этой вспышки на огромной выборке. Поскольку многие из этой выборки неизбежно заболеют, можно будет проследить течение их болезни с помощью самых современных лабораторных и эпидемиологических средств. Нагрузка, конечно, предполагалась колоссальная, но Парк был уверен, что его сотрудники справятся.

Но буквально в течение нескольких дней — или, правильнее сказать, часов — болезнь захлестнула и лабораторию. Парк уже компенсировал уход многих сотрудников в армию, проанализировав все системы, увеличив эффективность работы (так, он установил вакуумный насос, который мог за 15 минут заполнить 3 тысячи пробирок индивидуальными дозами вакцин[540]) и даже изменив методы расчетов. Но теперь, когда болезнь укладывала в постель сначала по одному уборщику, технику или ученому в день, потом по четыре, а потом и по 15, лаборатория дрогнула. Не так давно, когда департамент здравоохранения исследовал сыпной тиф, у Парка умерли четверо сотрудников — скорее всего, заразившись в лаборатории. Теперь люди в лаборатории снова болели… а некоторые умирали.

Грипп сбил с него спесь — и довольно быстро. Парк перестал свысока смотреть на чужие достижения, отказался от своих смелых планов. Теперь он переключился на одну-единственную, но самую важную задачу. Что это за патоген?

А между тем начинало казаться, что весь мир повержен в прах страшной болезнью. Парк и Уильямс, как и другие ученые, которые в своих лабораториях наперегонки пытались найти ответ, должно быть, видели это так: неминуемо приближается великая катастрофа, а они вынуждены, оцепенев, стоять на месте, не в силах ни нанести врагу удар, ни ускользнуть от него. Как будто нога застряла под камнем в приливной зоне, и ты не можешь ее вытащить, а вода все прибывает — вот она уже по колено, вот дошла до пояса… ты пытаешься вдохнуть побольше воздуха и высвободить ногу, но вода уже щекочет шею, а волны захлестывают тебя с головой…

Нью-Йорк охватила паника, самый настоящий ужас.

К тому времени Коупленд уже ввел строгий карантин. Сотни тысяч людей заболели практически одновременно, и многие — очень тяжело. В одном только Нью-Йорке грипп убил 33 тысячи человек, и это число было, вне всякого сомнения, занижено: с какого-то момента статистики преднамеренно перестали считать умерших жертвами эпидемии[541], хотя люди продолжали умирать со скоростью, характерной для эпидемии. Даже месяцы спустя смертность в городе оставалась выше, чем где бы то ни было в стране.

Было невозможно вызвать врача — и еще труднее было найти медицинскую сестру. Ходили слухи, что перепуганные люди силой удерживают медсестер, не давая им уйти от своих больных родственников. Медсестер буквально похищали[542]. Казалось, на лабораторию и без того оказывается такое давление, что больше некуда. Было куда.

Давление не только вынудило Парка отказаться от далекоидущих планов. Он всегда действовал методично, не идя на компромиссы. Свою научную репутацию он создал во многом за счет разоблачения чужой недобросовестной работы и всегда продвигался к цели осторожно, выстраивая эксперименты на прочных основаниях и делая как можно меньше произвольных допущений. «На основании эксперимента мы доказали, что…»[543] — именно так выглядела его обычная формулировка.

Теперь Парк не мог позволить себе эту роскошь — искать доказательства. Для того чтобы повлиять на ход эпидемии, нужно было угадывать — и угадывать правильно. Поэтому сотрудники лаборатории были должны, писал он, «пристально изучать только основные типы, выявленные в опытах…». Парк признавал: «Мы поняли, что наши методы… не принимали в расчет… неизвестные до сих пор организмы, которые, возможно, играют этиологическую роль в этих инфекциях»[544].

Теперь в лаборатории действовали только две константы. Одна — это постоянный приток новых образцов (мазков, крови, мокроты, мочи больных, образцов ткани, взятых во время вскрытий). «Увы, у нас была масса материала»[545], — лаконично заметила Уильямс.

И все же лаборатория старалась придерживаться привычного распорядка. Только дисциплина — вторая константа — спасла ее от полного хаоса. В повседневной работе не было ничего хоть сколько-нибудь увлекательного — сплошная рутина, скука в чистом виде. Тем не менее каждый шаг вперед означал новый контакт со смертоносным материалом, и каждый шаг вперед требовал подлинной страсти. Лаборанты доставляли взятую у больных госпиталя мокроту и немедленно (промедление было губительно, так как бактерии из полости рта могли проникнуть в мокроту и размножиться там) приступали к анализу. Работа начиналась с «отмывания»: мелкие комочки слизи помещали во флаконы со стерильной водой, потом сливали воду и меняли ее — и так пять раз. После этого комочки растирали и снова промывали, а затем погружали в слизь платиновую петлю — кружок тонкой платиновой проволочки на ножке, как будто для выдувания мыльных пузырей. Этой петлей материал переносили в пробирки с питательными растворами. Потом брали другую петлю и повторяли процедуру еще пять-шесть раз. Каждый шаг требовал времени, — а люди продолжали умирать! — но другого выбора не было. Это были необходимые шаги: приходилось разводить взвеси бактерий, чтобы в одной среде не вырастало слишком много колоний. А затем ученые выделяли бактерии из каждого очага роста.

Все имело смысл и значение. Самые скучные и утомительные шаги были важны. Было важно тщательно мыть лабораторную посуду. Зараженная, нестерильная посуда могла безнадежно испортить результаты эксперимента, привести к потере времени, стоить еще больше жизней. За время работы были стерилизованы 220 488 пробирок, бутылочек и флаконов[546]. Все было важно, но при этом Парк не знал, кто завтра явится на работу, а кто нет, кого внезапно, прямо с улицы, увезут в госпиталь. Если кто-то не приходил на работу, было практически невозможно проследить за своевременным извлечением из термостата растущих культур, за которые отвечал этот сотрудник.

Существуют десятки способов выращивания бактериальных культур, но для каждого вида бактерий есть только один способ. Одни бактерии растут только в отсутствие кислорода, другим он необходим в больших количествах. Одни бактерии хорошо растут только в щелочной среде, другие — в кислой. Одни бактерии быстро гибнут, другие проявляют большую устойчивость.

Каждый шаг, каждая попытка вырастить патоген означали усилие, а каждое усилие требовало времени. Каждый час инкубации культуры в термостате был часом драгоценного времени. Но времени у Парка и его сотрудников не было.

Через четыре дня после получения задания от Пирса Парк отправил ему телеграмму: «Пока мы получили только два по-настоящему важных результата на материале двух трупов. Первый — больной с Бруклинской верфи, второй — врач бостонского военно-морского госпиталя. У обоих развилась острая септическая пневмония, оба умерли в течение недели после появления первых симптомов инфекции. В обоих случаях на вскрытиях были обнаружены начальные признаки пневмонии, в материале обильно представлены стрептококки… В обоих случаях нам не удалось обнаружить палочки гриппа»[547].

Вечное отсутствие «палочек гриппа» в материале буквально сводило Парка с ума. Его главная надежда на производство профилактической вакцины или лечебной сыворотки была связана с поиском и выявлением патогена — а наиболее вероятным «подозреваемым» казался микроорганизм, описанный Пфайффером и названный им Bacillus influenzae. Сам Пфайффер был глубоко уверен, что именно этот микроорганизм вызывает заболевание. Парк отмел бы эту идею без колебаний, если бы не безмерное уважение к Пфайфферу. Работая в таких чудовищных условиях, он хотел подтвердить, а не опровергнуть выводы Пфайффера. Он хотел, чтобы ответом на его вопрос стала бацилла Пфайффера. Это дало бы его лаборатории шанс произвести вакцину, способную спасти тысячи и тысячи жизней.

Однако выделить палочку гриппа было невероятно трудно. Она очень мала даже по меркам микробиологии, да и в культурах встречается поодиночке или парами, а не большими группами. Для роста этот микроорганизм требует особых факторов, включая кровь, — без крови он в культурах не растет. Мало того, ему необходим очень узкий температурный диапазон, а его колонии — мелкие, прозрачные, не имеющие выраженной структуры. (Большинство бактерий образуют четко очерченные колонии определенной формы и цвета: иногда форма и цвет настолько специфичны, что уже по этим признакам можно точно определить, о какой бактерии идет речь. Так в ряде случаев можно определить видовую принадлежность муравьев по форме и размеру муравейника.) Культуры B. influenzae растут только на поверхности сред, поскольку палочка является облигатным аэробом — то есть не может обходиться без кислорода. Эта бактерия плохо поддается окрашиванию, и, следовательно, ее трудно обнаружить под микроскопом. Ее очень легко пропустить, если специально не искать и не пользоваться приличными техническими средствами.

Пока вся остальная лаборатория искала другие микроорганизмы, Парк попросил Анну Уильямс сосредоточиться на поиске палочки Пфайффера. Уильямс ее нашла[548]. Более того, она находила ее постоянно. В конце концов, усовершенствовав методику, она стала находить ее в 80 % всех проб из госпиталя Уилларда Паркера, в каждой пробе из госпиталя морской пехоты и в 98 % проб из Дома ребенка — детского приюта.

Как бы Парку ни хотелось, чтобы Уильямс оказалась права, он не мог допустить, чтобы это его стремление извратило научный подход. И он сделал следующий шаг, решив перейти к «самому деликатному опыту… к агглютинации»[549]. Агглютинация — это процесс, в ходе которого антитела в пробирке связываются с бактериями, образуя конгломераты, иногда достаточно крупные для того, чтобы видеть их невооруженным глазом.

Поскольку связывание антител с антигенами является специфическим процессом (то есть антитела к палочке гриппа свяжутся только с этой бактерией), агглютинация станет подтверждением идентичности возбудителя. Тест на агглютинацию однозначно подтвердил, что Уильямс находила в пробах именно палочку Пфайффера.

Менее чем через неделю после первого сообщения о неудачных попытках обнаружения возбудителя Парк телеграфировал Пирсу, что B. influenzae «представляется начальной точкой возникновения заболевания»[550]. Однако он понимал, что метод подтверждения отнюдь не идеален, и поэтому добавил: «Есть, конечно, возможность, что начальной точкой болезни является какой-то неизвестный фильтрующийся вирус».

Отчет имел последствия. Лаборатория Парка начала работать над созданием антисыворотки и вакцины против палочки гриппа. Очень скоро эту бактерию научились культивировать в огромных количествах. Культуры везли на север и вводили их лошадям, которые паслись на ферме департамента здравоохранения, расположенной в 108 км к северу от города на участке в 70 гектаров.

Но был один-единственный способ узнать наверняка, действительно ли B. influenzae вызывает заболевание: проверить соответствие постулатам Коха. Патоген надо было выделить, «воспроизвести» заболевание у лабораторного животного, а затем заново выделить патоген из животного. Бацилла действительно убивала лабораторных крыс. Но симптомы нисколько не напоминали симптомы гриппа у человека.

Полученные результаты не вполне соответствовали критериям. И в этом случае экспериментальной моделью должен был стать человек.

Начались эксперименты с участием людей. В Бостоне Розенау и Киган уже пытались привить заболевание добровольцам с военно-морской гауптвахты.

Пока ни один из добровольцев не заболел. Правда, заболел один из врачей, проводивших исследование. Грипп его убил. Но в научном плане его смерть ничего не доказала.

Глава двадцать четвертая

Пока Парк в Нью-Йорке пытался получить антисыворотку или вакцину против болезни, в Филадельфии уже наступила катастрофа. То же самое вскоре случится и во многих других городах страны.

В Филадельфии Льюис искал ответ на тот же проклятый вопрос. Мало у кого из ученых, включая Парка, было больше шансов. Льюис, сын врача, вырос в Милуоки, поступил в Висконсинский университет, а завершил медицинское образование в Пенсильванском университете, окончив его в 1904 г. Еще студентом он понял, что хочет провести всю жизнь в лаборатории. Его научная карьера продвигалась быстро, а репутация росла. Начинал он в качестве ассистента, работая над проблемой пневмонии под руководством Уэлча, Ослера, Биггса и нескольких других членов научного консультативного совета Рокфеллеровского института. На всех Льюис произвел благоприятное впечатление. Но самое большое — на одного из ведущих бактериологов мира Теобальда Смита: впоследствии Льюис работал у него в Бостоне. Смит рекомендовал Льюиса Саймону Флекснеру, признав, что у Гарварда не хватает ресурсов для раскрытия потенциала Льюиса и что «сердце его полностью принадлежит научным исследованиям»[551].

Это была высшая похвала из уст Смита. И Льюис ее полностью заслуживал. Он, казалось, родился для лабораторных исследований. Во всяком случае это было единственное место, где он чувствовал себя по-настоящему счастливым; он любил не только лабораторную работу, но и саму обстановку в лаборатории, любил растворяться в работе и в мыслях. «Любовь», пожалуй, не самое подходящее слово — то была истинная страсть. В Рокфеллеровском институте Льюис сначала занялся интересующими его вопросами, но затем разразилась эпидемия полиомиелита и Флекснер попросил Льюиса поработать с ним над этой проблемой. Льюис согласился. Это было превосходное сотрудничество. Их работа по полиомиелиту была образцом и научной добросовестности, и скорости. Они не только доказали, что полиомиелит является вирусным заболеванием (это до сих пор считается важной вехой в вирусологии), но и создали вакцину, которая полностью защищала от полиомиелита обезьян. Понадобится еще почти полвека для создания вакцины, предотвращающей полиомиелит у людей. В ходе этих исследований Льюис стал одним из ведущих мировых специалистов по вирусам.

Флекснер провозгласил Льюиса «одним из лучших людей страны»[552] и называл его «очень одаренным коллегой». Вероятно, это было недооценкой. Вирусолог Ричард Шоуп работал с Льюисом в 1920-е гг., лично знал многих лучших ученых мира (включая Флекснера, Уэлча, Парка, Уильямс и многих нобелевских лауреатов) и сам стал членом Национальной академии наук. Он называл Льюиса умнейшим человеком в мире. Ученый Джозеф Аронсон, лауреат премии Пенсильванского университета, сотрудник Пастеровского института, назвал своего сына в честь Льюиса и вслед за Шоупом утверждал что Льюис — самый умный и яркий человек из всех, кого он знал[553].

Когда началась война, Пирс, координатор военно-медицинских исследований из Национального исследовательского совета, сказал Льюису то, что говорил всего нескольким другим ученым страны: он попросил, чтобы Льюис был готов взяться за «выполнение особого задания в связи с эпидемией»[554].

Льюис был готов. Он стал членом военно-морской медицинской комиссии и сообщил Флекснеру, что у него в связи с этим «нет никаких обременительных обязанностей»[555]. А вот его лабораторные дарования, напротив, были в тот момент крайне востребованы. Он продолжал сотрудничать с Коулом и Эвери в разработке сыворотки от пневмонии, а также, как он рассказывал Флекснеру, экспериментировал с красителями «в отношении их способности подавлять рост бактерий»[556], вызывающих туберкулез. Мысль, что красители могут убивать бактерии, не была оригинальной, но Льюис выполнил блестящее исследование, а интуиция не зря подсказывала ему, как важна эта работа. 20 лет спустя Герхард Домагк получил Нобелевскую премию за превращение одного из красителей в первый антибиотик-сульфаниламид.

Но сейчас городу были нужны не прорывы в лабораторных исследованиях и не теоретизирование. Городу был нужен результат — здесь и сейчас. Изучая полиомиелит, Льюис пришел к верным выводам с невероятной быстротой — примерно за год. Эти выводы были и обоснованными, и новаторскими. Но теперь в распоряжении Льюиса были даже не недели — считаные дни. Он видел сложенные штабелями трупы в морге верфи, видел мертвецов в моргах гражданских больниц, в похоронных бюро, в частных домах.

Он помнил работу Флекснера во время эпидемии менингита. Флекснер сумел решить проблему и прославил Рокфеллеровский институт. А раз Флекснеру удалось добиться успеха, то, как надеялся Льюис, решить новую проблему тоже вполне возможно. Может быть, ему удастся сделать то, что удалось Флекснеру.

Льюис допускал, что возбудителем гриппа может быть фильтрующийся вирус. Но для того, чтобы искать вирус, Льюису пришлось бы окунуться во тьму. Это была наука, самая настоящая наука (ведь настоящая наука рассеивает тьму), но теперь Льюис занимался не только наукой. Теперь дело было в другом. Теперь надо было спасать жизни.

И надо было искать там, где светло.

И первый луч света выхватил иммунную систему: почему бы не положиться на ее тупую мощь? Даже если не удастся найти патоген, даже если не удастся следовать обычному протоколу и, заражая лошадей патогеном, брать у них кровь, — все же на свете было одно животное, страдавшее от болезни, которая огненным бичом прошлась по миру. Это животное — человек.

Большинство заразившихся выживало. Выживало даже большинство людей, заработавших пневмонию. Можно было с большой вероятностью допустить, что в крови и сыворотке этих людей содержались антитела, которые помогут лечить или предупреждать болезнь у других. Когда Льюис и Флекснер в 1910 г. прибегли к этому подходу, занимаясь полиомиелитом, они добились некоторых успехов. Доктор У. Р. Редден из бостонского военно-морского госпиталя вспомнил об «экспериментальных доказательствах, представленных Флекснером и Льюисом с помощью сыворотки из крови людей, перенесших полиомиелит». В свою очередь, Редден и его коллега взяли кровь у тех, кто перенес грипп, приготовили из крови сыворотку и ввели ее 36 больным пневмонией. Эксперимент начался 1 октября. Это не был научный эксперимент (отсутствовала контрольная группа), и в научном плане он ничего не доказывал. Но к 19 октября, к тому времени, когда врачи опубликовали отчет о результатах в JAMA, 30 больных выздоровели, пятеро все еще получали лечение, а умер только один[557].

В Филадельфии начали эксперимент с введения больным как цельной крови, так и сыворотки людей, перенесших грипп. Это тоже не было научным экспериментом — это была отчаянная попытка спасти людям жизнь. Если бы оказалось, что метод работает, то научное обоснование могло и подождать.

Льюис поручил проведение опытов другим. Такие попытки пробить стену не требовали его высокой квалификации — подчиненные справились бы ничуть не хуже. Сам Льюис в это время занимался четырьмя вопросами. Он не мог решать их последовательно. Ему пришлось делать это одновременно, идя четырьмя разными путями — ставя опыты для проверки каждой гипотезы.

Во-первых, он пытался создать вакцину против гриппа, взяв на вооружение те же методы, которыми воспользовался при разработке вакцины от полиомиелита. Это была более хитрая версия «пробивания стены» — подхода, предусматривавшего переливание крови или сыворотки людей, перенесших грипп. Во всяком случае, Льюис по-прежнему подозревал, что причина гриппа — вирус[558].

Во-вторых, он работал в лаборатории и «искал там, где светло». В этом случае Льюис рассуждал как Парк. Исследования могут помочь обнаружить бактерию. Обвиняющий перст Пфайффера уже указывал на одну бациллу. Льюис и все его сотрудники трудились сутками напролет, спали урывками и непрерывно проводили все необходимые процедуры — агглютинацию, фильтрование, перенос культур, инъекции культур лабораторным животным. Его группа тоже искала бактерию. Они повторно брали мазки из глотки и носа первых жертв гриппа, помещали материал на питательные среды и ждали. Ученые работали очень интенсивно — по 24 часа, посменно. А затем они ждали, расстраиваясь из-за всего, что мешало продвижению вперед, — из-за слишком неторопливого роста бактерии в культурах, из-за количества загрязненных посторонней флорой культур…

У первых 15 больных Льюис не обнаружил B. influenzae. Что интересно, болезнь разразилась так неожиданно и так быстро перекинулась на персонал госпиталя, что у Льюиса для исследования были только образцы мокроты: «В госпиталях настолько не хватало персонала… что у меня не было материалов вскрытий». Если, конечно, не вспоминать про четыре «сильно разложившихся трупа»[559]: такие старые, что уже были совершенно бесполезны для экспериментов и анализа.

Затем, как Парк и Уильямс, Льюис усовершенствовал свою методику и начал регулярно обнаруживать бациллу. Он передал информацию об этом Крузену, главе городского департамента здравоохранения и благотворительности. The Inquirer и другие газеты, которые отчаянно нуждались в радостных новостях, объявили, что Льюис обнаружил причину гриппа и «вооружил медиков абсолютным знанием, на каковое теперь можно положиться в борьбе с болезнью»[560].

У Льюиса не было никакого «абсолютного знания», он даже не думал об этом. Да, ему удалось выделить из материала B. influenzae. Но вместе с ней он выделил пневмококк и гемолитический стрептококк. Интуиция подсказывала, что искать надо в другом направлении. Он перешел к третьему и четвертому вопросам. Третий путь предусматривал поиск красителя, который убивал бы пневмококки так же, как другие красители убивали туберкулезную палочку.

Но вокруг бушевала смерть, она буквально душила Льюиса. Он полностью переключился на попытки найти тот единственный способ, который сработает сейчас. Когда эпидемия утихнет, можно будет спокойно вернуться в лабораторию и, не спеша разобравшись в механизмах, доказать их эффективность, если какие-то находки окажутся полезными.

Итак, Льюис взялся за решение четвертого вопроса и выбрал своими мишенями бактерии, которые он и его коллеги обнаружили у больных. С первого же взгляда на умирающих моряков он понял, что должен приняться за работу немедленно. Даже если его идеи правильные, даже если его эксперименты окажутся удачными, на это все равно уйдет непростительно много времени. В его лаборатории, как и в других лабораториях города, научная работа полностью прекратилась: исследователи перестали исследовать. Они просто пытались что-то делать, что-то производить. Не было никакой уверенности, что сделанное ими принесет пользу. Была только надежда.

Сначала он приготовил среду с использованием мясопептонного бульона с кровью, а затем начал выращивать на ней патогены, выделенные из материала больных и умерших: B. influenzae, пневмококки I и II типа, гемолитический стрептококк. Он лично изготовил небольшую партию вакцины, включавшей эти микроорганизмы, и ввел ее 60 больным. Из этой группы только у трех человек развилась пневмония, но никто из них не умер[561]. В контрольной группе десять человек заболели пневмонией, умерли трое.

Это было обнадеживающее начало — но не более чем обнадеживающее. Доказательством это не было. Результаты, возможно, объяснялись множеством других факторов, включая случайность. Но ждать было некогда.

Лаборатория Льюиса не имела возможности производить вакцину в больших количествах. Для этого понадобились бы промышленные мощности. Нужны были чаны, а не чашки Петри или лабораторные флаконы. Такие чаны, как на пивоварне.

Льюис перепоручил выполнение этой задачи другим, в том числе и муниципальным лабораториям. Для производства десятков тысяч доз требовалось время.

Весь процесс, даже если его подгонять изо всех сил, должен был занять не меньше трех недель. Было ясно: потребуется время и на то, чтобы вводить вакцину тысячам и тысячам людей (последовательно, в возрастающих дозах, с интервалами в несколько дней). Все это время болезнь будет убивать.

Одновременно Льюис начал разрабатывать и пятое направление, приступив к изготовлению лечебной сыворотки. Этот вопрос был сложнее предыдущих. При помощи вакцины можно было бы, так сказать, стрелять по площадям, объединив несколько микроорганизмов: такая вакцина могла защитить от каждого из них. (Сегодня вакцины против дифтерии, коклюша и столбняка вводятся при помощи одной инъекции. Точно так же детям вводят вакцину против кори, свинки и краснухи, а современная прививка от гриппа содержит вакцину против пневмококка и противогриппозную вакцину. Строго говоря, эта противогриппозная вакцина немногим отличается от своей предшественницы, разработанной в Рокфеллеровском институте в 1917 г.)

Сыворотка же должна быть направлена только на одну мишень: если она в принципе сработает, то нападет на один-единственный микроорганизм. Чтобы создать работающую сыворотку, Льюис выбрал бациллу, открытую Пфайффером. Тогда все считали, что это наиболее вероятный возбудитель гриппа.

Приготовление сыворотки против B. influenzae оказалось трудным делом. Льюис продолжал работать в Рокфеллеровском институте, а Флекснер одновременно пытался делать то же, что и Льюис, в сотрудничестве с Мартой Вольштейн. Вольштейн была превосходным ученым (хотя Флекснер никогда не относился к ней с особым пиететом, как к некоторым другим ученым) и почти беспрерывно, начиная с 1906 г., проводила эксперименты с B. influenzae. Но им не удалось добиться успеха. Они не сумели разработать эффективную сыворотку для лечения людей, у них не получилось сделать сыворотку, которая работала бы на лабораторных животных[562].

Льюис так и не смог понять, на каком этапе Флекснер допустил ошибку, хотя, конечно, эта неудача не раз обсуждалась в знаменитой столовой, где было найдено множество решений самых разнообразных научных проблем. Но сейчас у Льюиса не было времени глубоко обдумывать эту проблему, выдвигать гипотезы-объяснения и проверять их.

Льюис мог лишь рассчитывать, что неудача Флекснера объясняется ошибочным методом. Это было вполне возможно. В лабораторной работе Флекснер иногда позволял себе некоторую небрежность. Он и сам это признавал: «Технически я подготовлен не слишком хорошо, мне не хватает тщательности и точности»[563].

Льюис от души надеялся, что проблема Флекснера — это какая-нибудь техническая погрешность (может быть, в приготовлении среды, может быть, в неаккуратном обращении с убитыми бактериями, может быть, в чем-то еще). Этого нельзя было исключить. Много лет спустя один студент-выпускник, войдя в лабораторию, увидел, как именитый гарвардский профессор моет в раковине лабораторную посуду, а простой лаборант выполняет сложную работу за лабораторным столом. Студент, не удержавшись, спросил, почему посуду моет не лаборант. «Потому что, — ответил профессор, — я всегда выполняю самую важную часть работы, а в эксперименте самое важное — это чистота лабораторной посуды»[564].

Грубо говоря, Льюис полностью переключился на «мытье посуды», на самые обыденные, заурядные задачи, чтобы убедиться, что в самой работе не будет ошибок. В то же время он задействовал все знания о бацилле Пфайффера: неудача Флекснера послужила для него хорошим уроком.

Льюис прекрасно понимал, что в его нынешней работе было мало настоящей науки. Вся она была основана на осознанном угадывании. Только работать стало труднее.

А пока он работал, общество балансировало на грани краха.

Глава двадцать пятая

Когда Уэлч увидел результаты первых вскрытий жертв гриппа в Кэмп-Дивенс, он вышел из морга и позвонил в три места: известному патологоанатому в Гарвард, чтобы попросить его проводить дальнейшие вскрытия, Горгасу, чтобы предупредить его о надвигающейся эпидемии, и Освальду Эвери в Рокфеллеровский институт, чтобы вызвать его из Нью-Йорка следующим же поездом. Уэлч надеялся, что Эвери сможет идентифицировать патоген, убивавший людей в Кэмп-Дивенс.

Эвери немедленно оставил свою лабораторию и пошел домой пешком (он жил за несколько кварталов от института), чтобы переодеться, а затем отправился прямиком на Пенсильванский вокзал. Пока поезд ехал в Кэмп-Дивенс — мимо сельских пейзажей Коннектикута, мимо огромных железнодорожных узлов Нью-Хейвена, Провиденса и Бостона, — Эвери готовился к работе, раздумывая, как лучше подойти к проблеме.

Уэлч рассказал ему о своих опасениях, о том, что, несмотря на схожесть клинических симптомов с симптомами гриппа, речь может идти о каком-то совершенно новом заболевании. Первым шагом Эвери станет поиск B. influenzae, первого подозреваемого. Эвери многое знал о бацилле Пфайффера, включая и то, что ее чрезвычайно трудно выращивать, трудно окрашивать и, значит, трудно исследовать под микроскопом. Его очень интересовали химический состав и метаболические особенности этой бактерии. Он тщательно обдумывал, как заставить ее расти, как облегчить ее обнаружение и идентификацию. Впрочем, Эвери все делал тщательно и дисциплинированно — вплоть до мытья лабораторной посуды.

Вечером того же дня Эвери прибыл в лагерь и немедленно приступил к лабораторным тестам. Он едва замечал творившийся вокруг хаос, едва замечал тела молодых мужчин, лежавшие на окровавленных простынях. Через эти тела ему — как Уэлчу, Коулу, Вогану, Расселлу и другим — пришлось перешагивать, чтобы попасть в прозекторскую.

Первой трудностью, с которой он столкнулся, стали странные результаты окраски бактерий по Граму. При этом методе бактерии окрашивают анилиновыми красителями, обрабатывают йодом, промывают спиртом, а затем окрашивают контрастным красителем. Бактерии, сохраняющие фиолетовую окраску, называются «грамположительными», а те, которые окрашиваются в красный или розовый цвет, — «грамотрицательными». Результат окраски по Граму можно сравнить с потерпевшим, который идентифицирует напавшего на него грабителя либо как белого, либо как чернокожего: ответ просто исключает некоторых возможных подозреваемых.

В отличие от других исследователей, Эвери не обнаружил грамотрицательных бактерий. А B. influenzae — грамотрицательная бактерия. Таким образом, тест сразу исключил бациллу Пфайффера из числа подозреваемых. А заодно — и все грамотрицательные бактерии. Эвери повторил опыт и снова не обнаружил грамотрицательных бактерий — никаких.

Очень скоро Эвери решил эту головоломку. Он обнаружил, что во всех бутылках с надписью «Спирт» была вода. Очевидно, солдаты выпили спирт и заменили его водой. Получив спирт, Эвери повторил анализ и сразу же обнаружил грамотрицательные бактерии.

И вот теперь шла настоящая охота. Эвери начал со свежих трупов — с трупов больных, еще не успевших остыть. Через перчатки он ощущал пальцами влажную губчатость еще теплых легких, ощупывал дыхательные пути, стараясь найти участки с наиболее очевидными признаками инфицирования, из которых следовало вырезать образцы для анализа. Эвери исследовал гнойные карманы, стараясь и там найти микробы-убийцы. Наверное, ему было немного страшно — этому маленькому человеку, окруженному мертвыми телами молодых солдат, — но мужество не изменяло ему, да и охотился он не на кроликов. Эвери вообще никогда не интересовался охотой на кроликов.

В мазках на предметных стеклах он идентифицировал несколько потенциальных возбудителей, каждый из которых мог оказаться убийцей. Оставалось понять, кто именно.

Он пробыл в Кэмп-Дивенс ровно столько, сколько было необходимо для выращивания бактериальных культур. Так же, как Парк и Льюис, Эвери поначалу столкнулся с трудностями, но потом начал регулярно обнаруживать бациллу Пфайффера. Он обнаружил ее у 22 из 30 умерших солдат и доложил Уэлчу об этом результате. Тем временем Берт Вольбах, гарвардский патологоанатом, которого Уэлч тоже попросил поработать в Кэмп-Дивенс, сделал более сильное заявление: «В каждом случае обнаруживается палочка гриппа, во многих случаях высеваются чистые культуры из одной и более долей… Смешанные культуры, обычно с примесью пневмококков, вырастают из материала, взятого из мест расширения бронхов… Чистые культуры палочки гриппа высеваются при наступлении смерти в ранних стадиях и, следовательно, из верхних долей»[565]. В статье, напечатанной в Science, другой уважаемый исследователь писал: «Считаем, что причиной заболевания является бацилла Пфайффера»[566].

27 сентября Уэлч, Коул и Виктор Воган отправили из Кэмп-Дивенс телеграмму Горгасу: «Установлено, что причиной гриппа в Кэмп-Дивенс является бацилла Пфайффера»[567].

Но это пока не было «установлено» — во всяком случае, Эвери так не считал. И хотя он с уважением относился к Вольбаху, не говоря уже о Парке, Уильямс и Льюисе, которые пришли к одному и тому же выводу примерно в одно и то же время, он привык основываться только на собственных данных. А собственные данные пока его не убеждали. В ходе семи вскрытий он вообще не нашел никаких признаков бактериального заражения, хотя от легких почти ничего не осталось. Мало того: лишь в одном случае он нашел потенциально летальные бактерии при полном отсутствии бациллы Пфайффера, а примерно в половине случаев бацилла Пфайффера обнаруживалась вместе с другими микроорганизмами, включая пневмококк, гемолитический стрептококк и золотистый стафилококк (хотя это и смертельно опасный микроб, все же он редко становится причиной пневмонии).

Эти данные можно было интерпретировать по-разному. Они могли означать, что B. influenzae Пфайффера не является причиной болезни. Но это лишь один из возможных выводов. Бацилла Пфайффера могла быть такой причиной, и в этом случае другие бактерии размножались после начала заболевания, пользуясь ослаблением иммунной системы. В таком раскладе не было бы ничего удивительного. Наоборот, обнаружение нескольких патогенов как раз говорило в пользу бациллы Пфайффера как этиологического агента. Палочки гриппа плохо растут в культурах в присутствии других бактерий, особенно пневмококков или гемолитических стрептококков. Поэтому сосуществование во всех культурах палочки Пфайффера совместно с этими микроорганизмами могло указывать на ее огромное количество в организмах жертв.

Эвери методично рассмотрел все эти варианты. В начале октября он вернулся в Рокфеллеровский институт, где его ждали отчеты десятков других ученых со всей страны и даже со всего мира. Другие тоже находили палочку гриппа. Были, однако, и сообщения о неудачных попытках обнаружить B. influenzae. Легче всего было просто отмахнуться от таких сообщений, заключив, что за этими неудачами стоят чисто технические недочеты: в конце концов, бацилла Пфайффера — это микроб, который весьма трудно обнаружить и вырастить в культуре. Однако собственные данные Эвери позволяли ответить на все вопросы, и он был не готов сделать окончательные выводы, невзирая на цейтнот. У Эвери, в отличие от Парка, Уильямс и Льюиса, не было даже предварительных выводов. Да, бацилла Пфайффера могла вызывать грипп. Разумеется, могла! Но Эвери не был в этом убежден. От Эвери не поступало сообщений об обнаружении причин гриппа, не было звонков. Он не телеграфировал, что у него есть культуры, которыми следовало инфицировать лошадей для производства сыворотки или вакцины.

Вернувшись в Нью-Йорк, Эвери работал еще интенсивнее, чем в Кэмп-Дивенс, — хотя он всегда работал на пределе возможностей. Он ел в лаборатории, ставил одновременно десятки опытов, очень мало спал, принимал телефонные звонки и по телефону же отвергал идеи Розенау и других. Он вгрызался в результаты собственных экспериментов, как бур, разламывал их и придирчиво изучал каждый кусок в поисках ответа. Он буквально загонял себя, но ему было важно отработать все варианты, а не просто уцепиться за первый подходящий ответ.

Полученные данные его не убеждали.

Освальд Эвери был особенным. Давление — само по себе — мешало ему меньше, чем вынужденная узость научного поиска, когда нельзя идти по следу (куда бы он ни вел), нельзя двигаться в собственном темпе, нельзя выкроить время на то, чтобы подумать. Временные решения были ему глубоко чужды. Он работал по вертикали. Он глубоко погружался в тему, проникая в самые сокровенные глубины, забираясь в самые узкие расщелины, пролезая в мельчайшие отверстия, пытаясь связать все концы воедино. Сама его жизнь была сосредоточенной, связной и плавной.

Он готовился… ко всему, он хотел контролировать все на свете. Даже в черновиках его выступлений есть пометки: на какое слово падает логическое ударение, где надо изменить тон голоса, что необходимо интонационно подчеркнуть. Даже в обычных разговорах с Эвери создавалось впечатление, что каждое его слово было подготовленным, каждая пауза — продуманной: это напоминало театральную постановку. Его личный кабинет, примыкавший к лаборатории, отражал эту особенность характера Эвери. Рене Дюбо, выдающийся ученый, вспоминал, что этот кабинет был «маленький, с голыми стенами, почти пустой, без фотографий, безделушек, лишних книг и других предметов, которые обычно украшают и захламляют рабочее пространство. Этот аскетизм сам по себе был символичен, он показывал, чем поступился в жизни хозяин кабинета, чтобы полностью сосредоточиться на нескольких избранных целях»[568].

Когда Эвери начинал докапываться до истины, он хотел одного — чтобы ему не мешали. Он не был грубым, злым или мелочным. Нет ничего более далекого от истины. Молодые ученые, работавшие под его руководством, становились его самыми верными обожателями — все до единого. Но иногда Эвери все глубже и глубже погружался в созданный им самим мир, узкий и тесный. Зато он сам решал, каким ему, этому миру, быть, он становился там полновластным хозяином.

Но тесный не значит маленький. Мир был узким — но мыслил Эвери широко. Любые данные были для него трамплином: его ум совершал прыжок, а затем свободно, даже беззаботно парил. Колин Маклауд, такой же блистательный, как и Дюбо, ученик Эвери, вспоминал: всякий раз, когда опыт давал неожиданные результаты, «воображение Эвери буквально разгоралось… и он начинал подробно анализировать теоретически возможные следствия»[569].

Дюбо смотрел на это иначе. Он считал, что Эвери было весьма неуютно в хаосе социальных взаимодействий, — вернее, он едва ли был в состоянии справиться с этим хаосом. Зато, по мнению Дюбо, Эвери уютно чувствовал себя в хаосе природы и успешно ему противостоял. За счет чего? За счет «сверхъестественного умения вычленять действительно важное». Кроме того, он «умел дополнять реальность воображением… и обладал творческим импульсом, который позволял выстраивать факты в осмысленные и изящные структуры». Дюбо замечал, что научные сочинения Эвери «были сродни художественным творениям, которые не имитируют действительность, а выходят за ее пределы и озаряют ее своим светом»[570].

Много лет спустя после пандемии, коллега и друг Эвери Альфонс Доше получил медаль Кобера — награду, которой Эвери был удостоен раньше. В отзыве Эвери описывал профессиональную этику Доше. То же самое он мог бы сказать и о себе: «Выводы… это не случайный продукт случайных наблюдений. Это плод многолетних мудрых размышлений и вдумчивых экспериментов. Я никогда не видел, чтобы его [Доше] рабочее место было заставлено чашками Петри и лесом пробирок в штативах, — это всегда оставляет впечатление, что сам ученый давно заблудился в этой чаще без дорог и тропинок… Я никогда не видел, чтобы он был занят бесцельным соперничеством или попытками утереть кому-нибудь нос. Зато я не раз замечал, как он безмятежно сидит за столом, погруженный в свои мысли, когда все кругом суетятся, как в броуновском движении. Я не раз замечал, как он встает и принимается, улыбаясь, расхаживать вокруг стола, — а потом берет несколько пипеток, несколько пробирок со средами, кувшин льда и выполняет простой опыт, который дает ответ на какой-нибудь старый и трудный вопрос»[571].

Но теперь, в разгар смертоносной эпидемии, на Эвери навалилось все на свете (да и Уэлч продолжал давить), и привычка к размышлениям и тщательной подготовке отошла на второй план. А на первый вышло то, что Эвери не любил всей душой: броуновское движение — беспорядочное движение частиц в жидкости или газе. Другие ненавидели грипп за смерть, которую он нес. Эвери тоже, но еще больше он ненавидел грипп за насилие над его личностью, за посягательство на его достоинство. Он знал, что не поддастся этому натиску.

Когда Эвери ставил опыт, то, по словам одного из его коллег, «его поведение напоминало поведение охотника, ищущего добычу», потому что «для охотника все составляющие окружающей природы — камни, растения, небо — насыщены информацией и смыслом, которые помогают ему сродниться с миром добычи»[572]. Эвери отличался поистине охотничьим терпением. Он был способен провести в ожидании час, день, неделю, месяц, все лето или всю зиму. Если добыча была крупной, он мог подкарауливать ее годами. Но он не просто подстерегал своего «зверя»: он не терял даром ни единого часа, он строил планы, он наблюдал, он учился. Он изучал возможные пути отхода добычи и перекрывал их, он находил более удачные точки наблюдения, он опутывал веревкой участки, через которые должна была пробежать добыча, а потом, когда зверь появлялся, затягивал петлю все туже и туже. Эвери умел расставлять ловушки: он изучал поведение пневмококков, вживляя их под кожу: да, иммунная система могла легко подавить их размножение, но зато у него была возможность экспериментировать с бактерией не в лабораторной пробирке. Он говорил: «Всякий раз, когда падаешь, старайся что-нибудь подобрать, вставая». И еще: «Разочарование — это мой хлеб насущный. Я питаюсь разочарованием»[573].

Он не суетился. Да, на него, как и на всех, чудовищно давили, но сам он никуда не спешил. В Рокфеллеровском институте он был не единственным, кто сосредоточил все свои усилия на гриппе. Марта Вольштейн, которая за несколько лет до того вместе с Флекснером безуспешно пыталась создать сыворотку против бациллы Пфайффера, занималась поиском антител в крови больных, перенесших грипп. Доше активно изучал поражения глотки и гортани. Многие другие тоже работали с гриппом. Но особого прогресса не было. Руфус Коул докладывал Горгасу в середине октября: «Мы вынуждены заниматься заболевшими гриппом сотрудниками госпиталя и института — эти больные заняли все свободные места». На лечение больных уходило много времени, и Коул признавал: «Едва ли мы сможем существенно углубить наши знания об этой болезни»[574].

Давлению подвергались все. Юджин Опи, еще один выпускник «Хопкинса», теперь лейтенант-полковник, входил в состав в армейской комиссии по пневмонии и был в Кэмп-Пайк в Арканзасе, когда разразилась эпидемия. Он отправился в этот лагерь, потому что во время эпидемии кори именно там отмечалась более высокая заболеваемость пневмонией, чем во всех других армейских лагерях[575]. Теперь, конечно, его приказы касались исключительно гриппа. Фредерик Расселл от лица Горгаса требовал «ежедневных… рапортов о данных с их интерпретацией»[576]. Рапорты следовало представлять ежедневно. Горгас требовал незамедлительно сообщать ему о малейшем намеке на прогресс — для дальнейшего распространения этой информации между остальными исследователями. Экспериментального материала у Опи хватало. В Кэмп-Пайк были расквартированы 60 тысяч солдат. На пике эпидемии 13 тысяч из них лежали в госпитале — одновременно[577].

Исследователи изо всех сил старались найти хоть что-нибудь — неважно что — способное сдержать эту лавину. Поиски были тщетны, но вакцин и сывороток — в Филадельфии по методу Льюиса, в Нью-Йорке по методу Парка, в Чикаго по методу клиники Мэйо — было произведено достаточно: хватило бы сотням тысяч, а возможно, и миллионам пациентов. Из Бостона в Сан-Франциско — через всю страну — была доставлена огромная партия вакцины, о которой трубила вся пресса. 3 октября ведомство Горгаса в Вашингтоне предложило всему личному составу штабов антипневмококковую вакцину[578], на которую возлагали большие надежды Коул и Эвери, — ту самую вакцину, которую испытали (причем успешно) еще весной в Кэмп-Аптон.

Люди умирали, давление возрастало, но Эвери все равно не спешил. Множились сообщения от ученых из самых разных мест, что им так и не удалось обнаружить в патологоанатомическом материале палочку гриппа. Само по себе, это, конечно, ничего не доказывало. Не суметь вырастить палочку Пфайффера в лаборатории — это мог быть и вопрос к квалификации бактериологов. Однако в Кэмп-Додж (штат Айова) бактериологи нашли B. influenzae в ходе всего лишь 9,6 % вскрытий. В официальном армейском рапорте были высказаны прямые обвинения: «Низкая частота обнаружения, несомненно, связана с неадекватной методикой обработки культур… Мы не можем зависеть в своих выводах от бактериологических методов этого лагеря»[579]. Начальник лаборатории в Кэмп-Грант, которого сам Уэлч рекомендовал как «превосходного специалиста» всего за три месяца до вспышки эпидемии, обнаружил бациллу Пфайффера только в ходе шести из 198 вскрытий[580]. Но, несмотря на это, в его рапорте говорилось: «Мы придерживаемся мнения, что это исследование не доказывает отсутствия связи между бациллой Пфайффера и эпидемией. Причина — недостатки метода, которым мы пользовались»[581].

Возможно, что дело обстояло именно так. Возможно, именно технические ошибки помешали специалистам в Кэмп-Додж и Кэмп-Грант (а также в других местах) идентифицировать бациллу в материале вскрытий. Но, возможно, ее там и не было.

Эвери, действуя в своей обычной планомерной манере, решился на новый шаг — возможно, шаг к решению вопроса. Это был вполне будничный шаг. Эвери направил все усилия на совершенствование инструментария — коротко говоря, он решил облегчить выращивание B. influenzae. Он рассуждал: если это усовершенствование окажется успешным, то станет понятно, почему не удается найти палочку гриппа в патологоанатомическом материале — из-за некомпетентности специалистов или из-за того, что ее там действительно нет.

Он уставил лабораторию чашками Петри и принялся готовить самые разнообразные по составу культуральные среды, выделял различные факторы, наблюдал, в каких условиях бацилла растет лучше. Затем он вводил в культуры элементы, каждый из которых стимулировал рост. За каждым отдельным экспериментом стояла своя гипотеза. Так, Эвери выяснил, что пневмококк подавляет размножение бациллы Пфайффера. Значит, надо было подавить размножение пневмококков. К тому времени у ученых было накоплено достаточно знаний о биохимических особенностях и метаболизме пневмококков. Чтобы блокировать рост пневмококков, Эвери добавлял в культуры олеат натрия. Это сработало. В культурах с добавлением олеата натрия пневмококки не размножались, а бацилла Пфайффера росла лучше.

В течение нескольких недель Эвери удалось добиться значительного прогресса. Для роста бацилла требовала добавления крови в питательную среду. Это обычное дело, но сыворотка крови инактивирует действие олеата натрия. Пришлось при помощи центрифугирования отделять от сыворотки эритроциты и добавлять в культуру только их. Кроме того, эксперименты показали, что при температуре, близкой к температуре тела, рост палочек гриппа подавляется, а добавление к культуре крови, нагретой примерно до 90 градусов по Цельсию, ускоряет рост бациллы.

Эвери тут же опубликовал все эти данные и инструкцию по приготовлению среды, которая получила название «шоколадного агара», в The Journal of the American Medical Association. В статье Эвери писал: «Возможно, что технические трудности при выделении и выращивании этого микроорганизма стали одной из причин противоречивых результатов, полученных в разных лабораториях… Использование предложенной в статье среды упростило обнаружение B. influenzae у больных и выздоравливающих»[582].

Любой достаточно компетентный ученый, прочитав статью Эвери, смог бы вырастить и идентифицировать искомый микроорганизм. По крайней мере, теперь все знали: если палочка не обнаруживается при помощи этого метода, значит, ее просто нет в исследуемом образце.

Но сам Эвери по-прежнему не спешил обсуждать выводы, в правильности которых не был до конца убежден. Коул, опираясь на работы Эвери, заметил Расселлу: «Я все меньше и меньше склонен приписывать первичную инфекцию палочке гриппа, хотя, конечно, эту возможность нельзя полностью исключать до тех пор, пока не будет найдена истинная причина инфекции… Я очень надеюсь, что мы сможем быстро наладить производство антипневмококковой вакцины. Противогриппозная вакцина меня по-прежнему несколько смущает, а вот антипневмококковая вакцина, судя по тем доказательствам, которые у нас есть, принесет большую пользу». Под «противогриппозной вакциной» Коул имел в виду вакцину против бациллы Пфайффера. «Мне кажется, — говорил он, — что эпидемия гриппа дает нам возможность готовить вакцину в масштабах, которые в спокойное время немыслимы»[583].

Было не так-то просто сделать антипневмококковую сыворотку, которая в ходе недавних испытаний вылечила 28 из 29 пациентов, инфицированных пневмококком типа I[584]. Да и на получение вакцины ушло два месяца[585]. Сначала требовалось приготовить бульон в трехсотлитровых баках (в обычном бульоне пневмококки часто разрушаются, поэтому в баки добавляли стабилизирующие соединения, которые потом надо было удалять). Затем полученный раствор надо было концентрировать, добавлять спирт для осаждения преципитата, удалять добавленные вещества и стандартизировать вакцину. Эвери и другие сотрудники Рокфеллеровского института смогли оптимизировать процесс производства, уточнив количество глюкозы в среде, — это повысило выход в десять раз. Но мощности центрифуг хватало на производство лишь 25 литров[586]. Этого было до смешного мало.

Смерть между тем продолжала свою жатву.

Часть VIII. Колокольный звон

Глава двадцать шестая

Наука боролась с природой, а в борьбу с последствиями природного бедствия вступило все общество. Противостоять бедствию было не под силу ни одиночкам, ни даже группам. Чтобы не дать эпидемии опустошить планету, нужны были организация, координация усилий и следование плану. Нужны были руководители — а организациям нужно было следовать за ними.

Организация — в самом общем смысле — это странное сочетание «массы» и «личностей». Организация как таковая абстрактна. Организация действует в соответствии с набором правил, которые замещают индивидуальные решения и эмоциональные реакции, возникающие при взаимодействии личностей. Само создание организации дегуманизирует ее, создает рукотворный барьер между личностями.

С другой стороны, организация — порождение человека. Она отражает совокупные личностные черты тех, кто в нее входит, и особенно тех, кто ею руководит. Организации, к сожалению, зачастую отражают не лучшие человеческие качества — они склонны играть на эгоистических интересах людей, даже на тщеславии. Организация практически никогда не пожертвует чем бы то ни было ради личности. Организация живет по правилам и не знает, что такое спонтанность. Организация пытается упорядочить хаос не так, как это делают художники или ученые, — через видение, создающее структуру и порядок. Нет, она закрывается и отгораживается от всего, что ей чуждо. Так организация превращается в бюрократическое учреждение.

Лучшие организации избегают наихудших проявлений бюрократии двумя способами. Во-первых, есть организации, которые, строго говоря, вообще нельзя так называть. Это просто свободные сообщества личностей: каждый, кто в них входит, действует во многом сам по себе и достижения личностей не зависят от организации, зато они получают определенную выгоду от объединения с другими личностями. В таких случаях учреждение просто обеспечивает инфраструктуру, которая поддерживает личность, помогает ей расти и развиваться: таким образом, целое часто превосходит сумму его частей. (Рокфеллеровский институт создавался именно ради этого.) Во-вторых, предотвратить бюрократизацию можно при помощи четко очерченных целей. Правила таких организаций имеют мало общего с командной вертикалью и прочими иерархическими процедурами, они нацелены в первую очередь на достижение результата и представляют собой, строго говоря, инструкции, основанные на опыте. Организации второго типа — даже лучшие из них — все же подавляют творческий потенциал личностей, но при этом превосходно следуют плану и эффективно справляются с рутиной. Они напоминают профессионалов, которые пытаются оптимальным образом выполнять свою работу и свои обязанности. Они решают задачи.

В 1918 г. учреждения федерального правительства — властные организации — обладали такой силой, какой у них не было никогда за всю историю страны. Да и потом, пожалуй, у власти никогда не будет столько полномочий. Но тогда, во время пандемии, власть направляла всю свою силу, всю жизненную энергию страны в одно русло.

Соединенные Штаты вступили в войну без достаточной подготовки в апреле 1917 г., и мобилизация страны потребовала некоторого времени. Однако к лету 1918 г. Вильсон добился того, что государство проникло во все аспекты жизни нации, и создал мощную бюрократическую машину, чтобы сосредоточить все внимание, все силы страны на войне.

Вильсон учредил Продовольственное управление (для контроля производства и распределения продовольствия) и Топливное управление (для распределения угля и бензина). Вильсон взял под тотальный государственный контроль железные дороги и распорядился начать регулярное движение грузовых речных барж (за счет государства), что оживило торговлю на Миссисипи, практически уничтоженную теми же железными дорогами. По приказу Вильсона построили десятки военных объектов, на которых были заняты десятки тысяч солдат и матросов. Он создал отрасли промышленности, благодаря которым американские судоверфи смогли, в свою очередь, предоставить рабочие места сотням тысяч людей: эти люди спускали на воду сотни кораблей, строили новые шахты для добычи угля, необходимого заводу. Благодаря этим людям американская армия уже не зависела от поставок британского и французского оружия. Да, Америка в те времена еще не была «арсеналом демократии» — это случится позже, когда наступит Вторая мировая война.

Вильсон создал грандиозную пропагандистскую машину, сеть внутренних осведомителей, аппарат для продажи военных облигаций: государство протянуло свои щупальца в каждый дом. Вильсону удалось даже задушить свободу слова: летом 1918 г. людей хватали на улицах и отправляли в тюрьмы (некоторым давали огромные сроки, десять лет и больше), причем не только радикалов, лидеров рабочего движения и редакторов немецкоязычных газет, но и весьма влиятельных персон. Арестовали даже одного конгрессмена.

При Вильсоне государство проникло в жизнь американцев так, как ни при одном президенте до него. Последнее расширение полномочий государственной власти последовало весной 1918 г., когда волны гриппа начали поражать армейские и военно-морские базы: правительство увеличило рамки призывного возраста. Раньше в армию призывали мужчин от 21 до 30 лет, теперь — с 18 до 45 лет. Только 23 мая 1918 г. начальник военной полиции Энох Краудер, отвечавший за призыв, издал свой знаменитый приказ — «Работай или воюй». Этот приказ заставил руководство Главной лиги бейсбола прервать сезон и срочно отправить многих бейсболистов на «важные» работы — Краудер объявил, что «все мужчины указанного призывного возраста будут мобилизованы в течение года». Все мужчины. Это означало, что к 12 сентября повестки получат около 13 миллионов человек. Краудер потом хвастался, как «сделал за один день то, на что прусскому абсолютизму понадобилось 50 лет»[587].

Сдвиги были чудовищными и целенаправленными, и вернуть все как было окажется не так-то легко.

Все эти меры никто и не думал отменять — даже перспективы скорого заключения мира. В середине августа, когда в Америке набирала мощь убийственная волна эпидемии, Австро-Венгрия уже запрашивала у американских властей условия мира. Вильсон категорически отверг любую возможность переговоров. А когда эпидемия бушевала в полную силу, до окончания войны оставалось всего несколько недель. 29 сентября Болгария подписала перемирие. 30 сентября кайзер даровал немецкому народу парламентское правление. В тот же день Людендорф предупредил власти Германии: если не будут предприняты попытки заключить мир, то нацию постигнет катастрофа — и очень скорая катастрофа. Германские дипломаты тоже закинули удочки, но Вильсон и в этом случае отказался разговаривать. Союз центральных держав — Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Османской империи — начал распадаться, не говоря уже о внутреннем расколе, назревавшем в этих странах. В первую неделю октября Австро-Венгрия и Германия независимо друг от друга направили своих представителей к Антанте с предложением мира, а 7 октября Вильсон получил ноту от Австро-Венгрии, в которой сообщалось, что австро-венгерское правительство готово заключить мир на любых условиях, которые устроят американского президента. Прошло десять дней, на фронтах продолжала литься кровь, а нота оставалась без ответа.

Ранее Вильсон говорил о «мире без победы», полагая, что лишь такой мир может быть долговременным. Но теперь в его речах не было никаких намеков на то, что война скоро закончится. Правда, слухи, что война уже кончилась, будоражили американцев, но Вильсон быстро их опроверг. Он был не намерен отступать. Он не воевал насмерть — он воевал, чтобы убивать. Чтобы воевать, нужно быть жестоким и беспощадным, говорил он. «Силой! — провозглашал он. — Только силой, без всяких ограничений и послаблений! Праведная торжествующая сила сделает Правду законом мира и повергнет в прах всякое себялюбие».

Отражением воли Вильсона стало беспрецедентное нагнетание ярости и гнева на массовых мероприятиях займа Свободы, беспощадное принуждение к повышению производительности труда в шахтах и на судоверфях, редакционные статьи в газетах и истории, убеждавшие американский народ, что просто необходимо заставить немцев безоговорочно капитулировать. Не было никаких послаблений и внутри самих властных организаций. Более того, Вильсон давил, давил всей своей силой — то есть силой всего народа, — добиваясь полной победы.

Если Вильсон не отказывался от военных усилий, несмотря на перспективу близкого мира, то какой-то вирус тем более не мог сбить его с пути. Власти Соединенных Штатов не могли, не хотели или попросту отказывались сменить ориентиры и цели — а человекоубийство продолжалось. Вильсон воздерживался от публичных заявлений по поводу эпидемии, и политика правительства не менялась, давление не ослабевало. Попытки облегчить участь жертв гриппа не находили поддержки ни со стороны Продуктового управления, ни со стороны Топливного управления, ни со стороны Железнодорожного управления. Ни Белый дом, ни другие административные учреждения даже не попытались взять руководство в этом деле в свои руки, не попытались сменить приоритеты, не попытались скоординировать действия частных лиц или хотя бы помочь им ресурсами.

Военные — и в особенности сухопутные силы — столкнулись с вирусом непосредственно. Горгас сделал все, что было в его силах и вообще в человеческих силах, чтобы подготовиться к бедствию, но военное министерство ничем не помогало гражданскому населению — наоборот, тянуло одеяло на себя.

В тот же день, когда Уэлч вышел из прозекторской госпиталя в Кэмп-Дивенс и позвонил Горгасу, его предупреждение было передано начальнику штаба армии. Уэлч призывал немедленно прекратить все переброски войск между лагерями: «В Кэмп-Дивенс, вероятно, будет не менее 500 умерших… Есть все основания ожидать повторения ситуации и в других больших учебных лагерях… Новоприбывшие неизбежно будут заражаться».

Начальники Горгаса проигнорировали предостережение. Перемещения войск между лагерями не прекратились — более того, они продолжались еще несколько недель, пока лагеря не были парализованы. И лишь тогда, когда десятки тысяч солдат либо умерли, либо находились при смерти, армия пошла на некоторые изменения.

Но был и человек, который действовал. 26 сентября, несмотря на то, что во многих учебных лагерях еще не было выявлено ни одного случая гриппа, начальник военной полиции Энох Краудер отменил очередной призыв (а затем — и следующий). В лагеря планировалось направить 142 тысячи призывников.

Это был смелый шаг, предпринятый вопреки аппетитам командующего американскими экспедиционными силами Джорджа Першинга, постоянно требовавшего пополнений. Во Франции Першинг рвался вперед. Буквально накануне того дня он распорядился начать массированное Мёз-Аргоннское наступление. Американцы выходили из окопов и атаковали, а немцы рвали их в клочья из пулеметов. Генерал Макс фон Гальвиц, один из немецких командиров, указал в своем донесении: «Теперь нам не о чем беспокоиться»[588].

Несмотря на это, Краудер действовал решительно и, вероятно, спас своим приказом тысячи жизней. Однако он отменил призыв отнюдь не для того, чтобы спасать солдатские жизни. Просто он понимал: болезнь захлестывает армию, и в лагерях может воцариться полный хаос. Ни о какой боевой подготовке не могло идти и речи до тех пор, пока не закончится эпидемия. Генерал был убежден, что отправка пополнений в лагеря лишь усилит хаос, и отложил исполнение приказа о мобилизации и подготовке солдат. Можно проиллюстрировать это цитатой из поэмы Т. С. Элиота «Убийство в соборе»: «…творить добро, дурную цель лелея»{17}. Но люди, которые остались живы благодаря Краудеру, возможно, и не согласились бы с поэтом.

Впрочем, решение Краудера и усилия Горгаса, начальника медицинской службы армии, так и остались единственными светлыми пятнами в ответных действиях властей. Другими решениями военное командование продемонстрировало полное безразличие к судьбе людей. Першинг продолжал требовать подкреплений для замены убитых, раненых, умерших от гриппа и больных, для замены тех, кто был слишком измотан, чтобы сражаться. Всем союзникам были отчаянно нужны свежие силы — молодые американцы.

Армии предстояло решить, надо ли продолжать отправку солдат во Францию во время эпидемии. Командование знало, чего будет стоить это решение. Цена была прекрасно известна.

19 сентября исполняющий обязанности начальника медицинской службы армии Чарльз Ричард (Горгас был в Европе) писал командующему армией генералу Пейтону Марчу, пытаясь убедить его в том, что «охваченные эпидемией части или части, где были выявлены контакты, нельзя отправлять за океан, пока эпидемия полностью не прекратится»[589].

Марч принял рапорт заместителя Горгаса, но не стал ничего делать. Главный портовый санитарный инспектор в Ньюпорт-Ньюс (Вирджиния), где происходила посадка войск на корабли, повторил (в более сильных выражениях) это предостережение: «Обстановка на транспортных судах напоминает пороховой погреб, у солдат нет иммунитета [к гриппу]. Искра рано или поздно попадет в этот погреб. С другой стороны, если отправлять войска, уже перенесшие предыдущую волну, то и порох будет убран»[590]. Это эмоциональное обращение тоже было проигнорировано. Ведомство Горгаса настаивало, чтобы предназначенные к отправке войска оставались до отбытия на недельном карантине[591], а также предлагало уменьшить скученность личного состава на судах. Марч по-прежнему бездействовал.

Тем временем шла погрузка войск на лайнер «Левиафан», самый крупный и быстроходный в своем классе. Когда-то он был гордостью германского пассажирского флота и носил имя «Фатерлянд». Лайнер находился в гавани Нью-Йорка, когда Америка вступила в войну, но капитан не смог заставить себя повредить или затопить судно. Это было единственное из реквизированных американцами немецких судов, которое досталось им практически неповрежденным. В середине сентября, на обратном пути из Франции, на борту «Левиафана» от гриппа умерли несколько пассажиров и членов экипажа. Другие прибыли в Нью-Йорк больными, включая помощника военно-морского министра Франклина Рузвельта: его вынесли с корабля на носилках, а затем санитарной каретой отвезли в дом его матери на 65-й улице[592]. Он проболел несколько недель — ему было настолько плохо, что он не мог говорить даже со своим ближайшим советником Луисом Хоу, который едва ли не каждый час справлялся о здоровье Рузвельта у врачей.

«Левиафан» и другие транспортные суда в течение нескольких следующих недель переправили в Европу приблизительно 100 тысяч солдат. Они больше напоминали поезда (так, одним эшелоном из Кэмп-Грант в Кэмп-Хэнкок приехали 3100 солдат) — и превратились в корабли смерти.

Несмотря на то, что армия проигнорировала большинство рапортов от офицеров собственной медицинской службы, командование снимало с рейсов всех солдат с признаками болезни до посадки. Для того чтобы сдержать распространение болезни на судах, личный состав помещали в карантин. Солдаты военной полиции, вооруженные пистолетами, обеспечивали соблюдение карантина — один только «Левиафан» охраняли 432 человека. Солдат запирали по отдельным каютам за водонепроницаемыми дверями, где они были как сельди в бочке. Им оставалось только валяться на многоярусных койках и играть в кости или в карты на жалких пятачках свободного места. Из страха перед немецкими подводными лодками бортовые иллюминаторы по ночам задраивали и затемняли, но даже днем в корабельных помещениях была плохая вентиляция — люди, сидевшие друг у друга на головах, да еще и задраенные люки… Выходить на свежий воздух, даже на палубы, было нельзя. Запах пота и сотен немытых тел — в каждом кубрике размещались до 400 человек — в замкнутом помещении очень быстро превращался в зловоние. Звуки гулко отдавались от стальных коек, стальных стен, стальных полов и стальных потолков. Солдаты, живущие в тесных клетках, страдали клаустрофобией, а обстановка становилась напряженной. Но их утешало хотя бы то, что они могли чувствовать себя в относительной безопасности.

Правда, сам план такого карантина имел изъян. Людям надо было есть. В столовую они ходили отдельными группами, но дышали одним воздухом и дотрагивались до тех же поверхностей и предметов, что и другие солдаты минутой раньше.

И хотя перед отправкой из подразделений удаляли больных с симптомами гриппа, многие солдаты и матросы заболевали в течение 48 часов после выхода из порта. Больные заполняли лазарет, где лежали на подвесных койках (и хорошо, если коек хватало), кашляя, истекая кровью и бредя. Здоровых переводили во все более и более тесные помещения. Заболевали и медицинские сестры. А затем начался ужас.

Полковник Гибсон, командир 57-го Вермонтского полка, писал о путешествии его людей на «Левиафане»: «Судно было забито… условия были такими, что грипп распространялся среди солдат с невероятной быстротой… Больных становилось все больше… В Вашингтоне знали о ситуации, но союзникам были так нужны новые солдаты, что мы должны были ехать в Европу любой ценой… Врачи и медсестры тоже болели. Оставшиеся в строю валились с ног от усталости, работая на пределе сил. Просто невозможно передать, каково было по ночам… Стоны и крики ужаса еще больше пугали тех, кто только ждал лечения и умолял о нем… Это был настоящий ад»[593].

То же самое творилось и на других кораблях. Лужи крови под койками больных с кровотечениями разливались по полу. На них наступали и разносили кровь по кораблю[594], палубы становились влажными и скользкими. Наконец, когда мест не осталось ни в самом лазарете, ни в каютах, превращенных в лазареты, санитары и медсестры выносили больных на верхнюю палубу и складывали там. Роберт Уоллес, находившийся на борту «Брайтона», вспоминал, как лежал на палубе, когда начался шторм: он страдал от невыносимой качки, океанские волны захлестывали палубу, заливая его и других больных. От ледяной соленой воды становились мокрыми одеяла, одежда, тела, солдаты судорожно кашляли и отплевывались. Каждое утро санитары уносили мертвецов[595].

Сначала люди умирали раз в несколько часов. В вахтенном журнале «Левиафана» читаем такие записи: «12:45 дня. Томпсон, Эрл. Рядовой 4 252 473, рота неизвестна, умер на борту… 15:35. Рядовой О. Ридер, умер на борту от крупозной пневмонии…»[596] Однако через неделю после отбытия из Нью-Йорка вахтенный офицер уже не утруждал себя записью слов «на борту», не записывал названия и номера подразделений, не записывал причину смерти, писал лишь фамилию и время. Два имени в 2 часа ночи, еще одна смерть в 2:02 ночи, две смерти в 2:15 ночи — и так всю ночь до утра. Каждая запись в журнале — это просто сообщение о смерти. Утром все то же самое: смерть в 7:56 утра, в 8:10 утра, еще одна смерть в 8:10 утра, в 8:25 утра…

Начались морские похороны. Они были больше похожи на гигиеническое мероприятие, чем на погребение усопших. Тела складывали в ряд у борта, произносилось несколько слов и имя умершего, а затем тело по доске соскальзывало в океан. Один солдат с борта «Вильгельмины» вспоминал, как с другого судна его колонны под названием «Грант» сбрасывали в море тела: «Честно сказать, я едва сдерживал слезы, от жалости у меня перехватило горло. Это была смерть, смерть в своем худшем обличье — безымянные тела просто исчезали в море»[597].

Транспорты стали плавучими гробами. А между тем во Франции грипп буквально косил войска — хуже приходилось только в американских учебных лагерях. Во второй половине октября в ходе Мёз-Аргоннского наступления — самого крупного американского наступления Первой мировой — из личного состава Третьей дивизии было эвакуировано в тыл меньше раненых, чем больных гриппом[598]. (Численность американских войск в Европе и в США была приблизительно одинаковой, но смертность от него в Европе была вдвое ниже, чем в Америке. Возможно, солдаты, находившиеся на фронте, уже пережили первую, более «мягкую» волну гриппа и у них выработался частичный иммунитет.) Один армейский хирург записал в своем дневнике 17 октября, что из-за эпидемии некоторые госпитали просто перестали работать: «114-й полк эвакуировали без медиков, хотя там были сотни больных с пневмонией… люди умирали десятками»[599].

Отправлять в этот водоворот еще больше людей, нуждавшихся в медицинской помощи, не имело никакого смысла. Невозможно точно подсчитать, много ли солдат убило это океанское плавание, особенно если учесть, что многие заразившиеся на борту умирали уже потом, на берегу. При этом на каждого умершего приходилось не меньше четырех-пяти человек, терявших из-за болезни боеспособность на несколько недель. Они были обузой, а не помощью европейским союзникам.

Вильсон не сделал ни одного публичного заявления о гриппе. Он не отвлекался от главной своей цели — не отвлекался ни на миг. Но его доверенные лица говорили ему об этой болезни, в том числе и о бессмысленных смертях на транспортных судах. Главным из этих доверенных лиц был, безусловно, доктор Кэри Грейсон, адмирал и личный врач Вильсона. Раньше он был личным врачом Теодора Рузвельта и Уильяма Говарда Тафта, предшественников Вильсона на посту президента. Грейсон, знающий и педантичный, завоевал доверие Вильсона, став его негласным советником. (Когда Вильсон в 1919 г. перенес инсульт, Грейсона даже обвиняли, что он вместе с женой президента фактически управляет страной.) Кроме того, у Вильсона были хорошие и вполне доверительные отношения с Горгасом и Уэлчем. Вероятно, руководители медицинской службы армии общались с Грейсоном, а он, в свою очередь, уговаривал генерала Пейтона Марча, начальника штаба, приостановить переброску войск в Европу[600]. Марч отказался.

Грейсон убедил Вильсона вызвать Марча в Белый дом 7 октября, чтобы обсудить этот вопрос. Поздно вечером Марч встретился с Вильсоном. Вильсон сказал: «Генерал Марч, люди, чьи способности и патриотизм неоспоримы, прислали мне свои соображения. Они считают, что я должен прекратить отправку людей в Европу до тех пор, пока эпидемия гриппа не окажется под полным контролем… Вы отказались от этого решения»[601].

Марч не стал рассказывать, сколько советов, требований и рекомендаций он получал от Горгаса. Он подчеркивал, что отправка транспортов происходит с соблюдением всех возможных мер предосторожности. Солдат осматривают перед отправкой, а больных отсеивают и оставляют в Соединенных Штатах. Некоторые корабли даже делают остановку в канадском Галифаксе, в Новой Шотландии: там, прежде чем пересекать Атлантику, высаживают на берег заболевших. А если американские солдаты по какой бы то ни было причине перестанут прибывать во Францию, то немцы, вне всякого сомнения, воспрянут духом. Да, это правда, что некоторые солдаты умирают в пути, но, по словам Марча, «каждый умерший солдат внес такой же вклад в будущую победу, как и его товарищи, которые гибнут во Франции»[602].

До конца войны оставалось чуть больше месяца. Эпидемия сделала невозможной подготовку свежих солдат в учебных лагерях. В Германии теперь правил парламент, а не кайзер, и немцы уже осторожно прощупывали возможности заключения мира. Союзники Германии к тому времени уже были разбиты, капитулировали или, как Австро-Венгрия, просили о мире на любых условиях — что бы ни потребовал Вильсон. Но Марч стоял на своем: «Отправку войск нельзя приостанавливать ни в коем случае».

Позднее Марч писал, что Вильсон повернулся в своем кресле и долго смотрел в окно со скорбным видом, а потом едва слышно вздохнул. Что ж, только одна сторона деятельности армии осталась неизменной перед лицом эпидемии. Армия продолжила отправлять войска через океан[603].

Если Вильсон практически ничего не делал для того, чтобы остановить эпидемию в армии, лишь выражал обеспокоенность по поводу отправки солдат в Европу, то для гражданского населения он сделал еще меньше, хотя, казалось бы, меньше было уже некуда. Он по-прежнему воздерживался от публичных заявлений. Нет никаких свидетельств, что он обсуждал вопрос гриппа в частных беседах или выяснял у гражданских министров своего правительства, какие усилия они прилагают для борьбы с болезнью.

Вильсон назначал на должности сильных и властных людей, способных к решительным действиям. Они взяли в кулак и самосознание нации, и экономику страны. Но никто из этих сильных людей не отвечал за здравоохранение. Это была зона ответственности главы Государственной службы здравоохранения США Руперта Блю — но он не был сильным человеком.

Блю, атлетически сложенный человек с квадратным лицом и мощной челюстью, боксер-любитель, физически был весьма силен, хотя и немолод. Но моральной силы — того, что необходимо руководителю, — ему не хватало. Когда он только занялся медициной, она была нетронутым девственным лесом и его коллеги прокладывали новые пути в неизведанное в самых разнообразных направлениях. Но сам Блю не сделал ни просеки, ни разу не продемонстрировал профессионального мужества, не приложил даже простого усердия. Он не был глуп, но природа обделила его строгостью мышления и творческими способностями, позволяющими ставить важные вопросы. Он никогда не проявлял особых талантов в организации здравоохранения и вообще не слишком хорошо знал эту область.

Что же касается научных аспектов здравоохранения, настоящие специалисты медицинской отрасли считали Блю поверхностным. Уэлч и Воган даже не доверили ему назначение представителей от Государственной службы здравоохранения в Национальный научно-исследовательский совет и сами отобрали туда подходящих людей — тех ученых, которых сами уважали[604]. Кэри Грейсон настолько его презирал, что начал создавать альтернативную систему общественного здравоохранения. (Он оставил эти усилия после того, как Таммани-холл захватил Нью-Йоркский департамент здравоохранения[605].) Блю стал руководителем лишь потому, что старательно выполнял поставленные перед ним задачи, оказался способным умело лавировать и сумел воспользоваться счастливым случаем. Этого было достаточно.

Получив медицинское образование, Блю сразу же, в 1892 г., поступил на работу в Государственную службу здравоохранения, где и трудился всю жизнь. Череда назначений гоняла его из порта в порт, из Балтимора в Галвестон, из Нового Орлеана в Портленд, из Нью-Йорка в Норфолк. Он работал в госпиталях и на карантинных станциях, а также занимался вопросами санитарии и гигиены. Тот самый счастливый случай выпал ему в 1903 г., во время вспышки бубонной чумы в Сан-Франциско. Еще один сотрудник Государственной службы здравоохранения, уважаемый ученый, ввязался в нескончаемую битву с местными властями и денежными мешками, которые в один голос отрицали, что в городе чума. Блю не смог ничего доказать, зато смог Саймон Флекснер, участник научной группы, отправленной в город разбираться в ситуации, — он продемонстрировал в лаборатории чумную палочку. Однако Блю сумел добиться от местных властей сотрудничества (пусть и неохотного) в плане сдерживания инфекции. Это оказалось нелегко: Блю пришлось и следить за уничтожением крыс, и, как было сказано в одном хвалебном отзыве, «приводить в гармоничное согласие все государственные интересы»[606].

Благодаря этому успеху у Блю появились влиятельные друзья. (Правда, ему не удалось предотвратить передачу чумы от крыс популяциям диких грызунов, и среди белок, луговых собачек и других животных Восточного побережья и глубинных районов Аризоны, Нью-Мексико и Колорадо до сих пор случаются вспышки.) Когда чума вновь накинулась на Сан-Франциско в 1907 г., Блю снова отправили в город. Новый успех — и новые влиятельные друзья. В 1912 г. он дорос до должности начальника медицинской службы. В том же году конгресс расширил полномочия государственной службы общественного здравоохранения. Теперь должность позволяла Блю продвигать медицинское страхование — в то время за него ратовало профессиональное медицинское сообщество. В 1916 г. он стал президентом Американской медицинской ассоциации. В речи при вступлении в должность он заявил: «Есть неоспоримые признаки того, что страхование здоровья станет следующим большим шагом в социальном законодательстве»[607].

Вильсон не озаботился назначением нового начальника медицинской службы, но с началом войны он подчинил армии Государственную службу здравоохранения. Теперь она состояла главным образом из нескольких карантинных станций, которые инспектировали прибывавшие суда, из Морской госпитальной службы, которая отвечала за лечение моряков торгового флота и рабочих некоторых федеральных предприятий, и из Гигиенической лаборатории. Теперь служба отвечала за охрану здоровья американцев — но лишь с тем, чтобы граждане могли производить больше военной продукции. До высот, которых требовало выполнение этой задачи, Блю не дорос.

До вспышки летальной эпидемии Горгас цеплялся за любую возможность защитить миллионы солдат от болезни. Его коллега, начальник медицинской службы военно-морского флота Уильям Брейстед, сделал куда меньше, чем Горгас, но и он поддерживал усилия ученых — Розенау в Бостоне, Льюиса в Филадельфии.

А вот Блю сделал даже меньше, чем ничего: он блокировал проведение важных исследований. 28 июля 1918 г. Блю отклонил просьбу Джорджа Маккоя, главы Гигиенической лаборатории, о выделении 10 тысяч долларов на исследование пневмонии, которое должно было дополнить усилия Рокфеллеровского института. И хотя еще в 1912 г. конгресс дал лаборатории полномочия изучать «заболевания человека и условия, влияющие на их распространение», Блю решил, что исследования Маккоя «не являются непосредственной необходимостью, требующей вмешательства закона»[608].

Блю знал о вероятности эпидемии гриппа в Соединенных Штатах. Журнал Memphis Medical Monthly 1 августа опубликовал его предупреждение на эту тему. И все же Блю отказался от любых превентивных мер и не попытался сдержать эпидемию. Даже тогда, когда эпидемия уже выглядела смертоносной, даже после того, как Руфус Коул призвал Блю и его ведомство собирать данные о гриппе, ни он, ни его подчиненные не начали изучать распространение заболевания по миру. Он не сделал ничего, чтобы подготовить Государственную службу здравоохранения к надвигавшемуся кризису.

Впрочем, и его подчиненные были не лучше. Вспышка заболевания на причале Содружества случилась в конце августа, а 9 сентября газеты сообщали, что жертвами гриппа «заполнены все госпитальные койки в фортах Бостонской гавани». В Кэмп-Дивенс к тому времени было уже 35 тысяч случаев заболевания, а в госпиталях Массачусетса лежали сплошь гражданские лица. Но сотрудник местного отдела службы здравоохранения настаивал, что в Бостоне «впервые узнали о болезни только 10 сентября».

Вирус достиг Нового Орлеана 4 сентября, учебной базы военно-морского флота Грейт-Лейкс — 7 сентября, города Нью-Лондон в Коннектикуте — 12 сентября.

Но вплоть до 13 сентября Государственная служба здравоохранения не делала никаких заявлений, а 13-го объявила: «Вследствие неблагоприятных условий в европейских странах бюро не располагает достоверной информацией о природе заболевания или о его распространенности»[609]. В тот же день Блю издал циркуляр, предписывающий всем карантинным станциям обеспечить инспекцию прибывающих судов с целью выявления гриппа. Но даже этот приказ лишь советовал задерживать суда с заболевшими «до извещения местных органов здравоохранения»[610].

Позднее Блю оправдывался за то, что не предложил более решительные меры. Оправдывался так, будто хотел сказать: это был грипп, всего-навсего грипп… «Казалось совершенно неоправданным вводить строгие карантинные мероприятия в связи с… гриппом»[611].

Впрочем, карантинные мероприятия в отношении кораблей все равно не имели не малейшего смысла. Вирус уже был здесь. Циркуляр стал лишь свидетельством того, как мало сделал Блю (прямо скажем, он не сделал ничего), чтобы подготовить Государственную службу здравоохранения — и всю страну — к натиску эпидемии.

Вирус пришел в Пьюджет-саунд 17 сентября.

Вплоть до 18 сентября Блю даже не пытался узнать, какие регионы США уже поражены эпидемией.

21 сентября, в субботу, в Вашингтоне от гриппа скончался первый больной[612]. Умершим оказался Джон Чоре, железнодорожный проводник, заразившийся в Нью-Йорке четырьмя днями ранее. В тот же день в Кэмп-Ли (Вирджиния) умерли шесть человек, а в Кэмп-Дикс (Нью-Джерси) — 14: 13 солдат и одна медицинская сестра.

Но Блю по-прежнему практически бездействовал. 22 сентября, в воскресенье, вашингтонские газеты сообщили, что в Кэмп-Хамфрис (ныне Форт-Бельвуар) больны 65 человек.

И только теперь местные газеты опубликовали первое предупреждение властей по поводу заболевания — во врезке, непосредственно примыкавшей к этим сообщениям.

Как избежать заражения гриппом:

советы начальника медицинской службы

Избегайте мест скопления людей…

Сдерживайте кашель и чихание…

Дышите носом, а не ртом…

Помните правило трех «ч»: чистый рот, чистая кожа, чистая одежда…

Еда выиграет войну. Тщательно выбирайте и пережевывайте пищу…

Мойте руки перед едой…

Не копите дома пищевые отходы…

Избегайте тесной одежды, тесной обуви, тесных перчаток — пусть природа будет вашей союзницей, а не пленницей…

Если воздух чистый, то дышите полной грудью — как можно глубже[613].

Такие общие рекомендации едва ли могли приободрить население: люди уже знали, что болезнь шествует победным маршем из одного армейского лагеря в другой, убивая множество солдат. Через три дня в Вашингтоне умер от гриппа второй больной, Джон Джейнс: как и первая жертва, он заразился гриппом в Нью-Йорке. Кроме того, в этот день в Вашингтоне встретились руководители медицинских служб армии, военно-морского флота и Красного Креста для выработки мер по защите штатов от эпидемии. Ни сам Блю, ни другие представители Государственной службы здравоохранения на встрече не присутствовали. На тот момент случаи гриппа были зарегистрированы в 26 штатах.

Блю до сих пор не разработал план, как организовать борьбу с болезнью. Он ограничился двумя мерами: опубликовал советы, «как избежать заражения гриппом», и попросил Национальную академию наук идентифицировать патоген: «Учитывая, какое серьезное влияние может оказать вспышка гриппа на производство военной продукции, бюро старается не оставлять проблему без внимания… Если исследовательский совет организует соответствующие лабораторные исследования, касающиеся природы инфицирующего микроорганизма, то окажет бюро чрезвычайно важную услугу»[614].

Краудер отменил призыв. Блю по-прежнему не реагировал на катастрофу. А старший чиновник вашингтонского отдела Государственной службы здравоохранения заявил прессе, что оснований для тревоги нет.

Возможно, Блю считал, что все остальные действия выходят за рамки полномочий Государственной службы здравоохранения. Под его руководством служба стала тщательно отлаженным бюрократическим механизмом — «бюрократическим» в плохом смысле этого слова. Всего десятью годами ранее Блю работал в Новом Орлеане, когда там разразилась последняя эпидемия желтой лихорадки[615]. Государственная служба здравоохранения потребовала от города 250 тысяч долларов — авансом — на покрытие расходов федерального правительства, оказавшего городу помощь в борьбе с эпидемией. А во время эпидемии гриппа, как мы уже знаем, Блю отклонил просьбу ведущего ученого службы здравоохранения выделить деньги на исследование пневмонии совместно с Коулом и Эвери, которые работали в Рокфеллеровском институте.

Но губернаторы и мэры требовали помощи, умоляли вашингтонских чиновников. В частности, власти Массачусетса просили прислать врачей, медицинских сестер, лабораторное оборудование. Смертность росла: люди умирали уже тысячами. Губернатор Сэмюэл Макколл обратился к коллегам с отчаянной просьбой о любом возможном содействии, а 26 сентября он официально попросил помощи у федерального правительства.

Нужны были врачи и медсестры. Врачи и медсестры. Особенно медсестры. Болезнь распространялась, до верховной власти дошли предостережения Уэлча, Вогана, Горгаса, десятков практикующих врачей и (наконец-то) самого Блю — и конгресс все же начал действовать. Не тратя время на слушания или дебаты, конгрессмены незамедлительно выделили на нужды Государственной службы здравоохранения 1 миллион долларов. Этих денег Блю хватило бы, чтобы нанять на месяц 5 тысяч врачей для экстренной помощи больным, — если бы он, конечно, каким-то чудом нашел 5 тысяч квалифицированных врачей.

С каждым днем — вернее, с каждым часом — по стране стремительно распространялся смертоносный вирус. Блю, будто внезапно испугавшись, теперь подсчитал, что денег слишком мало. Он не стал жаловаться в конгресс, не сохранилось никаких свидетельств, что он запросил больше. Но в тот же день, когда конгресс утвердил эту сумму, Блю в частном порядке попросил помощи и денег еще и у Военного совета Американского Красного Креста[616].

Красный Крест не получал от государства ни денег, ни указаний, хотя и работал в тесном сотрудничестве с правительством. Финансирование здравоохранения также не входило в задачи АКК. Но еще до того, как Блю обратился со своей просьбой, Красный Крест уже выделил деньги на борьбу с эпидемией и сам начал планировать соответствующие меры — весьма масштабного мероприятия. Медсестринский отдел уже приступил к мобилизации медицинских сестер под лозунгом «Медсестры защищают свой дом»: речь шла о профессиональных медицинских сестрах, которые не могли служить в вооруженных силах по причине возраста, инвалидности или замужества. Красный Крест разделил страну на 13 регионов, и руководителям медсестринских комитетов каждого региона было поручено найти всех женщин с медсестринской подготовкой любого уровня. Речь шла не только о профессиональных сестрах или о женщинах, так и не доучившихся в медсестринских школах (Красный Крест поддерживал тесные связи со всеми этими школами), но и о тех, кто когда-либо посещал курсы Красного Креста по уходу за больными на дому. Руководство АКК дало указание каждому региональному комитету сформировать по меньшей мере один мобильный отряд медицинских сестер. Эти отряды предполагалось оперативно отправлять туда, где особенно отчаянно нуждались в сестрах. Еще до того, как государственные чиновники обратились за помощью, Военный совет Американского Красного Креста учредил «резервный фонд с целью удовлетворения текущих потребностей в борьбе с эпидемией „испанского гриппа“»[617]. Теперь же совет сразу согласился санкционировать выделение суммы, превышавшей запасы резервного фонда.

Блю наконец-то приступил к реорганизации Государственной службы здравоохранения. Нужны были врачи и сестры, врачи и сестры. Но к тому времени вирус буквально опутал страну: захватив побережья по периметру, он начал проникать в самую глубь материка — в Денвер, Омаху, Миннеаполис, Бойсе. Вирус добрался до Аляски. Он пересек Тихий океан и вторгся на Гавайи. Первые больные появились в Пуэрто-Рико. Взрыв назревал в Западной Европе, болезнь добралась до Индии, захватила Китай и обосновалась в Африке.

Science, журнал, в котором, как и теперь, ученые публиковали статьи для ученых, предупреждал: «Эпидемия распространяется быстро и внезапно, как электрический ток, и, подобно сильнейшему удару неуправляемого тока, приводит к разрушительным и неожиданным последствиям. Эта болезнь не из тех, что распространяются медленно и исподволь. Где бы она ни появилась, ее удары ошеломляют»[618].

Самым страшным месяцем оказался не апрель, а октябрь.

Глава двадцать седьмая

Ничто не могло остановить ужасное шествие гриппа по Соединенным Штатам и всему остальному миру, но жесткие меры и строжайший карантин — что-то вроде противопожарных полос — могли, казалось, его задержать.

Очевидно, именно жесткие меры, принятые в 2003 г. во время вспышки заболевания, названного тяжелым острым респираторным синдромом (SARS, ТОРС, в быту — «атипичная пневмония»), остановили болезнь. Однако грипп нельзя было остановить так, как ТОРС, — контагиозность гриппа намного выше. Но любые попытки задержать распространение болезни могли повлиять на динамику эпидемии. Дело в том, что со временем вирулентность вируса ослабевает. Если отсрочить, пусть ненадолго, его появление в каком-либо населенном пункте или замедлить распространение вируса среди его жителей, это может спасти тысячи и тысячи жизней.

Прецеденты уже были. Всего двумя годами ранее в нескольких городах Восточного побережья шла борьба со вспышкой полиомиелита. Меры принимались самые жесткие. Органы здравоохранения не останавливались ни перед чем, если людям угрожал полиомиелит. Но это было до вступления Соединенных Штатов в войну. С гриппом государство так не боролось. Блю даже не пытался мешать работе военной машины.

У Государственной службы здравоохранения и Красного Креста все же был шанс добиться пусть и частичного, но все же успеха. К началу октября первые осенние случаи и воспоминание о весенних вспышках позволили заподозрить, что вирус атакует волнами: среди гражданского населения эпидемия возникла, достигла пика и угасла в течение шести недель, а в замкнутых коллективах воинских частей тот же цикл занял три-четыре недели. Когда эпидемия пошла на убыль, случаи заболевания время от времени регистрировались, но уже не в таком количестве, чтобы перегрузить все службы. Поэтому специалисты по планированию из Красного Креста и Государственной службы здравоохранения ожидали, что заболеваемость будет колебаться, как колебалось и распространение возбудителя, в разное время достигая пика в разных регионах страны. На пике эпидемии отдельные населенные пункты были бы не в состоянии с ней справиться: как бы хорошо ни были организованы местные медицинские службы, вирус все равно сильнее. Но если бы Красный Крест и служба здравоохранения смогли создать ударные отряды врачей и медсестер, то можно было бы сосредоточить силы и средства в районе, особенно нуждающемся в помощи, а затем, когда эпидемия отступит, перебросить отряд в место новой вспышки. И так далее…

Чтобы добиться этой цели, Блю и Фрэнк Персонс из Американского Красного Креста, директор отдела помощи гражданскому населению и глава только что созданного комитета по гриппу, поделили задачи. Государственная служба здравоохранения брала на себя поиск и назначение врачей, а также оплату их труда. Ведомство Блю должно было решать, когда и куда посылать медицинских сестер и оборудование, кому будут подчиняться медсестры, как осуществлять связь с органами здравоохранения штатов и отдельных населенных пунктов.

Красный Крест взял на себя другие задачи: поиск медицинских сестер и оплату их труда, снабжение больниц экстренной помощи необходимым оборудованием, если местные власти не в состоянии это сделать. Кроме того, Красный Крест отвечал за все, что могло потребоваться сверх того, включая распространение информации. Красный Крест, правда, оговорил одно ограничение: он не обязывался удовлетворять потребности армейских лагерей. Впрочем, про оговорку вскоре забыли: даже Красный Крест очень скоро стал отдавать предпочтение военным, а не простым людям. Тем временем Военный совет Красного Креста распорядился, чтобы в каждом из 3864 отделений АКК были организованы комитеты по гриппу, даже в тех местах, куда эпидемия еще не добралась (вернее, не «даже», а «особенно»). Были даны инструкции по организации таких комитетов, и Военный совет заявил, что «каждая община должна полностью полагаться на собственные ресурсы»[619].

У Персонса была перед глазами модель — Массачусетс. Джеймс Джексон, директор отдела Красного Креста Новой Англии, проделал изумительную работу — а ведь именно Массачусетс первым испытал на себе удар болезни, про которую на тот момент еще никто ничего не знал. Отделения АКК шили марлевые маски — маски, которые потом будут носить везде, маски, которые станут символом эпидемии, — Джексон первым попытался самостоятельно обеспечить лечебные учреждения и население медицинскими сестрами и врачами. Когда ему это не удалось, он сформировал специальную вышестоящую организацию, в которую вошли представители Национального совета обороны штата, Государственной службы здравоохранения США, местных медицинских властей и Красного Креста. Эти группы объединили ресурсы и направляли их в разные населенные пункты по мере надобности.

Массачусетс стал первым штатом, где была отмечена очень высокая летальность среди гражданского населения. На снимке: полевой госпиталь в Лоуренсе.

Джексон привлек медицинских сестер из Провиденса, Нью-Хейвена, даже из Галифакса и Торонто. Ему удалось пусть не решить, но смягчить проблему нехватки медицинского персонала. Но Массачусетсу еще и повезло. Когда там разразилась эпидемия, другим регионам помощь не требовалась. На четвертой неделе эпидемии Джексон сообщил: «Ситуация пока еще не позволяет населенным пунктам делиться медсестрами или оснащением. В Кэмп-Дивенс… заболели 40 медсестер, у многих из них диагностировали пневмонию»[620].

Кроме того, он отправил в вашингтонскую штаб-квартиру Красного Креста телеграмму с рекомендациями: «Самое важное в этом кризисе — это достаточное число работников для посещения домов и помощи семьям больных. В связи с этим я дважды телеграфировал руководителям моих отделений о необходимости мобилизации женщин, прошедших курсы оказания первой помощи и курсы ухода за больными на дому, а также всех женщин, которые готовы добровольно предложить свою помощь»[621].

Далее он признавал: «Государственная служба здравоохранения… не смогла справиться с ситуацией… Ей не хватило бдительности»[622].

Эта телеграмма была отправлена в октябре. К тому времени было понятно, что медсестры нужны (либо вот-вот понадобятся) везде, и медсестры это знали. Было понятно, что врачи нужны (либо вот-вот понадобятся) везде, и врачи это знали. Ресурсы были нужны везде. Важнее всего было найти врачей, медицинских сестер и оборудование. Страна нуждалась и в первом, и во втором, и в третьем.

Даже перед лицом страшного врага — испанки — врачи могли помогать. Они могли спасать жизни — если они достаточно компетентны, если у них хватает нужного оборудования, если им помогают, если у них достаточно времени.

Правда, никакие лекарства, никакие средства не могли бы облегчить течение вирусной инфекции. Тем, кто умирал непосредственно от гриппозной инфекции, от вирусной пневмонии, переходившей в ОРДС, суждено было умереть в любом случае. В 1918 г. уровень смертности от ОРДС был практически стопроцентным.

Но были и другие причины смерти. И самой распространенной в то время была пневмония, вызванная вторичной бактериальной инфекцией.

Через десять дней, через две недели, а иногда и больше, когда больной начинал чувствовать себя лучше и, казалось, уже выздоравливал, болезнь возвращалась с новой силой — и наступала смерть. Вирус буквально сдирал с легких иммунологическую защиту: недавние исследования показали, что вирус облегчает заражение легочной ткани бактериями некоторых типов. Бактерии, ухватившись за эту возможность, вторгались в легкие и убивали. Врачи советовали, газеты предупреждали: даже если пациенту начинает казаться, что он выздоровел, что у него все в порядке и что можно возвращаться на работу, все равно нужно оставаться дома и соблюдать постельный режим. Иначе можно лишиться жизни.

Еще лет пять назад медицина была совершенно беспомощна в таких ситуациях — настолько беспомощна, что Ослер в самых свежих изданиях своего классического учебника по внутренним болезням рекомендовал кровопускания для лечения пневмонии. Но теперь для тех, у кого развивалась вторичная бактериальная инфекция, можно было сделать хоть что-то. Самые передовые медицинские методы это позволяли, лучшие врачи могли помочь — когда у них были ресурсы и время.

Эвери, Коул и другие ученые Рокфеллеровского института разработали вакцину, которая доказала свою эффективность в ходе испытаний, проведенных весной в Кэмп-Аптон, и теперь Армейская медицинская школа приступила к массовому производству этой вакцины. Кроме того, Эвери и Коул создали сыворотку, которая уменьшала смертность при пневмониях, вызванных пневмококками типов I и II: именно эти пневмококки в обычное время вызывают по меньшей мере две трети случаев крупозных пневмоний. Но одно дело — в обычное время, другое — теперь: бактерии, которые никогда прежде не вызывали пневмонии, проникали в легкие и, получив неограниченный доступ, начинали беспрепятственно размножаться. Однако пневмококки I и II типов все равно нередко вызывали пневмонию, и в таких случаях сыворотка могла помочь.

Другие ученые тоже создавали сыворотки и вакцины. Одни, как сыворотка, которую изготовил Эдвард Розеноу в чикагской клинике Мэйо, оказывались неэффективными, а другие, возможно, приносили какую-то пользу.

В распоряжении врачей были и другие средства. Во время эпидемии хирурги разработали новые методы, которые до сих пор применяются для дренирования эмпием — карманов в легких, заполненных гноем и болезнетворными бактериями, отравляющими весь организм. В распоряжении врачей были лекарства, облегчавшие некоторые симптомы или стимулировавшие работу сердечно-сосудистой системы. Большинство больниц и госпиталей уже были оснащены рентгеновскими аппаратами, которые помогали в диагностике и позволяли следить за ходом болезни. А в некоторых госпиталях в качестве вспомогательного средства стали использовать кислород, чтобы помогать больному дышать: этот метод применяли не так широко и часто, но начало было положено.

Но для того, чтобы применять все эти передовые методы лечения, врачу были необходимы современные лекарства, современное оборудование и, главное, время. Достать ресурсы было трудно, но возможно, а вот время… Времени просто не было. Например, сыворотку, созданную в Рокфеллеровском институте, надо было точно дозировать и вводить несколько раз. Но времени не было. Времени не было из-за огромного количества больных в переполненных отделениях, больных, лежавших на кушетках и складных койках, в коридорах и на верандах. Времени не было, потому что сами врачи заболевали и попадали на те же складные койки. Даже если врачам хватало ресурсов, им не хватало времени.

Врачам, которых находила Государственная служба здравоохранения, не хватало ни ресурсов, ни времени. Да и самих врачей было не так-то просто найти. В армию призвали по крайней мере четверть врачей и медицинских сестер, а в некоторых местах — не меньше трети. Армия, которая сама страдала от вируса, была не готова делиться врачами, медицинскими сестрами и ресурсами с гражданскими медицинскими службами, каким бы отчаянным ни было положение в городах, деревнях и на фермах.

Всего в стране было около 100 тысяч врачей, которых можно было задействовать в гражданском здравоохранении, но высокой квалификацией они не отличались. Совет национальной обороны дал негласное указание местным департаментам здравоохранения оценить квалификацию врачей: по результатам проверки приблизительно 17 тысяч врачей из-за низкой квалификации были признаны негодными для армейского здравоохранения. В большинстве случаев это объяснялось их некомпетентностью.

Власти разработали план, как выявить лучших из оставшихся. В январе 1918 г., в рамках общенациональной «мобилизации» (вся страна была обязана работать на войну), Совет национальной обороны создал Добровольческую медицинскую службу. К работе в этой службе пытались привлечь всех врачей Соединенных Штатов, но на самом деле у Совета была и другая цель — выявить молодых врачей-женщин и врачей, негодных к службе, то есть хороших специалистов, забракованных призывными медицинскими комиссиями или вообще не подлежащих призыву.

Стратегия себя оправдала. За восемь месяцев на службу в новую организацию были зачислены 72 219 врачей[623]. Правда, вступая в эту организацию, они лишь демонстрировали патриотизм — от них не требовалось никаких конкретных действий, им просто выдавали симпатичное почетное свидетельство, которое можно было вставить в рамку и повесить на стену кабинета.

Но сам план — выявить хороших врачей, чтобы использовать их в гражданском здравоохранении, — потерпел неудачу. Вирус проникал повсюду, врачи были нужны повсюду, и ни один ответственный врач не мог покинуть своих больных, которые в нем отчаянно нуждались. Кроме того, федеральное правительство платило врачам всего 50 долларов в неделю, то есть далеко не роскошное жалование даже по меркам 1918 г. Из 100 тысяч гражданских врачей 72 тысячи записались в Добровольческую медицинскую службу, но лишь 1045 человек откликнулись на призыв Государственной службы здравоохранения. Да, некоторые из них были подготовленными молодыми врачами, просто они пока не имели своей практики и ожидали призыва в армию, — но многих, напротив, следовало признать наименее компетентными и образованными медиками в стране. В самом деле, в систему Государственной службы здравоохранения приняли так мало врачей, что Блю позднее вернул казначейству 115 тысяч долларов из выделенного миллиона — суммы, которая изначально показалась Блю недостаточной.

Государственная служба здравоохранения направляла врачей — 1000 с небольшим — в те места, где врачей не было вообще: вирус свирепствовал так, что пригодилась бы любая (действительно любая) помощь. Но врачей отправляли туда без ресурсов и оборудования, без вакцин и сыворотки от Рокфеллеровского института, без инструкций, как готовить сыворотку самостоятельно и как ее вводить. Разумеется, у них не было рентгеновских аппаратов и кислорода, не было масок и трубок для дыхания. Чудовищная нагрузка давила, изматывала и заставляла выкручиваться.

Они ставили диагнозы. Они лечили людей — любыми подручными средствами. Но, увы, самым действенным средством были добрые советы. Лучший совет — соблюдайте постельный режим. После этого доктор шел в соседний дом или ехал в соседнюю деревню.

От медицинских сестер пользы было больше, чем от врачей. Медсестры могли успокоить пациента, уберечь его от обезвоживания, они кормили его, сбивали высокую температуру. Если за пациентом ухаживали как следует, у него было больше шансов выжить. Медсестры могли спасти жизнь.

Но найти медсестер было труднее, чем врачей. Во-первых, их было на четверть меньше. Во-вторых, не было резерва — из-за первоначального отказа руководительниц Армейского корпуса медицинских сестер готовить помощниц медсестер или так называемых практических медсестер. Существовал план подготовки тысяч помощниц медицинских сестер, но вместо этого была создана школа обучения армейских медсестер. К 1918 г. в школе обучалось около 220 студенток, но ни одной дипломированной медсестры из ее стен пока не вышло.

Затем, непосредственно перед началом эпидемии, во Франции возобновились ожесточенные сражения, что сразу потребовало увеличения численности медицинских сестер в войсках. Потребность была столь велика, что 1 августа Горгас лишь в качестве первоочередной меры перевел 1000 медсестер из учебных лагерей в США в госпитали во Франции и одновременно издал приказ, согласно которому следовало переводить в Европу 1000 сестер еженедельно в течение восьми недель.

Красный Крест был одним из источников пополнения медсестринских кадров в вооруженных силах, особенно в сухопутных войсках. АКК уже усиленно рекрутировал сестер для армии. После призыва Горгаса была развернута еще более мощная кампания по привлечению в армию новых медсестер. Каждое региональное подразделение, каждое отделение Красного Креста получили квоты. Руководители подразделений АКК знали: вся их карьера зависит от того, как они справятся с этой задачей. У вербовщиков на руках были списки всех медсестер страны с указанием мест их работы и проживания. Теперь вербовщики методично убеждали сестер оставить работу и вступить в армию, а врачей — отпустить своих медсестер, взывали к совести и патриотизму как состоятельных больных, оплачивавших услуги частных медсестер, так и руководителей частных клиник.

Кампания оказалась успешной: вербовщикам удалось вырвать из гражданской жизни множество достаточно мобильных медсестер, не обремененных семейными или иными обязанностями, и уговорить их уволиться с текущей работы. Кампания оказалась настолько успешной, что гражданские больницы практически лишились среднего медицинского персонала[624], а многие частные госпитали просто закрылись в связи с дефицитом кадров (и до конца войны так и простояли закрытыми). Один вербовщик Красного Креста писал: «Работать в национальной штаб-квартире еще никогда не было так трудно, давление ужасное… Мы рыщем по всем Соединенным Штатам из конца в конец, чтобы выкурить медсестер из укрытий… Если мы будем продолжать в том же духе, скоро на гражданке не останется ни одной медсестры»[625].

Это было написано 5 сентября, за три дня до смертоносной вспышки гриппа в Кэмп-Дивенс.

Глава двадцать восьмая

Филадельфия была готова вот-вот рухнуть под натиском гриппа, всеми покинутая и одинокая. Ни Красный Крест, ни Государственная служба здравоохранения даже не пытались как-то помочь городу. В Филадельфию не прислали ни одного врача, завербованного Государственной службой здравоохранения. Не работали здесь и медсестры Красного Креста. Никто не помогал Филадельфии.

Каждый день жители узнавали, что заболели или умерли их друзья, знакомые, соседи, которые еще неделю, а то и пару дней назад были совершенно здоровы. Людей охватывала паника, они впадали в отчаяние: что делать? Долго ли еще это продлится?

Мэр, арестованный еще в первые дни эпидемии, а затем и сам заболевший, не делал ровным счетом ничего. Если мы изучим пять ежедневных филадельфийских газет — The Press, Inquirer, Bulletin, Public Ledger и The North American, — то не найдем ни одного высказывания или заявления мэра по поводу эпидемии. Бездействовала вся городская администрация. Уилмер Крузен, глава городского департамента здравоохранения, полностью утратил доверие населения. Кто-то должен был сделать хоть что-то.

Пол Льюис ощущал сильнейшее давление. Он ощущал дыхание смерти. Впрочем, давление, хотя и не такое сильное, стало для него привычным еще с тех пор, когда умирали моряки «Сити оф Эксетер». Казалось, это было очень давно, в какой-то другой жизни. В начале сентября, когда грипп убил 5 % расквартированных в Филадельфии моряков, у которых были симптомы гриппа, давление усилилось. Льюис и его сотрудники практически поселились в лаборатории. Обнаружение B. influenzae стало не завершением, а только началом настоящей работы.

Никогда еще работа в лаборатории так не захватывала Льюиса. Он начал эксперименты с пневмококком. Попутно он пытался разобраться, не может ли быть причиной гриппа фильтрующийся вирус. Он продолжал поиски B. influenzae. Вместе со своими сотрудниками он разработал вакцину и пытался приготовить сыворотку. Все это делалось одновременно: единственное, чего ему не хватало, — это времени. Но времени не было ни у кого.

Если у Льюиса-исследователя и была какая-то слабость, то заключалась она в его привычке слишком охотно прислушиваться к советам тех, кого он уважал. Как-то он попросил Флекснера более четко определить направление исследований, но Флекснер ответил отказом: «Я бы предпочел, чтобы вы сами составляли план. Я специально не планировал ваше время, а оставил выбор за вами»[626]. Льюис уважал Флекснера. Но уважал и Рихарда Пфайффера.

Теперь он находил палочку Пфайффера почти всегда — и в мазках, взятых у живых больных, и в образцах тканей легких, полученных в ходе вскрытий. Однако он никогда не находил ее одну, только вместе с другими бактериями. Это не было убедительным доказательством — и все же Льюис постепенно проникался убеждением, что именно бацилла Пфайффера и является причиной заболевания. Из-за нехватки времени он отказался от рассмотрения другой версии, связанной с фильтрующимся вирусом.

Но Льюис любил свое дело. Он ненавидел болезни, однако любил их исследовать. Он считал, что рожден для этого. Он любил работать по ночам среди пробирок и чашек Петри, наблюдая за ростом бактерий в сотнях пробирок. Он любил проводить десятки опытов одновременно, меняя и согласовывая их условия; так дирижер руководит игрой оркестра. Он любил даже неожиданные результаты, которые опрокидывали все прежние гипотезы.

Единственное, что не нравилось Льюису-руководителю, — это необходимость заискивать перед влиятельными семействами, добиваясь пожертвований, посещать званые ужины и играть роль придворного ученого. Его место в лаборатории. Он сидел там с утра до вечера и считал, что тратит слишком много времени на общение с «лучшими людьми города».

Однако эти «лучшие люди» заслуживали большего уважения. Они были готовы взять на себя ответственность за город.

Писатель Кристофер Морли как-то сказал, что Филадельфия лежит «у слияния семейств Биддл и Дрексель». В 1918 г. это утверждение было недалеко от истины.

Из всех крупных городов Соединенных Штатов Филадельфия имела наиболее весомое право претендовать на титул «самый американский город». В Филадельфии, по сравнению с Нью-Йорком, Чикаго, Бостоном, Детройтом, Буффало и так далее, жило больше всего урожденных американцев и меньше всего иммигрантов. В Филадельфии — и тут не было ничего необычного — старейшие и богатейшие семейства контролировали благотворительность, социальные службы (включая местное отделение Красного Креста), а также пенсильванский Совет национальной обороны. Но теперь, когда городские власти фактически сложили с себя полномочия, эти семейства сочли своим долгом использовать Совет национальной обороны, чтобы взять власть в свои руки. И вот это уже было необычно.

В национальном масштабе эта организация была орудием, при помощи которого Вильсон до войны планировал контролировать экономику: он использовал Совет для сбора сведений о предприятиях, транспорте, трудовых ресурсах и полезных ископаемых по всей стране. Однако в каждом штате был свой собственный Совет национальной обороны, где нередко доминировали политические конкуренты Вильсона. Когда началась война, Вильсон создал новые федеральные институты и потеснил Совет, практически потерявший власть. Однако пенсильванский Совет национальной безопасности оказался исключением, продолжая, пусть и неофициально, влиять на все — от расписания движения поездов до прибыли и зарплат каждой крупной компании штата. Что удивительно, в Совете при этом заправляли недруги Вильсона. Совет Пенсильвании удерживал власть во многом благодаря тому, что возглавлял его Джордж Уортон Пеппер.

Мало кто мог похвастать таким благородным происхождением. Его прапрадед возглавлял милицию штата во время Войны за независимость США, предком его жены был сам Бенджамин Франклин, а статуя его дяди Уильяма, который в тесном сотрудничестве с Уэлчем реформировал медицинское образование и пригласил Флекснера в Пенсильванский университет, сегодня возвышается перед входом в Общественную библиотеку в центре Филадельфии. Джордж Уортон Пеппер и сам был не лишен способностей. Юрист, член совета директоров нескольких крупнейших американских компаний, он не был жестоким, но умел быть жестким. О высоком положении Пеппера может свидетельствовать присуждение ему за несколько месяцев до описываемых событий почетной ученой степени Тринити-колледжа в Хартфорде (Коннектикут). Вместе с ним это почетное звание получили банкир и филантроп Дж. П. Морган и бывший президент США (и будущий председатель Верховного суда) Уильям Говард Тафт.

Филадельфийским подразделением пенсильванского Совета национальной обороны руководил судья Джонатан Уиллис Мартин. Его жена Элизабет организовала первое в стране садоводческое общество, а ее главной заслугой стало превращение площади Риттенхаус-сквер в зеленый оазис города. Она также возглавляла женский отдел Совета и отдел помощи в чрезвычайных ситуациях, самое важное частное социальное учреждение города.

Почти всеми социальными учреждениями города руководили женщины — сильные, умные и энергичные женщины, происходившие из уважаемых семейств, но занимавшиеся исключительно благотворительностью. Мэр создал женский общественный комитет для реагирования на чрезвычайные ситуации. В него вошли жена Пеппера вместе с женой Джона Уонамейкера, жена Эдварда Стотсбери, ведущего банкира города и главы компании Drexel & Co, а также жена Эдварда Биддла, глава комитета. Муж председательницы был потомком Николаса Биддла — главы Второго банка Соединенных Штатов и заклятого врага первого президента-демократа Эндрю Джексона (для него Биддл был воплощением коварной власти денежных мешков). Эти женщины презирали Вэйра и его машину, сотрудничая с ней лишь для того, чтобы продемонстрировать патриотическое единство нации во время войны. Но как только стало ясно, что городские власти не собираются ничего делать в связи с эпидемией, эти женщины покинули комитет, и его пришлось распустить. Элизабет Мартин писала мэру: «У вашего комитета нет никакой настоящей цели… Поэтому я считаю нужным порвать с ним»[627].

Теперь, заняв место городских властей, Пеппер, Мартины и их коллеги созвали глав частных организаций (всего около десяти человек) на встречу, которая состоялась 7 октября в штаб-квартире отдела помощи в чрезвычайных ситуациях в доме 1428 по улице Уолнат-стрит. Там правили бал женщины, а Пеппер своим присутствием придавал собранию вес. Женщины уже организовали по всему городу продажу военных облигаций и сумели достучаться до каждого дома в каждом квартале, причем ответственность за сбор средств возлагалась «на естественного лидера, какой бы ни была ее национальная принадлежность». Скажем, в ирландском квартале ответственной назначали ирландку, в афроамериканском квартале — афроамериканку и так далее.

Теперь женщины намеревались прибегнуть к такой же организационной форме для распределения всего на свете — от медицинской помощи до продовольствия[628]. Они рассчитывали обуздать панику и хаос организованностью и строгим руководством. Совместно с Красным Крестом, который в Филадельфии, в отличие от других мест, объединил свои усилия с усилиями отдела помощи в чрезвычайных ситуациях, женщины обратились к медицинским сестрам, напомнив: «В Филадельфии за один день умирает больше людей, чем гибнет американских солдат за один день во Франции…»[629]

Совет национальной обороны Пенсильвании уже составил список всех врачей штата, включая и тех, кто уже оставил практику. Импровизированный комитет Мартинов обратился за помощью к каждому из них. У комитета хватало денег (и он мог раздобыть еще больше), так что ему было чем оплатить эту помощь. Комитет открыл в универмаге Strawbridge & Clothier круглосуточную бесплатную справочную службу (универмаг разрешил пользоваться своей телефонной линией). Газеты и плакаты оповещали жителей, что они могут круглосуточно звонить по номеру Filbert 100, чтобы получить справки, в том числе справки о вакансиях. Комитет переоборудовал кухни в государственных школах, закрытых из-за карантина, в суповые кухни, где готовили еду для десятков тысяч жителей, которые из-за болезни были не в состоянии готовить сами. Город был разделен на семь районов, и для экономии времени комитет направлял врачей по ближайшим адресам, так что им пришлось на время распрощаться со своими прежними пациентами.

И, наконец, именно в комитет теперь обращались волонтеры. Почти 500 человек предложили свои автомобили для перевозки врачей или в качестве санитарных карет. К таким машинам прикрепляли зеленые флаги, которые давали право преимущественного проезда. Организаторы автопробега для продажи облигаций займа Свободы сумели добыть еще 400 автомобилей для борьбы с эпидемией. Тысячи людей звонили в штаб-квартиру комитета и предлагали свою помощь, готовые выполнять любые задания.

Крузен отсутствовал на встрече 7 октября, а до этого вел себя очень пассивно. Но теперь его словно подменили. Возможно, на него подействовала массовая гибель людей. Возможно, его заставило шевелиться осознание, что ответственность взял на себя кто-то другой. Но он внезапно перестал тревожиться по поводу Вэйра и бюрократии, ему стало наплевать на продажи военных облигаций и даже на то, как удержать власть. Теперь он просто хотел остановить эпидемию.

Он уступил частной инициативной группе координацию работы медицинских сестер — сотен сестер, которые работали на город[630]. Он изъял — вопреки городскому уставу — 100 тысяч долларов из фонда непредвиденных расходов и еще 25 тысяч из фонда чрезвычайных военных нужд. Эти деньги он потратил на поддержку работы больниц экстренной помощи и на оплату труда врачей, распорядившись вдвое увеличить им жалованье, которое они получали от департамента здравоохранения. Врачей он отправил во все районы Южной Филадельфии, где эпидемическая обстановка была наиболее тяжелой. В штабы армии и флота он направил телеграммы с просьбой не призывать в вооруженные силы филадельфийских врачей, пока не угаснет эпидемия, и позволить остаться в городе врачам, уже призванным, но не отбывшим к месту службы, поскольку «смертность в городе за последнюю неделю превысила все показатели прошлых лет»[631].

Государственная служба здравоохранения Соединенных Штатов никак не проявила себя в Филадельфии и ничем не помогла городу. Теперь же Руперт Блю сделал единственное, что он мог и должен был сделать в такой ситуации: направил начальнику медицинской службы военно-морских сил телеграмму, в которой «настоятельно» просил откликнуться на запрос Крузена[632]. Впрочем, смертность говорила сама за себя — намного красноречивее, чем Блю. Армейское командование разрешило Филадельфии оставить врачей в городе.

Крузен также занялся уборкой улиц. Улицы Южной Филадельфии буквально провоняли отбросами и экскрементами. Согласно викторианским представлениям, грязные улицы сами по себе были источником болезней. Наиболее прогрессивные специалисты в области здравоохранения — Чарльз Чейпин из Провиденса, Биггс в Нью-Йорке и другие — отрицали настолько прямую связь. Но газета Public Ledger предоставила слово доктору Говарду Андерсу — именно он тщетно пытался предупредить власти через прессу, что парад по случаю займа Свободы приведет к вспышке гриппа, — и 10 октября на первой полосе вышла его статья, где говорилось: «Грязные улицы, нечистоты, которые накапливаются и лежат неубранными, — прекрасное жилище для бактерий. В мусоре размножается зараза, которая разносится по округе с каждым дуновением ветра, и это одна из причин страшной эпидемии»[633]. Другие филадельфийские врачи были с ним согласны: «Состояние улиц предрасполагает к распространению эпидемии»[634].

Поэтому Крузен практически ежедневно отправлял на грязные улицы дворников с метлами и автомобили с цистернами и шлангами — выполнять работу, за которую Вэйр много лет получал деньги, фактически бездействуя. А потом Крузен, отдел помощи в чрезвычайных ситуациях и католическая церковь объединились ради еще одного дела — самого важного из всех. Они начали убирать тела умерших.

Трупы складывали в похоронных конторах. Трупы заполняли все их свободное пространство и даже комнаты владельцев. В госпитальных моргах трупы валялись в коридорах, а сотрудники городских моргов иногда просто оставляли их на улицах. Были трупы и в жилых домах. Они лежали на верандах, в кладовках, в углах, на кроватях. Дети украдкой от взрослых бегали потрогать их или просто поглазеть. Иногда жена лежала в кровати рядом с умершим мужем, не в силах ни вынести, ни просто перенести тело. Трупы, напоминавшие о смерти, трупы, сеявшие страх, лежали, обложенные колотым льдом, — и это в довольно теплую погоду (холода еще не пришли). Трупы были везде, трупы пугали горожан. Бежать от этого ужаса было некуда. И город наконец-то решил взяться за эту проблему.

Крузен отправил полицейских убирать из домов трупы, пролежавшие больше суток, и грузить их в патрульные автомобили. Но полиция не поспевала за смертью: силы были явно неравны. Полицейские носили защитные хирургические маски, делавшие их похожими на призраков, и жители разбегались, лишь завидев людей в масках. Но маски — плохая защита от вируса, и к середине октября умерли 33 полицейских: это было, увы, лишь начало. Крузен открыл «дополнительный морг», приспособив под него холодильный склад на углу 20-й улицы и Кембридж-стрит. Очень скоро ему пришлось открыть еще пять «дополнительных моргов». Он попросил помощи у армейских бальзамировщиков. Пеппер и Мартин убедили компанию Brill, производившую трамваи, приступить к изготовлению простых ящиков (взамен гробов). На должности бальзамировщиков набирали студентов школ бальзамирования и санитаров моргов из других городов, расположенных в 240 км от города. Оттуда же доставляли и гробы — по железной дороге, под вооруженной охраной.

Началось рытье могил. Члены семей умерших брали лопаты и рыли землю, по их лицам тек пот, смешиваясь со слезами и грязью. Могильщики отказывались работать. В официальном годовом отчете городской администрации говорилось: «…Владельцы похоронных бюро не могут нанять людей, готовых работать с трупами, поскольку трупы уже сильно разложились»[635]. Анна Лавен вспоминает о смерти своей тети: «Ее повезли на кладбище. Папа взял меня и еще одного мальчика, который болел гриппом. Папа нес его, завернутого в одеяло, на кладбище, чтобы над ним прочитали молитву… Людям приходилось рыть могилы для своих родственников. Это было страшно»[636].

Пеппер и Мартин предложили десять долларов в день тем, кто согласится прикасаться к трупам, но этого оказалось недостаточно и трупы продолжали накапливаться. Студенты семинарии вызвались работать могильщиками, но они не поспевали — люди умирали быстрее. Город и архиепархия начали закупать землекопную технику и паровые экскаваторы, чтобы рыть могилы для массовых захоронений. Майкл Донохью, владелец похоронного бюро, говорил: «Паровой экскаватор привезли на кладбище Холи-Кросс, и он начал копать землю… На кладбище привозили гробы, и погребальную молитву произносили прямо над траншеей. Гробы складывали в ряд, рядом с первым ставили другой. Вот так власти помогали семьям пережить горе»[637].

Наконец-то тела, которые не давали дышать живым и загромождали морги, можно было предать земле.

Архиепископ Деннис Дауэрти, вступивший на архиепископскую кафедру всего за несколько недель до эпидемии (впоследствии он станет первым филадельфийским архиепископом, возведенным в сан кардинала), послал священников забирать тела умерших из домов. В этом печальном деле священники присоединились к полиции и к некоторым смельчакам.

Иногда тела складывали в кузова грузовиков. «Людей умирало так много, что родственникам советовали складывать тела в деревянные ящики и выставлять их на крыльцо, — вспоминала Гарриет Феррелл. — Грузовик с откинутым бортом проезжал по кварталу и собирал тела. Места не было, вообще не было»[638].

А иногда трупы забирали телегами. У Сельмы Эпп умер брат Дэниел: «Людей складывали в эти телеги, запряженные лошадьми. Моя тетя увидела, что приехала телега, и его положили туда. Мы были слишком слабы, чтобы спорить. На телеге не было гробов, умерших заворачивали в какую-то мешковину и сваливали в кучу. Тела лежали друг на друге — так их было много. Лошадь пошла, и телега увезла мертвецов»[639].

Невозможно было без содрогания смотреть на грузовики и телеги, которые везли трупы — трупы, завернутые в мешковину и лежавшие на других трупах, тоже завернутых в мешковину. Руки и ноги мертвецов торчали в стороны. Трупы везли на кладбище, чтобы похоронить в общей траншее. Невозможно было слушать причитания родственников, которые оплакивали мертвых, и не думать при этом о другой чуме — средневековой.

Казалось, теперь, когда кто-то сумел взять руководство в свои руки, город сплотился и немного воспрял духом.

Но эпидемия не стихала. Уборка улиц не помогла — во всяком случае, не повлияла на заболеваемость гриппом, и главный судебный медик города — человек Вэйра — возложил вину за растущую смертность на министра здравоохранения штата, запретившего продажу алкоголя (алкоголь, по словам филадельфийского «специалиста», был лучшим средством от гриппа).

Практически в каждом доме были больные. Люди уже избегали друг друга, отворачивались от собеседников во время разговора, запирались дома. Телефонная компания лишь усугубляла это отчуждение: сотрудников не хватало (всего 1800), и были разрешены только экстренные звонки. Телефонистки выборочно прослушивали звонки и прерывали их, если разговор шел на бытовые темы. Отчуждение усиливало страх. Клиффорд Адамс вспоминал: «Людям не давали общаться, ходить в церкви, закрывали школы… были закрыты все бары… Все затихло»[640].

В большинстве городов запретили любые публичные мероприятия, все общественные места (включая церкви, школы, театры и бары) были закрыты. В большинстве церквей службы просто отменили, но в этой калифорнийской церкви прихожане собирались на улице. Строго говоря, это было нарушением распоряжения, но отвечало потребности людей в молитве.

Болели многие жители Филадельфии — полмиллиона, если не больше. Точнее сказать невозможно: несмотря на формальное требование оповещать власти о каждом случае, врачи были так загружены, что физически не могли выполнять это предписание. Не говоря уже о том, что едва ли врачи видели всех без исключения заболевших. Не всех видели и медицинские сестры.

Горожане нуждались в помощи, но, несмотря на все усилия отдела помощи в чрезвычайных ситуациях, Совета национальной обороны и Красного Креста, помощников не хватало.

Заголовок в Inquirer кричал: «Правильно организованный сестринский уход останавливает эпидемию»[641].

Но медсестер не хватало.

В отчете одной организации, которая занималась распределением медсестер по вызовам, значится — без комментариев: «Число полученных заявок 2955, число невыполненных заявок 2758»[642]. Полученных — 2955, невыполненных — 2758. В отчете указано, что даже эти цифры — 93 % заявок не выполнено, 7 % выполнено — являются преуменьшением, поскольку «количество полученных заявок… не соответствует количеству требуемых медсестер: многие требуют несколько медсестер одновременно; так, было две заявки на 50 медсестер каждая».

Медсестры были нужны, отчаянно нужны. В одном исследовании говорится о 55 заболевших гриппом, но не госпитализированных больных: ни одного из этих больных не видели ни медсестра, ни врач. Из этих 55 больных умерли 10[643].

Теперь всем казалось, что эпидемия была всегда. Все, что делали и о чем тревожились жители города, определялось болезнью.

Архиепископ отпустил монахинь работать в госпиталях, включая и еврейские больницы. Он разрешил им нарушать правила своих орденов, ночевать не в обители и прервать обет молчания. Им можно было не исповедоваться.

К тому времени многие из тех, кто изъявил желание стать волонтерами, уже передумали. Кому-то было слишком трудно, кому-то — слишком противно, кто-то сам заболел. А кто-то просто всерьез испугался. Каждый день газеты печатали объявления, призывавшие горожан идти в волонтеры.

Только за один день 10 октября эпидемия убила в Филадельфии 759 человек. До эпидемии смертность от всех причин — болезней, несчастных случаев, самоубийств и убийств — в среднем не превышала 485 случаев в неделю.

Страх начал разрушать установившееся было единение. Доверие рассыпалось на глазах. Люди смотрели друг на друга не просто с раздражением, а с откровенной злобой, не просто переругивались и тянули одеяло на себя — среди всеобщего бедствия пышным цветом расцвел эгоизм. Сотни тысяч больных в городе стали невероятно тяжелой обузой. Город впал в отчаяние и хаос.

Мольбы к волонтерам — вступайте, записывайтесь! — становились все более печальными и пронзительными. Газеты напечатали воззвание миссис Мартин под заголовком «Отдел помощи в чрезвычайных ситуациях приглашает волонтеров для ухода за больными»[644]. Она писала: «В час нынешнего отчаянного кризиса отдел помощи при чрезвычайных ситуациях призывает всех… кто свободен от ухода за больными дома и сам здоров… явиться по адресу Уолнат-стрит, 1428 в воскресенье утром — как можно раньше. Отдел открыт весь день, а волонтеры будут зачислены и немедленно направлены на экстренную работу».

Крузен объявил: «Обязанность каждой добропорядочной женщины в городе, которая имеет возможность оторваться от домашних дел, — записаться в волонтеры».

Но кто теперь слушал Крузена?

Миссис Мартин взывала о помощи к тем, у кого «есть две руки и желание работать»[645].

Откликнулись немногие.

13 октября Бюро детской гигиены публично попросило соседей забирать к себе детей, родители которых умерли или были при смерти. Не отозвался почти никто.

Элизабет Мартин умоляла: «Нам просто необходимо больше добровольных помощников… Мы перестали помогать обычным больным… Но почти все наши подопечные при смерти. Мы обращаемся ко всем здоровым женщинам в Филадельфии, даже к тем, у кого нет опыта ухода за больными: не придете ли вы к нам на помощь?»[646]

Но и на этот призыв откликнулись единицы.

Людям требовалось не только лечение, требовался самый обычный уход. Болели целые семьи, и этих людей было некому кормить. Крузен вновь обратился к «здоровым женщинам, способным оставить дом», с просьбой «принять участие в борьбе с эпидемией».

Но к тому времени жители были уже по горло сыты мольбами и просьбами — и замкнулись в себе. Не было самого главного — доверия, а без доверия рушились все человеческие отношения.

Профессионалы продолжали выполнять свой долг. Одна женщина-врач сказала, что боится умереть, если останется в больнице, и бросила работу. Однако такие случаи были редкостью. Врачи умирали, но их коллеги продолжали работать. В Филадельфийской больнице работали 20 студенток школы медицинских сестер при нью-йоркском колледже Вассара. Две девушки умерли, но остальные «держались потрясающе… и сказали, что будут работать еще лучше»[647].

Но не только врачи отлично делали свою работу. Истинными героями показали себя полицейские. До эпидемии они часто вели себя не как полиция, а как частная армия на службе у Вэйра и его машины. Только полицейские противостояли попыткам командования военно-морского флота искоренить проституцию около расположений воинских частей. Но когда департамент полиции обратился к гражданам в поисках четырех волонтеров, чтобы «убрать трупы с кроватей, положить в гробы и погрузить на машины», на призыв откликнулись 118 сотрудников[648] — а ведь полицейские лучше других знали, что многие тела уже разлагались.

Однако в целом граждане перестали реагировать на призывы. Многие женщины приходили в больницы, отрабатывали одну смену и больше не возвращались. Некоторые убегали с работы, не дождавшись конца дежурства. 16 октября главная медсестра крупнейшей городской больницы заявила, выступая перед консультативным советом: «От волонтеров в отделениях нет никакой пользы… Они боятся. Многие стали волонтерами, но потом наотрез отказались иметь дело с пациентами»[649].

Даже там, где волонтерам не приходилось напрямую контактировать с больными (например, на кухнях), положение было немногим лучше: люди бежали. Миссис Мартин говорила с горечью и неприкрытым презрением: «Сотни женщин, предпочитающих отсиживаться дома… прежде любили изображать из себя ангелов милосердия… в своем непомерном тщеславии они представляли, что способны на великое самопожертвование. Теперь, кажется, их уже ничто не вдохновляет. Им сказали, что есть семьи, в которых больны все, в которых дети голодают, потому что некому принести им еды. Смертность ужасает, но они все равно сидят по домам»[650].

Сюзанна Тернер, которая стала волонтером в больнице экстренной помощи и работала с утра до ночи, вспоминала: «Страх буквально иссушал души людей… Они боялись выходить из дома, боялись вообще что-то делать… Ты просто жил как живется, делал то, что должен был делать, не думая о будущем… Просить о помощи соседей было бессмысленно, никому не хотелось рисковать. Если болезнь еще не пришла в их дом, они не хотели принести ее к себе. От духа милосердия не осталось и следа: раньше навещали больных, чтобы им помочь, но ведь они могли обойтись и без помощи. Наступило страшное время»[651].

Профессионалы вели себя героически. Врачи и медицинские сестры, студенты медицинских школ и школ медсестер были готовы умереть (и умирали), но не бросали работу. И речь не только о врачах. Айра Томас был кетчером в команде «Филадельфия Атлетикс». Бейсбольный сезон был прерван из-за приказа Краудера «Работай или воюй» — бейсбол не считался жизненно необходимым для страны делом. У Томаса была жена — сильная, ширококостная женщина ростом почти два метра. Детей у них не было. Томас день за днем развозил на своей машине больных по госпиталям, а его жена работала в больнице экстренной помощи[652]. Конечно, были и другие. Мало, но были.

«Помогать другим? — усмехалась Сюзанна Тернер. — Люди не хотели рисковать, они просто отказывались, потому что их захлестывала паника, настоящая паника. Они боялись, что их родственники умрут, как в то время умирали многие: люди просто внезапно падали замертво». Было невозможно купить даже самое необходимое. Магазины промышленных товаров, угольные и бакалейные лавки были закрыты, потому что «владельцы и продавцы либо были больны, либо боялись, либо имели основания бояться».

Только за неделю с 16 по 22 октября от гриппа и пневмонии умерли 4597 жителей Филадельфии — а ведь грипп мог убивать и более изощренно. Это была самая страшная неделя эпидемии, но в тот момент этого никто не знал. Крузен и так слишком часто уверял, что пик эпидемии пройден, а пресса так же часто заявляла о победе над болезнью.

Даже на военных предприятиях, несмотря на массированную пропаганду — рабочим внушали, что от их труда зависит победа, — отмечались постоянные прогулы. Анна Лавен говорила: «Мы не работали. Мы просто не могли ходить на работу. Никто не ходил». Даже те, кто не болел, «оставались дома, потому что все боялись заразиться».

На работу не выходили от 20 до 40 % рабочих Baldwin Locomotive, Midvale Steel, Sun Shipbuilding — то есть предприятий, где работали тысячи и тысячи людей. Практически все крупные работодатели столкнулись с одной и той же проблемой — массовыми прогулами. На работу отказались выйти 3800 железнодорожных рабочих. Железные дороги Балтимора и Огайо открыли вдоль трасс несколько больниц экстренной помощи. Вся транспортная система Средне-Атлантических штатов трещала и шаталась, угрожая парализовать промышленность страны.

Город разваливался на части. Во весь рост встала проблема сиротства. Работники социальных служб, которые и без того сбивались с ног, доставляя больным еду и развозя их по больницам, начали планировать работу с сиротами.

Глава двадцать девятая

То, что творилось в Филадельфии, творилось везде. Как вспоминал Айзек Старр, даже в таком густонаселенном городе он мог, проехав 19 км по шоссе от центра города до дома, не встретить ни одной машины. На другом конце света происходило то же самое — смерть, страх, нежелание помогать друг другу, всеобщее оцепенение. Альфред Холлоус, житель новозеландского Веллингтона, вспоминал: «Меня направили на работу в больницу экстренной помощи на Эйбел-Смит-стрит. Там трудились в основном женщины-волонтеры». В госпитале было 60 коек. «Смертность у нас была ужасающая — больше десяти смертей в день, так что волонтеры просто разбегались… женщины исчезали, и на работе их больше не видели… Однажды я стоял в самом центре Веллингтона в два часа дня, и на улице не было ни души — ни одного трамвая, ни одного открытого магазина. Только у обочины дороги стоял фургон с белым тентом, на котором был нарисован красный крест — то ли санитарная карета, то ли катафалк. Веллингтон стал настоящим городом мертвых»[653].

В нью-йоркском пресвитерианском госпитале доктор Дана Этчли каждое утро с ужасом убеждался на обходах, что за ночь в палатах для безнадежных умерли все до единого пациенты[654]. Казалось, это длится целую вечность.

Федеральное правительство распространяло рекомендации, следовать которым не решился бы ни один здравомыслящий человек. Некоторые городские власти поступали проще. Вместо информации они оставляли вакуум, который заполнялся страхом.

Именно попытки властей поддерживать «боевой дух» породили страх, поскольку с началом войны поддержание «боевого духа» — в самом узком, самом близоруком смысле — стало главной целью всех публичных высказываний. Как сказал калифорнийский сенатор Хайрам Джонсон в 1917 г., «когда приходит война, первой жертвой всегда становится правда»[655].

То было время, когда фраза «сильные бои» означала, что подразделение потеряло убитыми и ранеными больше половины личного состава. То было время, когда воспоминания фронтовой медсестры, опубликованные в 1916 г., после вступления Америки в войну были запрещены, а весь тираж изъят, потому что в книге рассказывалась страшная правда о войне. То было время, когда газеты писали, что «бензина и масла хватает с избытком»[656], — но при этом бензоколонкам было приказано «добровольно» закрываться на ночь и на уик-энд, была запущена общенациональная кампания под лозунгом «Воскресенье без бензина!», а полиция останавливала автомобилистов, которые не желали «добровольно» следовать этому призыву.

О гриппе газеты сообщали ту же смесь правды и полуправды, правды и искажений, правды и лжи, что и в отношении других тем. Никто из высокопоставленных лиц ни разу публично не признал опасность гриппа.

Однако медицинское сообщество было глубоко встревожено. Уэлч, конечно, поначалу опасался, что это какая-то новая болезнь, но вскоре признал, что это грипп. Многие серьезные патологи Германии и Швейцарии рассматривали вероятность чумы[657]. Директор лаборатории больницы Белвью в статье, опубликованной в The Journal of the American Medical Association, высказал предположение, что чрезвычайно летальный грипп может на деле оказаться легким вариантом чумы: «Сходство этих двух заболеваний подтверждается клиническими признаками, которые чрезвычайно схожи во многих отношениях, а также патологоанатомическими признаками во внелегочных тканях»[658].

Патологоанатомы писали об этом в журналах, практикующие врачи шепотом говорили друг другу, а люди, далекие от медицины, просто своими глазами видели, наблюдая за близкими: больные буквально чернеют. Страну охватила дрожь — неудержимая дрожь страха.

Тем временем Уильям Парк сидел в своей лаборатории среди чашек Петри, вскрытых мышей и культур разнообразных патогенов и меланхолично цитировал «Дневник чумного года» Даниэля Дефо: «В целом… облик города сильно изменился: грусть и печаль читались у всех на лицах, и хотя некоторые районы города еще не были затронуты, все выглядели глубоко встревоженными; и так как все мы видели, что зараза приближается, каждый считал себя и свою семью в величайшей опасности»[659]{18}.

* * *

Как ни страшна была болезнь сама по себе, пресса делала ее еще страшнее. Пресса сеяла страх, преуменьшая опасность: то, что писали газеты, не имело ничего общего с тем, что люди видели, чувствовали и переживали. Люди не могли доверять тому, что читают. Недоверие рождает неопределенность, неопределенность — страх, а за страхом следует ужас.

Когда грипп поразил Массачусетс, газета The Providence Journal писала: «Все койки в фортах Бостонской гавани заняты больными гриппом… В Кэмп-Дивенс заболели 3500 человек». Однако газетчики уверяли: «Такие сообщения внушают скорее оптимизм, нежели тревогу. Солдат или матрос отправляется в лазарет, если ему приказывают, — точно так же, как он отправляется в караул. Он может думать, что здоров, и, возможно, это правда, но с военным врачом нельзя спорить, а командир, его полновластный хозяин, не позволяет подчиненным, молодым ребятам, рисковать»[660].

Когда вирус проник на военно-морскую учебную базу Грейт-Лейкс, агентство Associated Press сообщило: «Чтобы развеять тревогу, вызванную раздутыми фактами… командующий базой капитан У. Моффат сегодня выступил с заявлением… Несмотря на то, что из 45 тысяч моряков на базе заболели 4,5 тысячи, положение в целом весьма благоприятное. Смертность составляет всего 1,5 %, что ниже смертности на востоке»[661].

Такие заявления были призваны подбодрить людей. Но едва ли они достигали цели, невзирая на замалчивание фактов: например, пресса молчала о введении карантина на расположенной рядом с Грейт-Лейкс базе подготовки летчиков, а также в соседнем армейском лагере Форт-Шеридан. На этих трех базах была самая высокая концентрация военнослужащих в стране. И, конечно же, военные власти уверяли гражданское население городов неподалеку от лагерей и всей страны в целом, что «эпидемия идет на убыль»[662].

Снова и снова, день за днем, в сотнях газет люди читали заверения Руперта Блю: «При соблюдении мер предосторожности нет никаких причин для тревоги»[663].

Люди читали, что сказал в интервью Associated Press полковник Филипп Доун, ответственный за здравоохранение на судоверфях: «Так называемый испанский грипп — это не что иное, как старый добрый грипп».

Эти слова тоже были перепечатаны сотнями газет. Но от этих слов отчетливо пахло смертью, и люди ощущали этот запах. А потом — и взглянули в лицо самой смерти.

Неподалеку от города Литл-Рок в Арканзасе располагался лагерь Кэмп-Пайк, где за четыре дня были госпитализированы 8 тысяч больных, а комендант лагеря приказал перестать публиковать имена умерших. «Надо видеть этот госпиталь, — писал Фрэнсис Блейк, один из четырех членов армейской комиссии по пневмонии, прибывшей в Кэмп-Пайк с инспекцией. — Все коридоры общей длиной, кажется, несколько километров уставлены двумя рядами коек, а в некоторых палатах койки стоят и в три ряда, и на всех лежат больные гриппом… Многие казармы превращены в импровизированные лазареты, а сам лагерь закрыт на карантин… Кругом царят смерть и разрушение»[664].

Руководство Кэмп-Пайк обратилось в Литл-Рок за помощью. Лагерь остро нуждался в медицинских сестрах, врачах, постельном белье и гробах — а между тем в Arkansas Gazette писали: «„Испанский грипп“ — это всего лишь грипп, старая добрая простуда c лихорадкой»[665].

Неподалеку от Де-Мойна в Айове, в Кэмп-Додж, грипп тоже убил сотни молодых солдат. В городе была создана группа под названием Большой комитет Де-Мойна, в состав которой вошли предприниматели и профессионалы, взявшие на себя ответственность во время чрезвычайной ситуации, а также прокурор, который предупредил газетчиков («предупредил» в смысле намекнул на возможное уголовное преследование): «Я бы рекомендовал в публикациях, касающихся болезни, ограничиваться рекомендациями простых профилактических мер, да и в целом печатать материалы полезные, а не вредные»[666]. Другой член комитета, врач, заявил: «Совершенно ясно, что правильное отношение к болезни способно уберечь от заражения. У меня нет никаких сомнений, что многие люди заразились только из-за страха… Преодолеть страх — это первый шаг к победе над эпидемией».

В Бронксвилле (штат Нью-Йорк) местная газета The Bronxville Review просто ничего (вообще ничего) не писала о гриппе — вплоть до 4 октября, когда она сообщила, что «бедствие» настигло свою первую жертву среди горожан[667]. Это выглядело так, словно «бедствие» пришло ниоткуда, — но газета фактически признала, что даже в отсутствие официальных сообщений все были в курсе дела. Даже когда болезнь уже прочно обосновалась в самом Бронксвилле, газета осуждала «пустое паникерство» и предупреждала: «Страх убивает больше людей, чем болезнь, слабые и боязливые заболевают первыми»[668].

Страх, разумеется, был главным врагом. Именно страх. И чем сильнее официальные власти старались подавить его полуправдой и откровенной ложью, тем быстрее он расползался по стране, превращаясь в настоящий ужас.

В Лос-Анджелесе глава департамента здравоохранения заявил: «При соблюдении обычных мер предосторожности нет никаких оснований для тревоги»[669]. Спустя 48 часов он закрыл все общественные места, включая школы, церкви и театры.

Инспектор министерства здравоохранения Иллинойса в ходе частной встречи с другими медицинскими чиновниками штата и чикагскими политиками предложил закрыть все коммерческие предприятия, чтобы спасти как можно больше жизней. Глава чикагского департамента здравоохранения Джон Дилл Робертсон резко возразил против этого предложения как «неуместного» и «подрывающего боевой дух». В своем официальном докладе в связи с эпидемией он хвастался: «Ничто не могло подорвать боевой дух горожан»[670]. Впоследствии он объяснял другим медицинским чиновникам: «Это наш долг — уберечь людей от страха. Тревога убивает быстрее, чем эпидемия»[671].

Смертность в госпитале округа Кук по всем случаям гриппа — не считая тех, кто умер от пневмонии, — составила 39,8 %[672].

The Literary Digest, одно из самых популярных в стране периодических изданий, внушало: «Страх — наш первый враг»[673].

«Не поддавайтесь страху!»[674] — этот лозунг печатали огромными буквами едва ли не все газеты страны над разделами с очередными «Советами, как избежать гриппа».

Albuquerque Morning Journal напечатал инструкцию «Как избежать „гриппа“». Самый главный совет был не слишком оригинальным: «Не поддавайтесь страху». Почти ежедневно эта газета повторяла как заклинание: «Не дайте гриппу запугать себя до смерти», «Не поддавайтесь панике».

Газета The Arizona Republican, выходившая в Финиксе, внимательно следила за распространением заболевания — с безопасного расстояния. 22 сентября она объявила: «Доктор У. К. Вудворд из департамента здравоохранения Бостона сегодня вечером выступил с обнадеживающим заявлением… Согласно доктору Вудворду, рост заболеваемости не внушает беспокойства». А в лагере Кэмп-Дикс «представители медицинской службы уверяют, что эпидемия под контролем»[675]. Эта же газета сообщила о первых жертвах гриппа в Новом Орлеане на два дня раньше, чем ежедневная городская газета The New Orleans Item упомянула об умерших от гриппа горожанах[676].

Однако после того, как первый случай гриппа был зарегистрирован в самом Финиксе, журналисты замолчали — словно воды в рот набрали. Газета ничего не писала о распространении заболевания по стране до тех пор, пока обстановка не накалилась настолько, что молчать стало просто невозможно[677]. Ежедневная The Phoenix Gazette, конкурент The Arizona Republican, старалась превзойти всех бодростью и цитировала местного врача Германа Рэндалла: «Десять человек, сидящих на сквозняке, подвергаются воздействию одних и тех же микробов. Некоторые заболеют и, возможно, умрут, но с остальными ничего не случится… Мы, врачи, всегда говорим — во время эпидемии первыми заболевают те, кто больше всего боится заболеть»[678]. Даже после окончания войны гражданский комитет, взявший в свои руки власть в Финиксе во время бедствия, продолжал затыкать людям рты, приказав торговцам «воздерживаться в рекламе от любых — прямых или косвенных — упоминаний об эпидемии»[679].

Тем временем реклама мази от простуды Vicks VapoRub балансировала на тонкой грани между попытками успокоить и предупредить: сотни рекламных объявлений в газетах, с одной стороны, гарантировали облегчение при болезни, а с другой — называли болезнь «старым добрым гриппом на новый лад»[680].

Некоторые газеты справлялись с волной страха по-своему: они почти ничего не писали об эпидемии. Один человек, перенесший грипп в Голдсборо (Северная Каролина), вспоминал: «Газеты даже не хотели печатать списки имен умерших… Мы все пробавлялись слухами, чтобы узнать, кто еще умер»[681].

Один историк, изучавший историю округа Буффало (штат Небраска), с удивлением заметил: «Газеты округа проявляли странную сдержанность в отношении последствий гриппа, особенно заметную в статьях Kearny Hub. Можно предположить, что редакторы сознательно преуменьшали остроту проблемы, чтобы удержать читателей от паники перед лицом пугающей ситуации». Даже 14 декабря эта газета призывала людей «не поддаваться панике» и рассказывала, что «городские власти отнюдь не склонны паниковать, в отличие от многих горожан»[682].

Но как было не поддаться панике? Даже до того, как у людей на глазах начали умирать соседи, до того, как в домах, моргах и больницах стали накапливаться трупы, которые было невозможно похоронить, все источники информации — кроме прессы — говорили правду. Даже Блю, заунывно повторяя привычное заклинание — «При соблюдении мер предосторожности нет никаких причин для тревоги», — сообщал местным властям совсем другое и призывал: «Нужно закрыть все общественные места, если населенному пункту угрожает эпидемия. Это поможет замедлить распространение болезни»[683]. Да, полковник Доун назвал испанку всего лишь «старым добрым гриппом», но газеты цитировали и другие его слова: «Каждый, кто плюется на улицах, помогает кайзеру»[684].

И хотя Блю и Доун, губернаторы и мэры, газеты и журналы настаивали, что это всего лишь пустяковый грипп, Государственная служба здравоохранения прилагала неимоверные усилия для распространения рекомендаций — практически бесполезных рекомендаций. Министерство рассылало готовые материалы в тысячи, десятки тысяч газет, и они, как правило, послушно печатали рекомендации и советы. Ведомство Блю готовило плакаты и брошюры, включая 6 миллионов копий одного-единственного распоряжения. Оплачивал печать и распространение Красный Крест. Учителя раздавали рекомендации в школах, владельцы магазина выкладывали их на прилавки. Листки распространяли на почте и на предприятиях, бойскауты клали их в почтовые ящики десятков тысяч домов и квартир. Даже священники по воскресеньям пересказывали советы Государственной службы здравоохранения, а городские службы расклеивали плакаты на стенах.

Однако предупреждение об опасности скоплений людей сильно запоздало и оказалось бесполезным. По-настоящему дельным был лишь один совет: почувствовали недомогание — немедленно ложитесь в кровать и соблюдайте постельный режим в течение нескольких дней после исчезновения всех симптомов. Все остальное в рекомендациях Блю носило настолько общий характер, что было просто бессмысленным. Тем не менее по всей стране газеты продолжали снова и снова печатать: «Помните правило трех „ч“: чистый рот, чистая кожа, чистая одежда… Регулярно опорожняйте кишечник… Еда выиграет войну… Тщательно выбирайте и пережевывайте пищу…»[685]

Сотрудники The Journal of the American Medical Association разобрались в ситуации лучше. Журнал опровергал публичные заверения властей и предупреждал: «Эта эпидемия настолько опасна для жизни, что крайне важно обеспечивать полнейшую изоляцию заболевших»[686]. Издание критиковало «советы и инструкции официальных лиц и не только» — советы Блю, рекомендации местных медицинских чиновников, стремившихся преуменьшить угрозу, и другие бесполезные и опасные советы и рекомендации.

«Не поддавайтесь страху!» — кричали газеты.

Между тем люди видели в газетах обращения Красного Креста, иногда занимавшие полполосы: «Безопасность нашей страны требует, чтобы патриотически настроенные медицинские сестры, помощницы врачей и все, у кого есть навыки квалифицированного ухода, немедленно отдали себя в распоряжение правительства… Мы убедительно просим врачей освободить работающих под их началом медицинских сестер от ухода за хронически больными и больными, не находящимися в критически тяжелом состоянии, — они должны исполнять более неотложные обязанности. Дипломированные медицинские сестры, студентки медсестринских школ, помощницы врачей и волонтеры могут немедленно телеграфировать о своем согласии… в местные отделения Красного Креста или в главное управление Красного Креста в Вашингтоне». Жители западных штатов читали эти призывы еще до того, как к ним пришел вирус

«Не поддавайтесь страху!» — кричали газеты.

Не бойтесь.

Но не все были готовы положиться исключительно на волю Провидения.

* * *

В 2001 г. Америку ужаснула террористическая атака с применением бацилл сибирской язвы, убившая пятерых человек. В 2002 г. вспышка западно-нильской лихорадки убила в стране 284 человека за полгода, что широко обсуждалось в прессе в течение нескольких недель, а люди испугались настолько, что даже начали беречься от заразы. В 2003 г. атипичная пневмония убила более 800 человек по всему миру, парализовав экономику Азии и вселив страх в миллионы людей: жители Гонконга, Сингапура и других стран даже надевали защитные маски, выходя из дома.

В 1918 г. страх обгонял вирус — так плывущий корабль гонит волну. Страх захлестывал людей, а правительство и пресса не могли его подавить. Не могли, потому что все правдивые сообщения были разбавлены ложью. И чем сильнее официальные лица и газеты пытались успокоить людей, чем настойчивее повторяли свои заклинания («При соблюдении мер предосторожности нет никаких причин для тревоги» или «Так называемый испанский грипп — это не что иное, как старый добрый грипп»), тем отчетливее люди понимали, что брошены на произвол судьбы, не могут никому довериться и просто дрейфуют по океану смерти.

Люди видели, что вирус приближается, и боялись, чувствуя себя перед вирусом такими же беспомощными и бессильными, как солдаты, на которых наползает облако отравляющего газа. Вирус был сначала в 1500 км, потом в 500, 50, 20 км…

В конце сентября в газетах стали появляться сообщения — сообщения загоняли на последние страницы и набирали мелким шрифтом, но люди их видели: 800 случаев среди курсантов военно-морского училища в Аннаполисе… В Нью-Йорке лица, кашляющие или чихающие в публичных местах и не прикрывающие при этом лицо, приговариваются к годичному тюремному заключению и штрафу 500 долларов… 30 случаев гриппа среди студентов Колорадского университета… — но, конечно же, в Associated Press неизменно уверяли: «Ни один из случаев, как и говорилось, не оказался серьезным»[687].

Но потом все стало действительно серьезно: 400 умерших за день в Филадельфии… 20 смертей в Колорадо и Нью-Мексико… 400 умерших в Чикаго… В Эль-Пасо, где в один день похоронили семь солдат (и это было только начало), отменены все массовые и развлекательные мероприятия… Ужасная вспышка в аризонском Уинслоу… Казалось, будто артиллерийские орудия подтягивают все ближе и ближе, чтобы начать обстрел.

Это прекрасно прочувствовал и выразил Уильям Максвелл из маленького иллинойсского городка Линкольн в 50 км от Спрингфилда: «Мои первые воспоминания об эпидемии — какая-то беда в армии. Казалось, не было никаких причин бояться, что это коснется и нас. И все же эпидемия медленно, но неумолимо приближалась. Тревожные слухи достигли и нашего крошечного городка на Среднем Западе… Было такое чувство, что к нам приближается какая-то опасная тварь»[688].

Ли Рей, житель Мидоу (штат Юта), городка в 160 км от Прово, вспоминал: «У нас в городке все беспокоились, потому что болезнь двигалась к нам, на юг, вдоль шоссе, и мы были следующими»[689]. Люди видели, как грипп захватил Пэйсон, потом Сантакин, Нифай и Милс. Он подбирался все ближе и ближе. Жители установили на шоссе огромный транспарант с призывом не заезжать в Мидоу. Но почтальон все равно заезжал.

От гриппа было не скрыться, грипп подползал все ближе — вот он в соседнем городе, а вот уже в соседнем квартале, в соседнем доме, в соседней комнате. Газета Arizona Daily Star, выходившая в Тусоне, призывала читателей не подхватить «Испанскую истерию»[690]. Официальная рекомендация Аризонского совета здравоохранения, как избежать заразы, заканчивалась традиционно: «Не волнуйтесь!»

«Не поддавайтесь страху!» — повсеместно кричали газеты. «Не поддавайтесь страху!» — кричали они в Денвере, Сиэтле и Детройте, в Берлингтоне (Вермонт), в Берлингтоне (Айова) и в Берлингтоне (Северная Каролина), в Гринвилле (Род-Айленд), в Гринвилле (Южная Каролина) и в Гринвилле (Миссисипи). И всякий раз, публикуя этот призыв, — «Не поддавайтесь страху!» — газеты пугали людей еще сильнее.

Вирус двигался от Восточного побережья на запад и на юг — по водным и железнодорожным путям. Чудовищными валами он захлестывал крупные города, волнами проносился по маленьким городкам, потоками омывал деревни, ручьями тек в поселки, тоненькими струйками просачивался в дома. И вода, как при Великом потопе, покрывала все и уравнивала всех.

Альбер Камю писал о чуме: «То, что верно в отношении недугов мира сего, верно и в отношении чумы. Возможно, кое-кто и станет лучше»[691]{19}.

Одним из людей, которым грипп помог «стать лучше», был доктор Ральф Маршалл Уорд. В свое время он оставил медицину — отнюдь не из деловых соображений — и принялся разводить скот.

Уорд, интеллектуал, глубоко интересовавшийся фармакологией, был выдающимся врачом, весьма известным в Канзас-Сити: его кабинет и аптека располагались на первом этаже здания биржи Stockyard. Но Канзас-Сити — крупный железнодорожный узел, и с его лечебницей соседствовали депо и склады. Большую часть его пациентов составляли железнодорожные рабочие, травмированные в результате несчастных случаев. Он выполнял ампутацию за ампутацией, он лечил истерзанных людей, которых немилосердно резала сталь. У рабочих были покалечены руки и ноги, а Уорду такая работа калечила душу.

Сиэтл, как и многие другие города США, стал городом людей в масках. Волонтеры Красного Креста сшили десятки тысяч масок. Их носили все полицейские. В них маршировали по городу солдаты.

Он был сыт по горло страданиями. От ковбоев, перевозивших скот на север от Канзас-Сити и приходивших к нему лечить ранения и травмы, он немало узнал о разведении крупного рогатого скота, поэтому решил купить небольшое ранчо в 1600 км от Канзас-Сити, близ Сан-Бенито в Техасе — почти у мексиканской границы. Было это незадолго до войны. Во время долгого пути на юг они с женой договорились никогда не упоминать о том, что он работал врачом. Однако в октябре 1918 г. грипп пришел на его ранчо. Несколько работников заболели, и Уорду пришлось их лечить. Слух об этом быстро разлетелся по всей округе.

Через несколько дней жена Уорда проснулась от какого-то непонятного приглушенного гула. Она вышла из дома и в утреннем полумраке увидела на горизонте людей. Их были сотни, и, казалось, они стеной закрывают горизонт. Когда люди подошли ближе, стало ясно, что это мексиканцы: кто-то ехал верхом на мулах, но большая часть шла пешком; женщины несли детей, мужчины несли женщин. Это была толпа изможденных, измученных людей, страдающая и испуганная толпа. Она громко позвала мужа. Он вышел, застыл на крыльце и только выдохнул: «О господи…»

У этих людей не было ничего, но они знали, что он врач, и поэтому пришли к нему. Как Уорды потом рассказывали своей внучке, это напоминало сцену из «Унесенных ветром», где раненые и умирающие рядами лежат на голой земле… Эти люди пришли с пустыми руками, с пустыми кошельками, и они умирали. Уорды поставили во дворе огромные котлы для кипячения воды. Они не жалели своих припасов, чтобы кормить и лечить этих людей. Здесь, на мексиканской границе, не было ни Красного Креста, куда можно было бы обратиться за помощью, ни Совета национальной обороны. Они сделали все, что смогли, и разорились. Потом Уорд переехал обратно в Канзас-Сити — все равно он уже вернулся к врачебной практике[692].

Были и другие люди, которые вели себя как Уорды. Врачи, медицинские сестры, ученые — они исполняли свой долг, делали свое дело, и вирус их убивал, убивал так часто, что в JAMA многие страницы каждого номера были заполнены короткими некрологами, набранными мелким шрифтом[693]. Умерли сотни врачей. Сотни. Но помогали другим не только врачи.

Но не всем было суждено, как писал Камю, «стать лучше» благодаря злу и бедствиям. Зло и бедствия лишь помогают людям обнажить свою суть. И во многих открываются не самые привлекательные стороны человеческой натуры.

Когда волна, накрывшая Филадельфию, покатилась по стране дальше, всюду начался такой же ужас, и улицы городов обезлюдели. Большинство людей были готовы идти на жертвы и рисковать жизнью только ради самых близких — детей, жен, мужей. Другие, записные эгоисты, в ужасе отмахивались и от них.

Другие раздували страх, считая, что обвинение врага — Германии — поможет в военных усилиях. А кто-то и в самом деле считал, что в эпидемии виноваты немцы. Сам Доун утверждал, что «немецкие агенты с подводных лодок» занесли грипп в Соединенные Штаты. «Немцы устроили эпидемию в Европе, и с Америкой они тоже не стали бы особо нежничать»[694].

Находились те, кто вторил ему. Городок Старквилл с населением 3 тысячи человек, расположенный среди холмов штата Миссисипи, был построен вокруг лесопилки и хлопковых плантаций (не богатых, как в дельте, земля здесь не столь плодородна). Здесь же располагался аграрно-механический колледж (ныне Университет штата Миссисипи). А еще — штаб-квартира доктора М. Парсонса, инспектора Государственной службы здравоохранения северо-восточного региона Миссисипи. Парсонс с гордостью докладывал Руперту Блю, что смог убедить местные газеты печатать придуманные им истории, которые «помогают формировать нужное умонастроение»[695] у населения. Этим умонастроением был страх. Парсонс стремился посеять страх, считая, что это означает «подготовить общественное мнение к полному согласию с нашими предложениями».

Вот о чем писала пресса по требованию Парсонса: «Гунны неоправданно жестоко истребляют ни в чем не повинное мирное население… Они пытаются распространять болезни и смерть с помощью микробов, и это подтвержденный факт… Заразные болезни можно использовать как оружие в глубоком тылу противника, на французской, британской или американской территории»[696]. Блю не отругал Парсонса за нагнетание страха и даже не посоветовал ему сменить тактику. В другой статье говорилось: «Микробы наступают. Эпидемия гриппа распространяется — или ее распространяют (интересно, что из этого правда)…»[697]

Эти и им подобные обвинения будоражили население и вынуждали лаборатории Государственной службы здравоохранения тратить силы и драгоценное время на исследование такого потенциального оружия бактериологической войны, как аспирин фирмы Bayer. Территория, где хозяйничал Парсонс, граничила с Алабамой. В этом штате был арестован некий коммивояжер из Филадельфии по имени Г. М. Томас — по подозрению в шпионаже в пользу Германии и в распространении смертельного гриппа. Томаса в итоге освободили, но 17 октября, когда грипп в Филадельфии убил уже 759 человек, Томаса обнаружили в номере отеля с ранами запястий и перерезанным горлом. Полиция заключила, что это самоубийство[698].

Повсюду, как и в Филадельфии, возникли две проблемы: забота о больных и поддержание порядка (насколько это было возможно).

В мэрилендском Камберленде, городе суровых железнодорожных и заводских рабочих, расположенном в самом сердце угледобывающего района (там можно перебросить камень через Потомак и попасть в Западную Вирджинию), уже были закрыты все школы, церкви и общественные места, чтобы предупредить распространение инфекции, а магазинам было предписано сократить рабочие часы. Тем не менее 5 октября эпидемия разразилась и здесь. В тот же день около полудня председатель местного отделения Красного Креста встретился с казначеем военного фонда Красного Креста и главой местного Совета национальной обороны. Они пришли к следующему заключению: «Ситуация вышла из-под контроля… быстро распространяются слухи: умер тот, умер этот, не дождавшись ни врача, ни медсестры… по городу распространяется паника».

Было решено переоборудовать два больших здания на Вашингтон-стрит под больницы экстренной помощи. За дело взялась горстка женщин — они прибыли на место сразу, не прошло и часа после того, как мужчины приняли решение. Перед каждой женщиной была поставлена конкретная задача: достать постельное белье, туалетные принадлежности, кухонную утварь или муку. Работали они быстро. Уже на следующий день больницы начали принимать пациентов.

В Камберленде заболели многие — 41 % жителей[699]. Но в больницах экстренной помощи работали только три медсестры. Организаторы умоляли о помощи: «Мы извещаем совет здравоохранения, что для продолжения работы нам необходимо больше медицинских сестер… Нам обещали прислать медсестер, но это обещание до сих пор не выполнено, а на сегодня у нас 93 поступления и 18 смертей. C санитарами тоже беда. Их просто невозможно найти»[700].

Вернемся в Старквилл. Парсонс встретился с главой колледжа, заместителем по военной подготовке (все студенты были зачислены в армию) и с врачами. А затем отчитался Руперту Блю: «Мы открыто откровенно обсудили опасность и наилучшие пути решения проблемы, и меня заверили, что будет сделано все возможное»[701]. Парсонс запросил и получил 15 тысяч экземпляров просветительских брошюр, плакатов и листовок — больше, чем было населения в Старквилле и соседних городках (Колумбусе и Вест-Пойнте), вместе взятых. Но успехи оказались весьма скромные. Из 1800 студентов гриппом заболели больше половины. 9 октября Парсонс «обнаружил, что все представители власти в некотором потрясении». На тот момент были больны 800 студентов, а 2 % всех студентов уже умерли — и это были не последние смерти. Парсонс обнаружил «грипп во всем регионе, в городе, в каждом поселении, в каждом доме. Люди напуганы, и для этого есть веские причины…» В Вест-Пойнте, городке с населением 5 тысяч человек, одновременно заболели 1,5 тысячи. Парсонс признавал: «Начинается паника»[702].

Инспектор Государственной службы здравоохранения докладывал Руперту Блю из Эль-Пасо: «Имею честь доложить вам, что с 9 октября по настоящее время в городе зарегистрировано 275 смертей от гриппа среди гражданского населения. В это число не включены гражданские лица, занятые на государственных предприятиях и умершие в госпитале базы Форт-Блисс, а также умершие солдаты… Город в панике»[703].

В Колорадо, в городах в окрестностях гор Сан-Хуан, паники не было. Наоборот, людьми овладела мрачная серьезность. У них было время подготовиться. Полиция Лейк-Сити не пропускала в город никого — а значит, не пропускала и грипп. В Силвертоне, городке с населением 2 тысячи человек, власти закрыли все предприятия еще до появления первого случая болезни. Но вирус все же проник в город и нанес удар. За одну неделю в Силвертоне умерли 125 человек[704]. В городе Урей устроили настоящий «пистолетный карантин»[705]. Город нанял охрану, которая не пускала в город шахтеров из Силвертона и Теллурида. Но вирус проник и в Урей.

Однако до Ганнисона грипп все же не добрался. Это был не крошечный городок, не глухой медвежий угол. Нет, это был крупный железнодорожный узел, центр снабжения центральной и западной частей штата. Кроме того, здесь располагался Учительский колледж западных штатов. В начале октября, не дожидаясь вспышки гриппа, власти Ганнисона издали приказ о запрете въезда в город и близлежащие населенные пункты, а также отменили все массовые мероприятия. А потом и вовсе было решено полностью закрыть город. Полиция Ганнисона блокировала все сквозные дороги, а в поездах проводники предупреждали пассажиров, что любой, кто выйдет из вагона «размять ноги», будет арестован и отправлен на пятидневный карантин. Двое путешественников из Небраски, которые решили просто проехать на машине через Ганнисон, чтобы попасть в соседний округ, наткнулись на пост и были отправлены в тюрьму. Тем временем в Сарджентсе, соседнем поселении, от гриппа умерли шестеро — из 130 жителей.

В начале эпидемии, 27 сентября (теперь казалось, что это было много лет назад), висконсинская газета Jefferson County Union написала правду о болезни, и генерал, отвечавший в армии за поддержание боевого духа, обвинил журналистов в том, что они «вселяют уныние», и призвал полицию к «соответствующим мерам» (включая и уголовное преследование) в отношении газеты[706]. Теперь, когда позади были недели бесчисленных смертей, когда позади осталась война, газета Gunnison News Chronicle, в отличие от подавляющего большинства изданий страны, не играла с читателем в детские игры, а серьезно предупреждала: «Это не пустяковая болячка, от которой можно отмахнуться, это страшное бедствие»[707].

В Ганнисоне не было ни одного случая смерти от гриппа.

Для Соединенных Штатов война была где-то там. Эпидемия же была здесь.

«Даже если война и была реальностью, — вспоминала Сюзанна Тернер из Филадельфии, — то она шла далеко от нас… так сказать, на другом конце света… А эта беда стучалась в наши двери»[708].

Люди ненавидели эту злую беду, они боялись этого незваного чужака, вдруг оказавшегося среди них. Дэн Тонкел, житель Голдсборо (Северная Каролина), вспоминал: «Честно говоря, мы боялись даже дышать. Театры закрыли, чтобы не было толп… Казалось, что идешь по яичным скорлупкам: мы боялись высунуть нос из дома. Мы не могли играть со сверстниками, одноклассниками, соседскими мальчишками, надо было сидеть дома и беречься. Страх был настолько силен, что люди боялись покидать свои дома. Да чего там — боялись даже говорить друг с другом. Было правило: не дыши на меня, не смотри на меня, чтобы не дышать на меня… Мы не знали, кто следующим пополнит список умерших… И самое ужасное, что люди умирали быстро»[709].

У отца Дэна был магазин. Умерли четыре из восьми девушек-продавщиц. «Фермеры перестали растить урожай, торговцы перестали продавать товары, а вся страна вообще притихла и затаила дыхание. Все затаили дыхание»[710]. В одном доме с ними жил дядя Дэна, Бенни, которому было в то время 19 лет. Его призвали в армию и отправили в Форт-Брэгг, но уже в лагере завернули и отослали обратно домой. Тонкел вспоминал, что родители не хотели пускать Бенни в дом. «Бенни, мы не знаем, что с тобой делать», — говорили они. Он отвечал: «Я-то тут при чем, меня отправили обратно». В конце концов они разрешили ему войти. «Мы были перепуганы, мы были страшно, насмерть перепуганы».

О пережитом рассказывал и Уильям Сардо из Вашингтона: «Эта болезнь — она разъединила людей… Она обескровила общественную жизнь, которая просто закончилась: никто не ходил в школу, никто не ходил в церковь… все закончилось, не осталось ничего… И общественная, и семейная жизнь была полностью разрушена. Люди боялись целоваться, боялись вместе есть, боялись даже общаться — ведь так можно было подхватить грипп… Болезнь уничтожила любые связи, любую близость — все, что было между людьми до эпидемии… Мы все время испытывали страх, мы боялись, потому что вокруг было так много смертей… мы были просто окружены смертью. Когда вставало солнце, ты не знал, доживешь ли до вечера. Смерть забирала целые семьи — между восходом и закатом могла умереть вся семья, до единого человека… Это сплошь и рядом происходило в соседних домах, и это было чудовищно. Болезнь не случайно называли чумой — это и в самом деле была чума… Мы добровольно сидели на карантине из страха, болезнь и смерть подступали так быстро, так внезапно… Мы просто дышали страхом — весь день, от завтрака и до отхода ко сну»[711].

Джо Делано, житель Нью-Хейвена (штат Коннектикут), вспоминал о похожей изоляции, вызванной страхом: «Как правило, в те дни, когда кто-то заболевал, родители, матери, отцы носили еду другим семьям, но выглядело это очень странно… Никто не входил в дом, никто не заносил еду внутрь, никто не навещал больных»[712].

В Прескотте (штат Аризона) арестовывали за рукопожатия[713]. В округе Перри (штат Кентукки), в горах, где землю либо роют, добывая уголь, либо пашут в надежде собрать скудный урожай — толщина плодородного слоя в тех местах не больше нескольких дюймов, — живут суровые люди. Там очень крепки семейные узы, там мужья и жены верны друг другу, там могут убить из гордости или защищая честь… Председатель местного отделения Красного Креста обратился за помощью: «В горах сотни больных, до которых мы не можем добраться». В округе почти не было дорог — в сухую жаркую погоду дорогами служили сухие русла рек, а когда русла наполнялись водой, движение становилось невозможным. Но беда была не только в этом: «Люди погибают от голода не потому, что нет еды, а потому, что здоровые охвачены паникой и не подходят к заболевшим. В семьях, где все болеют, умершие лежат в домах непогребенными»[714]. Врачам предлагали по сотне долларов за часовой визит, но врачи не приходили. Даже один работник Красного Креста, Морган Браунер, приехавший в округ в субботу, в ужасе бежал оттуда в воскресенье[715]. У него были основания для страха: в некоторых местах смертность среди гражданского населения достигала 30 %[716].

Один историк спустя много лет после эпидемии опрашивал выживших жителей Норвуда (штат Массачусетс). Мужчина, который в 1918 г., во времена своей юности, разносил газеты, вспоминал, что босс «приказывал положить деньги на стол, брызгал на них спиртом и только после этого брал»[717]. Еще один человек рассказывал: «В гости друг к другу почти не ходили… Все были сами по себе». Третье свидетельство: «Кто-то приносил все, что нужно было моему отцу, и оставлял это у двери. Никто не заходил в чужие дома». А вот воспоминания еще одного выжившего: «Все остановилось… Нам запрещали высовывать нос за дверь. Нам приходилось сторониться людей». И еще одно воспоминание: «Полицейский, здоровенный парень… подошел к дому и прибил к нему большой белый плакат, на котором красными буквами было написано — ГРИПП. Прямо к двери прибил». Такие знаки лишь увеличивали отчужденность. Еще один выживший вспоминал: «Я выходил на улицу и шел, закрывая глаза руками, чтобы не видеть траурный креп на дверях многих домов». Последнее воспоминание: «Это было ужасно. Мы боялись не только сами свалиться. Было ужасно понимать, что вокруг тебя постоянно умирают люди».

Как сообщала одна сотрудница Красного Креста, в округе Лус (штат Мичиган) женщина, «пока не свалилась сама», ухаживала за мужем и тремя детьми. «Никто из соседей не пришел на помощь. Я провела в их доме всю ночь, а утром позвонила сестре этой женщины. Она пришла и постучала в окно, но не стала говорить со мной, пока не отошла на безопасное расстояние… Я ничем не могла помочь этой женщине… просто послала за священником»[718].

В штате Колорадо местные власти поселений Монумент и Игнасио не просто закрыли все общественные места, а пошли дальше. Покупателям было запрещено заходить в лавки. Нет, лавки работали, но покупатели подходили, кричали, что им нужно, а потом ждали, когда продавец вынесет товар в пакете[719].

В городе Колорадо-Спрингс на дома приклеивали плакаты «Здесь больные».

Рабочие всех отраслей промышленности постоянно выслушивали речи о патриотизме и о том, что их работа важна для победы в справедливой войне не меньше, чем подвиги солдат на фронте, — но на судоверфях такие речи произносились чаще всего. Зато и относились к рабочим судоверфей особенно внимательно. На всех верфях выбросили многоразовые чашки — их сменили бумажные стаканчики. Больницы и пункты оказания экстренной помощи были оборудованы заранее, предприятия запаслись вакциной от гриппа — и, пожалуй, судостроение оказалось единственной отраслью, не страдавшей от дефицита медицинских сестер и врачей. Поэтому один чиновник Государственной службы здравоохранения писал: «Нет никаких оснований считать, что многие рабочие будут уклоняться от работы из-за паники и страха перед болезнью, поскольку наша просветительская программа основана не на запугивании. Людей убеждают в том, что на работе безопаснее, чем где бы то ни было»[720].

Естественно, рабочим не платили, если они не выходили на работу. Однако на десятках судоверфей Новой Англии все равно было на удивление много прогулов[721]. Так, на работу не вышли 45,9 % рабочих компании L. H. Shattuck и 54,3 % рабочих компании George A. Gilchrist. На судостроительном заводе во Фрипорте дома остались 57 % работников, а на заводе Groton Iron Works — 58,3 %.

Город Финикс, о котором уже рассказывалось ранее, расположен на расстоянии 4200 км от Новой Англии. В начале эпидемии, как мы помним, местные газеты вели себя так же, как и везде, — о чем-то умалчивали, внушали читателям оптимизм и уверяли, что страх намного опаснее болезни. Но вирус пробился даже сюда — и остался надолго. Вирус пробыл в Финиксе дольше, чем во многих других городах, и в итоге даже пресса заразилась страхом. 8 ноября газета The Arizona Republican предупреждала: «Население Финикса столкнулось с тяжелым кризисом. Эпидемия достигла таких серьезных масштабов, что стала для людей главной проблемой… Эта чума затронула почти каждый дом в городе… Бесстрашные мужчины и женщины должны послужить гуманизму»[722].

До конца войны оставалось три дня — и уже трижды возникали ложные слухи, что мир подписан. И все же было удивительно, что газета назвала грипп «главной проблемой», когда война еще формально продолжалась. И, наконец, в городе был создан специальный гражданский комитет, который и взял власть в свои руки.

В Аризоне привыкли относиться серьезно к разнообразным «гражданским комитетам». Годом раньше 1500 вооруженных членов «Лиги защиты граждан» захватили бастующих шахтеров (их было 1221) и посадили в вагоны для скота и товарные вагоны. Затем они вывезли вагоны на запасные пути в пустыне и оставили у границы с Нью-Мексико — а люди сидели в них без пищи и воды. В Финиксе еще один «гражданский комитет» преследовал людей, которые отказывались покупать облигации займа Свободы. Чучела «скупердяев» вешали вдоль главных улиц. Один человек отказался покупать военные облигации из религиозных соображений. Однако и его чучело тоже повесили, а к чучелу прикрепили табличку: «Х. Г. Сэйлор, подлый скупердяй. Мог, но не захотел купить облигацию Свободы!»[723] И Сэйлору еще повезло. Плотнику Чарльзу Рису члены комитета связали руки за спиной и вымазали лицо желтой краской. Потом Риса протащили по центральным улицам Финикса, надев ему петлю на шею. К одежде Риса был прицеплен плакат: «Нас 100 %, если не считать этого».

Гражданский комитет, созданный после начала эпидемии гриппа в городе, действовал в том же духе и теми же методами. Комитет присвоил себе полицейские функции, а также призвал всех «патриотически настроенных граждан» следить за соблюдением противогриппозных предписаний, включая требование в обязательном порядке носить маски. Члены комитета и их помощники хватали тех, кто плевался, чихал и кашлял в общественных местах, не прикрыв рта. Комитет предписал владельцам всех торговых предприятий обеспечить 1200 кубических футов (около 34 м^3) «воздушного пространства» для каждого клиента или покупателя. Был запрещен въезд в город для всех транспортных средств, впускали только тех, кто приехал «по неотложным делам». Вскоре после этого The Arizona Republican описывала Финикс как «город масок» и «сцену карикатурного карнавала»[724].

Однако по иронии судьбы эпидемия лишь слегка задела Финикс — в сравнении с другими американскими городами. Тем не менее среди горожан началась паника. О ней могли бы рассказать собаки: теперь от них шарахались не из-за лая. Прошел слух, что они разносят заразу. Полиция начала отстреливать животных на улицах. Да и сами жители убивали собственных собак — любимых собак. У многих не поднималась рука, и они отдавали питомцев полицейским. «При такой смертности от далеко не естественных причин, — писала Gazette, — Финикс скоро останется без собак»[725].

Вернемся в Филадельфию. Мэри Вольц жила неподалеку от церкви. Она всегда «любила слушать звон церковных колоколов, он такой радостный». Но теперь люди каждые несколько минут вносили в церковь гробы, уходили… и вскоре «уже несли следующий гроб». Каждый раз звонил колокол. «Колокола приносили мне столько радости, а теперь я не слышала ничего, кроме „ДОН! ДОН! ДОН!“ Это было ужасно, это было страшно — лежать в постели и слушать нескончаемое „ДОН! ДОН! ДОН!“ Неужели этот колокол прозвонит и по мне?»[726]

Война была где-то там. Эпидемия была здесь. Война кончилась. Эпидемия осталась. Страх окутывал страну ледяным одеялом. Роберт Фрост писал в 1920 г.[727]:

Но если мировой пожар

Земной наш не погубит шар,

То даст достаточно нам льда

Холодная вражда{20}.

Во внутреннем отчете Американского Красного Креста говорилось: «Во многих частях страны страх перед болезнью и паника сильно напоминали средневековый страх перед „черной смертью“»[728].

Глава тридцатая

В адрес Красного Креста и Государственной службы здравоохранения сыпались телеграммы с требованиями, просьбами, мольбами о помощи. Из Портсмута (Вирджиния): «Срочно нужны два цветных врача, ответ телеграфируйте на этот адрес»[729]. Из Кэри (Кентукки): «Федеральным угольным шахтам требуется срочная помощь с гриппом… Ответьте как можно скорее». Из Спокана (Вашингтон): «Срочно требуются четыре медсестры для руководства другими сестрами, предоставленными местным отделением Красного Креста»[730].

Удовлетворить эти требования было невозможно, и ответы приходили неутешительные: «Нет ни одного цветного врача»[731], «Практически невозможно найти свободных медсестер, их не отпускают»[732], «Обратитесь к волонтерам, имеющим знания и практический опыт».

В помощи отказывали отнюдь не потому, что не хотели помогать. Нет, сотрудники Красного Креста обходили дом за домом в поисках женщин с опытом ухода за больными[733]. Если они узнавали о квалифицированной медсестре, то находили ее. Джози Браун, медсестра из Сент-Луиса, смотрела фильм в местном кинотеатре, когда в зале вдруг зажегся свет, экран погас, а на сцене появился человек. Он объявил: если в зале есть женщина по имени Джози Браун, то она должна немедленно подойти к билетной кассе[734]. Там ей вручили телеграмму с предписанием отбыть на военно-морскую учебную базу Грейт-Лейкс.

The Journal of the American Medical Association постоянно — иногда дважды в одном номере — публиковал «срочные требования прислать врачей в те места, где эпидемия свирепствует особенно сильно»[735]. Журнал убеждал: «Эта работа — патриотическая привилегия, как и служба в медицинском корпусе армии или флота… Это срочный и насущный вопрос, поэтому мы рассчитываем, что каждый врач, чувствующий, что способен справиться с такой работой, направит телеграмму главе Государственной службы здравоохранения в Вашингтон, округ Колумбия».

Врачей и сестер не хватало всегда.

Тем временем врачи перепробовали все — буквально все на свете — в попытках спасти жизни больных. Врачи могли облегчить симптомы. Врачи могли успокоить боль аспирином или морфином. Врачи могли подавлять мучительный кашель кодеином и, по некоторым свидетельствам, героином. Они лечили пациентов атропином, дигиталисом, стрихнином и адреналином — как стимуляторами. Они давали больным кислород.

Некоторые способы лечения, которые выходили за рамки чисто симптоматического лечения, имели солидное научное обоснование, хотя прежде их не применяли при гриппе. Из Бостона пришел метод Реддена, основанный на результатах экспериментов Льюиса с полиомиелитом. Этот метод, с различными вариациями, снова и снова пытались применять во всем мире.

Применялись и другие методы — сомнительно научные. Они выглядели логично. Они были логичными. Но обоснования оставались шаткими — обоснования отчаявшегося врача, который хватается за все, лишь бы помогло. Эти методы являли собой причудливую смесь тысячелетнего опыта врачевания с достижениями науки последних десятилетий. Уважаемые медицинские журналы отвергали статьи о самых экстравагантных и диких «-терапиях», но публиковали все, что хоть как-то отвечало здравому смыслу. Времени рецензировать статьи не было, как не было времени и на тщательный анализ.

JAMA опубликовал статью одного врача, где утверждалось: «Инфекцию удается предотвращать в 100 % случаев, если правильно применять предложенное мною лечение»[736]. В его подходе тоже была определенная логика: стимулируя отток слизи из дыхательных путей, он надеялся облегчить работу первой линии иммунологической защиты, препятствуя прикреплению патогена к слизистой оболочке. Он смешивал раздражающие вещества в виде порошка и вдувал его в верхние дыхательные пути, что приводило к массивному отделению мокроты. Гипотеза звучала вполне разумно: возможно, само по себе отделение слизи приносило определенную пользу.

Один филадельфийский врач предложил другую идею, логичную, но более экстравагантную. В своем письме в редакцию JAMA он утверждал, что «если организм насыщен щелочью, то ухудшаются условия для роста и размножения бактерий»[737]. Поэтому он пытался подвергнуть весь организм тотальному ощелачиванию. «Я постоянно и всегда успешно применял цитрат калия и бикарбонат натрия для лечения пациентов. Они принимали его внутрь, в клизмах и в виде мазей… Пациенты должны добровольно отказаться от приема аспирина, дающего соблазнительное облегчение… Мой чрезвычайно успешный результат нельзя считать случайным и единичным… Я настаиваю на его немедленной проверке эмпирическим путем. Дальнейшие лабораторные и клинические исследования можно выполнить позже».

Врачи вводили больным вакцину от брюшного тифа, думая — или просто надеясь, — что она сможет как-то подстегнуть иммунную систему, хотя прекрасно знали о специфичности иммунного ответа[738]. Одни врачи утверждали, что метод работает. Другие использовали с той же целью все известные в то время вакцины. Хинин был эффективен против единственной болезни — малярии. Некоторые врачи применяли хинин и для лечения гриппа — без малейшего обоснования, от одного лишь отчаяния.

Другие убеждали себя в эффективности назначенного ими лечения — невзирая на результат. Один врач из Монтаны писал в The New York Medical Journal о своем экспериментальном методе так: «Результаты были благоприятными». Он испытал свое лечение на шестерых больных, двое умерли. Тем не менее доктор настаивал: «В четырех случаях излечения улучшение было быстрым и явным»[739].

Рассуждения двух ученых из Питтсбургского университета выглядели ничуть не лучше. Они считали, что смогли улучшить методику, перенятую Редденом у Флекснера и Льюиса. Лечение было испробовано на 47 больных, и 20 из них умерли[740]. Исследователи вычли из этого числа семь случаев смерти, сославшись на слишком поздно начатое лечение. И все равно результат выглядел не слишком убедительно: 13 смертей на 47 случаев. Однако ученые считали это успехом.

Один врач вводил внутривенно перекись водорода 25 больным с тяжелым респираторным дистресс-синдромом[741]. Выздоровели 13 человек, умерли 12. В глазах врача такой результат тоже выглядел успехом: «Уменьшалась выраженность аноксемии, и во многих случаях удавалось справиться с токсемией».

Многие повторили этот экстравагантный опыт и сочли результат удовлетворительным. Кто-то даже искренне в это верил.

А гомеопаты, в свою очередь, искренне верили, что эпидемия подтвердила их превосходство над другими врачами, приверженцами «аллопатии» (так гомеопаты называют классическую медицину с ее методами)[742]. Издание The Journal of the American Institute for Homeopathy утверждало, что смертность среди больных, которых лечили дипломированные врачи, составляла 28,2 % (что абсурдно — будь эта цифра верной, только в одних Соединенных Штатах насчитывалось бы несколько миллионов смертей), а среди 26 тысяч больных, получавших гомеопатическое лечение (в основном посредством растительного препарата гельземиума), смертность равнялась 1,05 %. Многие гомеопаты и вовсе утверждали, что из тысяч лечившихся у них больных не умер никто. Но эти результаты представили в редакцию сами гомеопаты, и они легко могли найти правдоподобное объяснение, почему тех, кто все же умер, нельзя считать их пациентами. Например, можно было исключить тех больных, которые, вопреки их советам, принимали аспирин — ведь гомеопатия считала его ядом.

Во всем остальном мире положение было таким же. Один греческий врач применял горчичники, чтобы на коже больных гриппом появлялись волдыри, затем извлекал из волдырей жидкость, смешивал ее с морфином, стрихнином и кофеином и вводил в виде инъекций. «Эффект проявлялся сразу: в течение 36–48, а иногда и 12 часов температура снижалась и наступало устойчивое, прогрессирующее улучшение»[743]. Однако смертность при этом виде лечения составляла 6 %.

А в Италии один врач вводил внутривенно хлорид ртути. Другой втирал креозот, дезинфицирующее средство, в подмышечные впадины, где под кожей находятся лимфатические узлы, аванпосты лейкоцитов. Третий настаивал, что клизмы из теплого молока с добавлением одной капли креозота каждые 12 часов (число повторов должно было равняться числу лет пациента) позволяют предупредить развитие пневмонии.

В Британии военное министерство печатало рекомендации по лечению в респектабельном The Lancet[744]. Это были куда более конкретные рекомендации, чем те, что распространялись в Соединенных Штатах, и, вероятно, они на самом деле облегчали некоторые симптомы. Так, для нормализации сна советовали 20 гран бромида, для облегчения кашля — опиаты, при цианозе — кислород. Британские рекомендации утверждали, что кровопускание редко приносит пользу, алкоголь — бесценное средство, а пища никак не влияет на течение болезни. Головную боль рекомендовали лечить антипирином и салициловой кислотой (или аспирином). Для стимуляции сердечной деятельности рекомендовали вводить стрихнин и дигиталис.

Во Франции военное министерство обратилось за помощью в Академию наук только в середине октября. Для профилактики заболевания некоторые врачи и ученые рекомендовали ношение масок. Другие настаивали на том, что лучшее профилактическое средство — мышьяк. Для лечения Пастеровский институт разработал антипневмококковую сыворотку, которую извлекали, как обычно, из крови лошадей. Кроме того, была создана сыворотка из крови переболевших гриппом людей. (Сравнительный анализ показал, что сыворотка, созданная Коулом и Эвери, намного эффективнее.) Французские врачи рекомендовали любые жаропонижающие средства. Для улучшения работы сердца назначали традиционные стимуляторы. Для очищения организма — «рвотное». Были даже попытки использовать метиленовую синьку (краситель, который применяют для окраски бактерий, чтобы они становились видимыми под микроскопом) для уничтожения микробов, несмотря на известную токсичность этого соединения. Другие врачи делали внутримышечные инъекции растворов металлов (чтобы они всасывались постепенно) или вводили их внутривенно. (Один врач, прибегавший к такому методу, называл его «несколько зверским».) Рекомендовали ставить банки — пламенем выжигали кислород, создавая в банке вакуум, а потом прижимали ее горловиной к коже: это должно было вытянуть токсины. Один известный врач настаивал, что при первых признаках отека легких и цианоза следует прибегнуть к «быстрому кровопусканию»[745] (более 1 пинты крови) одновременно с назначением ацетилсалициловой кислоты. Конечно, кровопускания прописывал не только он. Один врач, призывавший вернуться к принципам «героической медицины», объяснял это так: чем чаще применяются кровопускания, тем лучше стимулируется организм пациента. Лечение, говорил он, это как война: главное — захватить инициативу[746].

По всему миру сотни миллионов людей — и, вероятно, десятки миллионов только в Соединенных Штатах — не видели ни врачей, ни медсестер, поэтому пытались лечиться народными средствами или шарлатанскими снадобьями всех мыслимых видов. Одни вешали себе на шею гирлянды из камфорных шариков и зубчиков чеснока. Другие полоскали горло дезинфицирующими веществами, проветривали помещения в доме или, наоборот, запирали окна и двери, сидя в душных комнатах.

Газеты изобиловали рекламными объявлениями: иногда они набирались таким же мелким шрифтом, как и основные статьи (и тогда их было трудно заметить), а иногда — огромными буквами, которые буквально лезли в глаза. У всех этих объявлений имелась одна общая черта: в них утверждалось, что есть способ остановить грипп, есть способ спасти жизнь. Некоторые советы были просты — например, объявление одного обувного магазина выглядело так: «Единственный способ уберечься от гриппа — это держать ноги сухими»[747]. Другие — посложнее: «Маска с жидкостью для полости рта Kolynos предупреждает „испанский грипп“ при контакте с инфекцией».

Вся реклама играла на страхе.

«Как предотвратить заражение испанским гриппом… Начальник медицинского управления армии США призывает держать рот в чистоте… для этого нужно всего несколько капель SOZODONT».

«Помогите департаменту здравоохранения победить испанский грипп и дезинфицируйте ваш дом… купите Lysol».

«Для лечения гриппа… Вы будете в безопасности, принимая Father John's Medicine».

«Influ-BALM предупреждает „испанский грипп“».

«Специальное сообщение для всех. Нам звонят многие врачи и обычные граждане из Миннеаполиса, а также пишут со всех концов Америки, спрашивая, как использовать Benetol — мощное средство для профилактики и лечения „испанского гриппа“…»[748].

«„Испанский грипп“ — что это такое и как его лечить… Всегда обращайтесь к врачу… Нет никакого повода для паники… Ни малейшего повода. Сам по себе грипп редко бывает смертельным… Применяйте Vicks VapoRub»[749].

К середине октября повсеместно начали появляться вакцины, разработанные лучшими учеными. 17 октября глава нью-йоркского городского департамента здравоохранения Ройял Коупленд объявил: «Вакцина против гриппа, созданная доктором Уильямом Парком, директором лабораторного отдела департамента, была испытана и признана пригодной для использования в качестве профилактического средства». Коупленд уверял общественность, что «практически все получившие прививку стали невосприимчивы к заболеванию»[750].

19 октября в Филадельфии доктор У. Уайт, бактериолог из муниципальной лаборатории, поставил службе здравоохранения 10 тысяч доз вакцины, созданной по методу Пола Льюиса, пообещав в самом скором времени поставить еще столько же[751]. Это была «поливалентная» вакцина, созданная из убитых штаммов бактерий нескольких типов, включая палочку гриппа, пневмококки двух типов и несколько штаммов стрептококков.

В тот же день вышел новый номер JAMA. Он был богат на информацию о гриппе — взять хотя бы статью о предварительной оценке опыта использования вакцин в Бостоне. Джордж Уипл, еще один ученик Уэлча и будущий нобелевский лауреат, заключил: «Статистические данные, которые мы смогли получить к настоящему времени, указывают на то, что вакцина против гриппа, которую мы испытывали, не обладает терапевтической пользой». Под «не обладает терапевтической пользой» Уипл имел в виду, что испытанная вакцина не лечит. Но он продолжал: «Статистические данные, однако, говорят о том, что, вероятно, эта вакцина имеет некоторую профилактическую ценность»[752].

Едва ли это можно было считать существенным подкреплением слов Коупленда, но, во всяком случае, вывод внушал надежду.

Государственная служба здравоохранения даже не пыталась производить и распределять вакцину среди гражданского населения. Нет, запросов хватало. Но чиновникам было просто нечего предложить.

Армейская медицинская школа (ныне Институт патологии вооруженных сил) в Вашингтоне прилагала невероятные усилия для изготовления вакцины. Она была нужна армии. В армейском госпитале Уолтера Рида в Вашингтоне смертность среди больных с пневмонией на фоне гриппа достигала 52 %[753]. 25 октября вакцина была готова. Начальник медицинской службы проинформировал всех военных врачей в лагерях: «Эффективность вакцины против определенных микроорганизмов, играющих главную роль в возникновении пневмонии, можно считать установленной… Армия в настоящее время располагает липовакциной, содержащей пневмококки типов I, II и III, для вакцинации всех офицеров, рядовых военнослужащих и гражданских лиц, приписанных к армии»[754].

В течение следующих нескольких недель армия распределила в войсках 2 миллиона доз вакцины. Это был настоящий производственный триумф. Ранее один выдающийся британский ученый заявил, что британское правительство не в состоянии за короткий срок произвести даже 40 тысяч доз. Но все же вакцина защищала только от пневмонии, вызванной пневмококками I и II типов, да и появилась она слишком поздно: к тому времени болезнь уже прокатилась практически по всем военным лагерям и базам. Когда гражданские врачи от Нью-Йорка до Калифорнии обратились к военным с просьбой предоставить вакцину для гражданского населения, армейские чиновники ответили, что на самом деле была произведена «вакцина для предупреждения пневмонии», а в настоящее время «нет вакцины, которой можно было бы поделиться»[755]. Армия опасалась повторной вспышки в войсках, и для этих опасений были серьезные основания.

Армейская медицинская школа также изготовила вакцину против B. influenzae, но о ней ведомство Горгаса отзывалось более сдержанно: «Ввиду возможной этиологической важности палочки гриппа в нынешней эпидемии была приготовлена солевая вакцина, доступная для всех офицеров, сержантского и рядового состава, а также гражданских служащих армии. Исследование эффективности данной вакцины против палочки гриппа… находится пока на экспериментальной стадии»[756].

Это армейское заявление не было публичным. Собственно, нельзя назвать публичной и осторожную редакционную статью в JAMA: «К сожалению, в настоящее время мы пока не располагаем ни специфической сывороткой, ни другими специфическими средствами лечения гриппа, ни специфической вакциной для его профилактики. Таковы факты, невзирая на все пропагандистские утверждения и газетные сенсации… Следовательно, врачи не должны терять голову и давать невыполнимых обещаний, не подкрепленных фактами. Особенно это касается медицинских чиновников, делающих публичные заявления»[757]. Практически в каждом номере содержались подобные предупреждения: «Профессиональные медики не должны делать ничего, что могло бы вызвать у населения необоснованные надежды, которые неизбежно рухнут и вызовут как разочарование, так и недоверие к медицинской науке и к самой профессии врача»[758].

Издание The Journal of the American Medical Association, как явствует из названия, было рупором Американской медицинской ассоциации. Руководители АМА уже не первое десятилетие пытались привнести в медицину научные стандарты и высокий профессионализм. Успеха они добились лишь сравнительно недавно и боялись разрушить добытое с таким трудом доверие. Они не хотели, чтобы медицина снова превратилась в посмешище.

Тем временем врачи решались на самые отчаянные меры. Производство вакцин шло полным ходом — в одном только Иллинойсе были доступны вакцины 18 различных типов[759]. Но сработают ли они, никто не знал. Оставалось только надеяться на лучшее.

Но реальность оказалась иной — повторялась драма, которая во время эпидемии разыгралась в Кэмп-Шерман (Огайо), отдаленном лагере с самой высокой летальностью от гриппа. Врачи лагеря в точности следовали стандартному протоколу лечения, предложенному Ослером в последнем издании его врачебного руководства: аспирин, постельный режим, полоскания и «дуврские порошки» из ипекакуаны (рвотного средства) и опиума — для облегчения боли и кашля. Для лечения банальных пневмоний, осложняющих течение гриппа, врачи «давали обычные рекомендации — диета, свежий воздух, легкие слабительные… во всех случаях назначали дигиталис». Дигиталис давали в максимально допустимых дозах для стимуляции работы сердца. «Для быстрой стимуляции прибегали к кофеину. При астении очень эффективным средством было подкожное введение больших доз стрихнина»[760].

Однако вскоре врачи стали сообщать о своей беспомощности в борьбе с «острым воспалительным отеком легких», который сегодня называют острым респираторным дистресс-синдромом (ОРДС). «Это стало новой врачебной проблемой. Врачи полагались на принципы лечения, применяемые при острых отеках легких с расширением сердца, хотя они и не были показаны при настоящем заболевании. Дигиталис, двойные соли кофеина, морфин [sic!] и кровопускания не оказывали значимого положительного воздействия… Кислород лишь временно облегчал состояние. Постуральный дренаж был эффективен при эвакуации секрета, но не влиял на конечный результат. Экстракты гипофиза вводили подкожно по аналогии с лечением поражений отравляющими газами. Но эффекта добиться не удалось»[761]. И опять кровопускания!

Врачи перепробовали все на свете, но в итоге сжалились над больными и остановились, отказавшись от самых болезненных — и бесполезных — методов, к которым прибегали в расчете на «героический характер» пациентов. Но нельзя было требовать героизма от умирающих солдат. Врачи смирились и решили давать людям спокойно умереть. В этих обстоятельствах им оставалось лишь развести руками: «Нам недоступны никакие особые методы лечения».

Никакие лекарства, никакие вакцины, разработанные в то время, не могли предотвратить заболевание. Миллионы людей носили маски — бесполезные из-за несовершенства конструкции и тоже не способные предупредить грипп. Существовало одно-единственное действенное средство профилактики — исключить контакт с вирусом. В наши дни тоже нет средств для лечения гриппа — некоторые противовирусные препараты облегчают течение болезни, а вакцинация может защитить от заражения, хотя и не гарантированно.

Те населенные пункты, которым удалось соблюсти изоляцию (Ганнисон, городки в Колорадо, несколько военных баз на островах), спаслись от эпидемии. Но распоряжения о запрете въезда и выезда, изданные в большинстве городов, не смогли предотвратить контакт жителей с вирусом — такие меры оказались недостаточно чрезвычайными. Закрытие баров, театров и церквей ничего не значит, если многие по-прежнему ездят в трамваях, ходят на работу и в магазины за продуктами. Даже там, где перепуганные владельцы закрывали предприятия, а продавцы магазинов оставляли заказ на тротуаре (чтобы не общаться с покупателями лицом к лицу) и возвращались в магазин, после чего покупатели забирали товар, — даже там было слишком много контактов, и разорвать цепь заражений не удавалось. Вирус оказался слишком эффективным и распространялся лавинообразно. И в итоге этот умелый убийца навязал свою волю всему миру.

Вирус вел себя как охотник. Он охотился на человечество. Он легко находил жертв в крупных городах, но этого ему было мало. Он был готов идти за людьми куда угодно — в маленькие городки, в деревни, в одиноко стоящие дома. Он был способен отыскать людей в самых отдаленных уголках земли. Он преследовал человека в лесах, выслеживал его в джунглях, гнался за ним во льдах. И в этих глухих местах — в местах настолько негостеприимных, что люди с трудом могли там выжить, в местах, удаленных от цивилизации, — человек не мог чувствовать себя в большей безопасности, чем в городе. Наоборот, там он был еще более уязвим для вируса.

На Аляске белые жители Фэрбанкса сумели защититься. Вооруженная охрана блокировала все дороги, и любого человека, явившегося в город, отправляли на пятидневный карантин[762]. Эскимосам повезло меньше. Старший инспектор Красного Креста предупреждал: «…без экстренной медицинской помощи раса может вымереть»[763].

Ни у Красного Креста, ни у местных властей не было средств. Губернатор Аляски приехал в Вашингтон, чтобы попросить у конгресса 200 тысяч долларов (на всю страну Государственной службе здравоохранения выделили всего миллион). Сенатор спросил, почему Аляска не может взять эту сумму из своего бюджета. Бюджет составлял 600 тысяч долларов. Губернатор ответил: «Народ Аляски считает, что бюджет, складывающийся из налогов белых людей, должен расходоваться на обустройство территории. Эти деньги нужны в первую очередь для строительства дорог… Народ хочет, чтобы индейцы Аляски были уравнены в положении с индейцами в других районах Соединенных Штатов, где о них заботится государство»[764].

Губернатор получил 100 тысяч долларов. Военно-морской флот отрядил транспортное судно «Брутус» для доставки спасательной экспедиции. В Джуно экспедиция разделилась, и врачи направились в стойбища на лодках.

Они обнаружили страшную картину. Поистине страшную. В Номе из 300 эскимосов умерли 176[765]. И это было еще не самое кошмарное. Один врач посетил десять маленьких стойбищ и обнаружил: «Три обезлюдели полностью, в других погибли 85 % жителей… Выживали в основном дети… примерно 25 % из них замерзли до того, как прибыла помощь»[766].

Затем была отправлена еще одна спасательная экспедиция — уже на деньги Красного Креста. На Алеутских островах экспедиция разделилась на шесть групп (в каждой было по два врача и две медсестры), которые продолжили путь на разных судах.

Первая группа высадилась у рыболовецкой деревушки под названием Микник. Они опоздали. Взрослых выжило только шестеро. Умерли 38 взрослых и 12 детей. Одна из лачуг была превращена в приют для 15 сирот. Далее группа переправилась через реку Накнек — в деревню, расположенную возле консервного завода. До эпидемии там жили 24 взрослых эскимоса. 22 человека умерли, двадцать третий умер на следующий день после прибытия экспедиции. Выжили 16 осиротевших детей. На берегу залива Нушагак располагались главный офис и склады Peterson Packing Company. Медсестры начали обходить хижины. «Эпидемия гриппа в этом месте была особенно тяжелой, остались живы всего несколько взрослых. В ходе поиска доктора Хили и Райли обнаружили нескольких туземцев, прикованных к постели… Врачи работали самоотверженно, но помощь пришла слишком поздно и пятеро больных умерли»[767].

Бывало и хуже. Другая спасательная команда докладывала: «Во многих деревнях нам не удалось обнаружить никаких признаков жизни, если не считать стай изголодавшихся и одичавших собак». В этих стойбищах эскимосы жили в так называемых бараборах. Бараборы — это полукруглые строения, на две трети уходящие в землю, которые строятся в расчете на пронизывающий ветер едва ли не ураганной силы. Такой ветер легко сметает обычные строения с лица земли. Один из спасателей описывал барабору как строение, «прикрытое сверху плитами плотного дерна», в которое входят «через узкий лаз высотой от одного до полутора метров». «В большинстве случаев этот вход — единственный источник света и воздуха для вентиляции. По периметру помещений выкопаны гнезда, и люди спят в этих гнездах на тюфяках из сухой травы и меха».

В этих жилищах обитали большие семьи — десятки человек. «Входя в эти бараборы, группа доктора Макгилликадди обнаруживала горы трупов на лежанках и на полу — мужчины, женщины, дети. В большинстве случаев разложение заходило так далеко, что исследовать тела было невозможно»[768].

Возможно, не все люди погибли непосредственно от вируса. Но болезнь ударила так внезапно, так одновременно, что не осталось здоровых людей, которые могли бы ухаживать за больными, приносить еду и воду. А те, кто выжил… Они, окруженные телами, возможно, просто опустили руки и предпочли последовать за близкими, не желая оставаться в одиночестве.

А потом приходили собаки.

«Совершенно невозможно оценить число жертв, так как голодные собаки пробрались во многие хижины и пожрали мертвых, от которых остались лишь кости и обрывки одежды»[769].

Все, что смогла сделать спасательная экспедиция, — это обвязать мертвецов веревками, вытащить их наружу и предать земле.

На другом побережье континента творилось то же самое. На полуострове Лабрадор люди упрямо цеплялись за жизнь — будто высыхающие на прибрежных камнях водоросли, которые вот-вот погибнут под ударами волн при высоком приливе. Преподобный Генри Гордон покинул деревню Картрайт в конце октября и вернулся через несколько дней, 30 октября. Он не обнаружил там «ни одной живой души», а над деревней «висела странная, непонятная тишина». Идя домой, он встретил сотрудника Hudson's Bay Company, который сказал ему, что «болезнь… пронеслась по этому месту как циклон через два дня после ухода пакетбота». Гордон ходил от дома к дому. «Целые семьи лежали вповалку на кухнях, чуть дыша и не в силах встать, чтобы приготовить еду или поддержать огонь в печи»[770].

Из 100 человек умерли 26. Дальше, на север по побережью, было еще хуже.

Из 220 человек, живших в Хеброне, умерли 150. К тому времени сильно похолодало. Мертвецы лежали в кроватях — простыни пропитались потом и задубели. Гордон и другие жители Картрайта даже не пытались рыть могилы, а похоронили умерших в море. Гордон писал: «Чувство сильнейшего возмущения бездушием властей, которые с пакетботом прислали нам болезнь, а потом бросили нас на произвол судьбы, наполняет наши сердца, вытесняя все остальные чувства…»[771]

Потом был Окак. В Окаке жили 266 человек и множество полудиких собак. Когда пришел вирус, он ударил так внезапно и так сильно, что заболели почти все: люди не могли ни позаботиться о себе, ни покормить собак. Оголодавшие, озверевшие псы сначала принялись пожирать друг друга, а затем — выбив окна, высадив двери — ворвались в дома и устроили там жуткое пиршество. Преподобный Эндрю Эсбоу выжил только благодаря винтовке. Он сам застрелил больше сотни собак[772].

Когда прибыл преподобный Уолтер Перрет, из 266 жителей оставались в живых только 59. Теперь он вместе с остальными выжившими мог лишь отдать умершим последние почести: «Земля была мерзлая, твердая, как железо, и копать было очень тяжело. У нас ушло около двух недель, и в итоге мы вырыли траншею длиной 10 м, шириной 3 м и глубиной 2,5 м». Потом они принялись перетаскивать трупы в яму. Всего в нее поместилось 114 тел; каждое из них завернули в ситец и полили дезинфицирующим раствором. А затем траншею зарыли, положив сверху камни, чтобы собаки не добрались до мертвецов[773].

Всего в Лабрадоре умерло около трети населения[774].

Вирус преодолел льды Арктики и забрался на самые недоступные вершины гор Кентукки. Вирус проник в джунгли.

На Западе эпидемия больнее всего ударила по молодым людям (и гражданским, и военным), которые находились в тесном контакте друг с другом. Страховая компания Metropolitan Life Insurance обнаружила, что среди ее клиентов умерли 6,21 % всех шахтеров в возрасте от 25 до 45 лет (не только от гриппа)[775]. В той же возрастной группе умерли 3,26 % всех застрахованных заводских рабочих. Это было сравнимо с самыми тяжелыми потерями в военных лагерях.

Во Франкфурте смертность среди пациентов, госпитализированных с гриппом, составила 27,3 %, причем пневмония развилась не у всех[776]. Бургомистр Кёльна Конрад Аденауэр, который впоследствии станет одним из самых выдающихся политических деятелей Европы, заметил, что из-за болезни тысячи людей были «слишком измотанными для ненависти»[777].

В Париже власти закрыли только школы, опасаясь, что более радикальные меры подорвут дух нации. Смертность составляла 10 % среди больных простым гриппом, без осложнений, а среди тех, у кого развились осложнения, — около 50 %. «Эти случаи, — писал один французский врач, — были примечательны в связи с тяжестью симптомов и быстротой, с которой болезнь прогрессировала до летального исхода»[778]. Несмотря на то, что во Франции симптомы гриппа были вполне типичными, в разгар эпидемии врачи, казалось, намеренно ставили неверные диагнозы (холера, дизентерия) и редко сообщали о гриппе.

А жители регионов, далеких от цивилизации, люди с «наивным» иммунитетом, никогда не взаимодействовавшим с вирусами гриппа любого типа, не просто чудовищно страдали — некоторые поселения вообще вымирали. Это происходило не только с эскимосами, но и со всеми коренными американцами, с жителями островов Тихого океана, с африканцами.

В Гамбии умерли 8 % европейцев, но британский путешественник, побывавший в стране, рассказывал: «Я обнаруживал, что целые деревни, где раньше жили по 200–400 семей, полностью вымерли. Дома обрушивались, погребая под собой мертвецов, а потом джунгли за месяц-другой полностью стирали следы поселений»[779].

Даже в тех случаях, когда вирус мутировал в более мягкую форму, он все равно беспощадно убивал тех, чья иммунная система редко сталкивалась с вирусами гриппа или вообще никогда не имела с ними дела. Американский военный корабль «Логан» прибыл в Гуам 26 октября. Около 95 % американских моряков на суше заразились гриппом, но умер из них только один[780]. А между тем вирус за несколько недель убил 5 % всего местного населения.

В Кейптауне и нескольких других городах Южной Африки грипп убил 4 % всего населения в течение месяца после того, как был зарегистрирован первый случай заболевания. Заболели 32 % белых южноафриканцев и 46 % чернокожих[781]. Среди белых смертность составила 0,82 %, а среди чернокожих — 2,72 %, если верить статистике (вполне возможно, что статистика была сильно занижена).

В Мексике вирус прокатился по густонаселенным центрам и джунглям, ударил по жителям шахтерских поселков, по обитателям (и владельцам) трущоб, по деревенским крестьянам — перед вирусом все оказались равны. В штате Чьяпас умерло 10 % населения — всего населения, не только тех, кто заболел гриппом[782].

Вирус опустошительным вихрем пронесся по Сенегалу, Сьерра-Леоне, Испании и Швейцарии, неся бедствия и смерть. Где-то умерло 10 % населения, а где-то даже больше.

В Бразилии эпидемия прошла относительно мягко — во всяком случае, если сравнить с вирусом, который хозяйничал в Мексике или, скажем, в Чили, — но и в Рио-де-Жанейро заболеваемость составила 33 %[783].

В Буэнос-Айресе, столице Аргентины, вирус поразил почти 55 % всего населения[784].

В Японии гриппом заболело около трети населения[785].

Вирус захватил большую часть России и Ирана, убив до 7 % населения.

В Гуаме умерли 10 % населения.

Были места, где смертность оказалась даже выше. На островах Фиджи в течение 16 дней — с 25 ноября до 10 декабря — умерли 14 % населения[786]. Некому было хоронить мертвых. Один наблюдатель писал: «Днем и ночью по улицам грохотали грузовики, заполненные телами для постоянно пылавших погребальных костров»[787].

Убереглись от вируса лишь немногие — очень немногие — изолированные местности, где можно было ввести жесточайший карантин и где власти так и поступили, решительно и беспощадно. Одним из таких мест стало Американское Самоа. На островах от гриппа не умер никто.

В нескольких километрах от этого острова находится Западное Самоа, которое раньше принадлежало Германии и было захвачено Новой Зеландией в самом начале войны. На 30 сентября 1918 г. население острова составляло 38 302 человека. В тот же день в порт зашел корабль «Талуне»: он привез с собой болезнь[788]. Через несколько месяцев на острове насчитывалось 29 802 жителя. Умерло 22 % населения.

Огромные, не поддающиеся подсчету потери понес Китай. В Чунцине заболело не меньше половины населения[789].

Но хуже всех пришлось Индии. Так же, как везде, в Индии имела место весенняя волна вируса. Так же, как везде, весной болезнь протекала относительно легко. В сентябре грипп вернулся в Бомбей. Как везде, он уже не был легким и мягким.

Однако в Индии не все оказалось «как и везде». В Индии вирус повел себя как настоящий безжалостный убийца. Еще в 1900 г. там разразилась эпидемия бубонной чумы, и особенно сильно пострадал Бомбей. В 1918 г., на пике, ежедневная летальность от гриппа в Бомбее почти вдвое превышала летальность от бубонной чумы 1900 г.[790], а общая летальность при гриппе достигла 10,3 %[791].

На всем индийском субконтиненте бал правила смерть. От станций отходили поезда с живыми пассажирами. На станции назначения они прибывали, полные мертвецов и умирающих[792]. Среди белых британских солдат, служивших в Индии, смертность достигала 9,61 %. Среди солдат-индийцев, заболевших гриппом, — 21,69 %[793]. Через один госпиталь в Дели прошли 13 190 больных гриппом — 7044 из них умерли[794].

Больше всех пострадал штат Пенджаб. Один врач рассказывал: «Госпитали настолько задыхались [от наплыва пациентов], что мертвых просто не успевали выносить, чтобы освободить место для умирающих. Дороги и улицы города были завалены мертвыми и умирающими людьми… Почти в каждом доме оплакивали мертвых, и повсюду властвовал ужас»[795].

В Индии трупы обычно сжигают на кострах, а костры разводят на специальных ступенчатых сооружениях по берегам рек. Потом пепел развеивают над водой. Дров во время эпидемии катастрофически не хватало, кремировать покойников стало невозможно, и вскоре реки были буквально запружены трупами[796].

На одном только индийском субконтиненте умерли не менее 20 миллионов человек — вполне возможно, что и больше[797].

Виктор Воган, старый союзник Уэлча, ходил из кабинета в кабинет — сначала к начальнику медицинской службы армии, затем к главе армейского Отдела заразных болезней. Он внимательно следил за распространением эпидемии. «Если эпидемия и далее будет следовать той же математической закономерности, что и сейчас, — написал он от руки, — то за следующие несколько недель цивилизация может исчезнуть с лица Земли»[798].

Часть IX. Прийти, чтобы остаться

Глава тридцать первая

Воган действительно считал, что вирус гриппа превращается в угрозу самому существованию человеческой цивилизации. Хотя, конечно, некоторым болезням нужна цивилизация как условие их собственного существования. Типичный пример — корь. Однажды перенесенное заболевание формирует стойкий пожизненный иммунитет, поэтому вирус кори, стремящийся выжить, не может найти в маленьких населенных пунктах достаточное количество восприимчивых индивидов. В отсутствие новых поколений людей, которых можно инфицировать, вирус гибнет. Эпидемиологи подсчитали: для поддержания существования вируса кори необходимо, чтобы численность непривитого населения, сосредоточенного в одном населенном пункте, составляла не менее полумиллиона человек[799].

Вирус гриппа ведет себя иначе. Так как его естественным резервуаром являются птицы, грипп от цивилизации не зависит. Для его выживания неважно, существуют люди или нет.

За 20 лет до великой пандемии гриппа Герберт Уэллс написал «Войну миров» — роман о нашествии марсиан на Землю. Они осыпали Землю своими смертоносными летательными снарядами-цилиндрами, натиск был яростен и неудержим. Марсиане питались людьми, высасывали из них все жизненные соки. Человек, невзирая на торжество науки XIX в. — науки, преобразившей планету, — неожиданно осознал все свое бессилие. Человечеству нечего было противопоставить пришельцам — не существовало такой силы, технологии или стратегии, бесполезен был даже героизм отдельных людей и целых стран.

Уэллс писал от лица своего героя: «Тогда я впервые смутно ощутил то, что потом стало мне вполне ясно, что угнетало меня уже много дней, — чувство развенчанности, убеждение, что я уже не царь Земли, а животное среди других тварей…»[800]

Но в тот момент, когда гибель человечества уже казалась неотвратимой, в дело вмешалась природа. Нападавшие сами подверглись нападению — их убили земные болезнетворные микроорганизмы. Природные процессы сделали то, с чем не справилась наука.

Те же природные процессы работали и в отношении вируса гриппа.

Сначала эти процессы сделали вирус более смертоносным. Перейдя от животного к человеку (в Канзасе или еще где-то), вирус по мере передачи от человека к человеку начал адаптироваться к новому хозяину, совершенствовать способность к инфицированию — и изменился, превратившись из вируса, вызвавшего относительно легкую волну заболевания весной 1918 г., в смертоносный вирус, который накрыл мир второй, осенней волной.

Но как только это произошло, как только вирус достиг почти максимальной эффективности, в игру вступили два других природных процесса.

Один процесс был связан с иммунитетом. Когда вирус проходит через популяцию, у нее вырабатывается некоторый иммунитет. Люди, перенесшие грипп, не заболевают снова — во всяком случае до тех пор, пока не произойдет дрейф антигенов. В 1918 г. в крупных и небольших городах цикл от первого случая до окончания местной эпидемии составлял 6–8 недель. В армейских лагерях, где скученность была намного выше, цикл был короче — от 3 до 4 недель.

После этого регистрировались отдельные случаи, но взрыв болезни заканчивался, и заканчивался резко. Кривая заболеваемости имела колоколообразный вид, но правое «плечо» этой кривой было отвесным, как обрыв, причем обрыв следовал непосредственно после пика: заболеваемость практически сразу становилась почти нулевой. Например, в Филадельфии за неделю c 9 по 16 октября болезнь убила 4597 человек. Город корчился в муках, улицы пустели, ползли слухи, что вернулась сама «черная смерть». Однако заболеваемость снизилась так резко, что всего десять дней спустя, 26 октября, было отменено распоряжение о закрытии общественных мест. К моменту заключения перемирия, 11 ноября, грипп практически исчез из города. Вирус сжег все доступное топливо. После этого эпидемия быстро угасла.

Второй процесс касается самого вируса. В конце концов, это действительно был всего лишь грипп. По своей природе вирус гриппа опасен — куда опаснее, чем обычная простуда. Ошибается тот, кто думает, будто грипп — это просто ломота в теле и лихорадка, — но все же грипп обычно не превращается в убийцу, как это случилось в 1918 г. Тот грипп достиг беспрецедентной вирулентности, ни одна вспышка гриппа в истории не сравнится в этом смысле с пандемией испанки.

Но вирус 1918 г., как все вирусы гриппа, как все вирусы, образующие рои мутантов, чрезвычайно быстро изменяется. Есть математическое понятие «регрессия к среднему» — это значит, что за экстремальным событием, скорее всего, последует событие менее экстремальное. Это не закон, это всего лишь вероятность. Атака вируса 1918 г. была «экстремальным событием», и любая следующая мутация должна была, скорее всего, сделать вирус менее летальным. Строго говоря, именно это и произошло. И хотя казалось, что вирус вот-вот поставит цивилизацию на колени, он сделал то же, что делала в Средние века чума: грипп преобразил мир, а вирус регрессировал к средней вирулентности, то есть начал вести себя как большинство вирусов гриппа. По прошествии времени вирус испанки стал менее летальным.

Это стало заметно в первую очередь по армейским лагерям. Если взять первую пятерку из 20 крупнейших военных лагерей, в которых возникли вспышки гриппа, то мы увидим, что пневмония развилась приблизительно у 20 % солдат, заболевших гриппом. Из тех, у кого возникло это осложнение, умерли 37,3 %. Хуже всего дела обстояли в лагере Кэмп-Шерман в Огайо, где смертность среди солдат оказалась самой высокой[801]. Этот лагерь был поражен эпидемией одним из первых, и у 35,7 % заболевших солдат грипп осложнялся пневмонией. Из заболевших пневмонией умерли 61,3 %. Это стало позорным клеймом для врачей Кэмп-Шерман, и армейское командование решило провести расследование. Но комиссия, направленная в лагерь, заключила, что врачи лагеря не уступают в компетентности врачам других лагерей. Они делали то же, что делали и все остальные врачи. Просто в Кэмп-Шерман проник особенно летальный штамм вируса.

В последних пяти лагерях, где заражения начались спустя три недели, пневмония развилась только у 7,1 % заболевших гриппом солдат. Из них умерли 17,8 %[802].

Можно попытаться дать альтернативное объяснение: военные врачи просто приобрели опыт в предупреждении и лечении пневмонии. Ученые-медики, эпидемиологи далеко не из последнего ряда тщательно искали свидетельства в пользу такого объяснения, но ничего не нашли. Ведущим исследователем этого вопроса был Джордж Сопер, который впоследствии (с благословения все того же Уэлча) стал координатором общенациональной программы комплексных исследований рака. Сопер проанализировал все письменные отчеты и лично опросил множество военных врачей. Он пришел к выводу, что единственной эффективной мерой борьбы с гриппом в любом лагере была изоляция каждого заболевшего и, при необходимости, изоляция целых подразделений, где имели место случаи заражения. Все эти усилия были бесполезны «в случае небрежного проведения мер»[803], однако меры оказывались действенными «при жесткой и своевременной реакции». Сопер не обнаружил никаких данных в пользу действенности каких бы то ни было других мер, способных повлиять на течение заболевания. Ничто другое не меняло исход болезни — за исключением самого вируса. Чем позже приходил грипп, тем меньше жизней он уносил.

То же самое было справедливо и в отношении каждого лагеря. Солдаты, заболевшие в самом начале эпидемии или в течение двух следующих недель, умирали чаще, чем солдаты, заболевшие на излете эпидемии или после ее окончания.

Города, принявшие на себя первый удар эпидемии — Бостон, Балтимор, Питтсбург, Филадельфия, Луисвилл, Нью-Йорк, Новый Орлеан и другие, более мелкие города, — тоже пострадали сильнее других. Жители тех же городов, заболевшие позже, переносили болезнь легче и умирали реже, чем те, кто заразился в первые 2–3 недели.

А в тех городах, куда эпидемия пришла позже, как правило, и смертность была ниже. Согласно результатам одного из наиболее тщательных эпидемиологических исследований, в ходе которого был изучен ход эпидемии в населенных пунктах Коннектикута, «фактором, с высокой вероятностью влиявшим на смертность, была близость по времени со вспышкой в Нью-Лондоне, месте, где были зарегистрированы первые случаи заболевания в Коннектикуте»[804]. Далее следовало объяснение: «Когда вирус впервые проник в штат, он был наиболее вирулентным и наиболее контагиозным, а затем вирулентность значительно ослабла».

Та же закономерность была верна для всей страны и в конечном счете для всего мира. Это, конечно, не самый надежный предиктор. Вирус никогда не ведет себя полностью последовательно. И все же тенденция была налицо: чем позднее грипп проникал в ту или иную местность, тем легче протекала болезнь у населения. В Сан-Антонио был зафиксирован один из самых высоких показателей заболеваемости, а вот смертность оказалась самой низкой в стране: гриппом заразились 53,5 % населения, в 98 % домов города болел хотя бы один человек. Но вирус, поразивший город, мутировал в более мягкую форму, и летальность составила 0,8 % (однако летальность при обычном гриппе вдвое ниже). Вирус сам, невзирая на лечение, решал, кто будет жить, а кто — нет.

Через десять лет после пандемии в ходе тщательного и всестороннего научного анализа клинических и статистических данных в Соединенных Штатах и во всем мире было подтверждено: «На поздних стадиях эпидемии предположительно характерные для гриппа поражения стали обнаруживаться менее часто, стало легче распознавать вторичные инфекции, а разница в степени проявлений заболевания между разными городами и областями стала более заметной и резкой». К 1919 г. синдром «мокрого легкого» — состояние, при котором ОРДС быстро приводил к смерти, — «встречался уже относительно редко»[805].

Это не было строгим правилом, но обычно вирус тяжелее всего поражал молодых больных и чаще приводил к летальному исходу. У пожилых грипп протекал легче. Как уже говорилось, чем позднее эпидемия проникала в тот или иной населенный пункт и чем позднее заражались люди в ходе самой локальной вспышки, тем ниже была вероятность смерти пациентов. Корреляция, правда, не была идеальной. В Луисвилл грипп приходил дважды: первый раз — весной, второй раз — осенью. Вирус был нестабилен и всегда вел себя по-разному. Даже в мягкой форме он все равно убивал. Он убивал так часто, что даже «постарев», на излете эпидемии, оставался самым летальным вирусом гриппа в истории (если, конечно, не считать того же вируса «в юности»). Но все же время начала вспышки имело значение.

Юг и Восток пострадали первыми — и пострадали сильнее всех. Западное побережье перенесло грипп легче. Меньше всего досталось центральным регионам страны. В Сиэтле, Портленде, Лос-Анджелесе, Сан-Диего не было такого ужасающего числа мертвецов, как на Востоке. В Сент-Луисе, Чикаго, Индианаполисе мертвых было меньше, чем на Западе. И все же смертность там была высокой — хотя и не такой высокой, как в Филадельфии и Новом Орлеане.

К концу ноября вирус распространился по всему миру, за редкими исключениями. Вторая волна закончилась, резервы мира были исчерпаны. И человек был готов сам стать охотником.

Но вирус, пусть и частично растерявший вирулентность, все же не сдался окончательно. Всего через несколько недель после того, как болезнь, казалось, отступила, а жители одного города за другим радовались, что выжили (кое-где у людей даже хватало самоуверенности заявлять, что они победили), после того, как департаменты здравоохранения и отделы помощи в чрезвычайных ситуациях отменили запреты на работу театров, школ и церквей, а также разрешили не носить маски, мир накрыла третья волна эпидемии.

Вирус снова мутировал. Он не стал радикально другим. Люди, перенесшие заболевание во время второй волны, оказались иммунными к следующей атаке — точно так же, как люди, переболевшие в первую волну, получили иммунитет к гриппу второй волны. Но мутации и обусловленного ею дрейфа антигенов хватило на то, чтобы вызвать новую вспышку эпидемии.

Некоторые места третья волна вовсе не затронула, но их оказалось немного. К 11 декабря Блю и Государственная служба здравоохранения выпустили бюллетень с предупреждением, что «грипп не прошел, и в самых разных частях страны эпидемиологические условия остаются тяжелыми»[806]. В бюллетене отмечалось: «В Калифорнии рост заболеваемости, в Айове значительный рост, имеют место повторные вспышки в Кентукки, Луисвилле и других крупных городах… В отличие от первых волн эпидемии, теперь часто заболевают дети школьного возраста… Что касается Луизианы, заболеваемость снова возросла в Новом Орлеане и Шривпорте; в Лейк-Чарльзе заболеваемость достигла уровня предыдущей волны… За три дня в Сент-Луисе зарегистрировано 1700 случаев, серьезное положение сложилось в Небраске… Повторные вспышки имеют место в таких городах Огайо, как Цинциннати, Кливленд, Колумбус, Акрон, Аштабьюла, Сейлем, Медина… В ряде городов Пенсильвании (Джонстаун, Эри, Ньюкасл) отмечается ухудшение обстановки по сравнению с предыдущей волной. Резкий рост заболеваемости наблюдается в штате Вашингтон. …В Западной Вирджинии повторная вспышка зарегистрирована в Чарльстоне».

По всем стандартам (если, конечно, не сравнивать ее со второй волной) третья волна была летальной, а в некоторых отдельных местах — например, в Мичигане — в декабре и январе людям пришлось даже труднее, чем в октябре. В Финиксе в середине января количество новых случаев заболевания превышало показатели октября в течение трех дней подряд. В Куитмене (Джорджия) было издано 27 распоряжений, которые вступили в силу 13 декабря 1918 г., когда болезнь уже, по видимости, отступила[807]. В Саванне 15 января особым распоряжением были закрыты театры и общественные места (уже в третий раз)[808], причем ограничения были более строгими, чем во время предыдущих вспышек. Сан-Франциско относительно легко пережил осеннюю волну эпидемии, как и остальные города Западного побережья, но третья волна оказалась тяжелой.

Надо сказать, что из всех крупных городов страны Сан-Франциско противостоял осенней волне особенно эффективно — и открыто. Возможно, это было как-то связано с тем, что за 12 лет до того город пережил страшное землетрясение, после которого смог восстановиться. 21 сентября директор городского департамента здравоохранения Уильям Хасслер ввел карантин на всех военно-морских базах еще до того, как первые случаи заболевания были зарегистрированы в городе или на самих базах. Он заранее мобилизовал весь город, привлек к работе сотни водителей и волонтеров, а также разделил город на районы, каждый из которых располагал собственным медицинским персоналом и телефонной станцией. В каждом районе был свой транспорт и свое снабжение, а школы и церкви были переоборудованы под больницы экстренной помощи. Вместо обычных заверений, что эта болезнь — «всего лишь безобидный грипп», 22 октября мэр, Хасслер, председатель отделения Красного Креста, Торговая палата и Трудовой совет совместно опубликовали газетное объявление на всю полосу под заголовком «Носишь маску — спасаешь жизнь!». В объявлении говорилось, что правильное ношение маски «предохраняет от заражения гриппом на 99 %»[809]. К 26 октября Красный Крест раздал населению 100 тысяч масок. Пока местные ученые из Университета Тафтса готовились к производству вакцины, с другого конца континента самым быстрым курьерским поездом доставили тысячи необходимых доз.

В Сан-Франциско люди чувствовали, что все под контролем. В отличие от других городов, где царил страх, Сан-Франциско был охвачен воодушевлением. Историк Альфред Кросби сравнивал это с обстановкой в осажденном городе: люди проявляли героизм, они были готовы, невзирая на тревогу и страх, выполнить свой долг. Когда закрыли школы, учительницы добровольно стали медсестрами, санитарами, телефонистками[810]. 21 ноября сирены оповестили горожан о том, что маски можно снять. На тот момент смертность в Сан-Франциско была куда ниже, чем опасались власти, а жители были уверены, что именно маски уберегли их от инфекции. На самом деле город спасла организованность — спасибо предусмотрительному Хасслеру. Днем позже газета Chronicle с гордостью писала, что «одни из самых захватывающих страниц городской летописи» будут посвящены рассказу о том, «как мужественно вел себя город святого Франциска, когда черные крылья порожденного войной бедствия накрыли его своей зловещей тенью»[811].

Люди думали, что это они укротили болезнь, что это они ее остановили. Они ошибались. Маски были бесполезны. Вакцина была бесполезна. Городу просто несказанно повезло. Две недели спустя ударила третья волна. И хотя даже на пике этот грипп убивал вдвое реже, чем грипп второй волны, в Сан-Франциско оказалась самая высокая смертность на Западном побережье[812].

За исключением нескольких мелких населенных пунктов, которые сумели изолироваться, к началу 1919 г. в мире оставалось только одно место, не затронутое вирусом.

Австралия избежала эпидемии. Избежала благодаря строжайшему карантину для всех прибывающих судов[813]. На некоторых судах заболеваемость гриппом достигала 43 %, а общая смертность среди всех пассажиров доходила до 7 %. Но карантином удалось сдержать распространение вируса и уберечь от него континент — до конца декабря 1918 г. (к тому времени эпидемия, казалось, отступила во всем мире), когда к австралийским берегам причалило военно-транспортное судно, на борту которого находились 90 больных солдат. Несмотря на то, что они тоже были отправлены на карантин, болезнь все же смогла проникнуть в страну — вероятно, через заразившийся от солдат медицинский персонал.

К тому времени вирус во многом утратил летальность. В Австралии смертность от гриппа была намного меньше, чем в других западных странах, — примерно втрое меньше, чем в США, и в четыре с лишним раза меньше, чем в Италии[814]. Тем не менее летальность австралийского гриппа была достаточно высока.

Когда эпидемия разразилась в Австралии — а случилось это в январе — феврале — война уже два месяца как закончилась. Вместе с войной закончилась и цензура. Поэтому в Австралии газеты могли писать все, что хотели. А писали они о страхе — чаще, чем газеты остальных англоязычных стран.

«Нам говорят, что грипп — это вернувшаяся „черная смерть“!» — писала одна сиднейская газета. Другая газета цитировала классику — «Дневник чумного года» Даниэля Дефо (отнюдь не научный труд), откуда черпала советы, как уберечься от «гриппозной чумы»[815]. Заголовки, сеющие страх, появлялись в газетах изо дня в день: «Как раньше боролись с чумой», «Чумная пневмония», «Борьба с чумой», «Чума в прошлом», «Язычники и чума», «Началась ли чума в Новом Южном Уэльсе?», «Католические капелланы в охваченных чумой лагерях», «Католики как борцы с чумой».

Сама по себе пандемия — даже в этом воплощении, куда более мягком по сравнению с гриппом, охватившим остальной цивилизованный мир, — пугала людей настолько, что те, кто столкнулся с болезнью в детстве, помнили ее не как грипп, а как чуму. Одна женщина, историк из Австралии, в 1990-е гг. записала устные рассказы переживших пандемию людей. Она удивилась, что ее собеседники называли болезнь бубонной чумой, и решила разобраться почему.

Один из опрошенных сказал: «Да, я помню эту бубонную чуму, вокруг нас сотнями умирали люди, вернувшиеся с Первой мировой войны»[816].

Другой вспоминал: «Нам велели сделать прививку от бубонной чумы. У меня на этом месте до сих пор шрам»[817].

Третье свидетельство: «Я помню чуму. По городу разъезжали врачи в халатах и масках»[818].

Четвертое: «Все носили маски после войны, и в Сиднее все очень волновались из-за чумы».

Еще одно воспоминание: «Мы были на карантине. Еду нам привозили и оставляли у порога… Мы не читали о бубонной чуме. Мы жили рядом с ней».

И еще: «Эту болезнь все называли бубонной чумой. Но во Франции ее называли бронхиальной пневмонией. Говорили, как раз от этого умер мой брат…»

И еще: «Чума. Бубонная чума. Да, я ее помню… Я всегда думал, что это тот самый грипп, который прошелся по Европе… В Средние века это называлось „черной смертью“. Наверное, это была та же болезнь, ее переносят блохи и крысы».

И еще: «Бубонная чума… По-моему, под конец ее стали называть видом гриппа… Но у меня в голове так и засело это название — бубонная чума».

И все же это был простой грипп — и грипп, ударивший по Австралии в 1919 г., был слабее, чем в остальном мире. Возможно, в том и заключалась невиданная мощь гриппа 1918 г.: в Австралии, где неподцензурная пресса говорила свободно, в памяти людей остался не грипп. Люди вспоминали о «черной смерти».

Но с вирусом еще не было покончено. В течение всей весны 1919 г. над землей громыхали отголоски раскатов эпидемии, иногда перемежаясь бурями; время от времени вспыхивали ослепительные молнии, а иногда доносился едва слышный гул — как напоминание о таившейся в темном небе страшной угрозе.

У вируса хватило сил еще на один удар.

Глава тридцать вторая

Как правило, заболевшие гриппом, особенно в западных странах, выздоравливали быстро и без последствий. В конце концов, это был всего лишь грипп.

Но иногда вирус вызывал одно остаточное осложнение, одно стойкое последствие. Вирус гриппа поражал головной мозг и нервную систему. Чрезвычайно высокая лихорадка всегда вызывает бред, но в данном случае это было нечто другое. Один армейский врач из госпиталя Уолтера Рида, исследовавший серьезные расстройства психики и даже психозы, характерные для заболевания гриппом, особо отмечал: «В данном отчете я не рассматриваю случаи бреда, который возникал в разгар болезни и прекращался после снижения температуры»[819].

Связь между гриппом и различными психическими расстройствами казалась несомненной. Свидетельства были в основном отрывочными и случайными — то есть самыми неточными и ненадежными, — но они убедили большинство наблюдателей в том, что грипп способен поражать психику. Ниже — ряд примеров.

Из Британии: «…Глубокая умственная заторможенность и выраженная физическая прострация. Часто встречается делирий… Тяжесть колебалась от простой спутанности сознания до маниакального возбуждения разной степени выраженности»[820].

Из Италии: «…Гриппозные психозы острого периода… как правило, проходят в течение двух-трех недель. Психоз, однако, может перейти в состояние психического упадка с заторможенностью, которая может сохраняться долгое время и переходить в истинную деменцию. В других случаях… возникают депрессия и тревожность… что, вероятно, явилось причиной большого числа самоубийств во время пандемии гриппа»[821].

Из Франции: «…Частые и серьезные психические расстройства на фоне выздоровления, а также после перенесенного гриппа… Психические расстройства иногда принимают форму острого психоза с возбуждением, агрессией, страхом и эротическим возбуждением, а в иных случаях носят депрессивный характер… иногда возникает страх преследования»[822].

Из разных лагерей американской армии:

«…В психическом состоянии преобладает либо апатия, либо активный делирий. Мозговая деятельность заторможена… Суждения и высказывания больного ненадежны, умирающий больной может утверждать, что хорошо себя чувствует… В иных случаях поражает тревожность больных»[823].

«…Психическая депрессия иногда значительно более выражена, чем все остальные симптомы»[824].

«…Неврологические симптомы проявляются рано, особенно выражены беспокойство и делирий»[825].

«…Меланхолия, истерия и помешательство с суицидальными намерениями»[826].

«…Токсическое поражение нервной системы было очевидным во всех наиболее тяжелых случаях»[827].

«…Многие больные продолжают находиться в бредовом состоянии в течение длительного времени после нормализации температуры»[828].

«…Симптомы со стороны центральной нервной системы проявляются в виде подергивания мышц пальцев, предплечий и мимической мускулатуры… активный, даже маниакальный психоз, но чаще всего тихая невнятная речь»[829].

«…Инфекционный психоз наблюдали в 18 случаях; симптомы колебались от простых преходящих галлюцинаций до маниакального возбуждения с необходимостью физической фиксации пациента»[830].

Десятилетие спустя современные наблюдатели также связывали грипп с повышением заболеваемости болезнью Паркинсона[831]. (Есть мнение, что больные из книги Оливера Сакса «Пробуждения» — это жертвы пандемии гриппа 1918 г.) Многие считали, что грипп может стать причиной шизофрении, и в 1926 г. Карл Меннингер попытался доказать эту связь. Коллеги сочли его исследование весьма значимым, а American Journal of Psychiatry назвал статью Меннингера «классической» и перепечатал ее в 1994 г. Меннингер говорил о «почти сверхъестественной нейротоксичности гриппа» и отмечал, что две трети больных шизофренией, которым был поставлен диагноз после перенесенного гриппа, полностью выздоравливали через пять лет. Выздоровление от шизофрении встречается крайне редко, поэтому можно предположить, что в этих случаях начальные симптомы стали следствием каких-то обратимых процессов.

В 1927 г. Американская медицинская ассоциация выполнила обзор сотен статей из медицинских журналов всего мира и пришла к следующему заключению: «Представляется, что имеет место общее согласие по вопросу, способен ли грипп воздействовать на головной мозг… Широкий спектр поражений от бредовых состояний и помрачения сознания в остром периоде болезни до психозов, развивающихся в виде „постгриппозных“ проявлений, не оставляет сомнений в том, что нейропсихиатрические эффекты гриппа глубоки и разнообразны… Влияние вируса гриппа на нервную систему едва ли является вторичным по отношению к гриппозному поражению дыхательного тракта»[832].

В 1934 г. в таком же исчерпывающем обзоре, выполненном британскими учеными, была высказана сходная точка зрения: «Судя по всему, нет сомнений по поводу серьезного влияния гриппа на нервную систему»[833].

В 1992 г. один ученый, изучавший связь между суицидами и войной, пришел к следующему выводу: «Первая мировая война не повлияла на рост числа самоубийств — он был вызван влиянием великой эпидемии гриппа»[834].

В учебнике вирусологии, изданном в 1996 г., сказано: «Широкий спектр нарушений центральной нервной системы наблюдали во время заболеваний, вызванных вирусом гриппа А; эти нарушения варьировали от раздражительности, сонливости, возбуждения и спутанности сознания до более серьезных психотических расстройств, делирия и комы»[835].

Объективные доказательства были получены в 1997 г., когда вирус гонконгского гриппа убил шесть человек из 18 инфицированных. На вскрытии двух жертв был обнаружен отек головного мозга. «Самым ярким проявлением была инфильтрация макрофагами костного мозга, лимфоидной ткани, печени и селезенки у обоих пациентов… У одного из них макрофагами были инфильтрированы даже мозговые оболочки и белое вещество головного мозга»[836]. Наиболее очевидная причина наличия макрофагов в мозге — вторжение туда вируса и реакция макрофагов, которые проследовали за ним, чтобы убить. Этот протокол вскрытия, сделанного в 1997 г., перекликается с протоколами других вскрытий — из 1918 г. Первый: «В случаях, сопровождаемых делирием, мозговые оболочки оказываются инфильтрированы серозной жидкостью, а капилляры инъецированы…»[837] Второй: «Вскрытия летальных случаев позволяли выявить поражения в виде мелких менингеальных кровоизлияний и, в частности, островков отека в веществе коры мозга вокруг сильно расширенных мелких сосудов… кровоизлияний в серое вещество спинного мозга… В этих зонах… отека клетки [мозговой] ткани выглядят измененными»[838].

В 2002 г. Роберт Уэбстер из детской больницы Сент-Джуд в Мемфисе, известнейший вирусолог, вспоминал: «Эти вирусы время от времени проникают в центральную нервную систему, и тогда там начинается ад». Он упомянул случай, когда ребенок из Мемфиса, отличник, подхватил грипп и «стал овощем». В связи с этим Уэбстер заметил: «За свою жизнь я видел достаточно примеров такого рода, и уверен… что грипп может поражать головной мозг. Это редко, но случается. Введите вирус курице, и он, проникнув в обонятельный нерв, убьет ее»[839].

Вирус 1918 г., похоже, действительно проникал в мозг. В результате схватки на этом поле боя могли погибнуть мозговые клетки, что нарушало способность к концентрации внимания, влияло на поведение, затрудняло мышление и даже вызывало временные психозы. Хотя это и происходило довольно редко, нарушения были самыми настоящими.

Но, по ужасному совпадению, это осложнение гриппа в одном случае стало поистине судьбоносным.

В январе 1919 г. во Франции умер конгрессмен от штата Канзас Уильям Борланд — уже третий конгрессмен, убитый вирусом. В том же месяце — и тоже в Париже — повторно заболел гриппом Эдвард Хауз по прозвищу Полковник, ближайшее доверенное лицо Вильсона.

Впервые Хауз подхватил испанку еще в марте 1918 г., во время первой волны эпидемии. Он дисциплинированно просидел дома две недели и отправился в Белый дом, но в Вашингтоне у него случился рецидив, уложивший его в постель еще на три недели. Несмотря на то, что грипп, перенесенный в весеннюю волну, часто обеспечивал иммунитет, после перемирия Хауз заболел еще раз. В то время он был в Европе и 30 ноября в первый раз встал с постели, чтобы встретиться с французским премьером Жоржем Клемансо. Встреча продолжалась 15 минут. После этой встречи Хауз вспоминал: «Сегодня, впервые за неделю, я лично приступил к выполнению своих официальных обязанностей. Я десять дней проболел гриппом и чувствовал себя более чем скверно… Столько людей умерло с тех пор, как грипп начал свое шествие по миру… Многие мои сотрудники умерли, в том числе бедный Уиллард Стрейт»[840].

И вот теперь, в январе 1919 г., болезнь поразила его в третий раз. Он болел так тяжело, что некоторые газеты поспешили сообщить о его смерти. Хауз язвительно называл эти некрологи «чересчур великодушными»[841]. Но досталось ему крепко: спустя месяц с лишним после выздоровления он записал в дневнике: «Когда в январе я заболел, то потерял способность следить за делами и пока не уверен, что она ко мне вернулась»[842].

А важных дел, за которыми стоило следить, в Париже начала 1919 г. хватало.

Представители стран-победительниц, представители слабых стран, представители стран, которых еще не существовало (пока это были просто обломки поверженных стран), — все они собрались здесь, чтобы выработать условия мира. Несколько тысяч человек из десятков стран пытались обойти острые углы и прийти к согласию. Германия не имела права голоса. Державы-победительницы просто диктовали ей свою волю. Среди всего этого скопища, этого поистине вавилонского столпотворения повестку дня определял Совет десяти — представители наиболее могущественных держав. Но даже в этом узком кругу была своего рода «большая четверка» — Совет четырех: Соединенные Штаты, Франция, Британия и Италия. Но на деле все решали три страны из четырех — и, следовательно, все решения принимали, строго говоря, три человека.

Французский премьер-министр Жорж Клемансо по прозвищу Тигр вел переговоры с пулей в плече — 19 февраля, во время мирной конференции, на него было совершено покушение. Премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж был вынужден решать внутренние политические проблемы: «смазанный маслом мраморный шарик на стеклянном столе»[843] — так называл его положение один из членов американской делегации. Кроме них, в эту тройку входил Вильсон, который прибыл в Париж как самая популярная в мире политическая фигура.

Заседания, встречи и консультации тянулись неделями, месяцами. Референты передавали туда-сюда десятки тысяч страниц черновиков, проектов, меморандумов. Но Вильсон, Клемансо и Ллойд Джордж не интересовались этими тоннами бумаг. Они не просто утверждали то, что готовили министры иностранных дел и члены их делегаций, они не просто принимали решения по поводу представленных им вариантов. Они сами активно вели переговоры. Они торговались и уговаривали, они просили и настаивали, они отвергали.

Очень часто в комнате переговоров было всего пять-шесть человек, включая переводчиков. Клемансо и Ллойд Джордж часто брали с собой соратников, а Вильсон всегда представлял Соединенные Штаты один — без государственного секретаря, даже без Хауза (впрочем, к этому времени Вильсон практически отстранил его от дел, так как перестал доверять). Обсуждения, прерываемые только кратковременными отъездами Вильсона в Соединенные Штаты, тянулись бесконечно долго. Но в этих обсуждениях решалось будущее мира.

В октябре, на пике эпидемии, в Париже умерли от гриппа или пневмонии 4574 человека. Болезнь, собственно, и не уходила из города. В феврале 1919 г. число смертей в Париже возросло до 2676 — это было больше половины октябрьского, пикового количества. Дочь Вильсона Маргарет заболела гриппом в феврале. Она соблюдала постельный режим в Брюсселе, в здании американской дипломатической миссии. В марте умерли еще 1517 парижан[844], и The Journal of the American Medical Association сообщил: «Снова вспыхнула эпидемия гриппа, которая, казалось, угасла, и это внушает тревогу… Эпидемия разрастается, причем не только в Париже, но и в нескольких департаментах Франции»[845].

В том месяце переболели гриппом жена Вильсона, секретарь жены, управляющий персоналом Белого дома Ирвин Гувер и Кэри Грейсон, личный врач Вильсона и единственный человек, которому Вильсон по-настоящему доверял. Похоже, грипп перенесли Клемансо и Ллойд Джордж, хотя и в легкой форме.

А между тем совместные совещания, в которых участвовали Вильсон, Ллойд Джордж и Клемансо, зачастую проходили весьма жестко. В конце марта Вильсон сказал жене: «Слава богу, я еще могу драться, и я выиграю».

29 марта Вильсон рассказывал: «Мсье Клемансо обвинил меня в поддержке Германии и вышел из кабинета».

Вильсон продолжал драться и настаивал: «Единственный принцип, который я признаю, — это принцип согласия тех, кем я управляю». 2 апреля, когда окончились дневные переговоры, он назвал Клемансо «чертовым французом» — в устах Вильсона, человека глубоко религиозного, это было грубейшей руганью. Он заметил своему пресс-секретарю Рэю Стэннарду Бейкеру: «Мы должны строить новый порядок согласно установленным и принятым принципам — или вообще ничего не строить»[846].

На следующий день, 3 апреля, Вильсон еще в три часа дня, если верить Кэри Грейсону, пребывал в добром здравии. Затем, в шесть часов вечера, Грейсон увидел, что у Вильсона неожиданно «начался приступ кашля, настолько сильного и неудержимого, что было невозможно дышать».

Приступ случился так внезапно, что выглядел как отравление, и Грейсон поначалу заподозрил покушение. Однако вскоре стало ясно, что все намного проще, хотя и этот диагноз не слишком обнадеживал.

Джозеф Тамалти, советник Вильсона, остался в Вашингтоне следить за политической ситуацией в стране. Они с Грейсоном ежедневно обменивались телеграммами — а иногда и по несколько раз в день. Однако информацию о болезни президента нельзя было доверять телеграфу. Грейсон телеграфировал: «Президент очень серьезно простудился вчера вечером, необходим постельный режим»[847]. Одновременно он написал конфиденциальное письмо для личного вручения Тамалти: «В прошлый четверг президент тяжело заболел. Температура выше 103 градусов{21} и обильная диарея… Это начальные проявления гриппа. Прошлая ночь была одной из худших в моей жизни. Я смог справиться с удушающим кашлем, но состояние его весьма серьезно»[848].

Дональд Фрэри, молодой референт из состава американской делегации на Парижской мирной конференции, заболел гриппом в один день с Вильсоном. Через четыре дня он умер. Ему было 25 лет.

Несколько дней Вильсон провел в постели, совершенно без сил. На четвертый день он смог самостоятельно сесть. Грейсон телеграфировал Тамалти: «Пытаюсь заставить его соблюдать все меры предосторожности… Ваше присутствие и ваша помощь желательны как никогда»[849].

Почувствовав себя лучше, Вильсон в первый раз принял посетителей. Участникам американской делегации, которые вошли к нему в спальню, он заявил: «Джентльмены, это не мирная конференция. Это больше похоже на военный совет».

Как раз перед болезнью Вильсон угрожал, что скорее покинет конференцию и вернется в Соединенные Штаты, чем поступится принципами. Он снова повторил свою угрозу, попросив Грейсона распорядиться, чтобы лайнер «Джордж Вашингтон», на котором американцы прибыли в Европу, был готов к отплытию, как только он, Вильсон, будет чувствовать себя достаточно хорошо для морского путешествия. На следующий день Гилберт Клоуз, секретарь президента, написал письмо его жене: «Я никогда не видел президента в таком расстроенном состоянии ума. Даже лежа в постели, он вел себя несколько своеобразно»[850].

Тем временем переговоры шли своим чередом. Вильсон, не в силах участвовать в них лично, был вынужден положиться на Хауза как на своего заместителя. (Госсекретарю Роберту Лэнсингу Вильсон доверял еще меньше, чем Хаузу.) Несколько дней кряду Вильсон твердил, что собирается покинуть Францию. По этому поводу он заметил жене: «Если уж битва проиграна, чего бы не случилось, будь я на ногах, то я хотя бы отступлю с гордо поднятой головой. Значит, едем домой»[851].

Потом, 8 апреля, Вильсон изъявил желание лично участвовать в переговорах. Выйти он не смог. Клемансо и Джордж пришли к нему в спальню, но переговоры проходили трудно. А его публичная угроза — вернуться домой — привела Клемансо в ярость, и в кулуарах он назвал Вильсона «кухаркой, которая держит свои пожитки у выхода»[852].

Грейсон писал, что, невзирая на «опасный грипп, с последствиями которого президент пока не в состоянии справиться… он настаивал на продолжении конференции даже в то время, пока был прикован к постели. Когда же он встал на ноги, то уже не давал себе никаких поблажек, участвуя, как и раньше, в утренних, дневных, а иногда в вечерних конференциях»[853].

Герберт Гувер, который не входил в состав американской делегации, но был известной в Париже фигурой, так как отвечал за снабжение продовольствием опустошенной и нищей Европы, вспоминал: «Во всех вопросах, по которым мы с ним общались, он прежде проявлял проницательность, быстро схватывал суть дела, принимал решения, не колеблясь, и всегда был готов прислушаться к людям, которым доверял… Теперь же мы все — и я, и другие — видели, как неохотно слушается его ум. Временами, когда мне требовалось его решение, я сильно страдал, мысленно подталкивая его к выводу»[854]. Гувер считал, что ум Вильсона потерял «гибкость».

Полковник Старлинг из Секретной службы заметил, что Вильсон «утратил былую живость мышления и стал легко уставать»[855]. Теперь он начал зацикливаться на всяких пустяках — например, кто и когда пользуется служебными автомобилями[856]. Когда Рэй Бейкер впервые встретился с поправившимся Вильсоном, он содрогнулся, увидев запавшие глаза президента, его потухший взгляд, бледный и измученный вид. Голова Вильсона походила на обтянутый кожей череп.

Управляющий персоналом Белого дома Ирвин Гувер вспоминал, как Вильсон вдруг уверовал в несколько новых и очень странных вещей: например, он считал, что его дом кишит французскими шпионами: «Никакие наши уверения не могли заставить его выбросить эту мысль из головы. Тогда же он почему-то решил, что лично отвечает за всю собственность в меблированном доме, который занимал… В устах президента, которого мы все очень хорошо знали, это звучало до неправдоподобия смехотворно, и мы догадывались, что с его головой творится что-то странное. Одно было ясно: после этой недолгой болезни он так и не стал прежним»[857].

Грейсон признавался Тамалти: «Эта ситуация очень меня тревожит».

«Я никогда не видел президента таким утомленным и измученным»[858], — вспоминал Рэй Бейкер. Днем Вильсон «не мог без мучительных усилий вспомнить, чем совет занимался утром»[859].

А потом все произошло совершенно внезапно: еще прикованный к постели Вильсон, который всего несколько дней назад угрожал покинуть конференцию, если Клемансо не согласится с его требованиями, вдруг отказался от принципов, на которых прежде настаивал, — отказался, не предупредив никого из американской делегации и ни с кем не обсудив этот вопрос. Он уступил Клемансо во всех его ключевых требованиях — практически во всем, чему до этого энергично противился.

Теперь, лежа на одре болезни, он одобрил формулу Клемансо, которая подразумевала следующее: Германия должна выплатить репарации, Германия должна признать себя страной, единолично ответственной за развязывание войны. Рейнская область подлежала демилитаризации. Германии запрещалось размещать войска в тридцатикилометровой зоне от восточного берега Рейна. Угольные шахты Саарской области переходили под контроль Франции, а сама область передавалась под управление только что созданной Лиги Наций сроком на 15 лет, после чего предполагалось провести плебисцит для решения вопроса, кому отойдет территория Саарского бассейна — Германии или Франции. Провинции Эльзас и Лотарингия, захваченные Германией у Франции в ходе франко-прусской войны, возвращались Франции. Западная Пруссия и Позен передавались Польше с созданием так называемого польского коридора, отделившего одну часть Германии от другой. Германские военно-воздушные силы подлежали расформированию, численность армии ограничивалась сотней тысяч человек. Германия лишалась колоний, но они не получали независимость, а передавались другим державам.

Даже Ллойд Джордж заметил, что в середине конференции у Вильсона случился «нервный и духовный срыв»[860].

Грейсон писал: «Это ужасные дни для президента — и физически, и во всех иных отношениях»[861].

А между тем Вильсон уступил требованиям Италии и согласился на другое настойчивое требование, уже со стороны Японии — передать ей немецкие концессии в Китае. В ответ японцы пообещали (устно, даже не письменно) «хорошо себя вести». Да и пообещали не Вильсону лично, не кому-то из членов американской делегации, а британскому министру иностранных дел Артуру Бальфуру.

7 мая немцам представили готовый договор. Они пожаловались, что договор нарушает принципы, которые сам Вильсон называл нерушимыми. Вильсон покинул встречу со словами: «Какие отвратительные манеры… Никогда в жизни я не слышал ничего более бестактного»[862].

Немцы не стали напоминать Вильсону и другим странам, что некогда он говорил о «мире без победы» и о том, что лишь такой мир может быть долговременным. Собственно, за таким миром Вильсон и приехал на конференцию.

Вильсон заметил Бейкеру: «Если бы я был немцем, то, думаю, не стал бы это подписывать»[863].

Четыре месяца спустя Вильсон перенес тяжелый инсульт, сделавший его инвалидом. В течение нескольких месяцев его жена и Грейсон контролировали доступ к президенту и де-факто принимали самые важные политические решения.

В 1929 г. были опубликованы воспоминания, в которых говорилось, что Вильсон уже страдал атеросклерозом, когда ехал в Париж (и это было мнение сразу двух врачей)[864]. В 1946 г. еще один врач высказал то же мнение в печати. В объемистой биографии Вильсона, вышедшей в 1958 г., упоминается, что специалисты по атеросклерозу усомнились в правильности диагноза, поставленного Грейсоном Вильсону: они считали, что у президента был не грипп, а закупорка сосудов мозга — небольшой инсульт. В 1960 г. один историк, исследовавший состояние здоровья американских президентов, писал: «В настоящее время все сходятся на том, что дезориентация, которой страдал Вильсон, была вызвана поражением головного мозга, обусловленным, в свою очередь, атеросклеротической окклюзией кровеносных сосудов»[865]. В 1964 г. другой историк назвал внезапную болезнь Вильсона «тромбозом»[866]. В 1970 г. в статье для The Journal of American History, озаглавленной «Неврологическое заболевание Вудро Вильсона», еще один историк назвал эту болезнь «небольшим инсультом»[867].

Только один историк, Альфред Кросби, обратил внимание на подлинные симптомы болезни, поразившей Вильсона, — высокую температуру, сильный кашель и полный упадок сил. Все эти симптомы не имеют ничего общего с инсультом, но прекрасно укладываются в клиническую картину гриппа — и, следовательно, соответствуют диагнозу, поставленному у постели больного Грейсоном, превосходным врачом, профессиональные качества которого ценили такие люди, как Уэлч, Горгас, Флекснер и Воган.

Миф, что Вильсон перенес микроинсульт, оказался живучим — несмотря на убедительные доводы Кросби. Даже в монографии 2002 г. о Парижской мирной конференции, отмеченной рядом премий, говорится: «Напротив, Вильсон сильно сдал и постарел, стал более заметным тик правой щеки… это могло быть следствием микроинсульта, предвестника тяжелого и массивного нарушения мозгового кровообращения, которое случилось четыре месяца спустя»[868].

В Париже у Вильсона не было инсульта. Это был всего лишь грипп. Да, вирус мог спровоцировать инсульт. В ходе вскрытий больных, умерших от гриппа, поражения сосудов мозга находили и в 1918 г., и в 1997-м. Сам Грейсон тоже считал, что «острое заболевание гриппом в Париже стало одним из факторов, впоследствии вызвавших массивный инсульт»[869].

Трудно, конечно, сказать, как повел бы себя Вильсон, если бы не заболел. Возможно, он в любом случае пошел бы на уступки, жертвуя принципами ради сохранения Лиги Наций, своего детища. Возможно, он действительно отправился бы домой, как неоднократно грозился незадолго до болезни. В этом случае либо договор не был бы заключен вообще, либо отъезд Вильсона вынудил бы Клемансо пойти на компромисс.

Никто не знает, что было бы. Зато мы знаем, что произошло на самом деле.

Грипп проник и на мирную конференцию. Грипп атаковал Вильсона. Грипп ослабил Вильсона физически и — в самый решающий момент переговоров — лишил его психологической устойчивости и способности сосредоточиться. Это можно сказать определенно. И можно сказать почти наверняка, что грипп подействовал на его рассудок и на другом, более глубоком уровне.

Историки практически единодушны в том, что тяжелейшие для Германии условия Парижского мирного договора вызвали в стране экономические трудности, привели к подъему националистических настроений и создали внутриполитический хаос, который способствовал возвышению Адольфа Гитлера.

Можно возразить, что легко судить задним числом, — но опасности были очевидны уже тогда, в 1919 г. Английский экономист Джон Мейнард Кейнс, покидая Париж, назвал Вильсона «величайшим на свете мошенником». Позднее Кейнс писал: «В нашей судьбе наступила глухая пора… Никогда еще на памяти ныне живущих людей универсальный элемент человеческой души не горел так тускло»[870]. Герберт Гувер считал, что договор разорвет Европу на части, и заявлял об этом во всеуслышание.

Вскоре после того, как Вильсон пошел на уступки, группа молодых американских дипломатов и советников, недовольных этим решением, устроила импровизированное совещание, чтобы решить, не лучше ли им в знак протеста уйти в отставку. В эту группу входили Сэмюэл Элиот Морисон, Уильям Буллит, Адольф Берли-младший, Кристиан Гертер, Джон Фостер Даллес, Линкольн Стеффенс и Уолтер Липпман. Всем им было суждено стать весьма влиятельными людьми (двоим из них — госсекретарями), а кто-то уже имел определенный вес в США. Буллит, Берли и Морисон подали в отставку. В сентябре, во время споров по поводу ратификации договора, Буллит предъявил сенату частные комментарии государственного секретаря Роберта Лэнсинга о том, что Лига Наций окажется бесполезной организацией и что великие державы будут перекраивать мир по своему усмотрению, исходя из своих притязаний.

Берли, ставший впоследствии помощником государственного секретаря, написал Вильсону язвительное письмо с прошением об отставке: «Мне очень жаль, что вы не довели нашу битву до конца, что вы столь мало верите в миллионы таких людей, как я, что вы не поверили тем странам и народам, которые поверили в вас. Теперь наше правительство согласилось обречь на новые страдания, угнетение и распад страны и народы — обречь всех нас на век войн»[871].

У Вильсона был грипп, всего лишь грипп.

Глава тридцать третья

29 сентября 1919 г. у сэра Уильяма Ослера начался кашель. Ослер был одним из «Четырех врачей», изображенных на знаменитом групповом портрете основателей медицинской школы Университета Джонса Хопкинса, — портрете, который символизировал утверждение главенства науки в американской медицине. Ослера считали — и до сих пор считают — одним из величайших клиницистов в истории медицины. Он был весьма разносторонним человеком, написал учебник, из которого, строго говоря, и выросла идея создания Рокфеллеровского института медицинских исследований, дружил с Уолтом Уитменом… В тот момент Ослер находился в Оксфорде.

Он уже пережил невосполнимую утрату — его единственный сын погиб на войне. А теперь он заболел какой-то респираторной инфекцией, которую диагностировал как грипп. Той осенью грипп настолько распространился в Оксфорде, что доны — университетские преподаватели — решили отложить начало учебного года. Ослер писал жене брата: «Вот уже два дня я отвратительно себя чувствую, замучили приступы»[872]. Под приступами он имел в виду кашель. Казалось, он поправился, но 13 октября температура поднялась до 39,2 °C. Другу он написал, что у него началась «бронхопневмония, частое осложнение после гриппа»[873]. Он пытался работать над книгой об Уолте Уитмене, а также написал письма Уэлчу и Джону Рокфеллеру-младшему с просьбой выделить грант своей альма-матер, Университету Макгилла. Однако 7 ноября он ощутил «кинжальный удар и сильную жгучую боль в правом боку». Через 12 часов возобновился кашель: «Начался приступ, который разорвал плевру в клочья и принес боль»[874].

Через три недели лечащий врач отменил морфий и назначил атропин, сказав, что появилась надежда. 5 декабря под местной анестезией Ослеру сделали пункцию плевры и откачали 400 миллилитров гноя. Он бросил работать над книгой об Уитмене, поняв, что это конец, и пошутил: «Я наблюдаю этот случай уже два месяца — жаль, что не придется увидеть результаты вскрытия»[875].

Жене эта шутка не понравилась. Ее угнетал пессимизм Ослера: «Все, что он говорит, всегда сбывается, так на что мне надеяться, кроме ужасного конца?»[876] Болезнь затягивалась, а она старалась сохранять присутствие духа. Но однажды она услышала, как он декламирует стихотворение Теннисона:

…когда восходит к небу пар белесый

С полей, где смертные живут свой век

Или, отжив, спокойно отдыхают.

Освободи, верни меня земле…{22}

В июле Ослеру исполнилось 70. На день рождения ему сделали чудесный подарок — фестшрифт, сборник научных статей в его честь: «Новые исследования в медицине и биологии. Посвящается сэру Уильяму Ослеру». Правда, подарок был доставлен лишь 27 декабря. Публикация задержалась, потому что Уэлч долго редактировал сборник. Уэлч никогда не успевал вовремя.

Многие современные биографы Ослера уверены: если бы он в то время находился в госпитале «Хопкинса», а не в Оксфорде, то получил бы более современное лечение. Врачи воспользовались бы рентгеном, сняли бы кардиограмму и вовремя сделали бы пункцию, чтобы дренировать эмпиему плевры. Это могло спасти Ослеру жизнь[877].

Он умер 29 декабря 1919 г. Его последние слова — «Поднимите мне голову»[878].

Он всегда высоко держал голову.

Шло время, начинало казаться, что грипп отступил, — но он не отступил. В сентябре 1919 г., когда Ослер уже умирал, Блю предрек возвращение гриппа: «Населенным пунктам следует утвердить планы на случай возвращения инфекции. Самый надежный способ во всеоружии встретить новую атаку можно определить одним словом — „Готовность“. Сейчас пришло время готовиться»[879].

20 сентября 1919 г. многие лучшие ученые страны устроили встречу, чтобы выработать консенсус относительно причин заболевания и методов его лечения. Прийти к консенсусу не удалось, но газета The New York Times констатировала, что эта конференция ознаменовала начало совместных усилий на всех уровнях — страны, штата, отдельных городов — для предупреждения повторной вспышки гриппа. Два дня спустя Красный Крест издал (для внутреннего служебного пользования) свой собственный план сражения: «Предложения организационного штаба на случай возможного повторения эпидемии гриппа… Конфиденциально… Примечание: этот бюллетень не подлежит публикации до… появления первых признаков повторной эпидемии, но до этого времени местные и региональные отделения Красного Креста не должны выступать с публичными заявлениями»[880].

К 7 февраля 1920 г. грипп уже вернулся — и нанес настолько жестокий удар, что Красный Крест объявил: «В связи с быстрым распространением гриппа безопасность страны требует, чтобы все свободные медицинские сестры и все, кто имеет опыт ухода за больными, немедленно связались с местными отделениями Красного Креста или местными противоэпидемическими комитетами и предложили свои услуги во имя патриотического долга»[881].

За первые два месяца 1920 г. только в Нью-Йорке и Чикаго было зафиксировано 11 тысяч смертей от гриппа, а в Нью-Йорке за один день зарегистрировали больше новых случаев гриппа, чем на пике эпидемии 1918 г.[882] Руководитель чикагского городского департамента здравоохранения Джон Дилл Робертсон, который в 1918 г. был сильно озабочен моральным духом горожан, организовал местные летучие отряды из 3 тысяч лучших медсестер — эти отряды при необходимости перемещались по всему городу. Всякий раз, когда регистрировался новый случай гриппа, дом больного отмечали особым знаком[883].

Военное командование пыталось защитить здоровых солдат; койки в казармах были отделены друг от друга тканевыми экранами

Если взять ХХ в., то 1920 г. занимает второе или третье место (данные источников противоречивы) по количеству умерших от гриппа и пневмонии. Грипп продолжал время от времени наносить удары по городам. Так, в начале января 1922 г. директор вашингтонского департамента здравоохранения доктор Пол Тернер, отказываясь признавать возвращение гриппа, тем не менее объявил: «Тяжелая респираторная инфекция, которая в настоящее время распространяется по штату, должна рассматриваться как эпидемия, требующая такого же подхода, как грипп… то есть строгого карантина»[884].

Понадобилось несколько лет, чтобы эпидемия — и в Соединенных Штатах, и во всем мире — угасла. Угасла, но не исчезла. Грипп по-прежнему атаковал, но с меньшей вирулентностью — отчасти потому, что вирус, мутировав, продолжал регрессировать к средней вирулентности, характерной для большинства вирусов гриппа, а отчасти потому, что иммунитет населения и сам приспособился к вирусам. Однако вирус оставил тяжелое наследие.

Еще до окончания эпидемии руководитель нью-йоркского городского департамента здравоохранения Ройял Коупленд подсчитал, что в результате нашествия испанки в городе остались сиротами около 21 тысячи детей[885]. Количество детей, потерявших одного родителя, оставалось неизвестным. Одна сотрудница Красного Креста говорила, что в Берлине, крошечном городке в штате Нью-Гэмпшир, 24 ребенка остались полными сиротами, не считая «16 детей, оставшихся без матерей, причем на одной только улице»[886]. В округе Винтон (Огайо) с населением 13 тысяч человек вирус сделал сиротами 100 детей[887]. В Манерсвилле, шахтерском городке в Пенсильвании, где проживало 6 тысяч человек, в результате эпидемии стали сиротами 200 детей[888].

В марте 1919 г. руководство Красного Креста рекомендовало региональным руководителям оказывать везде, где это возможно, экстренную помощь, потому что «эпидемия гриппа не только стала причиной смерти 600 тысяч человек, но и подорвала жизненные силы общества, оставив тяжкий след… в виде нервных срывов и других последствий, которые ныне угрожают тысячам людей. После эпидемии осталось множество вдов и сирот, а также пожилых людей, которые не выживут без посторонней помощи. Последствия эпидемии повергли многие семьи в нищету и горе. Это бедствие распространилось широко, во все уголки Соединенных Штатов и во все классы и слои общества»[889].

Спустя месяцы после выздоровления от гриппа поэт Роберт Фрост грустно иронизировал: «Что это за кости трутся друг о друга с таким противным звуком в истощенном теле? Не знаю, найду ли я теперь силы написать хотя бы одну строчку»[890].

Руководитель департамента здравоохранения Цинциннати доктор Уильям Питерс заметил на встрече Американской ассоциации здравоохранения почти через год после эпидемии, что «фразы вроде „Я неважно себя чувствую“, „Вся моя бодрость куда-то улетучилась“, „После гриппа я никак не приду в себя“ стали общим местом». Когда эпидемия закончилась, учреждения здравоохранения Цинциннати обследовали 7058 человек, перенесших грипп, и обнаружили, что 5264 из них нуждаются в медицинской помощи. У 643 были проблемы с сердцем, а в начале 1919 г. внезапно умерли многие выдающиеся граждане города, перенесшие грипп. Это, конечно, нельзя назвать научной работой, но Питерс на основании этих данных все же считал, что лишь немногим счастливчикам удалось избежать долговременных осложнений.

Это было повсеместное явление. В последующие несколько лет по большей части западных стран распространилась эпидемия болезни, известной под названием «летаргический энцефалит». Несмотря на то, что в этом случае патоген так и не был выделен и идентифицирован, а само заболевание совершенно исчезло — строго говоря, даже нет неопровержимых данных, что «летаргический энцефалит» как болезнь (в научном смысле слова) вообще существовал, — врачи того времени искренне в него верили и почти единодушно считали его следствием гриппа.

Были и другие последствия, которые невозможно оценить количественно. Родители, мужья и жены кипели бессильным гневом. Военный министр Ньютон Бейкер — которого, кстати, критиковали за пацифизм, когда Вильсон назначил его на этот пост, — принял близко к сердцу обвинения в том, что политика министерства обороны по большому счету просто убивала молодых людей. В ряде случаев войска из Кэмп-Дивенс переводили в те лагеря, где командиры в связи с эпидемией были резко против перевода. Протесты оказались тщетными, солдаты все равно прибывали — а следом за ним приходил и вирус. Отец юноши, умершего в одном из таких лагере, писал Бейкеру: «По моему мнению, ответственность за это несут руководители военного министерства». Бейкер ответил письмом на семи страницах — от руки, убористым почерком. Это письмо отражало муки совести.

Мир все еще был болен, глубоко болен. Сама по себе война… Вдобавок к войне — бессмысленные смерти на родине… Предательство Вильсоном идеалов в Версале, предательство, разъедающее душу… Полный провал науки — величайшего достижения человечества! — перед лицом болезни…

В январе 1923 г. Джон Дьюи писал в The New Republic: «Едва ли когда-нибудь люди настолько же ясно, как в наши дни, понимали, что такое болезнь… Интерес к лечению и спасению есть свидетельство того, как болен мир»[891]. Он говорил о понимании, выходившем за рамки физического недуга, но физический недуг был частью общего. Под «больным миром» он имел в виду мир, о котором Скотт Фицджеральд сказал: «Все боги — мертвы, все войны — проиграны, все надежды на человечность — обмануты»[892]{23}.

Эта болезнь сохранилась в памяти лучше, чем в литературе. Люди, которые встретились с испанкой взрослыми, уже давно умерли. Память жила лишь в тех, кто слышал от матери, как она осталась без своего отца, а от дяди — как он остался сиротой. Память передавалась вместе с воспоминаниями тети: «Это был единственный раз, когда я видела отца плачущим». Но память умирает вместе с людьми.

Писателям 1920-х было почти нечего рассказать об этом.

Мэри Маккарти вместе с родителями, тремя братьями и сестрами, тетей и дядей села в поезд в Сиэтле 30 октября 1918 г. Три дня спустя они приехали в Миннеаполис, все уже больные (когда кондуктор попытался ссадить их с поезда, отец достал пистолет). Дедушка и бабушка на вокзале встречали их в масках. Все больницы были переполнены, и они поехали домой. Дядя и тетя поправились, но ее отец Рой умер 6 ноября в возрасте 38 лет, а мать Тесс — ей было 29 — умерла 7 ноября. В «Воспоминаниях маленькой католички» (Memories of a Catholic Girlhood) она рассказывала, как глубоко повлияло на нее сиротство и как отчаянно ей хотелось выделиться, живо описывала путешествие через две трети страны, но почти ни словом не обмолвилась об эпидемии.

Джону Дос Пассосу было чуть больше 20, когда он серьезно заболел гриппом, но в своих произведениях он лишь мимоходом упоминает об этой болезни. Хемингуэй, Фолкнер, Фицджеральд почти ничего не писали о ней. Уильям Максвелл, автор The New Yorker и романист, потерял мать во время эпидемии испанки. Из-за ее смерти все члены семьи — и он сам, и отец, и брат — замкнулись в себе. Максвелл вспоминал: «Мне приходилось гадать, о чем думал мой старший брат. Он не хотел ничем со мной делиться. Если бы я не знал, в чем дело, то решил бы, что он на меня обижен, но из гордости не хочет об этом говорить…» О себе он писал так: «У меня в голове постоянно крутилась одна мысль — вероятно, из-за постоянных хождений по дому с отцом, — что я случайно зашел туда, куда не следовало, и не могу вернуться туда, откуда не собирался уходить». Об отце он говорил: «Он горевал терпеливо и безнадежно». И еще о себе: «Смерть матери… стала движущей силой четырех моих книг»[893].

Кэтрин Энн Портер болела так тяжело, что в газете уже был набран ее некролог. Она поправилась. Ее жених — нет. Сейчас, много лет спустя, ее берущая за душу книга о болезни и времени — «Бледный конь, бледный всадник» — остается одним из лучших (и одним из немногих) источников, повествующих о том, как жили люди во время эпидемии. Она пережила болезнь в Денвере, в городе, который, по сравнению с другими, болезнь едва затронула.

Однако нет ничего удивительного в том, что эпидемия испанки почти не отражена в литературе[894]. Если задуматься, так было и столетия назад. Один специалист по средневековой литературе заметил: «Есть несколько страшных и ярких описаний, но в целом приходится лишь удивляться тому, как мало было написано о бубонной чуме. За исключением нескольких хорошо известных свидетельств, в литературе практически нет упоминаний о болезни».

Люди пишут о войне. Они пишут о Холокосте. Они пишут об ужасной боли, которую одни люди причиняют другим. Но, похоже, забывают о кошмарах, которые устраивает человеку природа, о кошмарах, перед лицом которых человек ничтожен. И все же пандемия напоминала о себе. Кристофер Ишервуд писал от лица своего героя о Берлине 1933 г., когда к власти пришли нацисты: «Город постигла эпидемия прилипчивого страха. Я ощущал ее на себе, как инфлюэнцу, костями»[895].

Историки, которые занимаются эпидемией испанки и изучают реакцию общества на нее, обычно утверждают: власть имущие считали, что бедные сами виноваты в своих страданиях, нередко клеймили их и старались от них отгородиться. (Случай с «тифозной Мэри» — ирландской иммигранткой Мэри Маллон, первой в США бессимптомной носительницей брюшного тифа — хрестоматийный пример такого отношения: если бы она принадлежала к другому классу общества, то и отношение к ней, вероятно, было бы другим.) По наблюдениям историков, богатые и влиятельные люди часто старались наводить строгий порядок: это позволяло им чувствовать себя в безопасности, давало иллюзию контроля и ощущение, что мир имеет какой-то смысл.

В 1918 г. та часть общества, которую можно считать «правящей элитой», подчас вела себя именно таким образом. Руководитель департамента здравоохранения Денвера Уильям Шарпли, например, утверждал, что в трудностях, с которыми столкнулся город в борьбе с гриппом, виноваты «чужеродные городские поселения»[896] — главным образом итальянские. Газета Durango Evening Herald возложила вину за высокую смертность среди индейцев юта в резервации на их «неряшливость и неподчинение рекомендациям начальника резервации, медицинских сестер и врачей»[897]. Одна сотрудница Красного Креста, работавшая в шахтерских поселках Кентукки, ополчилась на грязь: «Когда мы вошли в бедную лачугу, она показалась нам покинутой… Я прошла в дом и увидела мертвую женщину. Ноги ее свисали с кровати, голова лежала на невероятно грязной подушке, открытые глаза остекленели, а рот был широко раскрыт. Это было ужасающее зрелище… Вошла мать мужа этой женщины, старуха, жившая в чудовищной хибарке в 90 м от этой… Я до сих пор не могу отделаться от жуткого запаха и никогда не забуду это тошнотворное зрелище. Смерть — это наказание за грязь»[898].

Подобная агрессивность, конечно, встречалась, но сама испанка 1918 г. не была расисткой и не обращала внимания, к какому классу принадлежат жертвы. Да, с эпидемиологической точки зрения имела место корреляция между скученностью населения — то есть классовым признаком — и смертностью, но все же болезнь могла напасть на кого угодно. Смерть молодых, сильных и здоровых солдат ужасала всех. Грипп был слишком универсален — совершенно очевидно, что заболеваемость не была связана ни с расовой, ни с классовой принадлежностью. В Филадельфии черные и белые получали практически одинаковое лечение. В шахтерских районах владельцы шахт — пусть даже из корысти, не желая терять рабочую силу, — старались найти врачей для своих рабочих. На Аляске, забыв о расизме, власти предприняли значительные (хотя и запоздалые) усилия для спасения эскимосов. Даже та сотрудница Красного Креста, которую тошнило от грязи, изо дня в день рисковала жизнью в одном из самых пострадавших районов страны.

Во время второй волны многие местные политики, растерявшись, выпустили вожжи, и те, кто обладал реальной властью — от аристократов Филадельфии до гражданского комитета Финикса, — взяли управление в свои руки. И, как правило, они пользовались властью для того, чтобы защитить общество, а не для того, чтобы его расколоть. Они распределяли ресурсы на всех, не стараясь приберечь их только для себя.

Впрочем, кто бы ни оказывался у руля — городское правительство или влиятельные группы частных лиц, — единство общества, несмотря на все усилия, не удавалось сохранить никому. Не удавалось, потому что власти, старые или новые, лгали — и, следовательно, теряли доверие. (Сан-Франциско стал редким исключением — его руководители говорили правду, и город ответил массовым героизмом.) А лгали они ради войны, работая на пропагандистскую машину, созданную Вильсоном.

Невозможно подсчитать, сколько смертей причинила ложь. Невозможно подсчитать, сколько молодых людей умерли из-за того, что армия отказалась последовать советам начальника своего собственного медицинского управления. И пока власти уверяли народ, что это какой-то несчастный грипп, ничем не отличающийся от банальной простуды, люди — во всяком случае, некоторые — верили им и заражались, не пытаясь уберечься, хотя при ином подходе властей этого могло и не случиться. Люди умерли, хотя могли бы остаться в живых — во всяком случае, некоторые. Страх действительно убивал. Он убивал, потому что человек, охваченный страхом, не станет помогать ближнему, который нуждается в помощи, но не получает ее, — а ведь многим для того, чтобы выжить, нужны были только пища, питье и покой.

Также невозможно точно определить количество умерших. Статистика — это всего лишь приблизительная оценка, и можно лишь сказать, что от общих данных кровь стынет в жилах.

Мало где в мире существовали надежные службы, которые вели демографическую статистику, но даже они, неплохо работавшие в обычных условиях, не могли угнаться за чудовищной заболеваемостью и смертностью. В Соединенных Штатах только в крупных городах и в 24 штатах (так называемая зона регистрации) велась статистика естественного движения населения, которая была достаточно точной для включения в базу данных Государственной службы здравоохранения. Но даже в этих местах все, от врача до клерка государственного учреждения, старались выжить сами или помочь выжить другим. Ведение учета отошло на второй план, да и потом, когда обстановка стала более спокойной, никто не озаботился восстановлением точных данных. В развивающихся странах ситуация была гораздо хуже, а в сельских районах Индии, России (где в это время шла ожесточенная гражданская война), Китая, Африки и Южной Америки болезнь зачастую была более вирулентной, но заболеваемость практически не регистрировали.

Первые серьезные попытки количественно оценить смертность во время эпидемии были предприняты только в 1927 г. Американская медицинская ассоциация профинансировала одно исследование, в ходе которого абсолютную смертность оценили в 21 миллион человек. Когда современные СМИ пишут про «более чем 20 миллионов умерших», они берут данные именно из этого источника. Однако каждый пересмотр, производившийся после 1927 г., показывал все более и более высокие цифры. Изначально число смертей в США считали равным 550 тысячам. В наше время эпидемиологи уверены, что при населении 105 миллионов человек умерли 675 тысяч. В 2004 г., когда вышло первое издание этой книги, население США превышало 291 миллион человек.

Во всем мире оба показателя — и оценка смертности, и население — выросли куда больше.

В 1940-е гг. нобелевский лауреат Макфарлейн Бёрнет, посвятивший большую часть своей научной карьеры изучению гриппа, оценивал число смертей в диапазоне от 50 до 100 миллионов.

С тех пор различные исследования, в которых использовались все более достоверные данные и применялись все более совершенные методы статистического анализа, приводили к результатам, соответствующим оценке Бернета. Первые несколько исследований показали, что число смертей только на индийском субконтиненте, скорее всего, достигало 20 миллионов[899]. В 1998 г. на международной конференции по пандемии также были представлены новые данные. В 2002 г. в ходе одного эпидемиологического исследования были проанализированы все прежние данные, и ученые пришли к выводу, что смертей было «около 50 миллионов, но даже это чудовищное число может оказаться заниженным»[900]. Надо думать, Бёрнет не ошибся, установив эту верхнюю планку — 100 миллионов умерших от испанки[901].

Учитывая, что население планеты в 1918 г. составляло приблизительно 1,8 миллиарда человек, эта цифра — верхняя планка, максимальная оценка — означает: за два года умерло свыше 5 % населения Земли. Основная масса жертв — умершие в 12 ужасных недель осени 1918 г.

На момент выхода первого издания этой книги население Земли составляло 6,3 миллиарда человек. Чтобы наглядно показать, что означала бы для сегодняшнего мира катастрофа, подобная испанке 1918 г., давайте сопоставим искомое число с современной численностью населения. Если воспользоваться самой низкой оценкой — 21 миллион жертв, то потери от эпидемии составили бы 73 миллиона. А если мы возьмем более высокие оценки, то получим уже другие цифры — от 175 до 350 миллионов. Эти цифры приводятся здесь не для того, чтобы напугать (хотя они, конечно, пугают). С 1918 г. медицина шагнула далеко вперед, и этот прогресс, конечно, серьезно повлиял бы на современный уровень смертности при гриппе. Но эти цифры помогают почувствовать, что означало жить во время пандемии.

Впрочем, даже такой подсчет не дает полного представления об ужасе испанки. Возрастное распределение умерших делает картину еще страшнее.

При обычной эпидемии гриппа менее 10 % смертей приходится на возрастную группу от 16 до 40 лет. В 1918 г. на эту возрастную группу — то есть на молодых, сильных мужчин и женщин, которым жить да жить, — пришлось более половины всех смертей. А внутри этой группы самая высокая летальность наблюдалась среди людей в возрасте от 21 года до 30 лет[902].

Западный мир пострадал меньше отнюдь не потому, что располагал такой передовой медициной, а потому, что урбанизация означала постоянное воздействие вирусов гриппа на население и иммунная система жителей городов была в какой-то мере готова к встрече с новой его разновидностью. В Соединенных Штатах смертность от гриппа составила 0,65 % от всего населения, при этом в группе молодых больных этот показатель был вдвое выше. Из развитых стран больше других пострадала Италия, которая потеряла около 1 % населения. Возможно, в России доля умерших была выше, но данных по ней немного.

А менее развитые страны вирус буквально опустошил. В Мексике, по самым сдержанным оценкам, смертность составила 2,3 % от всего населения[903]. Согласно другим данным, также заслуживающим доверия, этот показатель мог достигать и 4 %. Это означает, что умерло от 5 до 9 % всего взрослого населения Мексики.

По всему миру, хотя точных данных, разумеется, мы никогда не получим, вирус убил примерно 5 % молодых взрослых людей, а в наименее развитых странах — около 10 %.

Помимо смертей, помимо долговременных осложнений у переболевших, помимо растерянности и атмосферы всеобщего недоверия, помимо боли от потерь, помимо отрицания привычных ценностей, характерного для 1920-х гг., пандемия 1918 г. оставила и другое наследие.

Часть его оказалась полезной. По всему миру власти разрабатывали планы международного сотрудничества в области здравоохранения, и этот опыт привел к перестройке принципов здравоохранения в Соединенных Штатах. В штате Нью-Мексико появилось министерство здравоохранения; в Филадельфии был переписан городской устав, в которой теперь предусматривалась реорганизация городского департамента здравоохранения; во многих городах, от Манчестера в Коннектикуте до Мемфиса в Теннесси, были построены постоянные больницы экстренной помощи. Пандемия побудила сенатора от Луизианы Джо Рэнсделла начать борьбу за создание Национальных институтов здравоохранения. Поначалу у него ничего не вышло, но ему помогла намного более мягкая эпидемия 1928 г., которая заставила конгрессменов вспомнить о событиях десятилетней давности.

Все это — часть наследия, оставленного вирусом. Но главное наследие испанка оставила лабораториям.

Часть X. Финальный раунд

Глава тридцать четвертая

К началу Первой мировой войны в американской медицине восторжествовала революция под руководством Уильяма Уэлча. Эта революция радикально преобразила американскую медицину — методы обучения и исследования, теория и практика были пропущены через фильтр науки.

Американские ученые, которые были способны на добротные научные исследования, составляли очень небольшую, можно сказать, крошечную группу. Она насчитывала десятки исследователей — а если учесть и молодые научные кадры, то к середине 1920-х гг. в США насчитывалось несколько сотен настоящих ученых-медиков. Не больше.

Они все были знакомы друг с другом, постоянно делились опытом; почти все они были так или иначе связаны с «Хопкинсом», Рокфеллеровским институтом и Гарвардом, а также (пусть и в меньшей степени) с Пенсильванским, Мичиганским и Колумбийским университетами. Группа была так мала, что в нее до сих пор входило первое поколение революционеров — Уэлч, Воган, Теобальд Смит и некоторые другие, продолжавшие активно работать. Потом на сцену вышли их первые ученики, всего на несколько лет моложе первопроходцев. Среди них был Горгас, который достиг предельного возраста — возраста обязательного выхода на пенсию — за несколько дней до окончания войны (армия могла сделать для него исключение, но он отказался, так как у него не было дружеских связей в среде высшего армейского командования, и начал заниматься проблемами международного сотрудничества в здравоохранении для специального фонда, финансируемого Рокфеллером). Среди них были Флекснер, Парк и Коул (Нью-Йорк), Мильтон Розенау (Бостон), Фредерик Нови (Мичиган), Людвиг Хектён (Чикаго). Затем пришло третье поколение: Льюис из Филадельфии, Эвери, Доше, Томас Риверс и другие из Рокфеллеровского института, Джордж Уипл из Рочестера (штат Нью-Йорк), Юджин Опи из Университета Вашингтона в Сент-Луисе, несколько десятков других ученых. Но лишь в следующем поколении число истинных ученых многократно увеличилось и они появились во всех университетах страны.

Узы, связывавшие этих людей, не были, как правило, дружескими. Некоторые из них — например, Парк и Флекснер — недолюбливали друг друга, для многих было в радость выставить соперника дураком, найдя недостатки в его работе. Все они отнюдь не питали иллюзий относительно достоинств и добродетелей своих коллег. Однако научная сфера разрослась настолько, что внутри нее появилась свобода маневра. В кулуарах можно было, например, услышать такие разговоры: «Отдать доктору Опи главную роль в этом проекте — ужасная ошибка»[904]. Или: «Джордан вроде бы замечательный человек, но я немного сомневаюсь, что он сможет отстаивать свои убеждения в трудных ситуациях»[905]. Или: «Из всех ваших кандидатур я бы, конечно, выбрал Эмерсона, но, боюсь, он окажется неприемлемым для Расселла и Коула, как и для всего фонда Рокфеллера. У меня сложилось впечатление, что Эмерсон с ними не слишком ладит»[906].

Да, эти люди прекрасно видели недостатки друг друга — но осознавали, что у каждого из них есть и свои сильные стороны, удивительно сильные. Их работы были настолько хороши и добросовестны, что даже в их ошибках часто можно было найти нечто новое — то, на что можно опереться в дальнейших исследованиях. Это была исключительная группа, группа избранных — и, несмотря на соперничество и антипатии, это было почти братство. «Братство» еще и потому, что в его составе было очень немного женщин, буквально горстка. А в бактериологии их было, собственно, всего две — Анна Уильямс и Марта Вольштейн{24}.

Все эти ученые с маниакальным упорством работали в своих лабораториях с первых дней эпидемии, и никто из них не остановился на полпути. В самых отчаянных условиях (в таких условиях им еще не приходилось работать, да и никому из их коллег, возможно, тоже) они охотно — хочется верить, что охотно, — согласились с необходимостью делать выводы на основании менее достоверных данных, чем в «мирное» время. Мигель де Унамуно был прав: отчаяние ведет нас к утешению. Но им, несмотря на эту ужасную спешку, все же удавалось избежать хаоса: они всегда исходили из добросовестно обоснованных гипотез. Они, как с некоторым вызовом говорил Эвери, не просто переливали из одной пробирки в другую. Они не шли на безумные эксперименты, не имевшие никакого отношения к тому, как работает организм. Они не давали хинин и не вводили вакцину от брюшного тифа больным гриппом в отчаянной надежде, что средства, эффективные против малярии или брюшного тифа, сработают против гриппа. Другие делали и это, и многое другое, а они — нет.

Они признавали свои неудачи. Они теряли иллюзии. Они встречали первое десятилетие XX в., уверенные в том, что наука восторжествует, несмотря на отсутствие громких побед. Теперь же Виктор Воган просил одного коллегу: «Если я еще раз скажу, что наука вот-вот победит болезни, остановите меня». Он как-то заметил, с полнейшим пренебрежением резюмируя собственные неудачи: «Врачи знают о гриппе не больше, чем флорентийские врачи XIV в. знали о „черной смерти“»[907].

Но они не оставляли стараний, не опускали руки. И научное братство начало охоту. Она продлилась дольше, чем рассчитывали ученые.

Прежде лаборатории работали в отрыве друг от друга, и ученые практически не общались между собой. Теперь стало ясно, что необходимо встретиться, обменяться идеями, обсудить полученные, но еще не опубликованные результаты: то, что одному казалось несущественным, другие могли счесть крайне важным. Надо было собрать воедино отдельные элементы мозаики, чтобы обеспечить прогресс в борьбе с заразой. Надо было просеять шелуху неудач, чтобы найти ключи к успеху.

30 октября 1918 г., когда эпидемия на Восточном побережье пошла на убыль и стала управляемой, Германн Биггс собрал ведущих ученых и организовал комиссию по изучению гриппа. Биггсу было чем похвастаться: он сумел сделать нью-йоркский городской департамент здравоохранения лучшим в мире (правда, потом он ушел с должности, поскольку был сыт по горло политикой Таммани-холла, и занял пост министра здравоохранения штата). В комиссию он включил Коула, Парка, Льюиса, Розенау, эпидемиологов и патологоанатомов. Уэлч, который в то время долечивался от гриппа в Атлантик-Сити, был еще слишком слаб, чтобы участвовать в работе комиссии. Открывая первое заседание комиссии, Биггс заявил: «До сих пор мы не сталкивались с такой серьезной проблемой, перед которой были бы настолько же беспомощными»[908]. Строго говоря, он сказал то же самое, что и Воган.

Но Биггса, в отличие от Вогана, собственная беспомощность злила, и он объявил неудачи ученых следствием «серьезных упущений как в организации и работе органов здравоохранения, так и в медицинской науке, — упущений, из-за которых мы оказались в нынешнем положении». Вся страна несколько месяцев просто смотрела, как на нее надвигается эпидемия. При этом ни ученые, ни медицинские чиновники не сделали ничего, чтобы к ней подготовиться. «Мы были обязаны добыть всю доступную научную информацию — и о готовых исследованиях, и об исследованиях, которые завершатся только через полгода, — еще до того, как зараза до нас доползет».

Биггс был уверен, что теперь они всерьез займутся этой задачей и смогут ее решить.

Однако все было не так просто. Собственно, все проблемы стали ясны уже на том первом заседании комиссии. Ученые практически ничего не знали о болезни. Они даже не могли прийти к согласию по поводу ее природы. Патологоанатомическая картина сбивала с толку. Симптомы — тоже.

Даже теперь, когда эпидемия была в разгаре, Коул сомневался, действительно ли это грипп: «Каждый, кто видел случаи заболевания в начале эпидемии, был уверен, что мы имеем дело с какой-то новой болезнью… Главная наша трудность — выяснить, что это за грипп и как правильно его диагностировать… Мы стараемся анализировать истории болезни во время эпидемии, и это почти так же трудно, как и ответить на вопрос, что это за грипп, поскольку общая картина чрезвычайно сложна».

Один ученый из медицинской службы военно-морского флота заметил: «В некоторых местах симптомы болезни напоминали симптомы бубонной чумы».

Другой ученый, из Гарварда, отмахнулся от этих наблюдений: «Это все тот же старый грипп, болезнь нисколько не изменила характер».

Но это не так: характер болезни менялся, и менялся постоянно, непрерывно — от легких случаев, когда больные быстро поправлялись, до случаев со странными симптомами, которые никогда прежде не встречались при гриппе. Внезапно у пациентов развивалась жестокая вирусная пневмония, возникало ОРДС — или же к гриппу присоединялась вторичная инфекция. Врачи постоянно сталкивались с этим разнообразием. Льюэллис Баркер, преподаватель Коула в Университете Хопкинса, заметил: «Образцы тканей легких с пневмонией, присланные из разных мест, сильно отличаются друг от друга. Образцы из Кэмп-Дивенс не похожи на образцы из Балтимора, иначе выглядят и образцы из других мест».

Так и не придя к согласию по поводу природы болезни, ученые перешли к обсуждению вероятных патогенов. Здесь им тоже не удалось выработать даже предварительный консенсус. Да, исследователи обнаруживали бациллу Пфайффера, но Коул сообщил, что Эвери из Рокфеллеровского института удалось обнаружить эту палочку у 30 % здоровых людей. Это, однако, ничего не доказывало. Возможно, ее обнаруживают у многих именно теперь, во время эпидемии и вследствие эпидемии, а в обычное время это было бы редкой, необычной находкой. Кроме того, ученые прекрасно знали, что у многих здоровых людей в полости рта обнаруживаются пневмококки, хотя пневмонии у этих людей нет. В легких умерших от гриппа находили также пневмококки, стрептококки, стафилококки и другие патогены. Парк спросил, велика ли вероятность, что болезнь вызывается фильтрующимся вирусом. В то время Розенау как раз проводил эксперименты в поисках ответа на этот вопрос.

Как мало они знали! Чудовищно мало. Они знали наверняка только одно — помогает изоляция. В исправительно-трудовой колонии для девочек-подростков штата Нью-Йорк был введен строжайший карантин — еду, предметы первой необходимости и все, что привозили в колонию, оставляли на пороге. В колонии не было ни одного случая гриппа. Такие же правила были введены в туберкулезной клинике Трюдо на севере штата Нью-Йорк. Там тоже не было ни одного случая. В другой части континента, на военно-морской базе Сан-Франциско, расположенной на острове, ввели строгий карантин. Там тоже никто не заболел. Все это доказывало лишь одно: в возникновении болезни миазмы не играли никакой роли. Впрочем, никто из ученых и не рассматривал эту теорию всерьез.

Однако кое в чем ученые все же пришли к согласию. Они выработали линию исследований, подход к изучению проблемы и определились с тем, что следует сделать. Так что, строго говоря, согласие было достигнуто лишь в одном. Все единодушно признали, как мало известно о болезни.

Было решено действовать в двух направлениях: во-первых, исследовать эпидемиологию болезни, а во-вторых, искать ответ в лабораториях. Первоочередной задачей обоих направлений было рассеять туман — поступали слишком противоречивые данные о заболевании.

Были спланированы конкретные эпидемиологические задачи[909]: выявление корреляций между мерами органов здравоохранения и смертностью, выполнение выборочных кропотливых исследований в разных местах (например, в маленьких изолированных поселениях, где предполагалось вести наблюдения за самочувствием каждого жителя и фиксировать данные по последним 72 часам до появления первых симптомов), сбор подробного анамнеза и у больных, и у тех, кого болезнь обошла стороной, а также поиск взаимосвязей — с другими заболеваниями, с предыдущими заболеваниями гриппом, с особенностями питания.

Эпидемиологические исследования должны были принести и дополнительную пользу — подхлестнуть и преобразить еще одну развивающуюся область медицины. В ноябре 1918 г. Американская ассоциация здравоохранения создала комитет по статистическому изучению эпидемии гриппа, работу которого финансировала страховая компания Metropolitan Life Insurance Company. Один из членов комитета назвал это «возможностью показать, что может дать профилактической медицине статистика и, в частности, демографическая статистика»[910], а другой его коллега указывал на «возможность подтверждения теории вероятностей и метода случайного отбора» в медицине. В январе 1919 г. руководители медицинских служб армии и флота, Государственной службы здравоохранения и Бюро переписи населения, объединившись, создали комитет по гриппу, который, со временем стал постоянным статистическим управлением. Приблизительно в то же время один эпидемиолог, присутствовавший на заседании группы Биггса, заметил: «Я понимаю, что в итоге эта проблема будет решена не где-нибудь, а в лаборатории»[911].

У Горгаса была одна цель: добиться, чтобы в этой войне грипп убил как можно меньше солдат: в ходе всех войн в истории Америки от болезней гибло больше военных, чем от вражеского оружия. Несмотря на то, что в армии от гриппа умирал 1 солдат из 67, несмотря на то, что армейское начальство, как правило, отмахивалось от мнения Горгаса, его усилия едва не увенчались успехом. Увы, когда потери от гриппа в военно-морском флоте были подсчитаны и приплюсованы к общему количеству жертв эпидемии среди военнослужащих, число умерших от болезни все же превысило боевые потери.

Горгас, однако, одержал победу над всеми другими болезнями. Например, в американских войсках практически не было случаев малярии, хотя она поразила войска Франции, Британии и Италии.

А теперь домой из Европы должны были вернуться 2 миллиона солдат. После предыдущих войн — даже недавних, конца XIX в., — возвращающиеся войска несли болезни. Британские, французские и русские солдаты после Крымской войны разнесли по своим странам холеру, американские после Гражданской войны и испано-американской войны — брюшной тиф, а прусские после франко-прусской войны — оспу.

Едва ли не последнее, что сделал Горгас в должности начальника медицинской службы армии, — привел в исполнение план по предупреждению такого развития событий. Перед посадкой на корабли, отплывающие в Америку, солдаты семь дней проводили на карантине, а непосредственно перед погрузкой каждый из них проходил обработку от вшей. Солдаты не должны были привозить с собой болезни[912].

А между тем обретало конкретную форму самое масштабное научное исследование в истории. Комиссия Биггса собиралась еще трижды. К последней встрече многие ее участники уже работали и в других комиссиях. Американская медицинская ассоциация, Американская ассоциация здравоохранения, медицинские службы армии и флота, Государственная служба здравоохранения, Красный Крест и Metropolitan Life Insurance Company запустили важные исследования в дополнение к тем, что уже велись. Каждое исследование должно было дополнять, а не дублировать другие исследования. На любой встрече специалистов по отдельным отраслям медицины, в повестке дня всех органов здравоохранения, в любом номере любого медицинского журнала главной темой был грипп. То же самое происходило и в Европе.

Все крупные лаборатории Соединенных Штатов продолжали сосредоточенно работать с гриппом. В Филадельфии этой проблемой занимался Льюис — как и остальные ученые Пенсильванского университета. Мильтон Розенау возглавил группу ученых Гарварда, а Эдвард Розеноу продолжал исследования в клинике Мэйо в Миннесоте. По-прежнему напряженно работали Людвиг Хектён и Престон Кайс в Чикагском университете. Все члены армейской комиссии по пневмонии вернулись к своим прежним гражданским занятиям и переключились на изучение гриппа. Metropolitan Life Insurance Company выделяла гранты университетским ученым и фактически финансировала исследования как федерального правительства (например, работу Джорджа Маккоя из Гигиенической лаборатории Государственной службы здравоохранения), так и нью-йоркского департамента здравоохранения (грант был выделен лаборатории Парка и Уильямс).

Армия тоже «прилагала все усилия, чтобы собрать… образцы легочных поражений, возникавших в ходе настоящей эпидемии гриппа»[913], причем не только в госпиталях армейских лагерей, но в гражданских больницах. Эти образцы сыграли очень важную роль три четверти века спустя, когда Джеффри Таубенбергер выделил из них вирус гриппа 1918 г. и успешно секвенировал его геном.

В Рокфеллеровском институте Коул поручил всем «доступным специалистам» работать над этой проблемой. Привлек он и Марту Вольштейн. Когда капитан Фрэнсис Блейк, который тоже был членом армейской комиссии по пневмонии, посетил на Рождество своих бывших коллег по институту, он застал их за работой: «Они зубами и когтями терзали грипп, изучая обезьян и все на свете». Через неделю, уволившись из армии и вернувшись в Рокфеллеровский институт, он сказал: «Когда мы от этого всего отделаемся, я буду просто счастлив и займусь для разнообразия чем-нибудь другим. Мне кажется, я в последние полгода только и делаю, что работаю, ем и сплю, не думая ни о чем, кроме пневмонии и гриппа»[914].

«Отделался» он очень нескоро.

В нечто осмысленное база знаний оформлялась очень долго, на это ушло несколько месяцев. Ученые многое узнали об огненной буре, которая с ревом пронеслась над миром, оставив за собой угли, продолжавшие тлеть.

Во-первых, подтвердились их давние подозрения: летальная вторая волна была волной того же заболевания, которое поразило страну весной. Ученые исходили из того, что люди, переболевшие гриппом весной, выработали значительный иммунитет к заболеванию второй волны. Самые надежные данные были предоставлены армейскими врачами. Да, армия располагала в первую очередь историями болезни молодых пациентов и поэтому не могла ответить на некоторые вопросы исследователей. Однако эти истории болезни могли многое рассказать об иммунитете — и многое наглядно показать. Например, в Кэмп-Шелби была расквартирована только одна дивизия, которая оставалась в Соединенных Штатах с весны по осень. В апреле 1918 г. гриппом заболели 2 тысячи из 26 тысяч солдат. И это только те больные, которым потребовалась помощь, — но, возможно, были и другие переболевшие, которые перенесли грипп в более легкой форме. Во всяком случае, контакт с заболевшими был у всех 26 тысяч человек. В течение лета прибыли еще 11 645 новобранцев. В октябре грипп «едва затронул» старый состав, но буквально выкосил ряды новобранцев. В Европе весной грипп поразил 11-й саперный полк — заболели 613 человек из 1200, умерли двое. Но эта вспышка защитила солдат полка от второй, смертоносной волны: осенью только 150 человек заболели «простудой», а умер из них только один. В Кэмп-Додж было два подразделения ветеранов. Весной грипп поразил одну группу военнослужащих — только 6,6 % из них заразились гриппом осенью. Другая группа избежала заражения весной, и во время осенней волны грипп поразил 48,5 % солдат из этой группы[915]. Было много и других примеров такого рода.

Во-вторых, статистика лишь подтвердила то, что и так знали врачи… да и не только врачи — все люди. Среди гражданского населения молодые взрослые умирали с пугающей частотой. Пожилые люди, которые, как правило, наиболее восприимчивы к гриппу и его осложнениям, не только чаще выживали, заболев, но и реже заражались. Эта высокая сопротивляемость пожилых испанке отмечалась во всем мире. Наиболее вероятное объяснение заключалось в том, что ранее случилась еще одна пандемия (впоследствии анализ антител показал, что это была не пандемия 1889–1890 гг.), просто болезнь не привлекла к себе особого внимания, поскольку протекала в легкой форме. Однако тот вирус, судя по всему, весьма напоминал вирус 1918 г. и у переболевших сформировался достаточно сильный иммунитет.

И, наконец, массовый опрос жителей нескольких городов доказал и без того очевидное: чем выше была скученность населения, тем выше оказывалась заболеваемость. Были также данные (хотя их научная обоснованность сомнительна) в пользу наблюдения: те, кто дольше всех соблюдал постельный режим и получал хороший уход, выживали чаще. Эти данные, конечно, означали, что смертность среди бедных была выше, чем среди богатых. (Опросы о связи расовой принадлежности с эпидемией дали противоречивые результаты.)

Но практически все остальные вопросы, связанные с болезнью, так и не были прояснены. Даже взаимодействие микробной теории заболевания с влиянием факторов внешней среды было поставлено под сомнение. Еще в 1926 г. один уважаемый эпидемиолог по-прежнему настаивал на теории миазмов, утверждая, что существует «корреляция между… гриппом и циклическими изменениями атмосферного давления»[916].

В лабораториях все было туманно. Найти патоген так и не удавалось. В его поиски повсеместно были вложены огромные средства. Макфарлейн Бёрнет пережил эпидемию — австралийскую эпидемию — подростком, и она навсегда отложилась в его памяти. Вскоре после получения Нобелевской премии он заметил: «Для меня, как и для многих других бактериологов и инфекционистов, наиглавнейшей целью медицинских исследований в течение многих лет оставался… грипп»[917].

Но и его труды не могли рассеять туман.

Проблема состояла не в отсутствии данных. Проблема состояла в том, чтобы вычленить те немногие «улики», которые повели бы расследование в верном направлении, и отбросить любой ложный след. Было уже ясно, что болезнь — не бубонная чума. Ее возбудителя было бы очень легко обнаружить: обычно палочки чумы сосредоточены в воспаленных лимфатических узлах. Но это был всего лишь грипп…

Когда на мир обрушилась вторая волна эпидемии, тысячи ученых бросились решать проблему. Болезнь атаковали немецкие и французские ученые, британские и итальянские, австралийские и бразильские, японские и китайские. Но одни энтузиасты отступились еще в 1919 г., когда вторая волна сошла на нет, а другие — в 1920 г., когда болезнь приобрела более легкую форму. Возможно, ученые сочли эту проблему слишком трудной для концептуального осмысления: было непонятно, как за нее вообще взяться. Возможно, им казалось, что для ее решения попросту нет адекватных методов. Кроме того, для многих проблема гриппа была далека от области их первоначальных научных интересов, поэтому им не хватало базовых знаний. Два года лучшие ученые мира бились над этой загадкой, но в 1920 г. Уэлч выступил с неутешительным предсказанием: «Думаю, эта эпидемия пройдет, канет в небытие и мы узнаем о методах контроля заболеваемости не больше, чем знали во время эпидемии 1889 г. Это унизительно, но это правда»[918].

И все же сотни исследователей продолжали искать ответ на мучивший их вопрос — но никак не могли прийти к согласию. Споры возникали по любому поводу. С одной стороны в этих спорах участвовали Уильям Парк и Анна Уильямс, а с другой — Пол Льюис и его коллеги из Рокфеллеровского института.

Исследования Льюиса закончились горькой иронией и трагедией. Большинство ученых Рокфеллеровского института пошли ошибочным путем.

Но не ошибется Освальд Эвери. Именно ему будет суждено сделать самое главное открытие в этой области.

Глава тридцать пятая

Самый простой вопрос оставался и самым главным. Что вызывает грипп? Что является патогеном? Был ли прав Пфайффер, считавший, что грипп вызывает микроорганизм под названием Bacillus influenzae? А если он не прав, то какова же причина гриппа? Кто убийца?

Решение этой проблемы представляет собой хрестоматийный пример того, как ученые занимаются наукой, как находят ответы; это пример сложности природы, пример того, как возводится здание науки.

В ходе всей эпидемии бактериологи, которые занимались поиском B. influenzae, получали неоднозначные результаты. Такие опытные специалисты, как Парк и Уильямс, Льюис и Эвери, поначалу не могли выделить этот микроорганизм. Затем они усовершенствовали технику, изменили красители, используемые для окрашивания, и питательную среду, добавили к ней кровь, нагретую до определенной температуры, и сумели его найти. Парк и Уильямс стали выделять бациллу Пфайффера настолько регулярно, что Парк заверил Национальный научно-исследовательский совет: именно она и является возбудителем гриппа, его причиной. Совет поверил Парку. Льюис, несмотря на свои первоначальные сомнения, тоже поверил.

Марта Вольштейн изучала бациллу Пфайффера в Рокфеллеровском институте с 1906 г. Спустя несколько лет напряженной работы она все еще не считала, что ее эксперименты «достаточно чисто выполнены и дают достаточно стабильные результаты, чтобы можно было назвать палочку Пфайффера возбудителем»[919]. Но она продолжала ее изучать и в разгар пандемии убедилась в том, что B. influenzae действительно является причиной болезни. Она была в этом настолько уверена, что приготовленная ею вакцина содержала только бациллу Пфайффера. Работы Вольштейн убедили и других ученых Рокфеллеровского института: все они ввели себе ее вакцину, хотя у них — в отличие от подавляющего большинства жителей страны — был доступ и к разработанной в институте антипневмококковой вакцине, доказавшей свою эффективность.

Во время пандемии неспособность обнаружить бациллу Пфайффера казалась не признаком качественного научного поиска, а свидетельством некомпетентности. Когда один из армейских бактериологов не смог найти этот микроб в «культурах на кровяном агаре, взятых у 159 первых больных»[920], медицинское управление армии прислало в лагерь другого ученого с инспекцией: он должен был провести исследование «бактериологическими методами, принятыми в госпитале базы»[921]. Но Горгас не зря создавал медицинскую службу, где занимались настоящими научными исследованиями, а не охотой на ведьм, и прибывший в лагерь специалист доложил: «…Была проведена блестящая работа. Если бы палочка гриппа присутствовала в культурах, она была бы обнаружена». Но это заключение стало достоянием ученых только после завершения эпидемии.

Между тем сама эта инспекция давала понять другим армейским бактериологам: неспособность найти в материале палочку Пфайффера означает, что они плохо работают. Примерно в то же время Эвери разработал и опубликовал новые методики, позволявшие легко выращивать этот микроорганизм. Бактериологи начали находить то, что искали. В лагере Кэмп-Закари-Тейлор бактериологи долго не могли обнаружить палочку Пфайффера. Теперь они докладывали: «Последняя олеатная среда Эвери была использована с положительным результатом». Наконец-то бактериологи стали обнаруживать бактерию везде — в 48,7 % проб крови, взятой непосредственно из сердца, в 54,8 % образцов тканей легких, в 48,3 % образцов тканей селезенки[922]. В Кэмп-Дикс «в каждом исследованном случае бацилла гриппа была обнаружена либо в легких, либо в верхних дыхательных путях, либо в носовых пазухах»[923].

Во всех лагерях поиски оказывались успешными. Бактериологи Кэмп-Макартур в Техасе не были одиноки в своей решимости «обеспечить самую высокую встречаемость B. influenzae» — они находили ее в легких в 88 % случаев. Но «самая высокая встречаемость» была отнюдь не результатом неопровержимых лабораторных тестов: врачи просто смотрели в микроскоп и идентифицировали бактерию по внешнему виду. Это субъективные наблюдения — они являются не доказательными, а показательными.

В Кэмп-Шерман, где смертность среди военнослужащих оказалась столь высокой, что была поставлена под сомнение квалификация лагерных врачей, последний рапорт об эпидемии стал отражением этой напряженной обстановки. В разделе, написанном бактериологом, говорилось: «Устойчивое отсутствие бациллы гриппа в различных исследованных материалах говорит против того, что эпидемия была вызвана микроорганизмом Пфайффера»[924]. Однако раздел, написанный патологоанатомом, представлял собой, строго говоря, обвинение бактериолога в некомпетентности. Патологоанатом указал, что наблюдал в микроскоп патогены, которые, по его мнению, могли быть «микробами Пфайффера», и что «не все бактерии, присутствовавшие у больных во время этой эпидемии, были обнаружены методами выращивания культур»[925].

Гражданские исследователи выделяли палочку Пфайффера с такой же регулярностью. И все же, несмотря на постоянное присутствие в образцах B. influenzae Пфайффера, картина по-прежнему сбивала с толку. Палочка Пфайффера редко обнаруживалась одна — даже с учетом того, что среда Эвери подавляла рост пневмококков и гемолитических стрептококков, которые часто присутствовали у больных гриппом.

В некоторых же случаях палочка гриппа не обнаруживалась вовсе. Особенно часто исследователям не удавалось найти палочку Пфайффера в легких пациентов, которые умирали быстро. По меньшей мере в трех лагерях — Кэмп-Фримонт в Калифорнии, Кэмп-Гордон и Кэмп-Уилер в Джорджии — бактериологи, будучи не в состоянии обнаружить бациллу Пфайффера в подавляющем большинстве случаев, просто записывали жертв гриппа как умерших «от других респираторных заболеваний»[926] — чтобы не попасть под огонь критики. Иногда даже опытные исследователи не могли найти B. influenzae. В Чикаго Д. Дэвис изучал палочку Пфайффера в течение десяти лет, но обнаружил ее лишь в пяти из 62 случаев гриппа[927]. В Германии, где Пфайффер по-прежнему оставался одной из влиятельнейших фигур в медицинской науке, некоторые исследователи тоже оказались не в состоянии выделить бациллу, хотя сам Пфайффер продолжал настаивать, что именно она и есть причина болезни.

Эти результаты вызывали все больше сомнений относительно этиологической роли палочки Пфайффера. Ученые не сомневались в правдивости тех, кто ее находил. Они не сомневались в том, что бацилла могла вызывать болезнь и убивать. Но они начали сомневаться в том, что ее присутствие в образцах это доказывает.

Были и другие вопросы. В разгар эпидемии, испытывая сильнейшее давление из-за нехватки времени, многие бактериологи намеренно снижали качество исследований в надежде получить быстрый результат. Один ученый заметил: «Требуется по меньшей мере три недели упорного труда, чтобы исследовать и идентифицировать различные виды стрептококков из капли нормальной мокроты, размазанной по питательной среде. Чем же, кроме недобросовестности, можно объяснить тот факт, что два лаборанта за год способны исследовать бактериальную флору дыхательных путей 100 больных гриппом и 50 человек контрольной группы?»[928]

Парка и Уильямс никак нельзя было обвинить в недобросовестности. Они практически первыми заявили, что B. influenzae — вероятный возбудитель гриппа и причина эпидемии. В середине октября Парк все еще придерживался этой позиции: «Бациллы гриппа были обнаружены почти во всех случаях явной гриппозной инфекции. В осложненных пневмониями случаях они обнаруживались в ассоциации либо с гемолитическим стрептококком, либо с пневмококками. В одном случае причиной бронхопневмонии послужила исключительно бацилла гриппа. Результаты, полученные департаментом здравоохранения Нью-Йорка, согласуются с данными военно-морского госпиталя в Челси»[929].

Основываясь на этой уверенности, они с Уильямс приготовили и распространили вакцину.

Но даже Парк и Уильямс соглашались на компромиссы. И теперь, когда эпидемия шла на убыль, они продолжили свои исследования более тщательно и продуманно. У них всегда лучше всех получалось проверять гипотезы, выискивать недостатки, улучшать и усовершенствовать оригинальные работы других исследователей. Теперь же они начали серию новых экспериментов — главным образом для того, чтобы побольше узнать о микроорганизме (в надежде усовершенствовать вакцину и сыворотку) и проверить свою собственную гипотезу о бацилле Пфайффера как о причине гриппа. Они выделили B. influenzae у 100 больных и вырастили на этом материале 20 чистых культур. Затем они инъецировали эти культуры кроликам, выждали время, необходимое для выработки иммунного ответа, забрали у кроликов кровь, с помощью центрифугирования получили осадок и выполнили следующие этапы приготовления сыворотки. Когда сыворотку каждого кролика добавляли в пробирки к бактериям, использованным для инфицирования кроликов, антитела сыворотки агглютинировали бактерии, прикрепляясь к ним и вызывая образование конгломератов, то есть видимых невооруженным глазом комков.

Парк и Уильямс не были удивлены этим результатом — а вот другой результат оказался для них неожиданностью. Когда они начали испытывать различные сыворотки против других культур бациллы Пфайффера, то наблюдали агглютинацию только в четырех случаях из 20. Сыворотка не связывала бациллы Пфайффера в остальных 16 пробирках. Не происходило ничего. Они повторили эксперимент — и получили те же результаты. Во всех бактериальных культурах — и это было совершенно точно — содержалась только бацилла Пфайффера. Ошибки быть не могло. Все 20 сывороток должны были связывать и агглютинировать бактерии тех же культур, которые использовались для инфицирования конкретного кролика. Но только четыре из 20 разных сывороток связывали другие бактерии из другой культуры бациллы Пфайффера.

В течение десяти лет ученые пытались создать вакцину и антисыворотку против бациллы Пфайффера. Пытался и сам Флекснер — уже после ухода Льюиса из института. Успеха не добился никто.

И теперь Парк и Уильямс, кажется, поняли почему. Они решили, что палочка инфлюэнцы подобна пневмококку. Существуют десятки штаммов пневмококков. Типы I, II и III достаточно широко распространены, чтобы можно было изготовить вакцину и сыворотку, которые способны защитить больного от всех трех штаммов (хотя, конечно, и вакцина, и сыворотка наиболее эффективны в отношении типов I и II). Так называемый тип IV оказался вовсе не типом — это название стало собирательным обозначением совокупности всех «других» пневмококков.

По мере дальнейшего изучения бациллы Пфайффера Парк и Уильямс все больше и больше убеждались: вид B. influenzae точно так же включает в себя десятки штаммов, которые отличаются друг от друга настолько, что сыворотка, эффективная в отношении одного штамма, не работает против других. И действительно, Анна Уильямс сумела обнаружить «десять различных штаммов у десяти разных больных»[930].

Итак, в начале 1919 г. Парк и Уильямс изменили свою позицию. Они заявили: «Свидетельство множественности штаммов, как представляется, полностью противоречит представлению о том, что палочка гриппа является причиной пандемии. На наш взгляд, мы едва ли пропустили бы эпидемический штамм в таком большом количестве случаев, в изобилии получая при этом другие штаммы. Палочки гриппа, так же как пневмококки и стрептококки, являются, вероятнее всего, очень важными вторичными инфицирующими агентами»[931].

Теперь они считали, что бацилла Пфайффера не является причиной гриппа. Анна Уильямс записала в своем дневнике: «Все больше и больше данных за то, что причина гриппа — фильтрующийся вирус»[932].

Многие другие ученые тоже начали склоняться к этому мнению. Уильям Маккаллум из Университета Хопкинса писал: «В Кэмп-Ли мы практически не находили палочку гриппа… В госпитале Университета Хопкинса она была редкой находкой… Так как было обнаружено, что пневмонию вызывает множество различных бактерий, часто в сложных сочетаниях, потребовалось бы специальное обоснование, что один из этих микроорганизмов является причиной первичного заболевания. А поскольку данный микроорганизм далеко не всегда присутствует в организме больного, основания считать его возбудителем представляются весьма шаткими. Судя по всему, причиной эпидемии является какая-то другая форма живого вируса, который не распознается микроскопическими методами с окраской и не может быть выделен и культивирован доступными в настоящее время методами»[933].

Но тема оставалась спорной. Не было никаких данных за существование фильтрующегося вируса, если не считать негативных. А гипотезу, что грипп вызывается вирусом, уже проверяли далеко не последние ученые. В самом начале второй волны в Соединенных Штатах Розенау предположил, что убийцей является фильтрующийся вирус. Вернее, он это заподозрил еще в 1916 г. Интуиция подтолкнула его провести обширные и тщательно продуманные эксперименты с участием 62 добровольцев — моряков с Бостонской военно-морской гауптвахты. Он собирал мокроту и кровь живых больных, готовил эмульсии из легочной ткани умерших, разбавлял пробы физиологическим раствором, центрифугировал, отсасывал супернатант и пропускал его сквозь фарфоровый фильтр, а затем пытался всеми мыслимыми способами заразить добровольцев болезнью. Он перепробовал все — инъекции, ингаляции. Он закапывал жидкость в нос, в глотку и даже в глаза, используя массивные, угрожающие жизни дозы. Ни один из добровольцев не заболел[934]. Умер один из врачей, участвовавших в эксперименте.

Один немецкий ученый тоже пытался опрыскивать глотки добровольцев отфильтрованным носовым секретом, но ни один из испытуемых не заболел гриппом. В Чикаго группе исследователей также не удалось заразить добровольцев гриппом путем введения им отфильтрованного секрета больных гриппом. Ничего не вышло и у ученых военно-морской лаборатории в Сан-Франциско.

Только один ученый сообщил об успешном заражении испытуемых фильтратом — Шарль Николь из Пастеровского института. Но вся серия экспериментов Николя ограничилась работой с десятком людей и обезьян. Он использовал четыре различных способа передачи заболевания и заявил, что успешными оказались три из них[935]. Во-первых, он закапывал фильтрат в носовые ходы обезьян, и те, по его словам, заболевали гриппом. В этом не было ничего невозможного, хотя обезьяны почти никогда не болеют человеческим гриппом. Николь также вводил фильтрат в слизистые оболочки глаза обезьян, что тоже приводило к заболеванию. Теоретически это тоже было возможно, но еще менее вероятно. Николь также утверждал, что заразил двух добровольцев гриппом путем подкожной инъекции отфильтрованной крови больных обезьян. Оба добровольца действительно заболели гриппом. Однако они не могли заразиться при помощи метода, описанного Николем, это исключено. В 1928 г. он получил Нобелевскую премию. Но его эксперименты были поставлены некорректно.

Таким образом, за отсутствием других внятных гипотез, многие ученые — в том числе из Рокфеллеровского института — остались верны гипотезе Пфайффера. Ее по-прежнему придерживался и Юджин Опи, лучший ученик Уэлча в «Хопкинсе», ушедший затем в Университет Вашингтона в Сент-Луисе, чтобы преобразовать его по принципу Университета Джонса Хопкинса. Опи возглавлял работу лаборатории в рамках армейской комиссии по пневмонии. В 1922 г. он и несколько других членов комиссии опубликовали свои результаты в книге «Эпидемические респираторные заболевания» (Epidemic Respiratory Disease). Одним из соавторов был Томас Риверс, который к тому времени уже начал работать с вирусами: в 1926 г. он определит разницу между вирусами и бактериями, заложит основы вирусологии как отдельной научной дисциплины и станет одним из ведущих вирусологов мира. Но в течение первых пяти лет после войны он продолжал исследовать бациллу Пфайффера и, даже приступив к вирусологическим исследованиям, написал о ней множество статей. Он вспоминал: «Мы научились выделять палочки гриппа у каждого больного гриппом… Вследствие этого мы быстро пришли к выводу, что именно они стали причиной пандемии»[936].

Дело дошло до того, что почти все исследователи стали доверять только результатам собственных работ. Если они в больших количествах обнаруживали палочку гриппа, то считали, что это и есть причина заболевания. Если не находили, то отвергали эту гипотезу.

Только очень немногие ученые сумели, не зацикливаясь на результатах своих исследований, отступить от прежних принципов. Среди этих немногих были Парк и Уильямс. Они продемонстрировали удивительную открытость и оказались готовы посмотреть свежим взглядом на результаты своих собственных экспериментов.

Парк и Уильямс убедили себя — и многих других — в том, что бацилла Пфайффера не является причиной гриппа. А затем двинулись дальше. Работы по гриппу они прекратили — отчасти потому, что утратили веру в их необходимость, а отчасти потому, что муниципальная лаборатория Нью-Йорка потеряла финансирование и денег на серьезные исследования стало не хватать. К тому же оба постарели.

Однако на протяжении 1920-х гг. другие исследователи продолжали работать над проблемой гриппа. По мнению Бёрнета, она на долгие годы стала главной в медицинской науке.

Англичанин Александр Флеминг, вслед за Эвери, сосредоточился на разработке сред, благоприятных для роста B. influenzae. В 1928 г. он оставил незакрытой чашку Петри с культурой растущих в ней стафилококков. Два дня спустя он обнаружил в чашке плесень, которая подавила рост бактерий. Он извлек из плесени вещество, подавляющее рост бактерий, и назвал его пенициллином. Флеминг обнаружил, что пенициллин убивал стафилококк, гемолитический стрептококк, пневмококк, гонококк, дифтерийную палочку и другие бактерии, но не трогал бациллу Пфайффера[937]. Флеминг не попытался превратить пенициллин в лекарство. Для него была настолько важна палочка гриппа, что пенициллин он использовал исключительно для того, чтобы помочь ее росту, убивая бактерии, загрязнявшие чистую культуру B. influenzae. По его словам, он использовал пенициллин «для выделения бацилл инфлюэнцы». Эта «специальная селективная техника выращивания культур» позволила ему обнаружить B. influenzae на деснах, в носовой полости и в небных миндалинах практически всех обследованных им пациентов.

(Флеминг никогда не рассматривал пенициллин как антибиотик. К этой мысли спустя десять лет пришли Говард Флори и Эрнст Чейн: благодаря наблюдению Флеминга они при финансовой поддержке фонда Рокфеллера сумели сотворить чудо-лекарство. Пенициллин был таким редким и таким мощным лекарством, что во время Второй мировой войны в американской армии его применяли повторно, извлекая из мочи больных. В 1945 г. Флори, Чейн и Флеминг получили Нобелевскую премию.)

В 1929 г. на большой конференции по гриппу Уэлч дал свою оценку текущим исследованиям: «Лично я вижу мало оснований считать причиной именно палочку гриппа. И даже если такие выдающиеся исследователи, как, например, доктор Опи, считают, что все данные свидетельствуют в пользу бациллы Пфайффера, и, более того, ожесточенно утверждают, что неспособность других бактериологов ее обнаружить обусловлена техническими ошибками и отсутствием должной квалификации, едва ли здесь нет места дальнейшим исследованиям. Мне всегда нравилась мысль, что причиной гриппа, возможно, является неизвестный вирус… обладающий чрезвычайной способностью настолько снижать сопротивляемость организма — во всяком случае, что касается дыхательных путей, — что любой микроорганизм может вторгаться и вызывать острые респираторные расстройства и пневмонию»[938].

В 1931 г. сам Пфайффер все еще утверждал, что из всех до сих пор описанных микроорганизмов именно патоген, который он назвал Bacillus influenzae и который неофициально носил его имя, «имеет наибольшие основания претендовать на роль первичного этиологического агента гриппа»[939]. Однако он признавал, что «единственным конкурентом может быть лишь до сих пор не выявленный фильтрующийся вирус».

* * *

Эвери продолжал работать с палочкой гриппа еще несколько лет после окончания пандемии. Его ученик Дюбо вспоминал: «Научные проблемы были, можно сказать, навязаны ему окружением»[940]. Дюбо имел в виду, что Рокфеллеровский институт влиял на его выбор предмета изучения. Если какая-то проблема интересовала Флекснера и Коула, Эвери начинал искать ее решение.

Эвери добился впечатляющего прогресса, доказав, что пассаж бациллы через организмы животных делал ее более летальной. Что еще важнее, он сумел выделить факторы крови, благоприятствовавшие росту B. influenzae, обозначив их как X и Y. Это была чрезвычайно важная работа — работа, ставшая вехой на пути к пониманию питательных потребностей и метаболизма бактерий.

Вера в то, что бацилла Пфайффера является возбудителем гриппа, постепенно угасала, а вместе с этим уменьшалось и давление на Эвери со стороны руководства института. Сам Эвери поначалу тоже был склонен считать, что бацилла вызывает грипп, но в итоге и он присоединил свой голос к ученым (их становилось все больше и больше), полагавшим, что палочку гриппа напрасно считали возбудителем. Настоящего интереса к изучению этого микроорганизма у Эвери не было, а параллельно он продолжал заниматься пневмококками. Эпидемия вновь напомнила о смертоносной природе пневмонии — ведь при гриппе убивала именно она. Она оставалась «предводителем вестников смерти» и была главной мишенью для Эвери. Он вернулся к полноценному изучению пневмококков и занимался этой проблемой до конца своей научной карьеры.

Шли месяцы и годы. Эвери, казалось, ограничил свой мир текущими исследованиями. Он всегда отличался чрезмерной сосредоточенностью. Теперь фокус его внимания сузился до предела. Даже Дюбо замечал: «Меня часто удивляло, а иногда и поражало, что область научных интересов Эвери была не такой широкой, как можно было бы предположить, учитывая его репутацию, а также разнообразие и важность его научных достижений»[941]. И вновь слово Дюбо: «Он не слишком старался следовать современным тенденциям в науке или иных интеллектуальных сферах, он всегда был сосредоточен лишь на том, что имело непосредственное отношение к текущей проблеме, которой он занимался. В лаборатории он ограничивался узким набором методик, редко что-то меняя или добавляя»[942].

Круг его интересов сужался до тех пор, пока не ограничился одним предметом — пневмококком. Казалось, его ум стал не только воронкой, но и линзой — линзой, которая собирала весь свет, всю информацию мира в одной-единственной точке. Он не просто сидел над воронкой, изучая отфильтрованные данные. Он копал все глубже и глубже, пока не зарывался так глубоко, что единственным источником света оставался луч, собранный линзой, которую он нес с собой. Он видел лишь светящуюся точку.

Эвери и дальше сужал фокус: теперь его интересовал один-единственный признак пневмококка — его полисахаридная капсула, которая покрывала бактерию так же, как глазурь покрывает драже M&M's. Иммунная система с большим трудом атакует пневмококки, одетые капсулами, и они быстро и беспрепятственно размножаются в легких, зачастую приводя к смерти. Пневмококки, лишенные капсул, лишены и вирулентности. Иммунная система легко их распознает и уничтожает.

В столовой института, сидя на удобных стульях, ломая свежие французские багеты и запивая их — чашка за чашкой — ароматным кофе, ученые за обедом учились друг у друга. За каждым столом было восемь мест, но обсуждение, как правило, вел один из старших коллег. Эвери говорил мало, хотя по возрасту и статусу имел на то полное право. Однако он доминировал в обсуждении по-своему, задавая крайне узконаправленные вопросы по текущей проблеме и ожидая от коллег идей, которые могли бы оказаться полезными.

Он постоянно пытался привлекать к делу людей, чьи знания и квалификация дополняли бы его собственные. Ему был нужен биохимик, и он, начиная с 1921 г., снова и снова заманивал к себе Майкла Хайдельбергера, блестящего молодого биохимика, работавшего в то время в лаборатории будущего нобелевского лауреата Карла Ландштейнера. Хайдельбергер вспоминал: «Эвери поднялся ко мне из своей лаборатории, показал флакончик с грязно-серой жидкостью и сказал: „Смотри, мой мальчик, в этом флаконе — вся тайна бактериальной специфичности. Когда ты начнешь над ней работать?“»[943].

Во флаконе был раствор пневмококковых капсул. Эвери выделял материал из крови и мочи больных пневмонией. Он был уверен, что в капсулах скрыта тайна: она поможет научить иммунную систему противостоять пневмококкам. Скорее бы раскрыть эту тайну… В итоге Хайдельбергер — как и многие другие — все же присоединился к Эвери. Эвери же по-прежнему неукоснительно следовал своей привычной рутине. Он жил на 67-й улице, а институт располагался на перекрестке 66-й улицы и Йорк-авеню. Каждое утро он шел пешком из дома в лабораторию, одетый в один и тот же серый костюм, входил в здание института и на лифте поднимался в лабораторию, на седьмой этаж, где надевал светло-коричневый лабораторный халат. В особых случаях, когда в лаборатории происходило что-то необычное, Эвери облачался в белый халат.

Однако в его работе не было ничего рутинного. Все свои эксперименты он проводил за лабораторными столами — изначально это были обычные деревянные конторские столы. Оборудование оставалось простым, почти примитивным. Эвери не любил сложную новомодную технику. Во время эксперимента, как вспоминал один его коллега, он становился предельно сосредоточенным: «Его движения были скупы, но точны и изящны; казалось, все его существо сливалось с одним-единственным четко очерченным аспектом реальности, который он в тот момент исследовал. Любой беспорядок отступал… возможно, просто потому, что вокруг него все, казалось, было организованным»[944].

Каждый эксперимент творил свой собственный мир, в котором равно были возможны радость и отчаяние. Он оставлял культуры в термостате на ночь, и каждое утро он и его молодые коллеги подходили к термостату, не зная, что обнаружат. В такие мгновения Эвери, обычно спокойный и сдержанный, становился напряженным: лицо его выражало одновременно и нетерпение, и страх.

В 1923 г. Эвери и Хайдельбергер потрясли научный мир, доказав, что капсулы пневмококков действительно порождают иммунный ответ. Капсулы состоят исключительно из углеводов. До этого считалось, что только белки или вещества, содержащие белки, способны продуцировать иммунный ответ.

Эта находка подстегнула Эвери и его коллег. Он еще упрямее, чем раньше, сосредоточился на капсулах, отложив в сторону все остальные проблемы. Он полагал, что именно в капсуле находится ключ к разгадке специфической реакции иммунной системы, ключ к созданию эффективного метода лечения или профилактической вакцины, ключ к победе над убийцей. Эвери был уверен: то, что он искал в пневмококках, можно будет приложить и к другим бактериям.

Позже, в 1928 г., англичанин Фред Гриффит опубликовал статью о поразительном, но странном открытии. Ранее Гриффит открыл, что пневмококки всех известных типов бывают как с капсулами, так и без. Вирулентные пневмококки обладали капсулами, а пневмококки, лишенные капсул, легко уничтожались иммунной системой. Теперь же он обнаружил нечто еще более странное. Он убил вирулентные пневмококки, одетые капсулами, и ввел убитые пневмококки мышам. Так как бактерии были мертвы, мыши выжили. Он ввел мышам пневмококки без капсул. Пневмококки без капсул не вирулентны, и мыши снова выжили. Их иммунная система уничтожила «голые» пневмококки. А потом Гриффит попытался заразить мышей смесью живых, не вирулентных бактерий, лишенных капсул, и мертвых инкапсулированных пневмококков.

Мыши погибли. Каким-то образом живые пневмококки получили капсулы. Что-то их изменило. Когда эти новые пневмококки выделяли из мышей и выращивали в культуре, они росли с капсулами — как будто унаследовали их.

Казалось, открытие Гриффита обессмыслило всю прежнюю работу Эвери, всю его жизнь. Иммунная система зиждется на специфичности. Эвери считал, что капсула — ключ к специфичности. Но если пневмококк мог изменяться, это подрывало все, во что верил Эвери, все, что он считал доказанным. Несколько месяцев он пытался отмахнуться от работы Гриффита, надеясь, что тот ошибся. Но потом отчаяние надломило Эвери. Он на полгода оставил лабораторию — у него обнаружился гипертиреоз, который часто развивается на фоне стресса. К его возвращению Майкл Доусон, один из молодых ученых, которого Эвери попросил проверить результаты Гриффита, подтвердил правоту англичанина. Эвери пришлось смириться.

Теперь он начал копать в другом направлении. Надо было понять, каким образом один вид пневмококка превращается в другой. Эвери в то время было уже почти 60 лет. Томас Гексли уверял: «Ученый, которому за шестьдесят, приносит науке больше вреда, чем пользы». Однако Эвери был как никогда сосредоточен на своей задаче.

В 1931 г. Доусон, уже работавший в Колумбийском университете, но продолжавший сотрудничать с Эвери, сумел превратить — в пробирке — пневмококк, лишенный капсулы, в пневмококк с капсулой. На следующий год сотрудникам лаборатории Эвери тоже удалось этого добиться — они воспользовались бесклеточным экстрактом из взвеси убитых инкапсулированных пневмококков, и бактерии без капсул превратились в бактерии с капсулой.

Молодые сотрудники уходили, Эвери оставался. К концу 1930-х гг. он работал с Колином Маклаудом и Маклином Маккарти, и они направили все свои усилия на то, чтобы понять, как же происходит это превращение. Если Эвери и раньше требовал безукоризненной точности, то теперь он начал требовать совершенства, полной непогрешимости. Они вырастили огромное количество вирулентных пневмококков типа III и провели даже не часы, не дни, а месяцы и годы, разрушая бактерии и исследуя их составляющие в попытках разобраться, в чем дело. Работа была до крайности скучной и утомительной, а все опыты неизменно заканчивались неудачей.

Медицинские журналы начали забывать про Эвери. Отчасти это объяснялось тем, что Эвери позволял вносить свое имя в список авторов только в тех случаях, когда лично выполнял какой-либо эксперимент в ходе исследования, ставшего темой статьи, — вне зависимости от своего концептуального вклада в работу или от частоты обсуждения идеи с исследователем. (Со стороны Эвери это было крайне великодушно: обычно шеф лаборатории ставит свое имя под статьей любого сотрудника. Дюбо вспоминал, что проработал под его руководством 14 лет: шеф повлиял практически на все его исследования, но лишь под четырьмя статьями Дюбо стоит имя Эвери. Другой молодой ученый говорил: «Я всегда искренне гордился, что был сотрудником Эвери… но был очень удивлен, когда вдруг понял, что у нас нет ни одной совместной статьи»[945].)

Но Эвери публиковал мало статей еще и потому, что ему было не о чем сообщать. Работа шла чрезвычайно медленно, приходилось преодолевать и чисто технические ограничения. «Разочарование — это мой хлеб насущный, — говорил он. — Я питаюсь разочарованием». Но это был весьма скудный рацион. Эвери уже подумывал оставить эту работу, оставить науку. Но наступал новый день, и практически с рассвета до заката Эвери думал только о своем деле. С 1934 по 1941 г. он не опубликовал ничего. Ничего. На ученого такая «засуха» всегда действует удручающе. Он расписывается в неспособности к исследованиям, и собственная жизнь кажется ему никчемной. Однако даже в разгар «засухи» Эвери говорил одному своему молодому коллеге, что есть два типа исследователей: «Многие ходят по кругу, собирая самородки с поверхности, и как только завидят самородок, добавляют его в свою коллекцию… А ученые другого типа не интересуются самородками. Они копают глубокую шахту в одном месте, надеясь обнаружить золотую жилу. И, конечно, наткнувшись на жилу, такой ученый делает огромный шаг вперед»[946].

К 1940 г. он докопался до таких глубин, что был уверен — до золотой жилы уже рукой подать. С 1941 по 1944 г. — опять молчание. Но теперь причина была в другом. Теперь он работал над проблемой, которой заинтересовался так, как никогда в жизни ничем не интересовался. Теперь он был уверен, что доберется до цели. Хайдельбергер вспоминал: «Эвери приходил и говорил о трансформирующей субстанции… Что-то подсказывало ему, что эта трансформирующая субстанция — нечто по-настоящему фундаментальное для биологии… для понимания самой сути жизни»[947].

Эвери любил восточную поговорку «Собака лает — караван идет». Ему было нечего публиковать, потому что он работал в основном методом исключения. Но он продвигался вперед. Он смог выделить вещество, трансформирующее пневмококк. Теперь он анализировал это вещество, исключая одну возможность за другой.

Сначала были исключены белки. Ферменты, расщепляющие белки, не действовали на таинственную субстанцию. Потом он исключил липиды — соединения жирных кислот. Другие ферменты, которые разрушают липиды, тоже не влияли на трансформирующую способность субстанции. Эвери исключил и углеводы. То, что осталось, было богато нуклеиновыми кислотами, но выделенный Дюбо фермент, который расщеплял рибонуклеиновые кислоты, не действовал на субстанцию. На каждый из этих этапов уходило по несколько месяцев, иногда — лет. Но теперь цель была близка.

В 1943 г. Эвери официально ушел в отставку и стал почетным профессором института. Но его уход на пенсию ничего не изменил. Он продолжал работать, как и раньше: экспериментируя, борясь и сужая область поиска. В том году он написал о своих необычных находках младшему брату, врачу, а в апреле известил о них совет научных директоров. Эти находки могли произвести революцию в биологии, а доказательства были более чем убедительными. Другие ученые, имея на руках такие данные, уже поспешили бы их опубликовать. Но Эвери медлил. Один из младших коллег однажды спросил его: «Фесс, чего вам еще надо?»[948]

Но давным-давно он уже обжегся, когда опубликовал свою первую работу, в которой связал воедино бактериальный метаболизм, вирулентность и иммунитет. Тогда он совершил ошибку — и никогда не забывал о том давнем унижении. Вот и теперь он лишь упорнее работал… Наконец, в ноябре 1943 г. он, Маклауд и Маккарти отправили в Journal of Experimental Medicine, основанный еще Уэлчем, статью под длинным заголовком: «Изучение химической природы субстанции, индуцирующей трансформацию типов пневмококков. Индукция трансформации фракцией дезоксирибонуклеиновой кислоты, выделенной из пневмококков типа III». Статья была опубликована в феврале 1944 г.

ДНК, дезоксирибонуклеиновая кислота, была выделена и идентифицирована в конце 60-х гг. XIX в. одним швейцарским ученым. Никто не знал, зачем она. Генетики отмахнулись от этого открытия. Молекула казалась им слишком простой — едва ли она имела какое-то отношение к генам или наследственности. Генетики были убеждены, что носители генетического кода — белки, отличающиеся намного более сложным строением. Эвери, Маклауд и Маккарти писали: «Индуцирующую субстанцию можно уподобить гену, а капсулярный антиген, который продуцируется в ответ на ее действие, можно считать генным продуктом»[949].

Эвери обнаружил, что веществом, превращающим пневмококк без капсулы в пневмококк с капсулой, является ДНК. После того, как пневмококк изменялся, его потомки наследовали это изменение. Эвери показал, что носителем генетической информации является ДНК и что гены — это ее участки.

Его эксперименты были тонкими, изящными и неопровержимыми. Коллеги из Рокфеллеровского института провели подтверждающие опыты с B. influenzae Пфайффера.

Историки науки спорят, насколько сильно и непосредственно статья Эвери повлияла на научный мир, — во многом из-за мнения одного молекулярного биолога и генетика, Гюнтера Стента: он считал, что эта работа «в течение следующих восьми лет незначительно повлияла на общепринятые представления о механизме наследственности»[950]. Выводы Эвери действительно далеко не сразу были приняты научным сообществом.

Но ученые, которых это касалось непосредственно, встретили его открытие с радостью.

Еще до того, как Эвери открыл (и доказал), что ДНК является носителем генетического кода, его всерьез рассматривали как кандидата на получение Нобелевской премии за вклад в развитие иммунохимии. Но теперь прогремел взрыв — вышла его революционная статья. Вместо того, чтобы присудить ему премию, Нобелевский комитет нашел его статью слишком революционной, слишком неожиданной. Премия придала бы весомости этому открытию, и Нобелевский комитет не мог пойти на такой риск — во всяком случае до тех пор, пока оно не будет подтверждено другими учеными. В официальной истории Нобелевского комитета сказано: «Те результаты — и это было совершенно очевидно — имели фундаментальное значение, но Нобелевский комитет счел целесообразным подождать, пока вопрос не прояснится…»[951]

Другие ученые горели желанием помочь вопросу «проясниться».

Джеймс Уотсон, совместно с Фрэнсисом Криком открывший структуру ДНК, писал в своей знаменитой автобиографической книге «Двойная спираль»{25}: «…Господствовало мнение, что гены — это особый тип белковых молекул. Однако… бактериолог Освальд Эвери проводил в нью-йоркском Рокфеллеровском институте свои опыты, которые показали, что наследственные признаки могут быть переданы от одной бактериальной клетки другой при помощи очищенного препарата ДНК… Опыты Эвери заставляли предположить, что все гены состоят из ДНК… Конечно, были и такие ученые, которые полагали, что доказательств в пользу ДНК собрано все еще недостаточно, и предпочитали считать гены молекулами белка. Однако Фрэнсиса [Крика] мнение этих скептиков не беспокоило… Ученые, вопреки повсеместному убеждению, которое поддерживают их любящие мамочки и газеты, нередко бывают не только узколобыми и скучными, но и просто глупыми»[952].

Уотсон и Крик были не единственными учеными, которые охотились за главным, величайшим трофеем — ключом к наследственности и, возможно, к разгадке тайны жизни, — и не только они сразу же поняли значение работы Эвери. Химик Эрвин Чаргафф, чьи открытия имели для Уотсона и Крика решающее значение, поскольку помогли им определить пространственную структуру молекулы ДНК, заметил: «Эвери дал нам первый текст на новом языке — вернее, показал нам, где его искать. И я решил найти этот текст»[953].

Макс Дельбрюк, изучавший вирусы, чтобы разобраться в природе наследственности, говорил: «Эвери очень внимательно следил за тем, что мы делали, а мы внимательно следили за тем, что делал он… Было понятно, что он открыл нечто весьма интересное»[954].

Сальвадор Лурия (университетский преподаватель Уотсона), работавший с Дельбрюком, также опроверг утверждение Стента, будто на данные Эвери никто не обратил внимания. Лурия вспоминал, как однажды они с Эвери за обедом в столовой Рокфеллеровского института обсуждали важность его работы: «Если кто и говорит, что мы ничего не знали, то это полная чушь»[955].

Питер Медавар как-то заметил, что темные века ДНК подошли к концу в 1944 г., когда явился Эвери[956]. Медавар назвал его работу «самым интересным и важным экспериментом XX в»..

Макфарлейн Бёрнет, как и Эвери, изучал инфекционные болезни, а не гены, но в 1943 г. он посетил лабораторию Эвери и был поражен до глубины души. Эвери, сказал Бёрнет, «сделал не что иное, как выделил чистый ген в форме дезоксирибонуклеиновой кислоты».

На самом деле достижение Эвери было классикой фундаментальной науки. Он начал свои исследования в поисках лекарства от пневмонии, а закончил их, по словам Медавара, «созданием науки — молекулярной биологии»[957].

Уотсон, Крик, Дельбрюк, Лурия, Медавар и Бёрнет — все они стали нобелевскими лауреатами.

Эвери эту премию так и не получил.

Рокфеллеровский университет — бывший Рокфеллеровский институт медицинских исследований — назвал его именем один из входов на территорию (такой чести не удостаивался никто). Национальная медицинская библиотека опубликовала в интернете серию биографий выдающихся ученых, и первым в этом почетном списке был Эвери.

Освальду Эвери было 66 лет, когда он опубликовал статью о «трансформирующем начале». Он умер 11 лет спустя, в 1955 г., через два года после того, как Уотсон и Крик расшифровали структуру ДНК. Он умер в Нэшвилле, куда переехал, чтобы жить ближе к брату и его семье. Дюбо сравнил его смерть со смертью Уильяма Генри Уэлча в 1934 г. и процитировал речь Саймона Флекснера на похоронах Уэлча: «Тело его страдало, но разум делал все, чтобы мир по-прежнему видел его спокойствие — спокойствие, ставшее для него знаменем и щитом. Душка, врач и всеобщий любимец, умер, как и жил, сохраняя ясность ума и спокойную отстраненность»[958].

Глава тридцать шестая

В первые годы после пандемии Пол Льюис по-прежнему возглавлял Институт Генри Фиппса при Пенсильванском университете.

Но счастлив он не был. Льюис был среди тех, кто все еще считал, будто причина гриппа — B. influenzae. Он работал с палочкой гриппа и после ухода испанки. В этом можно усмотреть определенную иронию — ведь поначалу он весьма неохотно соглашался с этиологической ролью бациллы Пфайффера и подозревал, что причиной гриппа является фильтрующийся вирус. Вероятно, главной причиной такого упорства стал личный опыт. Он не только первым научился регулярно выделять бациллу, но и создал вакцину, которая, казалось, работала. Правда, руководство медицинской службы военно-морского флота распорядилось ввести вакцину, приготовленную по его методике, нескольким тысячам матросов, и она оказалась неэффективной, но он не сам ее готовил. Малая партия, которую он изготовил и испытал лично — на пике эпидемии, а не на излете, когда многие вакцины «работали» просто потому, что болезнь протекала легче, — действительно работала, это было доказано[959]. Только у трех из 60 больных, которым была введена вакцина, развилась пневмония, но при этом никто из больных не умер. В контрольной группе было десять случаев пневмонии и три летальных исхода.

Результаты были обманчивы, и Льюис поддался на этот обман. Льюис и в прошлом не всегда делал правильные выводы (впрочем, нет ученых, которые никогда не ошибаются), однако на этот раз допустил первую значительную научную ошибку. Это, возможно, и стало для него началом медленного падения.

Поначалу это было не слишком очевидно. Он уже создал себе надежную международную репутацию. Немецкий научный журнал Zeitschrift für Tuberkulose перевел и напечатал его работу. В 1917 г. ему предложили прочитать Гарвеевскую лекцию о туберкулезе, что было великой честью: так, Руфусу Коулу пришлось ждать подобного приглашения еще десять лет. Доктор Дэвид Льюис Аронсон (чей отец, знаменитый ученый, работавший в лучших европейских лабораториях, считал Льюиса умнейшим человеком в мире и выбрал в качестве второго имени для сына фамилию Льюиса) говорил об этой лекции 85 лет спустя: «Становилось ясно, как работает ум Льюиса, становилась видна его глубина, его зоркое видение, сильно опередившее свое время»[960].

И действительно, теперь Льюис смотрел на мир шире. Теперь в сферу его интересов входили математика и биофизика, и, не обладая достаточными познаниями в этих областях, он попросил Флекснера «организовать поддержку»: найти физика, которого Льюис смог бы заманить в медицину для изучения флуоресцентных красителей и «дезинфицирующих свойств света, а также степени проницаемости живых тканей для света»[961]. Флекснер выполнил эту просьбу: он по-прежнему был высокого мнения и об оригинальных работах самого Льюиса. Когда Льюис прислал ему одну из своих статей, Флекснер в ответном письме назвал работу «интересной и важной»[962], пообещав опубликовать ее в Journal of Experimental Medicine.

Однако послевоенная жизнь все дальше и дальше уводила Льюиса от лаборатории — и это его крайне расстраивало. Генри Фиппс, в честь которого был назван возглавляемый Льюисом институт, не слишком щедро финансировал свое детище. Правда, жалованье самого Льюиса неплохо выросло — с 3500 долларов в год в 1910 г., когда он вступил в должность, до 5000 долларов перед войной. И все же Флекснер считал, что Льюис заслуживает большего, и порекомендовал его Калифорнийскому университету в Беркли, который тут же предложил Льюису профессорскую должность. Льюис отклонил это предложение, но зато Пенсильванский университет поднял его жалованье до 6000 долларов в год, что было весьма значительной суммой в то время.

Льюиса вполне устраивали собственные доходы, но ему требовались деньги, чтобы обеспечивать работу всего института, пусть даже и небольшого. Нужны были средства на центрифуги, лабораторную посуду, отопление, нужно было что-то платить лаборантам и молодым ученым. Все эти деньги Льюису приходилось находить самому. В результате он теперь вращался в высших кругах филадельфийского общества, где был вынужден пресмыкаться перед толстосумами, добывая финансирование. Он все больше и больше превращался в продавца, торгующего институтом и собственным лицом. Эта жизнь была ему ненавистна. Он ненавидел ее за то, что она отвлекала его от лаборатории, вытягивала из него энергию. Он ненавидел эти званые вечера. А между тем страна переживала глубокий экономический кризис. 4 миллиона вернувшихся домой солдат вломились на рынок труда, государство перестало строить корабли и танки, а Европа, разоренная войной, была не в состоянии ничего покупать. Находить деньги становилось все труднее.

В 1921 г. к Льюису обратилось руководство Университета Айовы. Оно было намерено превратить университет в первоклассное исследовательское учреждение и надеялось, что Льюис возглавит эту трансформацию. Правительство штата обещало финансировать проект. Флекснер был для Льюиса не просто наставником, и он откровенно признался ему, что работа в Айове представлялась ему тяжелой, тривиальной и мало его вдохновляла, и добавил: «Вы прекрасно знаете, что я не переношу рутину»[963]. Ему не хотелось покидать Институт Фиппса: «Кое-какие мои здешние исследования имеют, как мне думается, мощный потенциал… Видите, я изо всех сил пытаюсь себя убедить, что лучше рисковать здесь, чем уныло существовать в Айова-Сити. Мне очень хотелось бы услышать ваше мнение».

Флекснер посоветовал принять предложение: «Все, что я слышал о ситуации с медициной в Айова-Сити, мне нравится… ощущается довольно резкий контраст с ситуацией в Филадельфии. В Айове все стабильно, есть некое постоянство… Не сомневаюсь, что под вашим энергичным руководством учреждение, пусть даже и весьма крупное, добьется таких успехов, что штат поддержит любые ваши предложения по его расширению»[964].

Флекснер не стал говорить Льюису, что считает эту должность идеальной для такого ученого, как он, и что в Айове Льюис мог бы в полной мере раскрыть свои огромные способности. Но в разговоре с коллегой Флекснер заметил: «Льюис действительно сможет повлиять на качество обучения медицине и медицинских исследований». Видимо, в его глазах Льюис был похож на Уэлча — тем, что обладал «удивительным даром разъяснять». Льюис очень много знал — знания из него просто сочились! — и умел вдохновлять (неважно, осознавал он это сам или нет). Поэтому Флекснер был уверен, что Льюис «мастерски справится с новым делом».

Пенсильванский университет повысил ставки: он предложил Льюису новое звание, поднял жалованье до 8000 долларов в год, пообещав не понижать его в течение пяти лет, а также гарантировал адекватное финансирование института в течение двух лет. Льюис остался. Флекснер написал: «Поздравляю вас — и особенно ваш университет — с этой новой победой. Добавятся ли к вашим университетским полномочиям новые?»[965]

Полномочия добавились. Но, возможно, именно поэтому Льюис так и не мог обрести покой. Он отклонил предложение Университета Айовы: да, у него была бы возможность построить крупное учреждение, но ему пришлось бы оторваться от лабораторной работы. Но теперь и в Пенсильванском университете он оказался примерно в таком же положении. Он терпеть не мог улаживать отношения с деканами и отношения деканов между собой — а ему пришлось по-прежнему играть роль общественного активиста. Настали новые времена, изменились ученые, появились фаустовские личности, способные из ничего создавать миры и блистать в высшем обществе. Льюис ненавидел блистать. Дома тоже было не все гладко, он часто ссорился с женой. Сложно сказать, что было главной причиной: может быть, его подавленное состояние из-за работы, а может быть, жене слишком нравилось высшее филадельфийское общество, которое он не выносил… или же она просто хотела, чтобы Льюис посвящал ей больше времени.

Один из научных проектов казался весьма перспективным, и Льюис хотел вплотную заняться им, отбросив все остальное. Он завидовал не только способности Эвери сосредоточиться на одной задаче, но и тому, что у него была такая возможность. Льюис чувствовал, что все вокруг на него давит. Все вокруг, казалось, вот-вот взорвется.

В 1922 г. Университет Айовы вновь пригласил Льюиса, и на этот раз он принял предложение. Он чувствовал, что отвечает за Институт Фиппса, и хотел оставить его в надежных руках, поэтому попросил Юджина Опи из Вашингтонского университета заменить его. У Опи была прекрасная репутация — возможно, даже лучше, чем у самого Льюиса.

Флекснер всегда с уважением относился к Льюису, но поначалу между ними была пропасть. Потом они немного сблизились. Однажды Флекснер написал ему: «У меня есть немного лишнего времени, чтобы побеспокоиться о вас»[966]. Льюис в ответ признавался: «Для меня вы всегда были почти отцовской фигурой»[967]. Теперь же, когда Опи согласился заменить Льюиса в Институте Фиппса, Флекснер, кажется, посмотрел на Льюиса другими глазами — не просто как на способного ученого, но и как на человека, который умеет играть и в другие игры. Он писал Льюису: «Опи удивил меня. Я считал его столпом Сент-Луиса. Если вам удалось переманить такого достойного человека, можете быть довольны»[968].

Но Льюис не чувствовал удовлетворения. Ему было тревожно, ему было неуютно. На самом деле он хотел одного — чтобы его оставили в покое и позволили запереться в лаборатории. Возможно, сам того не понимая, он подгонял кризис. Он еще раз написал Флекснеру, что его единственное желание — это работать за лабораторным столом. Но сначала его отлучили от лаборатории в Филадельфии, а теперь его ждало то же самое в Айове.

В январе 1923 г. он писал Флекснеру: «Теперь мне совершенно ясно, что у меня появилась пусть кратковременная, но все же возможность заняться тем, что мне по-настоящему интересно… Я отказываюсь от своего нынешнего положения и от всех планов на будущее в Филадельфии… Я написал президенту Университета Айовы Джессопу, рассказал ему, что у меня поменялись планы и что я отказываюсь и от его предложения… Сейчас я всеми силами стараюсь найти возможность уехать на годик куда-нибудь подальше и заняться исследованиями, а не думать о „делах и статусе“… Я не знаю, как лучше сформулировать, что на ближайший год я не ищу „место“ — в общепринятом смысле. Единственное мое желание — это восстановить работу ума, который сейчас, по сути, ничем не занят»[969].

В 44 года, женатый, с двумя детьми, он бросил все, отказался от выгодных предложений, ринулся в неизведанное без малейших гарантий, практически раздевшись донага. Теперь он был свободен.

Счастливее всего Льюис был в то время, когда работал в Рокфеллеровском институте, где мог заниматься наукой. При институте был создан отдел патологии животных — в Принстоне, неподалеку от Филадельфии. Теобальд Смит — да, тот самый человек, который отклонил предложение Уэлча стать первым руководителем самого Рокфеллеровского института, — бросил Гарвард, чтобы возглавить этот новый отдел. А еще Смит был первым наставником Льюиса: именно он много лет назад рекомендовал его Флекснеру. Со Смитом Льюис обсудил возможность переезда в Принстон. Но для начала Смит хотел удостовериться, что Льюис действительно стремится «снова вернуться к работе… и выбросить из головы весь „рекламный“ бизнес»[970]. Льюис охотно заверил его в этом.

Флекснер, конечно, советовал Льюису принять предложение Университета Айовы, но все же написал: «Я буду рад вашему возвращению в лабораторию, где, собственно, ваше настоящее место и где вы сможете работать лучше всего, дольше всего, эффективнее всего. Мне до слез жаль, что людей, потративших годы на необходимую подготовку к лабораторной карьере, безжалостно отрывают от нее и назначают на административные должности»[971]. Кроме того, он сообщил Льюису, что Смита «очень обрадовала перспектива» снова с ним поработать.

Льюис даже не просил оплаты — лишь бы ему дали свободный доступ в лабораторию на год. Флекснер выдал ему 8000 долларов — годовое жалованье в Институте Фиппса — и выделил бюджет на лабораторное оборудование, шкафы, 540 клеток для разведения и скрещивания животных, на эксперименты и на оплату труда троих лаборантов. При этом он пообещал не трогать Льюиса в течение года, по истечении которого они смогут встретиться и снова поговорить о будущем.

Льюис был в восторге: «Возможность снова работать с доктором Смитом на любых условиях словно возвращает меня в 1905 г. — но, надеюсь, на более высокий уровень… Я не пожалею никаких сил… Я счастлив и очень рад, что нахожусь под опекой двух человек, которые, ничем меня не выделяя, единственные — если исключить моих родителей — дали мне средства, образование и указали путь. Мало кому выпадает шанс вернуться в юность. Я от души надеюсь, что смогу и дальше оправдывать вашу веру в меня»[972].

В те годы Принстон был совсем сельским местом, окруженным фермами. Там жилось мирно, почти безмятежно. Неподалеку от кампуса Принстонского университета располагался тот самый отдел Рокфеллеровского института, а сам университет еще не окончательно превратился из фабрики золотой молодежи, описанной Фицджеральдом, в интеллектуальный центр, каким он сделается десять лет спустя, когда при участии брата Саймона Флекснера, Абрахама, рядом с ним будет открыт Институт перспективных исследований (его пожизненным членом станет сам Альберт Эйнштейн).

Обстановка в Принстоне была идиллической, засеянные поля наступали на город, животные — не привычные морские свинки и кролики, а лошади, коровы, свиньи — бродили рядом с лабораториями, но в самом отделе кипела научная жизнь. Смит по-прежнему проводил блестящие исследования мирового значения. Само пребывание рядом с ним уже заряжало Льюиса энергией. Он чувствовал себя как дома — впервые с тех пор, как покинул Институт Рокфеллера. И все же ему было одиноко. Жена и дети остались в Филадельфии. Он работал в одиночестве днем, приходил в лабораторию посреди ночи и оставался наедине со своими мыслями.

Однако за год Льюис почти ничего не добился. По прошествии года он связался с Флекснером, чтобы обсудить свое будущее. Ему было 45 лет. Следующая остановка, скорее всего, будет последней. Он мог бы вернуться в Пенсильванский университет, если бы захотел. Но он не захотел — и сказал Флекснеру: «Я могу только повторить, что меня больше ничего не связывает с этим местом, даже чувства»[973]. Звал его к себе и Университет Айовы, предложив еще более высокое жалованье, чем раньше. И все же Льюис хотел остаться со Смитом. Он не слишком продвинулся в проекте по борьбе с туберкулезом, который привез с собой из Филадельфии, зато помолодел душой — во всяком случае, в этом он уверял Флекснера (да и самого себя). Льюис сообщил Флекснеру: «Единственное интересующее меня „место“ — это здесь». Несмотря на посулы из Айовы.

Впрочем, это как раз прекрасно вписывалось в планы Флекснера. «Я всегда считал, — объяснял Флекснер, — что наши отделы не могут быть проектами одного-единственного человека». В Нью-Йорке вокруг серьезных, состоявшихся ученых объединялись группы более молодых исследователей, и каждая группа работала над крупной научной проблемой. Этого нельзя было сказать про принстонский отдел — изначально он состоял из одного Смита. Флекснер писал Льюису: «Ваше присутствие… дает нам шанс устроить в Принстоне второй центр»[974].

Кроме того, Смиту в том году исполнялось 65 лет. Флекснер, Смит и даже Уэлч намекали Льюису, что он, возможно, станет преемником Смита после его ухода на пенсию. Флекснер предложил Льюису остаться в Принстоне еще на год по временному соглашению — а там будет видно, что делать дальше.

Льюис ответил: «Я чувствую себя как никогда уверенно»[975]. Он верил, что вернулся домой. И Принстон действительно станет его последним домом.

Если Льюис собирался создать полноценный отдел, то ему был нужен молодой ученый — человек не только с навыками лабораторной работы, но и с идеями. В Айове у Льюиса были знакомства, и он решил попытать счастья — пригласить в Принстон одного молодого человека в надежде, что тот оправдает их со Смитом ожидания.

В конце 1920-х гг. Ричард Шоуп, ученик Льюиса, обнаружил ключ к открытию возбудителя гриппа. Когда Льюис находился в Бразилии, где изучал желтую лихорадку, Шоуп продолжал заниматься гриппом. Именно он первым доказал, что грипп вызывается вирусом.

Ричард Шоуп был сыном врача, который еще и работал на ферме. Ричард получил медицинское образование в Университете Айовы, а затем год преподавал фармакологию в медицинской школе и экспериментировал на собаках. В колледже он занимался спортом и был завзятым бегуном. Высокий, мужественный, уверенный в себе, такой непохожий на самого Льюиса, Шоуп старался сохранять связь с дикой природой: его было легко представить не только в лаборатории, но и в лесу, с ружьем в руках. В нем сохранялась некоторая необузданность — как в мальчишке, который играет в химика, надеясь устроить взрыв, — но ум у него был не просто пытливым, а оригинальным.

Много лет спустя Томас Риверс — вирусолог, преемник Коула на посту главы госпиталя Рокфеллеровского института, президент четырех научных ассоциаций — говорил: «Дик Шоуп — один из лучших исследователей в мире… Упрямый, жесткий парень… Дик сделает фундаментальное открытие, еще толком не приступив к работе над проблемой. Ему совершенно все равно, где работать»[976]. Во время Второй мировой войны Риверс и Шоуп прибыли на Гуам вскоре после того, как остров был захвачен американскими войсками (по пути, на Окинаве, они попали под обстрел), чтобы исследовать тропические болезни, которые могли угрожать американским солдатам. На Гуаме Шоуп занимался выделением из грибковой плесени вещества, которое облегчало течение некоторых вирусных инфекций. В конце концов он был избран членом Национальной академии наук.

Но даже с помощью Шоупа работа у Льюиса шла неважно. Правда, вовсе не потому, что Льюис был недостаточно умен. Шоуп лично был знаком с Уэлчем, Флекснером, Смитом, Эвери и многими нобелевскими лауреатами, но ставил Льюиса выше. Как и Аронсон, прославленный ученый, работавший в Пастеровском институте и знавший Льюиса по Пенсильванскому университету, Шоуп тоже считал Льюиса умнейшим человеком в мире.

Еще в Филадельфии Льюис пришел к некоторым предварительным выводам по поводу туберкулеза. Он считал, что три или, возможно, четыре наследственных фактора влияют на естественную способность морских свинок продуцировать антитела — то есть сопротивляться туберкулезной инфекции. Льюис рассчитывал точно установить природу этих факторов. Это был важный вопрос, который по своей потенциальной значимости выходил далеко за рамки изучения туберкулеза: его решение способствовало бы более глубокому пониманию работы иммунной системы[977].

Но, повторив вместе с Шоупом филадельфийский эксперимент, они получили другой результат. Они детально разобрали каждый этап, чтобы найти возможное объяснение расхождения, и снова повторили эксперимент. Но и на этот раз ученые получили другой результат, из которого было невозможно сделать какой бы то ни было вывод.

В науке нет ничего хуже, когда другой ученый не может воспроизвести результат твоего эксперимента. А теперь уже и Льюис не мог воспроизвести результат, полученный им же в Филадельфии, — результат, от которого он целиком и полностью зависел. Теперь он не мог на него опираться и идти дальше. Он с разбега налетел на стену.

Однако теперь Льюис, как говорится, уперся рогом. Шоуп последовал его примеру. Оба очень хотели докопаться до причин. Но далеко не продвинулись.

Смита и Флекснера, которые внимательно следили за работой, больше всего расстраивала реакция Льюиса. В отличие от Эвери, который раскалывал задачу на части — на более мелкие проблемы, которые поддавались решению, — и учился на всех своих ошибках, Льюис просто шел напролом, увеличивая число экспериментов. Он хотел пригласить в свою группу других ученых с большим опытом, но не сумел точно определить, какую именно роль будут играть в команде новые люди. В отличие от Эвери, который набирал сотрудников с конкретными навыками для решения конкретных вопросов, Льюис просто хотел бросить на решение вопроса все доступные ресурсы, надеясь, что у кого-нибудь да получится.

Было видно, что Льюис в отчаянии. Отчаявшиеся люди могут быть опасными — их, бывает, даже боятся, но редко уважают. Льюис терял уважение своих бывших наставников и сотрудников — а с уважением терял и все остальное.

В конце третьего года пребывания Льюиса в Принстоне Смит поделился своим разочарованием с Флекснером: «Вероятно, он хочет прыгнуть выше, чем позволяют его подготовка и оборудование, а отсюда требование окружить себя технически подготовленными химиками и так далее. То же самое делает Каррель, но у Карреля другой склад ума, и он получает результаты благодаря хорошей организации. Тесно спаянной группе необходимо, чтобы идеи исходили от руководителя»[978]. Алексис Каррель из Рокфеллеровского института к тому времени уже получил Нобелевскую премию.

Кроме того, Льюис, казалось, не понимал, как важно исследовать потенциально перспективные побочные вопросы, которые возникают в ходе экспериментов. Например, он пытался объяснить невозможность повторения своего филадельфийского эксперимента тем, что в Филадельфии морские свинки получали другой рацион[979]. Это было важное наблюдение, и, возможно, Льюис был прав. Связь особенностей питания с заболеваниями была замечена давно, но обычно ученые рассматривали в этом ключе заболевания, вызываемые очевидным дефицитом питательных веществ, — цингу или пеллагру. Льюис думал о более сложных и косвенных связях между питанием и заболеваниями, в том числе инфекционными. Но вместо того, чтобы досконально исследовать этот вопрос, Льюис упрямо шел напролом. Результата не было. Он докладывал совету научных директоров: «На следующий год я не планирую изменений в направлении исследований»[980].

Флекснер хотел услышать другое. Льюис привлекал к себе внимание — но, увы, в плохом смысле. И дело было не в неудачах Льюиса, дело было в том, как он реагировал на неудачи — отрешенно, не желая включить воображение и учиться на собственных ошибках. Льюис проявил себя достаточно (вернее, не проявил), чтобы Флекснер сделал однозначный вывод. После ухода Смита на пенсию Льюис не станет его преемником.

Флекснер написал ему ледяное письмо. В черновике читаем по-настоящему жестокие слова: «В договоре между вами и институтом… нет никаких иных обязательств помимо вашей работы в течение одного года… Место в Университете Айовы по-прежнему ждет вас, и его руководство по-прежнему желает видеть вас у себя и гарантирует вам эту должность, поэтому я считаю своим долгом во всех подробностях оповестить вас о позиции совета научных директоров в вашем отношении… Директора высказывают большие сомнения относительно вашего будущего…»[981]

Флекснер не отправил это письмо. Даже ему оно показалось слишком обидным, слишком грубым. Вместо этого он просто информировал Льюиса, что совет «единодушно высказался против назначения патолога, специалиста по болезням человека, на пост главы отдела патологии животных»[982]. Следовательно, Льюис не мог стать преемником Смита. Кроме того, Флекснер предупредил Льюиса о том, что совет не присвоит ему звание «члена» института (эквивалент звания штатного полного профессора). Он останется «сотрудником». Срок контракта истекал в середине 1926 г. Совет был готов продлить его еще на три года — до 1929 г. Словом, по всей видимости, стоило принять предложение из Айовы…

Фауст у Гете говорит:

Я слишком стар, чтоб тешиться игрою,

И слишком юн, чтоб без желаний быть{26}.

Льюис был «слишком стар, чтоб тешиться игрою», — но «слишком юн, чтоб без желаний быть». Письмо Флекснера стало для него, должно быть, сокрушительным ударом. Он надеялся услышать, что станет преемником Смита. Он был уверен, что его повысят в ранге до «члена института». В лаборатории он всегда черпал силу, лаборатория была частью его «я» — а теперь ему холодно отказали и в этом. Два человека, которыми он восхищался, два человека, которые были для него в науке отеческими фигурами (а на одного из них он и вовсе смотрел почти как на отца), рассудили, что ему чего-то недостает — самого главного, того, что позволило бы ему войти в научное братство, стать его полноправным участником.

Между тем семья Льюиса тоже переехала в Принстон, но отношения с женой не улучшились. Возможно, вина лежала полностью на нем, и причиной были не разбитые надежды — просто кончилась любовь.

Льюис снова отклонил приглашение в Айову. Он всегда был азартным игроком. Теперь ставкой в игре было уважение Флекснера и Смита: Льюис хотел его отвоевать.

В течение следующих полутора лет он работал — сначала самозабвенно, а потом… Что-то глубоко внутри заставило его сдаться. Его сын Хобарт, в ту пору четырнадцатилетний подросток, испытывал эмоциональные трудности и плохо учился, хотя смена школы немного помогла выправить ситуацию. В довершение всех бед Льюис попал в автомобильную аварию, и ему стало еще труднее сосредотачиваться.

Добился он немногого. Но и его неудачи были непохожи на те, которые целых десять лет преследовали Эвери. Эвери пытался решать фундаментальные вопросы иммунологии или, точнее сказать, генетики. Он учился на каждом неудачном эксперименте — это были небольшие, но постоянные уроки. Они заключались не в усовершенствовании техники экспериментов. Выводы, которые Эвери делал из своих неудач, были настолько разнообразны, что их можно было применить к самым разным областям науки. Таким образом, можно считать, что ни один эксперимент Эвери не пропал даром.

А Льюис просто шел ко дну. Раньше он часами просиживал в лаборатории. Она всегда была его любимым местом, местом отдохновения, мира, покоя. Теперь мира и покоя не было. Он начал избегать лаборатории. Его семейная жизнь от этого не улучшилась — они с женой практически перестали разговаривать. Льюис нашел себе другие занятия — начал выращивать овощи, плотничать, заниматься тем, чего никогда в жизни не делал. Возможно, он надеялся, что такая разрядка очистит его ум, разгонит туман в голове. Возможно, он и вправду в это верил. Но к обдумыванию прежних проблем Льюис, по всей видимости, так и не вернулся.

В августе 1927 г. он признался Флекснеру: «Чувствую, что мои усилия были не слишком продуктивными, хотя, возможно, я просто с недостаточным рвением вернулся к тяжелой работе. Все, к чему я прикасался в надежде ускорить работу, которая шла так медленно, либо рассыпалось, либо превращалось в другую огромную проблему»[983].

А далее он сказал нечто еще более поразительное. Он не собирался возвращаться в лабораторию: «Большую часть времени я провожу в старом доме и вожусь в огороде, который достался мне вместе с домом».

Флекснер ответил ему довольно мягко — если вспомнить про характер этого человека. К тому времени из дополнительных трех лет, предусмотренных контрактом, Льюис провел в Принстоне уже больше года. Флекснер напомнил Льюису, что его работа по туберкулезу «была базой исследований в течение четырех лет», и констатировал: «Основные результаты — даже при условии, что работа продлится еще несколько лет, — остаются сомнительными, а побочных результатов, которые подчас бывают весьма полезными, слишком мало. Я не считаю, что стоит держаться за такую бесплодную тему. Одно из полезных качеств ученого — это своего рода инстинкт, который подсказывает, когда лучше бросить работу, а когда, напротив, стоит продолжать ее с удвоенной энергией. Возможно, вы сможете с большой пользой употребить свое время, если переключитесь на другую серьезную тему»[984].

Льюис отверг этот совет.

30 сентября 1918 г. Дж. С. Коэн, ветеринар из федерального Бюро животноводства прибыл на выставку национальной ассоциации свиноводов в Сидар-Рапидс. Многие свиньи были больны, некоторые — смертельно. В течение нескольких следующих недель Коэн наблюдал и отслеживал распространение заболевания, регистрировал гибель тысяч свиней — и пришел к выводу, что среди свиней свирепствовал грипп, та же болезнь, что убивала и людей. Фермеры возмутились: этот диагноз мог стоить им денег. Однако через несколько месяцев Коэн опубликовал свое заключение в Journal of Veterinary Medicine: «В течение прошлой осени и зимы мы столкнулись с новым состоянием, а возможно, и с новым заболеванием. Думаю, у меня столько же аргументов в пользу этого диагноза в случае со свиньями, сколько и у врачей в случае со сходным человеческим заболеванием. Сходство эпидемии среди людей и эпидемии среди свиней очень велико — часто поступают сообщения, что вспышка заболевания в семье немедленно приводит к вспышке заболевания среди свиней, и наоборот. Если не предположить тесную связь между этими заболеваниями, то придется говорить о поистине поразительном совпадении»[985].

Болезнь продолжала убивать свиней на Среднем Западе. В 1922–1923 гг. ветеринары Бюро животноводства пытались передавать заболевание от животного к животному через слизь дыхательных путей. Слизь отфильтровывали и вводили здоровым свиньям. Эксперимент оказался неудачным[986].

Шоуп столкнулся со свиным гриппом по пути домой, в Айову, и начал его исследовать. Льюис помог ему выделить из организмов свиней бациллу, практически идентичную B. influenzae. Она получила название B. influenzae suis — палочка свиного гриппа. Шоуп повторил опыт ветеринаров и пошел дальше. Эта работа показалась ему потенциально очень интересной.

У самого Льюиса, между тем, дела шли из рук вон плохо. Флекснер и Смит помалкивали. Весь остальной мир — включая даже Шоупа — по-прежнему верил, что эти люди высоко ценят Льюиса. В июне 1928 г. Университет Айовы — уже в четвертый раз — пригласил Льюиса на работу. Флекснер уговаривал его принять это весьма заманчивое предложение. Льюис ответил, что ему «интереснее» остаться в Принстоне.

Флекснер позвонил Смиту, чтобы обсудить «проблему будущего Льюиса»[987]. Они не понимали, что происходит. За пять лет Льюис не выдал ни одного значимого результата. Флекснер и Смит действительно очень высоко ценили Льюиса — но уже не за его лабораторные достижения. Флекснер все еще считал Льюиса одаренным человеком с широчайшими взглядами и удивительной способностью к убеждению и воодушевлению. Флекснер все еще верил, что Льюис сможет стать влиятельной фигурой в преподавании и организации исследований. В этой сфере он был бы мастером[988].

Льюис уже продемонстрировал некоторые качества, свойственные тому же Уэлчу. Возможно, они были схожи и во многом другом. Возможно, ему не хватало того же, чего и Уэлчу: творческих и организационных способностей для того, чтобы непосредственно руководить крупными лабораторными исследованиями.

Через два дня после разговора со Смитом Флекснер встретился с Льюисом. Он был прям и откровенен — но уверил Льюиса, что, несмотря на прямоту, у него «самые добрые намерения»[989]. Перспектива стать полноправным членом института выглядела совершенно призрачной. В последние пять лет исследования были абсолютно «бесплодными». Если в течение следующего года не будет получен хоть один солидный результат, предупредил Флекснер, то Льюиса лишат даже статуса временного «сотрудника». Ему было под 50, и Флекснер заявил: «Вероятность, что у вас появятся более плодотворные идеи, мала». Он также посетовал, что Льюис действовал недостаточно «энергично и решительно». Он не борец. А далее последовал самый болезненный удар. Флекснер сказал, что Льюис «вообще не исследователь по натуре»[990].

Флекснер посоветовал (хотя правильнее будет «приказал») Льюису принять предложение Университета Айовы. Это было чрезвычайно выгодное и почетное предложение: зарплата 10 тысяч долларов в год — в два с лишним раза больше зарплаты врача[991] — и полная свобода во всем, что касается организации отдела. Флекснер заверил Льюиса, что по-прежнему считает его одаренным человеком. Очень одаренным. Он еще внесет свой вклад в науку, говорил Флекснер, большой и важный вклад. В Айове он сможет стать влиятельной фигурой, внушить окружающим уважение и снова обрести счастье.

Льюис внимательно слушал и молчал. Он не возражал и не спорил. Он был почти безучастен, но тверд. Внутри он заледенел. Потом он ответил по всем пунктам. В том, что касается Айовы, вопрос решен окончательно. Он отклоняет предложение. Его интересует только лаборатория. Он надеется в будущем году заработать продление договора.

Этот разговор чрезвычайно расстроил Флекснера — расстроил и разозлил. «Я давил на него как мог, но безрезультатно, — писал он Смиту. — Я думаю, что наши обязательства перед Льюисом выполнены, и если не произойдет серьезных изменений, то следующей весной мы просто обязаны действовать решительно. Он стал для меня настоящим разочарованием… Я не сомневаюсь, что он рискует, но уверен и в том, что он понимает и принимает этот риск»[992].

За несколько месяцев до жесткого разговора Флекснера с Льюисом Хидэё Ногути, японский бактериолог, приехал в Гану исследовать желтую лихорадку. Можно сказать, что Ногути был для Флекснера роднее домашнего питомца. Познакомились они почти за 30 лет до описываемых событий, когда Флекснер, работавший в то время в Пенсильванском университете, читал лекцию в Токио. Ногути без приглашения последовал за ним в Филадельфию, постучался к нему в дом и выразил желание у него работать. Флекснер нашел для него место, а потом взял в Рокфеллеровский институт. Там Ногути приобрел международную известность, хотя и несколько противоречивую.

Под руководством Флекснера он занимался настоящей наукой. Так, он выделил — и назвал — нейротоксин из яда кобры. Он сообщал и о своих самостоятельных успехах — еще более крупных. Например, он утверждал, что научился выращивать вирусы полиомиелита и бешенства. (При существовавших тогда методах это было невозможно.) Риверс, также работавший в Рокфеллеровском институте и первым показавший, что вирусы — паразиты живых клеток, усомнился в его словах. Ногути ответил, что для человека науки привычка во всем сомневаться и все перепроверять — это как шрамы, которые никогда не сойдут. Позднее Риверс случайно обнаружил серьезную ошибку в своей работе и признался Ногути, что планирует отозвать статью. Ногути возразил, что если эту ошибку и обнаружат, то от силы лет через 15. Риверс пришел в ужас и позже заметил: «По-моему, Ногути просто бесчестный человек»[993].

Впрочем, самое громкое заявление Ногути было связано с желтой лихорадкой: он утверждал, будто смог выделить патоген, вызывающий заболевание. По его словам, это была спирохета, спиралевидная бактерия. За много лет до этого Уолтер Рид доказал, что причиной желтой лихорадки является фильтрующийся вирус. Рид уже давно был в могиле, но другие ученые обрушились на Ногути с критикой. В ответ на одну из нападок Ногути написал Флекснеру: «Возражения безосновательны… Я не уверен, что эти люди… действительно заинтересованы в научной дискуссии»[994].

У Ногути не было недостатка в мужестве. Он отправился в Гану, чтобы доказать свою правоту.

В мае 1928 г. он умер там от желтой лихорадки.

Это случилось за месяц до разговора Флекснера с Льюисом. Смерть Ногути всколыхнула весь мир, известие о ней появилось на первых полосах газет, статьи о Ногути напечатали все нью-йоркские издания. Ногути провожали как викинга: пылающий костер славы сжег все вопросы о качестве его научных исследований.

Эта потеря потрясла Рокфеллеровский институт. Несмотря на всю противоречивость своих исследований, Ногути был жизнерадостным, бодрым, отзывчивым — словом, всеобщим любимцем. Особенно тяжело переживали его смерть Флекснер и Льюис. Ногути был для Флекснера как сын. Льюис очень хорошо его знал — еще по счастливым временам в Нью-Йорке.

Смерть Ногути оставила открытым вопрос о том, действительно ли он открыл патоген, вызывающий желтую лихорадку. Институт решил найти ответ.

Шоуп предложил свою кандидатуру. Он был молод и верил в свою неуязвимость. Он хотел действовать, хотел исследовать желтую лихорадку.

Флекснер отказал и не разрешил ему ехать. Шоупу исполнилось всего 28 лет, у него была жена и маленький сын. Поездка представлялась слишком опасной.

Тогда вызвался Льюис. Научный вопрос оставался без ответа — причем вопрос очень важный. Кто лучше, чем Льюис, подготовлен для поиска ответа на такой вопрос? Он доказал свое умение культивировать бактерии и, что еще важнее, доказал, что полиомиелит является вирусным заболеванием. Несмотря на заявления Ногути, все же представлялось, что причиной желтой лихорадки является вирус. Помимо важности самого вопроса, было и еще одно обстоятельство: проблема была узкой и четко очерченной, а Флекснер считал, что Льюис идеально подходит для решения именно таких проблем.

Жена Льюиса, Луиза, резко возражала. Лаборатория и так уже практически отняла у нее мужа, а у двоих детей — отца. Она и без того сердилась, что Льюис снова отклонил приглашение в Айову. Но это… это было уже слишком.

Льюис никогда не прислушивался к жене. Их брак уже превратился в формальность. Для него эта поездка решала все проблемы. Если он добьется успеха, то восстановит свою репутацию в глазах Флекснера. Пять лет назад он уволился из Института Фиппса и отклонил предложение Университета Айовы, не имея никаких других перспектив. Все это он сделал ради одного — вернуться к тому, что он любил, вернуться в лабораторию. Он снова сделал ставку. Он снова ощутил прилив энергии. И он никогда еще не был в таком отчаянном положении.

Однако он поехал не в Гану, а в Бразилию. Именно там был выявлен наиболее вирулентный штамм возбудителя желтой лихорадки.

В конце ноября 1928 г. Флекснер приехал в Принстон попрощаться с Льюисом. Его отношение, по всей видимости, уже улучшилось. Он снова решил поговорить с Льюисом о будущем. Кроме того, ему хотелось «узнать о работе Шоупа в Айове»[995]. Как уже говорилось выше, Шоуп незадолго до того наблюдал бурную эпизоотию (эпидемию среди животных) — свиней косил грипп. Смертность в местной популяции свиней достигла 4 %, а в некоторых стадах превышала 10 %[996]. Все это очень напоминало пандемию гриппа среди людей десятью годами ранее.

Через месяц Льюис отплыл в Бразилию. 12 января 1929 г. полковник Фредерик Расселл, в свое время организовавший научную работу в армии для ведомства Горгаса, а затем перешел на работу в финансируемую Рокфеллером международную организацию здравоохранения, получил телеграмму о том, что Льюис прибыл, жив и здоров. Институт передал эту новость его жене, которая была так зла из-за отъезда Льюиса, что решила больше не иметь никаких дел с Рокфеллеровским институтом и уехала в Милуоки, где она — как и Льюис — родилась и выросла. Каждую неделю Расселл получал новости от Льюиса и пересылал их Луизе.

Льюис расположил свою лабораторию в Белене, портовом городе на берегу реки Пара, в 115 км от океана. Несмотря на такую удаленность, это был основной порт в бассейне Амазонки. Европейцы обосновались здесь в 1615 г., а с началом каучукового бума в XIX в. европейское население резко возросло и индейцы лишь время от времени проплывали мимо города в своих выдолбленных каноэ. Было жарко и влажно, осадков выпадало больше, чем в других климатических зонах.

1 февраля Льюис писал Флекснеру: «Прибыл сюда во вторник и сразу принялся за работу… Лабораторию я устроил здесь, теперь жду доставки материалов, проверяю оборудование и так далее… Надеюсь, настоящая работа начнется прямо со следующей недели»[997].

Это был прежний Льюис — энергичный и уверенный в себе. Каждую неделю Расселл получал короткую телеграмму: «У Льюиса все в порядке»[998]. Такие телеграммы Расселл получал в феврале, марте, апреле и мае. Однако «все в порядке» относилось лишь к его здоровью — о ходе исследования Льюис ничего не говорил, и было непонятно, как продвигается работа.

А 29 июня Расселл отправил Флекснеру письмо — с курьером: «Следующее сообщение из Рио-де-Жанейро, касающееся доктора Пола Льюиса, было прислано мне сегодня с просьбой передать его вам. „Льюис заболел 25 июня. Врачи диагностировали желтую лихорадку. Состояние на 28 июня: температура тела 103,8{27}, пульс 80…“[999] Фонд также направляет это сообщение доктору Теобальду Смиту и миссис Льюис в Милуоки».

Когда Расселл отправил это извещение Флекснеру, Льюис уже был в агонии. У него была сильнейшая рвота, кровавая рвота, как это бывает в тяжелых случаях: вирус поразил слизистую оболочку желудка, вызвав кровоточивость, и рвотные массы окрасились в темный цвет. Вирус проник и в костный мозг, причиняя больному ужасные страдания. Льюису не давала покоя и сильная головная боль, отпускавшая его лишь в бреду. Начались судорожные припадки. Коллеги обложили его льдом и пытались не допустить обезвоживания. Это было единственное, что они могли для него сделать.

На следующий день пришла еще одна телеграмма: «Льюис в критическом состоянии. В субботу наступила анурия»[1000].

Почки отказывали, организм перестал выделять мочу. Все токсины, которые здоровый организм выводит с мочой, стали накапливаться в органах и тканях. В тот же день, позже, Расселл получил вторую телеграмму: «Льюис болен четвертый день. Отчетливые признаки поражения почек»[1001]. Началась желтуха, кожа приобрела тот самый цвет, из-за которого эту лихорадку и называли желтой. Симптом следовал за симптомом; органы один за другим отказывались работать.

Это был воскресный день — 30 июня 1929 г. Весь день Льюис невероятно страдал и бился в бреду. Потом он впал в кому. Только беспамятство принесло ему облегчение. Шел пятый день болезни. Шестой день не наступил.

Незадолго до полуночи доктор Пол Льюис обрел свободу.

В неподписанной телеграмме Расселлу сообщили: «Типичная желтая лихорадка. Заражение, вероятно, произошло в лаборатории. Телеграфируйте, как поступить с телом»[1002].

Шоуп пришел в дом на Мэйпл-стрит, на краю кампуса Принстонского университета, чтобы сообщить об этом жене Льюиса, вернувшейся из Милуоки, и сыну Хобарту, студенту колледжа, который все это время оставался в Принстоне[1003].

Вдова Льюиса дала простые и ясные указания. Она вернется в Милуоки и хочет, чтобы тело мужа было доставлено туда, где живут люди, которым Льюис был небезразличен. Она также особо подчеркнула, что не желает никакой церемонии прощания в Рокфеллеровском институте — ни в Нью-Йорке, ни в Принстоне.

Никаких церемоний и не было.

Шоуп проводил тело своего учителя в Висконсин. Коммерческий директор Рокфеллеровского института попросил его: «Вы не могли бы по прибытии заказать цветы для поминальной службы по доктору Льюису?»[1004]

Он заказал. На карточке, прикрепленной к венку, было написано: «От совета научных директоров Рокфеллеровского института».

Дочь Льюиса, Джанет, написала благодарственное письмо, начав его так: «Уважаемые господа…»[1005]. Луиза Льюис не могла заставить себя общаться с институтом, тем более писать благодарственные письма. Институт передал ей зарплату мужа, начисленную до июня 1930 г., а также оплатил его сыну Хобарту обучение в колледже. (Так же, как его дед и тетя Мэриан, первая женщина, окончившая медицинский колледж Раша в Чикаго, он стал врачом — правда, клиницистом, а не ученым.)

В следующем сообщении совету научных директоров Рокфеллеровского института — куда теперь входил Юджин Опи, которого Льюис переманил в Институт Фиппса как своего преемника, — Флекснер писал: «Уход одного ученого, о котором я очень сожалею, оставил нерешенной проблему световых феноменов»[1006].

Льюис первоначально предлагал эту работу Флекснеру. Флекснер имел в виду «повторную вспышку полиомиелита»[1007]. Льюис доказал, что причиной болезни является фильтрующийся вирус.

Далее Флекснер пункт за пунктом рассмотрел вопросы, касающиеся института. Он указал на «одну неотложную проблему, связанную с неоконченной работой доктора Ногути»[1008]. Однако он ни одним словом не упомянул Пола Льюиса.

Позднее Флекснер получил протокол вскрытия тела Льюиса и сообщение, что ученым института в Нью-Йорке удалось передать найденный им штамм вируса (они назвали его P. A. L., по инициалам Льюиса) обезьянам, и в настоящее время эксперименты продолжаются. В ответ Флекснер написал: «Благодарю вас за отчет о сравнении штаммов вируса желтой лихорадки — Ривас и P. A. L. Мне бы хотелось поговорить с вами об этом в удобное для вас время. Доктор Коул думает, что вашему виварию нужна белая краска и некоторые улучшения. Он говорил вам об этом?»[1009]

Льюис работал со смертоносными патогенами всю свою научную карьеру и ни разу не заразился. С тех пор, как умер Ногути, все работавшие с желтой лихорадкой были чрезвычайно осторожны.

В течение пяти месяцев, что Льюис работал в Бразилии, он не сообщал о деталях своих исследований, и в его лабораторном журнале нет почти никаких данных. Он умер от случайного заражения в лаборатории. Каким-то образом он заразился желтой лихорадкой.

Шоуп впоследствии пересказывал своим сыновьям слух, что Льюис, который много курил, как-то ухитрился заразить вирусом сигарету, а потом ее выкурил. Вирус проник в кровь через мелкую трещину на губе. Дэвид Льюис Андерсон вспоминал, что его отец, друг Льюиса по Филадельфии, тоже считал, что Льюиса убила зараженная сигарета[1010].

За три года до этого Синклеру Льюису, однофамильцу Пола Льюиса, была присуждена Пулитцеровская премия за роман-бестселлер «Эроусмит», повествующий о молодом ученом, который работал в вымышленном аналоге Рокфеллеровского института. Все ученые-медики, особенно в институте, знали этот роман. Жена главного героя умирает, выкурив папиросу, зараженную смертоносным патогеном…

Флекснер написал некролог для журнала Science, где упомянул о «важных наблюдениях», сделанных Льюисом в сотрудничестве со Сьюэллом Райтом, «в отношении роли наследственных факторов при туберкулезе»[1011]. Льюис работал с Райтом еще в Филадельфии; Флекснер ни словом не обмолвился о пяти годах работы Льюиса после возвращения в институт.

Тем временем Шоуп вернулся в Айову, чтобы продолжать изучение свиного гриппа: среди свиней началась следующая эпизоотия.

* * *

В 1931 г., через два года после смерти Льюиса, Шоуп опубликовал три статьи в одном номере Journal of Experimental Medicine. Они оказались в отличной компании. В том же номере вышли статьи Эвери, одна из которых была посвящена пневмококку (впоследствии эта работа привела к открытию «трансформирующего начала»), Томаса Риверса, блестящего вирусолога, и Карла Ландштейнера, который только что получил Нобелевскую премию. Все эти ученые работали в Рокфеллеровском институте.

Все три статьи Шоупа были посвящены гриппу. В список авторов одной из них он включил Льюиса. Шоуп нашел причину гриппа — во всяком случае, у свиней — и этой причиной оказался вирус. Теперь мы знаем, что вирус, обнаруженный Шоупом у свиней, был прямым потомком вируса гриппа 1918 г. — вируса, превратившего мир в мясорубку. До сих пор неясно, кто кому передал вирус — люди свиньям или свиньи людям, но первая версия представляется более вероятной.

То ли к тому времени вирус мутировал в более мягкую форму, то ли иммунная система свиней хорошо к нему адаптировалась, то ли имело место и то и другое, но у животных вирус вызывал не настолько тяжелое заболевание. Шоуп показал, что при присоединении B. influenzae в качестве вторичной инфекции болезнь могла стать чрезвычайно летальной[1012]. А позднее он установил, что антитела, полученные от людей, которые перенесли грипп 1918 г., защищали свиней от свиного гриппа.

Работа Шоупа была новаторской и смелой. Вскоре после выхода в свет статей Шоупа, с ним связался один британский ученый по имени Кристофер Эндрюс. Эндрюс и несколько его коллег упорно изучали грипп и нашли статьи Шоупа убедительными. Эндрюс и Шоуп стали близкими друзьями, Шоуп даже брал Эндрюса с собой на охоту и рыбалку туда, где всегда отдыхал с шестилетнего возраста, — на озеро Вумэн-Лейк в Миннесоте[1013].

В 1933 г. во время небольшой вспышки человеческого гриппа в Англии Кристофер Эндрюс, Патрик Лейдлоу и Уилсон Смит, руководствуясь в основном методикой Шоупа, отфильтровали свежий человеческий материал и сумели передать грипп хорькам. Они обнаружили человеческий патоген. Им оказался фильтрующийся микроорганизм — вирус, похожий на вирус свиного гриппа, открытый Шоупом.

Будь Льюис в живых, он мог бы стать соавтором статей Шоупа и даже придать им свежести и широты. Он мог бы помочь и с другими плодотворными статьями по вирусологии. Была бы восстановлена его репутация. Шоуп не был идеален. При всех его достижениях в области изучения гриппа и не только некоторые его идеи — в том числе и относительно гриппа — были ошибочными. Льюис, с его энергией и скрупулезностью, мог бы предотвратить эти ошибки. Но это уже не имело значения.

Шоуп вскоре стал членом Рокфеллеровского института. Скорее всего, им стал бы и Льюис. Его ввели бы в святая святых. Он получил бы все, чего хотел, но не смог добиться. Он стал бы одним из тех, кто вершит науку. Можно считать, что Льюис — как человек, как личность — стал последней жертвой пандемии испанки 1918 г.

Послесловие

События опередили эту книгу.

Начиная в 1997 г. работать над ней, я собирался использовать пандемию 1918 г. как своеобразный двигатель повествования, как инструмент для исследования некоторых вопросов, непосредственно не относящихся к пандемии. В первую очередь мне хотелось рассказать, как отозвалось американское общество на брошенный ему сложнейший вызов — на войну природы против людей, совпавшую с войной людей друг с другом. Кроме того, я хотел разобраться, как люди, в той или иной мере облеченные властью, откликнулись на этот вызов. Это означало, что нужно изучить не только роль политических лидеров на общенациональном или на местном уровне, но и роль ученых — ведь за ними тоже стояла определенная сила. А еще мне хотелось взглянуть, какие уроки мы сможем извлечь из подобного исследования.

Угроза новой и, возможно, смертоносной эпидемии по-прежнему существует, так что эти вопросы как никогда актуальны. С 1959 по 1997 г. лишь два человека пострадали от документально подтвержденных инфекций, которые были вызваны вирусами, циркулирующими среди птиц, и оба они остались живы. Однако в 1997 г. в Гонконге от вируса птичьего гриппа H5N1 — так называемого птичьего гриппа — погибли шесть из 18 заболевших. В тщетной попытке сдержать инфекцию люди забили миллионы птиц — и в 2003 г. грипп нанес ответный удар. С тех пор как H5N1, так и совсем новый «птичий» вирус H7N9 заражают людей с неслыханной скоростью. С 2003 по 2017 г. эти разновидности вируса гриппа заразили 2342 человека и убили 1053 — это 44,9 % от общего числа смертельных случаев (самые свежие цифры на момент написания послесловия)[1014]. Уровень смертности столь высок, потому что оба вируса связываются только с клеточными структурами в глубине легких, и отправной точкой для заболевания становится, строго говоря, вирусная пневмония. Люди умирали в самых разных странах — в Азербайджане, в Египте, в Китае.

Почти все жертвы подхватили вирус в результате непосредственного контакта с птицами — лишь немногие заразились от других людей (членов семьи). Но всякий раз, заражая человека, вирус получает еще одну возможность «научиться» связываться с клетками организма в верхних дыхательных путях — так, как это делает вирус сезонного гриппа. Такой вирус сможет легко передаваться от человека к человеку. В этом случае уровень смертности снизится — у большинства жертв болезнь начнется как обычный грипп, а не как вирусная пневмония, — но произойдет еще одна пандемия.

В 1918 г. вирус действительно заразил человека подобным образом. Уже после выхода первого издания этой книги ученые нашли ряд доказательств (впрочем, вопрос до сих пор остается спорным), что семь из восьми сегментов вируса 1918 г. имеют птичье происхождение, и, вероятно, этот вирус передался людям после реассортации с другим вирусом[1015]. Произошло смешение их генов, и гемагглютинин получившегося гибридного вируса научился связываться с клетками человеческого организма, инфицируя их. И даже у восьмого сегмента обнаружились птичьи «корни». Реассортация произошла, по всей видимости, когда птичий вирус заразил кого-то из млекопитающих (человека, лошадь, свинью…), одновременно зараженного другим вирусом гриппа, несущим нужный ген.

В 1918 г. население земного шара составляло 1,8 миллиарда человек, а пандемия убила 50–100 миллионов человек. По самым скромным оценкам, число людей, инфицированных вирусом, составило 35 миллионов человек. На 2018 г. население мира составляет 7,6 миллиарда человек. Случись пандемия испанки в наши дни, она унесла бы жизни 150–425 миллионов человек.

Да, если бы сегодня вирус вызвал такую же пандемию, как в 1918 г., современная медицина, вероятно, сумела бы предотвратить большую часть этих смертей — антибиотики спасли бы многих и многих от вторичных бактериальных инфекций (при условии, что антибиотики достались бы всем больным, а это довольно смелое допущение). Но в любом случае количество жертв исчислялось бы десятками миллионов. Тяжелая пандемия гриппа обрушилась бы на человечество подобно цунами: пациенты, наводнившие отделения интенсивной терапии, болеющие врачи и медсестры… словом, система здравоохранения оказалась бы на грани катастрофы — а то и за гранью.

Больницы, как и любые другие учреждения, полагаются на «оптимизацию» — повышение эффективности за счет сокращения расходов. Это означает, что лишних коек попросту нет: в американских больницах куда меньше мест, чем несколько десятилетий назад. И действительно: во время эпидемии обычного сезонного гриппа доля задействованных аппаратов ИВЛ возрастает почти до 100 %. Значит, во время пандемии большинство людей, нуждающихся в искусственной поддержке дыхания, скорее всего, не получат помощи. (Во время рекламной кампании этой книги я и сам наблюдал, как грипп способен измотать систему здравоохранения. Так, в Канзас-Сити из-за вспышки обычного сезонного гриппа в восьми больницах закрылись кабинеты неотложной помощи — и это лишь небольшой пример давления, которое оказала бы настоящая пандемия.) Есть и другие потенциальные проблемы: например, конкретная бактерия — источник вторичной бактериальной инфекции — может оказаться устойчивой к антибиотикам; кроме того, может возникнуть нехватка таких, казалось бы, элементарных вещей, как иглы для подкожных инъекций или капельницы для внутривенных вливаний (острая нехватка капельниц даже в наши дни может стать серьезной проблемой). Все это могло бы легко поставить под сомнение многие достижения современной медицины — более продвинутой по сравнению с 1918 г.

Не стоит забывать, что эпидемия будет означать катастрофу для экономики. Если заболеют все, от авиадиспетчеров до водителей грузовиков, то без своевременного вмешательства рухнут системы управления запасами, из-за простаивания линий по производству комплектующих развалятся цепочки поставок, школы и детские сады могут закрыться на несколько недель, а проблемы с интернетом из-за перегруженности ограничат возможность работать на дому.

С появлением вируса H5N1 руководители крупных компаний и высшие государственные чиновники стали опасаться именно такого сценария. Предприниматели начали модифицировать цепочки поставок и разрабатывать планы бесперебойной работы, власти развитых стран — вкладывать деньги в обеспечение готовности к пандемии (в том числе в проведение фундаментальных исследований, производство вакцин и создание запасов медикаментов). Кроме того, поскольку производство и распространение вакцины заняло бы в лучшем случае месяцы, а противовирусные препараты не слишком эффективны, власти обратились к чиновникам от здравоохранения с просьбой разработать стратегию по смягчению последствий пандемии с использованием нефармацевтических мер — то есть не связанных напрямую с лечением медикаментами. Эти меры по большей части были основаны на анализе пандемии испанки 1918 г., поэтому меня попросили поучаствовать в общем деле, которое объединило людей с самым разным опытом — историков, лабораторных исследователей, политологов, специалистов по здравоохранению, международным отношениям и математическому моделированию. Я несколько лет сотрудничал с Национальной академией наук, органами национальной безопасности, другими государственными и федеральными агентствами, аналитическими центрами и чиновниками в Белом доме — и при Буше, и при Обаме.

Стратегические умы готовились к урагану 5-й категории. Пандемия свиного гриппа H1N1 2009 г. не потянула даже на тропический шторм… и выбила у них почву из-под ног. Эта пандемия, самая безобидная в истории, преподнесла новые уроки — в том числе и такие, которые потребовали переосмыслить политику в отношении нефармацевтических мер общественного здравоохранения.

Пандемия 2009 г. убила, по разным оценкам, «всего» 150–575 тысяч человек, из них около 12 тысяч американцев. (Но если мы взглянем на пандемию 2009 г., исходя не только из количества смертей, но и из более верного индикатора здоровья населения — так называемых потерянных лет жизни, с точки зрения общего числа лет погибших, а не только смертей, то она покажется куда более тяжелой: средний возраст жертв составлял лишь 40 лет, а 80 % из них были моложе 65 лет — при сезонном гриппе на эту возрастную группу приходится лишь 10 % смертей.) Для сравнения: обычный сезонный грипп ежегодно убивает до 650 тысяч человек во всем мире, а в Соединенных Штатах — от 3 до 56 тысяч человек в год, что зависит главным образом от вирулентности вируса и (в меньшей степени) от эффективности текущей вакцины.

То, что произошло в 2009 г., — не повод для самоуспокоения. Весьма вероятно, что на протяжении всей истории было немало подобных вспышек, прошедших незамеченными: лишь современный эпидемиологический надзор и молекулярная биология позволили нам распознать вспышку 2009 г. как пандемию. Когда журналист The Washington Post спросил Тома Фридена, тогдашнего руководителя Центров по контролю и профилактике заболеваний, что его больше всего пугает и от чего он мог бы потерять сон, он ответил: «Самое серьезное беспокойство всегда связано с пандемией гриппа… Именно это — худший сценарий».

Итак, к чему мы пришли? Какие уроки мы можем извлечь из случившегося?

Перед тем, как ответить на эти вопросы, нам нужно понять, что общего было у тех немногих пандемий, о которых у нас есть информация: 1889, 1918, 1957, 1968 и 2009 гг.

Во-первых, все пять пандемий проходили волнами[1016]. (Согласно некоторым ученым, такая разная смертность в первой и второй волнах испанки 1918 г. означает, что они были вызваны разными вирусами, — однако доказательства обратного представляются более чем убедительными. Начать хотя бы с того, что переболевшие в первую волну получили 94 %-ную защиту от второй волны, куда более эффективную, чем может дать любая современная вакцина. Это лишь один аргумент в пользу того, что обе волны были вызваны одним и тем же вирусом.)

Если уж на то пошло, некоторые современные исследователи уверены, что вирус 1918 г. несколько лет циркулировал в человеческой популяции и лишь какое-то время спустя мутировал: это и позволило ему легко распространиться. Если это правда, то придется распрощаться с гипотезой, будто испанка зародилась в канзасском округе Хаскелл. В 1889 г. все проходило по той же схеме: в течение двух с половиной лет то тут, то там возникали спорадические вспышки, в том числе и в крупных городах (Лондон, Берлин и Париж) — и лишь потом эти вспышки переросли в настоящую пандемию, накрывшую весь мир зимой 1891–1892 г.

Кроме того, мы знаем, что все волны каждой пандемии так или иначе отличались друг от друга. В 1918 г. отличие было, конечно, разительным, но и пандемия 1968 г. выглядела странно. В Соединенных Штатах 70 % жертв пандемии умерли в «сезон», зимой 1968–1969 г., а остальные — в 1969 и в 1970 г.[1017] А вот в Европе и в Азии, напротив, в 1968–1969 гг. умерли немногие, подавляющее большинство смертей пришлось на 1969–1970 гг., хотя к тому времени вакцина уже была доступна. Кстати, пандемия 1968 г. оставила в наследство вирус H3N2 — он до сих пор вызывает самое тяжелое течение болезни из всех разновидностей вируса, циркулирующих в человеческой популяции.

Можно много теоретизировать на эту тему — например, указывать на то, что вирус быстро мутирует. Этим объясняется одно из любимых заклинаний Центров по контролю и профилактике заболеваний: «Один сезонный грипп — один вирус».

В конце концов, все, что мы знаем о гриппе — а мы знаем много, — в этом вопросе нам не очень-то помогает. Однако на него есть один ответ: универсальная вакцина, то есть вакцина, которая работает против всех вирусов гриппа.

Современные вакцины нацелены на гемагглютинин — поверхностный белок вируса гриппа, на вид чем-то напоминающий соцветие брокколи: он наиболее подвержен воздействию иммунной системы. К сожалению, вакцины воздействуют на ту часть «соцветия», которая быстро мутирует и способна меняться, не мешая функционированию вируса. Отчасти поэтому вакцины против гриппа не слишком хорошо работают: в период с 2003 по 2017 г. их эффективность оценивалась от 10 до 61 %[1018]. (Но даже при этом они предотвращают миллионы случаев заболевания и тысячи смертей, так что их все равно стоит разрабатывать и применять.) Для пожилых людей, с их менее надежной иммунной системой, в иные годы вакцина вообще бесполезна. Но другие части вируса, включая «стебель» гемагглютинина, «заблокированы», то есть одинаковы у большинства, если не у всех вирусов гриппа: скорее всего, именно потому, что если они мутируют, то вирус не сможет заразить клетку и размножиться. Сейчас ведутся исследования, направленные на разработку вакцины, которая будет нацеливать иммунную систему как раз на «стебель». Если у ученых все получится, эта вакцина будет работать против всех вирусов гриппа, которые в прошлом заражали человека. Вероятнее всего, она будет намного эффективнее любых современных вакцин и, следовательно, сможет ежегодно спасать сотни тысяч жизней.

Конечно, если бы разработать универсальную вакцину было легко, она бы давно появилась, но в течение десятилетий на такие исследования выделялось недостаточно средств. Только задумайтесь: до появления H5N1 власти США выделяли больше денег на борьбу с вирусом лихорадки Западного Нила, чем с вирусом гриппа. Грипп убивал до 56 тысяч американцев в год, а лихорадка Западного Нила даже в тот год, когда особенно лютовала, убила 284 человека. Кроме того, лихорадка Западного Нила никогда не станет серьезной угрозой, это не та болезнь, которая способна взорвать человеческую популяцию. И все же на нее тратилось больше денег, чем на исследования гриппа.

Сейчас все поменялось и на пути к созданию универсальной вакцины был достигнут значительный прогресс, однако по-прежнему нужны средства. Разработка этой вакцины должна быть одним из самых приоритетных направлений медицинских исследований.

Но даже если отрешиться от вопроса универсальной вакцины — к чему мы пришли? Насколько мы готовы к новой пандемии?

Вот что идет как надо.

Например, Всемирная организация здравоохранения и власти многих стран разработали прекрасную систему эпидемиологического надзора. Проблем лишь две: это далеко не универсальная система (слишком многие страны до сих пор не присоединились к ней) и она слишком сильно зависит от готовности властей к сотрудничеству. В 2003 г. система даже сумела сдержать эпидемию тяжелого острого респираторного синдрома (или «атипичной пневмонии»), который изначально считался новым вирусом гриппа, — но бороться с ТОРС несоизмеримо легче, чем с гриппом. В любом случае угроза всему миру пришла из Китая — китайские власти поначалу лгали и скрывали эпидемию. Теперь в Китае лгут куда меньше, но до полной прозрачности еще далеко. И Китай — это не единственная страна, которая неохотно сотрудничает с международными организациями здравоохранения.

Очевидно, что эпидемиологический надзор крайне важен: он обеспечивает возможность мгновенно известить весь мир о вирусе, потенциально способном вызвать пандемию, что, в свою очередь, подхлестнет разработку вакцины. А вакцинация, при всех ее недостатках, остается лучшей защитой от пандемии.

Даже несколько недель могут изменить ситуацию. Вакцина против вируса 2009 г., вызвавшего пандемию, была такой же эффективной, как и лучшие вакцины против сезонного гриппа, — но она появилась уже к концу второй волны.

Помимо эпидемиологического надзора, серьезные средства вкладываются в более совершенные и быстрые технологии производства вакцин. По сей день — и уже более 70 лет — вирусы гриппа культивируют в яйцах (куриных эмбрионах), собирают, убивают, производя небольшое количество аттенуированной, то есть ослабленной, живой вирусной вакцины, и очищают. Но производство на основе куриных эмбрионов ведется медленно, и вирус адаптируется к зародышам — еще одна причина, почему такой вирус будет не слишком эффективно заражать человека. Однако после пандемии 2009 г. начался переход к новым технологиям. Их две: одна из них предусматривает выращивание вирусов в клетках млекопитающих, вторая основана на методах рекомбинантной молекулярной биологии: антиген гемагглютинина вводят в совершенно чуждый вирус, затем выращивают этот вирус в клетках насекомых и собирают гемагглютинин.

Однако даже при самом благоприятном развитии событий, даже при опоре на новые технологии все равно потребуются месяцы и месяцы, чтобы произвести вакцину в больших количествах. Кроме того, большая часть вакцин, поставляемых в США, производится за границей, и в случае смертельно опасной пандемии возникает вопрос, не запретят ли власти иностранных государств экспорт вакцин до тех пор, пока не обеспечат ими собственное население.

Некоторые противовирусные препараты, такие как осельтамивир и занамивир, все чаще используют для облегчения тяжести течения болезни; кроме того, если их принимать профилактически, они способны снизить риск заражения — но только во время приема. Но все же у них ограниченная эффективность, а вирусы вырабатывают резистентность к этим препаратам.

Таким образом, современная фармакология — отнюдь не универсальное решение проблемы пандемии.

Что еще можно сделать? Как уже говорилось, в последнее время власти многих стран разрабатывают так называемые нефармацевтические меры, то есть способы смягчения последствий пандемии при помощи мер общественного здравоохранения.

На этот вопрос нет простого ответа. Вирус передается по воздуху, поэтому его можно вдохнуть (и это, похоже, основной способ передачи заболевания), но он способен выживать и на поверхностях — скажем, дверной ручке или пивной банке — по меньшей мере в течение нескольких часов, а то и дней, в зависимости от температуры и влажности воздуха. Таким образом, если открыть дверь, а затем прикрыть рот при зевании, то можно заболеть. Единственный способ избежать заражения — полностью изолироваться от общества на шесть — десять недель: ни с кем не общаться, не принимать курьеров, не выходить на улицу и так далее.

Это неосуществимо — так же, как невозможно, за редчайшим исключением и в чрезвычайных обстоятельствах, полностью изолировать населенный пункт. (В 1918 г. это получилось у нескольких островов и поселений, но в наши дни количество успешных попыток было бы еще меньше.)

Таким образом, польза нефармацевтических мер — с подачи властей или по инициативе самих граждан — тоже представляется ограниченной. Но даже если те или иные меры приносят ограниченную пользу, они должны быть последовательными. Основываясь на исследованиях того, что делали города США в 1918 г., специалисты по моделированию пришли к выводу: если «наслаивать» такие меры — как правило, разного рода «социальное дистанцирование», — это позволит хотя бы растянуть время вспышки гриппа в населенном пункте, что облегчит нагрузку на местное здравоохранение. Исторические данные, использованные в некоторых моделях, были ошибочными, а при оценке таких действий 1918 г., как закрытие школ, ни одна модель не учитывала, что в городах, попавших под волну, у населения, скорее всего, уже сформировался некоторый иммунитет и это могло повлиять на результаты.

Однако все эти нефармацевтические меры — не единственные доступные инструменты. Есть еще одна вещь — карантин, хотя он и бесполезен. Нет, при ряде заболеваний карантин имеет смысл, и теоретически в определенных условиях от него могла бы быть польза и при гриппе — но только теоретически. О его бесполезности свидетельствует исследование обстановки в армейских лагерях в 1918 г. У армии имелись данные о 120 тренировочных лагерях — в 99 был введен карантин, а в остальных нет[1019]. Однако между первой и второй группой не было разницы в смертности — не было даже разницы между длительностью самих вспышек. Впрочем, не все так просто: ученый-эпидемиолог, проводивший это исследование, обратил внимание не только на общие цифры, но и на детали, и обнаружил, что из 99 лагерей, которые прибегли к карантинным мерам, чуть больше десяти ввели по-настоящему жесткий карантин. Только он и оказался полезным. Но если в подавляющем большинстве армейских лагерей, да еще и в военное время, так и не смогли обеспечить достаточно строгий (и, следовательно, эффективный) карантин, то о чем можно говорить в случае с гражданским населением в мирное время?

Закрытие границ тоже не принесло бы особой пользы. Невозможно перекрыть торговлю, воспрепятствовать возвращению граждан домой и так далее. Это парализовало бы экономику и значительно усугубило бы проблемы в цепочке поставок, поскольку прекратился бы ввоз товаров в страну, включая товары медицинского назначения (лекарства, шприцы, спецодежда и т. д.). При этом модели демонстрируют, что закрытие границ с 90 %-ной эффективностью задержало бы пандемию всего на несколько дней, максимум на неделю, а 99 %-ная эффективность — максимум на месяц.

Рядовым гражданам остается лишь прибегать к простейшим, обыденным мерам — например, мыть руки. Конечно, делать это дисциплинированно — каждый раз, каждый день, неделями, месяцами — трудно. Но дисциплина важна. Вспышка «атипичной пневмонии» — показательный пример: большинство умерших были медицинскими работниками, и есть обоснованные подозрения, что большинство из них заразились сами, пренебрегая средствами защиты и протоколами безопасности, прекрасно им известными. На самой первой встрече, посвященной обсуждению нефармацевтических мер, глава отдела инфекционного контроля одной гонконгской больницы, у которой были лучшие показатели по безопасности, подчеркнул: он специально проверял, чтобы все сотрудники строго следовали этим протоколам. (То же самое можно сказать и о практически всех больничных инфекциях: в лучших с точки зрения инфекционного контроля больницах всегда есть персонал, который обращает внимание на любые мелочи и не пытается обойти правила. Успех зависит от строгости, внимания и дисциплины.)

Маски практически бесполезны, за исключением очень конкретных ситуаций (например, дома, где есть больные). Самое разумное решение — надеть маску на самого больного: при чихании и кашле она удержит капли, которые в противном случае разлетятся по комнате. Это факт, доказанный еще в 1918 г. Но наденут ли родители маску на больного ребенка, если это причинит ему дискомфорт? Наверное, наденут, если будут понимать, что это защитит остальных членов семьи. Маска и своевременное мытье рук могут обеспечить защиту (пусть и не самую надежную) тем, кто находится в тесном контакте с больным человеком. Маски-респираторы с классом защиты N95 и выше были бы более уместны (они действительно работают), но их надо правильно подгонять по размеру и правильно носить. А это сложнее, чем кажется. Как показало одно исследование, спасатели, которым приходилось входить в дома, пораженные токсичной плесенью, знали, что надо надевать респираторы, однако почти в 60 % случаев носили их неправильно. Кроме того, маски N95 очень неудобны. В определенных ситуациях (и для некоторых людей) они полезны, но в обычных условиях их ношение не имеет смысла.

Другие рекомендации, как правило, просты и очевидны: например, больные дети не должны ходить в школу (у нас это принято), а больные взрослые не должны ходить на работу (у нас принято обратное). Еще одна рекомендация — «кашлять согласно этикету», то есть при чихании и кашле прикрываться локтем, а не ладонью: рано или поздно вы возьметесь этой рукой, например, за дверную ручку. Удаленная работа — тоже вполне очевидное решение, хотя интернет-сети могут и не выдержать такой трафик в часы пиковой нагрузки.

В случае очень тяжелой и смертельно опасной пандемии федеральные и местные власти могут прибегнуть и к более решительным мерам — таким, как закрытие театров, баров и даже запрет спортивных мероприятий (в 1919 г. был отменен даже финал Кубка Стэнли) и богослужений.

Пожалуй, одна из самых спорных нефармацевтических мер — закрытие школ, потому что вышеупомянутые радикальные шаги были бы уместны только в самом отчаянном положении. А вот закрыть школы можно и в менее серьезной ситуации, что делает это решение гораздо более трудным.

Есть довод в пользу закрытия школ: поскольку у взрослых гораздо больше возможностей для перекрестной защиты от воздействия других разновидностей вируса гриппа, дети, как правило, переносят болезнь тяжелее. Кроме того, дети не так дисциплинированно пользуются носовыми платками при чихании, забывают мыть руки и т. д., поэтому легче передают грипп и другие инфекционные заболевания, причем не только друг другу, но и взрослым. (Когда детей начали прививать от пневмококка, это привело к снижению заболеваемости пневмонией среди пожилых людей — их бабушек и дедушек, причем значительному снижению — от 38 до 94 %.) Безусловно, школы сыграли важную роль в распространении вируса во время пандемий 1957, 1968 и 2009 гг., да и во время сезонного гриппа дети часто разносят инфекцию. Однако закрытие школ ложится экономическим бременем на работающих родителей — ведь эта мера, как и другие подобные меры, эффективна лишь на дальних дистанциях и школы придется закрыть на несколько месяцев. Такие экономические потери могут иметь смысл лишь в случае смертоносной пандемии, но не в случае легкой пандемии. В 2009 г. Центры по контролю и профилактике заболеваний рекомендовали (они не могут распорядиться или запретить, только рекомендовать) закрывать школу на две недели, если среди учеников или учителей был выявлен случай гриппа. Доктор Д. А. Хендерсон, эксперт в области общественного здравоохранения, который заработал огромное уважение своей работой по борьбе с оспой, устроил настоящий скандал. ЦКЗ пришлось отозвать рекомендации и заявить, что закрытие школ — «неэффективная» мера в отношении вируса. Я поддержал это заявление. Теперь ЦКЗ будут рекомендовать закрывать школы только в случае тяжелой пандемии. Это правильное решение.

Кроме того, есть данные за 1889, 1918 и 1920 гг., которые опровергают утверждение, будто именно дети — главные «разносчики» гриппа. Этому вопросу были посвящены четыре современных исследования, проведенные тремя разными группами в Англии, Бостоне и Детройте. Ученые пришли к общему заключению: первыми заболевшими в семьях в 80–85 % случаев были взрослые, а не дети школьного возраста. Детройтское исследование также показало, что в ходе эпидемии заболеваемость среди взрослых уменьшалась, но зато возрастала среди детей. Это означало, что взрослые заражали детей, а не наоборот. К сожалению, когда я рассказал об этом специалисту ЦКЗ, он ответил: «Я не верю этим данным». Напрасно. Данные, скорее всего, точны: возможно, результаты этих исследований можно считать исключениями, статистическими аномалиями, но над ними работали знающие эпидемиологи. Эти результаты следует изучить, в них необходимо разобраться — политические последствия могут быть слишком значительными. (Одно из возможных объяснений заключается в том, что вирусы 1889 и 1918 г. сильно отличались от ранее циркулировавших и у взрослых не было перекрестной защиты, следовательно, иммунная система детей и взрослых реагировала одинаково — как будто ранее никто не подвергался воздействию этих вирусов. К 1920 г., напротив, переболели или контактировали с больными практически все, поэтому иммунитет тоже реагировал у всех одинаково.)

Наконец, для того чтобы любые нефармацевтические меры были эффективны, граждане должны соглашаться с рекомендациями и с готовностью их выполнять. Это будет непросто. Например, в Мехико в 2009 г. власти рекомендовали людям носить маски в общественном транспорте (мера, по сути, бесполезная) и раздавали их бесплатно. На пике общественного страха маски носили 65 % жителей мексиканской столицы, но уже через четыре дня это число снизилось до 27 %[1020].

Между тем абсолютно необходим постоянный мониторинг поведения вируса. Если оно изменится — как в 1918 г. во время второй волны по сравнению с первой, — будет необходима адекватная реакция. Наблюдение крайне важно не только до, но и во время пандемии.

Проблемы, связанные с пандемией, очевидно, огромны. Но самая большая проблема заключается во взаимоотношениях между властью и правдой.

Важная составляющая этих взаимоотношений — способность политических лидеров понимать, что такое истина, и принимать ее. Единственный урок, который можно извлечь из пандемии 2009 г., — власти слишком многих стран оказались на это не способны. У руководства западных стран (и не только), а также у Всемирной организации здравоохранения были готовы планы на случай пандемии. Это были разумные планы, они включали в себя грамотные рекомендации. Многие из этих планов пытались ограничить роль личности путем изложения конкретных шагов, которые следует предпринять (или не предпринимать) на основании определенных критериев и факторов. Однако планирование не равнозначно подготовке, и слишком многие политические лидеры проигнорировали эти планы. Поначалу чиновника мексиканского правительства, который отвечал за чрезвычайные ситуации в области здравоохранения, вообще не звали на многие встречи высокого уровня, посвященные пандемии. В Бразилии были проблемы с распространением информации, а в южных регионах страны отмечались самые высокие в мире показатели смертности. Министр здравоохранения КНР Чэнь Чжу заявил, что пандемия не коснется Китая и что вирус не попадет на китайскую землю: «Мы уверены, что предотвратим эпидемию и сможем сдержать распространение вируса гриппа H1N1». Франция требовала, чтобы Евросоюз отменил все рейсы в Мексику и из Мексики. В Египте забили всех свиней. Индия задумывалась, не закрыть ли на карантин населенные пункты, где был выявлен грипп. Однако все эти меры были бесполезны. Мексика потратила 180 миллионов долларов на борьбу с вирусом, но понесла экономические потери в размере 9 миллиардов долларов из-за нерациональной реакции торговых партнеров[1021]. Не слишком-то благоприятный результат, если наша задача — стимулировать открытость и прозрачность властей в случае новой эпидемии…

Возможно, хоть и недоказуемо, что за этими мерами стоял лишь политический расчет: так, в Египте только политически дискриминируемые христиане-копты едят свинину, а забой свиней позволил правительству изобразить, будто оно что-то делает. Возможно, чиновники реагировали эмоционально, а не рационально. Возможно, сыграло свою роль и то, и это. Эмоции — это не отсутствие логики, но эмоции извращают логику.

Впрочем, неважно, делали ли политики в популистских целях что-то в лучшем случае непродуктивное или же их действия были продиктованы некомпетентностью и страха. Важно, что слабое звено любого плана — это человеческий фактор, фактор политического лидерства. Ситуация 2014 г. с лихорадкой Эбола — всего лишь очередное подтверждение этого тезиса.

В 1918 г. случился кошмар, настоящий кошмар. Кошмар был в том, что смерть выбирала свои жертвы случайно. И в том, что самые здоровые и сильные оказались самыми уязвимыми.

Но какой бы ужасной ни была сама болезнь, государственные чиновники и средства массовой информации немало поучаствовали в создании этого кошмара — но не подогревая страх, а, напротив, замалчивая масштабы эпидемии, пытаясь успокоить людей. У пиарщиков в последние десятилетия появилась новая специализация — «коммуникация риска», обмен информацией по рискам. Мне не нравится сам термин. Но самый главный урок, который следует извлечь из пандемии 1918 г., — важность правды. От «коммуникации риска» попахивает манипуляцией — манипуляцией правдой. Но правдой не надо манипулировать. Правду надо говорить.

Ужас рождается в темных закоулках сознания — как неведомый зверь, крадущийся за нами по пятам в джунглях. Боязнь темноты — почти физическое воплощение этого ужаса. Фильмы ужасов играют на нашем страхе перед неведомым, перед неясной угрозой, которую мы не видим и от которой нет спасения. Но как только в кадре появляется само чудовище, страх становится конкретным и ослабевает. Нет, сам страх никуда не уходит. Уходит паника, порожденная неизвестностью. Воображение уступает место наблюдению.

В 1918 г. ложь чиновников и прессы не давала страху стать конкретным. Общество не могло никому и ничему доверять — и ничего не знало. Строго говоря, основа любого общества — это доверие, и когда доверие рухнуло, люди стали отдаляться не только от власть имущих, но и друг от друга. Страх пропитал все общество, страх мешал людям заботиться о родных, не давал волонтерам приносить еду семьям, где все болели и поэтому голодали, страх не позволял дипломированным медсестрам выполнять свой долг. Страх, а не болезнь, угрожал расколоть общество. Виктор Воган — осторожный человек, известный своим взвешенными суждениями, отнюдь не преувеличивал, предупреждая, что «за следующие несколько недель цивилизация может исчезнуть с лица Земли».

Итак, окончательный урок 1918 г., урок простой, но наиболее трудный для усвоения, заключается в том, что облеченные властью люди должны всеми силами подавлять панику, которая может вызвать в обществе страшное отчуждение. Когда каждый сам за себя, общество становится недееспособным. Цивилизация может этого не пережить — ведь само слово «цивилизация» происходит от латинского слова civilis, «гражданский».

Лица, облеченные властью, должны сохранять доверие общества. Чтобы этого добиться, надо ничего не искажать, ничего не приукрашивать и никем не манипулировать. Об этом говорил еще Линкольн.

Лидер должен сделать страх, парализующий общество, конкретным. Только тогда люди смогут преодолеть этот страх.

Благодарности

Изначально эта книга задумывалась как простая история самой смертоносной эпидемии в истории человечества, рассказанная так, как ее видели ученые, сражавшиеся с ней, и политические лидеры, пытавшиеся ей противостоять. Я думал, что уложусь в два с половиной года, от силы в три.

План провалился. Я писал эту книгу семь лет. Она эволюционировала (и, надеюсь, выросла) в нечто совсем другое.

Работа над книгой заняла так много времени отчасти потому, что было невозможно писать об ученых, не разобравшись предварительно, что представляла собой американская медицина того времени: ведь ученые, о которых рассказывается в книге, занимались не только лабораторными исследованиями. Они изменили саму суть медицины в Соединенных Штатах.

Поиск полезных материалов об эпидемии оказался на удивление трудным. Рассказов о том, как умирали люди, хватало, но мне были интересны те, кто пытался хоть как-то повлиять на происходящее. Однако им было не до записей о текущих событиях из-за сильнейшей занятости.

В течение этих семи лет мне помогали многие. Одни делились со мной результатами своих исследований или найденными материалами, другие помогали понять, что такое вирус гриппа и болезнь, которую он вызывает, а третьи давали мне советы по поводу рукописи. Никто из этих людей, естественно, не несет ответственности за возможные ошибки, будь то фактические или логические, если читатель вдруг обнаружит их в тексте. (Хотя, возможно, было бы забавно хотя бы раз прочитать раздел благодарностей, в котором автор обвиняет других в собственных ошибках!)

Мои друзья из Национального института рака Стивен Розенберг и Николас Рестифо помогли мне разобраться, что такое научный подход к проблеме, а также прочли часть рукописи и дали несколько советов. То же самое сделал Питер Палезе из медицинского центра Маунт-Синай в Нью-Йорке, один из ведущих специалистов по гриппу, не пожалевший для меня своего времени и знаний. Роберт Уэбстер из медицинского центра Сент-Джуд (специалист мирового уровня по гриппу, как и Палезе) высказал и одобрительные, и критические замечания. Рональд Френч проверил верность описаний клинического течения заболеваний. Винсент Морелли представил меня Уоррену Саммерсу: он и его коллеги из пульмонологического отделения Научного центра здоровья при Университете штата Луизиана в Новом Орлеане помогли мне разобраться, что происходит в легких при гриппе. Уоррен, удивительно внимательный человек, всегда был готов прийти на помощь. Про изменения в легких мне рассказывал также Митчелл Фридман из Тулейнской медицинской школы.

Джеффри Таубенбергер из Института патологии вооруженных сил познакомил меня со своими новейшими находками. Джон Юделл из Национальных институтов здоровья многое рассказал мне о вирусе. Роберт Мартенсен из Тулейнского университета поделился массой интересных сведений из истории медицины. Также я благодарю Алана Краута из Американского университета (Вашингтон) за чтение части рукописи и полезнейшие комментарии.

Особую благодарность я хочу выразить Джону Маклахлану из Центра биоэкологических исследований Тулейнского университета и Университета Ксавье, одному из тех людей, благодаря которым эта книга вообще появилась на свет. Уильям Штейнман, руководитель Центра клинической эффективности и жизнеобеспечения Тулейнского медицинского центра, принимал меня в своем кабинете и щедро делился знаниями о болезнях; я благодарю его за дружеское отношение.

Все эти люди имеют ученые степени. Без их помощи я бы заблудился в попытках понять мой собственный цитокиновый шторм.

Люди, пишущие книги, всегда благодарят библиотекарей и архивариусов. И для этого есть веские основания. Практически все сотрудники медицинской библиотеки Рудольфа Матаса (Тулейнский университет) охотно мне помогали, но отдельного упоминания заслуживает Пэтси Коупленд. То же самое касается Кэтлин Пульи, Сью Дорси и Синди Голдстейн.

Я также хочу поблагодарить Марка Сэмелса, исполнительного продюсера документального шоу American Experience бостонской телевещательной компании WGBH: он предоставил мне доступ к материалам, собранным для одного из выпусков его передачи, который был посвящен исследованию пандемии. Я благодарю Джейнис Голдблум из Национальной академии наук, которая сделала для меня больше, чем требовали ее служебные обязанности, Гретхен Уорден из музея Маттера в Филадельфии, Джеффри Андерсона, выпускника Ратгерского университета, и Гери Гернхардта, выпускника Американского университета (оба охотно познакомили меня с результатами своих исследований). Не могу не упомянуть Чарльза Харди из Университета Уэст-Честера, который поделился со мной воспоминаниями, и Митча Йокельсона из Национального архива. Элиот Каплан, в то время редактор Philadelphia Magazine, тоже поддержал мой проект. Мне хочется также поблагодарить Полин Майнер и Кэрин Харт из Канзаса. За помощь с фотографиями я приношу особую благодарность Сьюзен Роббинс Робертс из Американского Красного Креста, Лизе Пендерграфф из библиотеки Дадли-Тауншип в Канзасе, Андре Собочинскому и Жену Герману из Бюро военно-морской медицины, Дарвину Степлтону из архива Рокфеллеровского университета и Нэнси Макколл из архива Алана Мейсона Чесни (Университет Джонса Хопкинса). Благодарю также Пэт Уорд Фридман за информацию о ее деде.

Теперь мы переходим к моему редактору Венди Вульф. Это только пятая моя книга, но я успел поработать с десятками редакторов, если считать журнальные статьи. Венди Вульф выше их всех на голову. Она редактирует старомодно — работает с текстом. Над этой рукописью она работала особенно усердно, и сотрудничество с ней было для меня истинным удовольствием. Я не погрешу против истины, если скажу, что — к лучшему или к худшему (я все же надеюсь, что к лучшему) — без нее этой книги просто не было бы. Я благодарю также Хилари Редмон за ее усердие, надежность и за помощь в целом.

Спасибо также моему агенту Рафаэлю Сагалину, прекрасному профессионалу. У меня было много редакторов, но агент только один — и это говорит само за себя.

И, наконец, я благодарю мою чудесную жену Маргарет Энн Хаджинс, которая помогала мне во всем (даже если попытаться перечислить, ничего не получится), от концепции книги до мельчайших деталей. Но самое главное спасибо ей за то, что она просто у меня есть. И я чуть не забыл упомянуть моих двоюродных братьев.

Примечания редакции

1

Существует также устаревшее написание Гунтер, ср. «гунтеров канал». — Прим. ред.

2

Пер. А. Штейнберга. — Прим. ред.

3

Холстед хорошо знал Уэлча в его нью-йоркские времена, оба они пытались приложить науку к медицине. Но Холстед начал изучать кокаин и пристрастился к нему. Жизнь его пошла под откос, и он переехал в Балтимор, ближе к Уэлчу. Когда Холстеду удалось избавиться от кокаиновой зависимости, Уэлч дал ему шанс попробовать себя в университете, где он сумел соединить хирургию с физиологическими исследованиями и стал одним из наиболее влиятельных хирургов страны, а возможно, и всего мира. Холстед был женат, но это не мешало ему вести себя крайне эксцентрично. Позднее он пристрастился к морфию. Неизвестно, знал ли Уэлч и об этой зависимости Холстеда. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, прим. авт.

4

Канетти Э. Масса и власть. — М.: АСТ, 2015.

5

В 2012 г. ученые обнаружили, что 80 % «мусорной» ДНК выполняет регулирующие функции. Они выявили там четыре миллиона «переключателей» — областей, управляющих активностью генов. Термин «„мусорная“ ДНК» утратил свою актуальность. — Прим. ред.

6

Тем не менее люди в наше время часто просят назначить им антибиотики, и врачи слишком часто идут на поводу у пациентов. Но дело в том, что антибиотики не действуют на вирусы. Их прием в этой ситуации вызывает лишь повышение устойчивости бактерий к антибиотикам: бактерии, которые выживают после приема антибиотиков, становятся устойчивыми к ним.

7

Эта информация была верна на момент выхода первого издания книги, но впоследствии вирус H1N1 вызвал эпидемию 2009 г.; подробнее см. послесловие. — Прим. ред.

8

В 2001 г. австралийский ученый Марк Гиббс выдвинул гипотезу, согласно которой вирус гриппа способен еще и «рекомбинировать» свои гены. Рекомбинация — это процесс, в ходе которого часть одного гена меняется местами с частью другого гена. Это все равно что порезать все карты двух карточных колод на куски, в случайном порядке совместить все куски друг с другом, а потом из первых 52 мозаичных карт составить новую колоду. Такая рекомбинация была продемонстрирована в лаборатории, но большинство вирусологов скептически отнеслись к гипотезе Гиббса.

9

Во время Вьетнамской войны многие ученые-медики поступили на работу в Государственную службу здравоохранения, чтобы избежать призыва. Но при этом их работа шла своим чередом. Эти ученые были приписаны к Национальным институтам здравоохранения, для которых это было золотое время — благодаря невиданному в истории притоку талантливых специалистов.

10

Как оказалось, статус медицинских сестер нуждался в серьезной защите. Летом 1918 г. министерство финансов сообщило военному министерству, что попавшим в плен армейским медсестрам, в отличие от солдат, не будет выплачиваться жалованье за период нахождения в плену. Буря протестов заставила министерство финансов отказаться от этого плана.

11

Когда в конце 1930-х — начале 1940-х гг. появились первые антибиотики, они казались чудом, и многие исследования, связанные с контролем работы иммунной системы, были прекращены. В начале 1960-х чиновники от здравоохранения уже говорили о полной победе над инфекционными заболеваниями. Теперь, когда появились десятки штаммов бактерий, устойчивых к медикаментам, вирусы, у которых резистентность развивается еще быстрее, а также на фоне роста заболеваемости такими инфекциями, как туберкулез, который уже считали побежденным, ученые вернулись к прежним идеям и начали искать способы стимуляции иммунной системы в ее борьбе со всем на свете — от инфекций до раковых клеток.

12

Генетические линии мышей, с которыми в свое время работал Эвери, существуют по меньшей мере с 1909 г. и до сих пор. Мыши — это по-прежнему полезный инструмент исследований. Один ученый из Национального института рака заметил: «Я могу со стопроцентной гарантией вылечить рак у лабораторной мыши. Если вы не можете этого сделать — уходите из профессии».

13

Розенау и Флекснер всю жизнь по-дружески соперничали друг с другом. В 1911 г. Розенау указал на одну серьезную ошибку Флекснера. Два года спустя Розенау получил Медицинскую золотую медаль США за «доказательство» того, что осенние жигалки способны переносить полиомиелит. Флекснер в 1915 г. доказал ошибочность этого утверждения. И все же они очень уважали друг друга и прекрасно ладили. Незадолго до войны, когда Гарвард все еще ограничивал финансирование медицинских исследований, Флекснер писал Розенау: «Я был удивлен и огорчен тем, что у вашей лаборатории такой скромный бюджет». Он договорился с фондом Рокфеллера о гранте для лаборатории Розенау. Их сотрудничество было естественным и как бы само собой разумеющимся. Так, в начале 1918 г. Розенау обратился к Флекснеру с просьбой: «Прошу вас, пришлите в военно-морской госпиталь в Челси противоменингитную сыворотку на четырех больных».

14

38,3–39,4 °C. — Прим. ред.

15

Кровотечение из слизистых оболочек могут вызывать многие причины, но точный механизм кровотечений при гриппе неизвестен. Некоторые вирусы прямо или косвенно поражают тромбоциты, которые отвечают за свертываемость крови, а также иммунную систему, которая после этого тоже может атаковать тромбоциты.

16

Около 0,47 л. — Прим. ред.

17

Пер. В. Топорова.

18

Пер. К. Атаровой.

19

Пер. Н. Жарковой.

20

Пер. Вл. Васильева.

21

39,4 °C. — Прим. ред.

22

Пер. Г. Кружкова.

23

Пер. М. Лорие.

24

Главной фигурой среди женщин-ученых США была Флоренс Сабин. Она стала первой женщиной-выпускницей медицинской школы Джонса Хопкинса, первой женщиной — полным профессором университета и первой женщиной, избранной в Национальную академию наук. Сабин не была бактериологом и не работала с гриппом, поэтому она не упоминается на страницах этой книги.

25

Уотсон Дж. Двойная спираль / Пер. М. Брухнов, А. Иорданский. — М.: АСТ, 2013.

26

Пер. Н. Холодковского.

27

Около 39,9 °C. — Прим. ред.

Примечания

1

Личные беседы автора с доктором Дэвидом Аронсоном, 31 января 2002 г., и доктором Робертом Шоупом, 9 сентября 2002 г.

2

Niall Johnson and Juergen Mueller, «Updating the Accounts: Global Mortality of the 1918–1920 'Spanish' Influenza Pandemic», Bulletin of the History of Medicine (2002), 105–15.

3

Sherwin Nuland, How We Die (1993), 202.

4

Kenneth M. Ludmerer, Learning to Heal: The Development of American Medical Education (1985), 113.

5

William James, «Great Men, Great Thoughts, and Environment» (1880); цит. по: Sylvia Nasar, A Beautiful Mind (1998), 55.

6

Гёте И. В. Фауст / Пер. Н. Холодковский. — М.: Фолио, 2012.

7

The Washington Star, Sept. 12, 1876.

8

The New York Times, Sept. 12, 1876.

9

H. L. Mencken, «Thomas Henry Huxley 1825–1925», Baltimore Evening Sun (1925).

10

Подробнее о речи Гексли см. The New York Times, The Washington Post, The Baltimore Sun, Sept. 13, 1876.

11

Simon Flexner and James Thomas Flexner, William Henry Welch and the Heroic Age of American Medicine (1941), 237.

12

Roy Porter, The Greatest Benefit to Mankind (1997), 56.

13

Гиппократ. Клятва. Закон. О враче. Наставления. — М.: Современный литератор, 1998.

14

Подробнее о теории см. Porter, The Greatest Benefit to Mankind, 42–66, в разных местах источника.

15

Там же, с. 77.

16

Vivian Nutton, «Humoralism», in Companion Encyclopedia to the History of Medicine (1993).

17

Цит. по: Winslow, Conquest of Epidemic Disease, 126.

18

Там же, с. 142.

19

Там же, с. 59.

20

Цит. по обращению Мильтона Розенау к Американскому обществу бактериологов (1934), личный фонд Розенау, архив Университета Северной Каролины.

21

Прекрасный обзор можно прочесть в источнике Richard Shryock, The Development of Modern Medicine, 2nd ed. (1947), 30–31.

22

Там же, с. 4.

23

Charles Rosenberg, «The Therapeutic Revolution», in Explaining Epidemics and Other Studies in the History of Medicine (1992), 13–14.

24

Там же, с. 9–27, в разных местах источника.

25

Benjamin Coates practice book, цит. там же, с. 17.

26

Беседа со Стивеном Розенбергом.

27

Цит. по: Richard Shryock, American Medical Research (1947), 7.

28

Michel Foucault condemned: John Harley Warner, Against the Spirit of the System: The French Impulse in Nineteenth-Century American Medicine (1998), 4.

29

Там же, с. 183–184.

30

См. Richard Walter, S. Weir Mitchell, M. D., Neurologist: A Medical Biography (1970), 202–22.

31

Winslow, Conquest of Epidemic Disease, 296.

32

Цит. по: Paul Starr, The Social Transformation of American Medicine (1982), 55.

33

Charles Rosenberg, Explaining Epidemics and Other Studies in the History of Medicine (1992), 14.

34

Thomsonian Recorder (1832), 89; цит. по: Charles Rosenberg, The Cholera Years: The United States in 1832, 1849, and 1866 (1962), 70–71.

35

John Harley Warner, «The Fall and Rise of Professional Mystery», in The Laboratory Revolution in Medicine (1992), 117.

36

Цит. по: Rosenberg, Cholera Years, 70–71.

37

John King, «The Progress of Medical Reform», Western Medical Reformer (1846); quoted in Warner, «The Fall and Rise of Professional Mystery», 113.

38

Burton J. Bledstein, The Culture of Professionalism: The Middle Class and the Development of Higher Education in America (1976), 33.

39

Shryock, Development of Modern Medicine, 264.

40

Ludmerer, Learning to Heal, 10, 11, 23, 168.

41

Rosenberg, «The Therapeutic Revolution», 9–27, в разных местах источника.

42

Bledstein, Culture of Professionalism, 33.

43

Цит. по: Donald Fleming, William Welch and the Rise of American Medicine (1954), 8.

44

Edwin Layton, The Revolt of the Engineers: Social Responsibility and the American Engineering Profession (1971), 3.

45

Ludmerer, Learning to Heal, 37 (о Гарвардском университете), 12 (о Мичиганском университете).

46

Цит. там же, с. 25.

47

Там же, с. 37.

48

Там же, с. 48.

49

Bledstein, Culture of Professionalism, 275–76.

50

Ludmerer, Learning to Heal, 15.

51

Там же, с. 25.

52

James Thomas Flexner, An American Saga: The Story of Helen Thomas and Simon Flexner (1984), 125; см. также с. 294 источника.

53

Слова Бенджамина Гилмана, цит. по: Flexner, American Saga, 125.

54

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 3–8, в разных местах источника.

55

Ezra Brown, ed., This Fabulous Century, The Roaring Twenties 1920–1930 (1985), 105, 244.

56

Цит. по: Sue Halpern, «Evangelists for Kids», New York Review of Books (May 29, 2003), 20.

57

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 33.

58

Там же.

59

Там же, с. 29.

60

Fleming, William Welch, 15.

61

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 50.

62

Цит. там же, с. 49.

63

Там же, с. 62–63.

64

Shryock, Development of Modern Medicine, 206.

65

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 64, см. также с. 71 источника.

66

Там же, с. 62.

67

Там же, с. 76.

68

Thomas Bonner, American Doctors and German Universities: A Chapter in International Intellectual Relations, 1870–1914 (1963), 23.

69

Письмо Уэлча отцу, 21 марта 1876 г., личный фонд Уэлча, Университет Джонса Хопкинса.

70

Письмо Уэлча мачехе, 26 марта 1877 г., личный фонд Уэлча.

71

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 83.

72

Письмо Уэлча отцу, 18 октября 1876 г., личный фонд Уэлча.

73

Письмо Уэлча отцу, 25 февраля 1877 г., личный фонд Уэлча.

74

Письмо Уэлча отцу, 18 октября 1876 г., личный фонд Уэлча.

75

Письмо Уэлча отцу, 23 сентября 1877 г., личный фонд Уэлча.

76

Цит. по: Flexner and Flexner, William Henry Welch, 87.

77

Цит. по: Shryock, Development of Modern Medicine, 181–82.

78

Цит. там же, с. 182.

79

Цит. по: Flexner and Flexner, William Henry Welch, 93.

80

Там же, с. 106.

81

Там же, с. 112.

82

Там же.

83

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 70.

84

Цит. там же, 117.

85

John Duffy, A History of Public Health in New York City 1866–1966 (1974), 113.

86

Подробнее об «энзимной» теории см. Phyllis Allen Richmond, «Some Variant Theories in Opposition to the Germ Theory of Disease», Journal of the History of Medicine and Allied Sciences (1954), 295.

87

Paul De Kruif, Microbe Hunters (1939), 130.

88

Charles Chapin, «The Present State of the Germ Theory of Disease», статья (1885), страницы без нумерации, личный фонд Чейпина, Историческое общество Род-Айленда.

89

Michael Osborne, «French Military Epidemiology and the Limits of the Laboratory: The Case of Louis-Felix-Achille Kelsch», Andrew Cunningham and Perry Williams, eds., The Laboratory Revolution in Medicine (1992), 203.

90

Flexner and Flexner, William Henry Welch, с. 128–32.

91

Письмо Уэлча мачехе, 3 апреля 1884 г., личный фонд Уэлча.

92

Там же.

93

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 136, 153.

94

Свидетельство доктора Аллена Фримана, цит. там же, с. 170.

95

Письмо Уэлча отцу, 25 января 1885 г., личный фонд Уэлча.

96

Florence Sabin, Franklin Paine Mall: The Story of a Mind (1934), 70.

97

Sabin, Franklin Paine Mall, 24.

98

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 225.

99

Sabin, Franklin Paine Mall, 112.

100

Там же.

101

Martha Sternberg, George Sternberg: A Biography (1925), 5, 68, 279, 285.

102

Рассказано доктором Стивеном Розенбергом, июль 1991 г.

103

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 165.

104

Там же, с. 151.

105

Там же, с. 230.

106

Там же, с. 165.

107

John Fulton, Harvey Cushing (1946), 118.

108

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 222.

109

Ludmerer, Learning to Heal, 53.

110

Fulton, Harvey Cushing, 121.

111

Shryock, Unique Influence of Johns Hopkins, 8.

112

Цит. по: Ludmerer, Learning to Heal, 75.

113

Shryock, Unique Influence, 20.

114

Michael Bliss, William Osler: A Life in Medicine (1999), 216.

115

Bonner, American Doctors and German Universities, 99.

116

William G. MacCallum, William Stewart Halsted (1930), 212.

117

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 263.

118

Ludmerer, Learning to Heal, 128.

119

Shryock, Unique Influence, 37.

120

Victor A. Vaughan, A Doctor's Memories (1926), 153.

121

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 207.

122

Wade Oliver, The Man Who Lived for Tomorrow: A Biography of William Hallock Park, M. D. (1941), 238.

123

Frederick T. Gates to Starr Murphy, Dec. 31, 1915, личный фонд Уэлча.

124

Там же.

125

James Thomas Flexner, American Saga, 241–42.

126

Там же, с. 278.

127

Benison and Nevins, «Oral History, Abraham Flexner», Columbia University Oral History Research Office; Flexner, American Saga, 30–40.

128

James Thomas Flexner, American Saga, 133.

129

Там же, с. 421.

130

Benison and Nevins, «Oral History, Abraham Flexner».

131

James Thomas Flexner, American Saga, 239.

132

Слова Пейтона Роуса, памятная брошюра в честь Саймона Флекснера, Рокфеллеровский институт медицинских исследований, 1946.

133

Corner, History of the Rockefeller Institute, 155.

134

Там же.

135

Письмо Флекснера Коулу, 21 января 1919 г., личный фонд Флекснера, Американское философское общество.

136

Слова Пейтона Роуса, памятная брошюра в честь Саймона Флекснера.

137

Simon Flexner, «The Present Status of the Serum Therapy of Epidemic Cerebro-spinal Meningitis», JAMA (1909), 1443; см. также Abstract of Discussion, 1445.

138

Там же.

139

Wade Oliver, Man Who Lived for Tomorrow, 300.

140

M. L. Durand et al., «Acute Bacterial Meningitis in Adults — A Review of 493 Episodes», New England Journal of Medicine (Jan. 1993), 21–28.

141

Письмо Флекснера Вольфштейну, 26 марта 1921 г., личный фонд Флекснера, Американское философское общество.

142

Corner, History of the Rockefeller Institute, 159.

143

Там же, с. 158.

144

Saul Benison, Tom Rivers: Reflections on a Life in Medicine and Science, An Oral History Memoir (1967), 127.

145

Corner, History of the Rockefeller Institute, 155.

146

Там же, с. 158.

147

Майкл Хайдельбергер, устный рассказ, 1968, Национальная медицинская библиотека США, 66.

148

Слова Пейтона Роуса, памятная брошюра в честь Саймона Флекснера.

149

Подробнее о заседании конгресса см. Wade Oliver, Man Who Lived for Tomorrow, 272–76.

150

Benison, Tom Rivers, 30, 70, 204.

151

Майкл Хайдельбергер, устный рассказ, 1968, Национальная медицинская библиотека, 83.

152

Benison, Tom Rivers, 70.

153

Benison, Tom Rivers, 68.

154

Цит. по: Flexner and Flexner, William Henry Welch, 61.

155

Fleming, William Welch, 4.

156

Vaughan, A Doctor's Memories, 440.

157

Ludmerer, Learning to Heal, 116.

158

Paul Starr, The Social Transformation of American Medicine (1982), 109.

159

Ludmerer, Learning to Heal, 172.

160

Там же, с. 169–173.

161

Meirion Harries and Susie Harries, The Last Days of Innocence: America at War, 1917–1918 (1997), 15.

162

E. Richard Brown, Rockefeller's Medicine Men (1979), quoted in Starr, Social Transformation, 227.

163

Ludmerer, Learning to Heal, 238–43.

164

Shryock, Development of Modern Medicine, 350; Ludmerer, Learning to Heal, 247.

165

Fulton, Harvey Cushing, 379.

166

Ludmerer, Learning to Heal, 192–93.

167

Charles Eliot to Abraham Flexner, Feb. 1 and Feb. 16, 1916, личный фонд Уэлча.

168

Santa Fe Monitor, Feb. 28, 1918.

169

О Л. В. Майнере автору рассказали его невестка (27 августа 1999 г.) и внучка Кэтрин Харт (июль 2003 г.). Также о нем говорится в источнике Kansas and Kansans (1919).

170

На Среднем Западе США, особенно в Канзасе, это было обычной практикой. Подробнее см. Arthur E. Hertzler, The Horse and Buggy Doctor (1938) and Thomas Bonner, The Kansas Doctor (1959).

171

Santa Fe Monitor, Feb. 14, 1918.

172

Public Health Reports 33, part 1 (April 5, 1918), 502.

173

Santa Fe Monitor, Feb. 21, 1918.

174

Santa Fe Monitor, Feb. 28, 1918.

175

Майор Джон Доннелли, 341-й пулеметный батальон, Кэмп-Фанстон, группа записей 393, Национальный архив США.

176

Письмо командующего К. Дж. Баллу (Кэмп-Фанстон) генерал-адъютанту, 12 марта 1918 г., Кэмп-Фанстон, группа записей 393, Национальный архив США.

177

Maj. General Merritt W. Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 9, Communicable Diseases (1928), 415.

178

F. M. Burnet and Ellen Clark, Influenza: A Survey of the Last Fifty Years (1942), 70.

179

Bernard Fields, Fields' Virology, (1996), 265.

180

Там же, с. 114.

181

J. J. Holland, «The Origin and Evolution of Viruses», in Microbiology and Microbial Infections (1998), 12.

182

Там же, с. 17.

183

Процитировано в блокноте Мильтона Розенау, 12 декабря 1907 г., личный фонд Розенау, архив университета Северной Каролины.

184

Harvey Simon and Martin Swartz, «Pulmonary Infections», and R. J. Douglas, «Prophylaxis and Treatment of Influenza», Infectious Diseases, in Edward Rubenstein and Daniel Feldman, Scientific American Medicine (1995).

185

Беседа с Питером Палезе, 2 августа 2001 г.

186

W. I. B. Beveridge, Influenza: The Last Great Plague: An Unfinished Story of Discovery (1977), 26.

187

Там же.

188

John Duffy, Epidemics in Colonial America (1953), 187–88, цит. по: Dorothy Ann Pettit, A Cruel Wind: America Experiences the Pandemic Influenza, 1918–1920, A Social History (1976), 31.

189

Beveridge, Influenza, 26.

190

Цит. по: Pettit, Cruel Wind, 32.

191

Beveridge, Influenza, 26–31.

192

Major George Crile, «The Leading War Problems and a Plan of Organization to Meet Them», черновик рапорта, 1916, архив Национальной академии наук США.

193

Randolph Bourne, «The War and the Intellectuals», The Seven Arts (June 1917), 133–46.

194

Arthur Walworth, Woodrow Wilson, v. 2 (1965), 63.

195

Walworth, Woodrow Wilson, v. 1, 344.

196

Walworth, Woodrow Wilson, v. 2, 97.

197

Stephen Vaughn, Holding Fast the Inner Lines: Democracy, Nationalism, and the Committee on Public Information (1980), 3.

198

David Kennedy, Over Here: The First World War and American Society (1980), 24.

199

Walworth, Woodrow Wilson, v. 2, 101.

200

Walworth, Woodrow Wilson, v. 2, 97.

201

Kennedy, Over Here, 47.

202

Vaughn, Holding Fast the Inner Lines, 226; Kennedy, Over Here, 81.

203

Richard W. Steele, Free Speech in the Good War (1999), 153.

204

Joan Jensen, The Price of Vigilance (1968), 115.

205

Там же, с. 96.

206

Kennedy, Over Here, 54.

207

Цит. по: Jensen, Price of Vigilance, 79.

208

Там же, с. 99.

209

Kennedy, Over Here, 74.

210

Vaughn, Holding Fast the Inner Lines, 155.

211

Jensen, Price of Vigilance, 51.

212

Robert Murray, Red Scare: A Study in National Hysteria (1955), 16, 51–53.

213

Речь Лернеда Хэнда, 27 января 1952 г., цит. по: www.conservativeforum.org/authquot.asp?ID915.

214

Vaughn, Holding Fast the Inner Lines, 3.

215

Липпман У. Общественное мнение. — М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2004.

216

Беседа с Бетти Картер, апрель 1997 г.

217

Vaughn, Holding Fast the Inner Lines, 3.

218

Bourne, «War and the Intellectuals», 133.

219

Vaughn, Holding Fast the Inner Lines, 141.

220

Там же, с. 169.

221

Murray, Red Scare, 12.

222

Vaughn, Holding Fast the Inner Lines, 126.

223

The Philadelphia Inquirer, Sept. 1, 1918.

224

«Force to the utmost!»: Walworth, Woodrow Wilson, v. 2, 168.

225

Информационный бюллетень Красного Креста, 23 августа 1917 г., документ 12, группа записей 52, Национальный архив США.

226

Служебная записка, 24 августа 1917 г. документ 12, группа записей 52, Национальный архив США.

227

См., например, Arizona Gazette, Sept. 26, 1918.

228

Уильям Максвелл, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 26 февраля 1997 г.

229

Committee on Education and Training: A Review of Its Work, выпущено консультационным советом, листы без нумерации, приложение. К. Р. Манн, председатель, группа записей 393, Национальный архив США.

230

Служебная записка руководству колледжей США от Комитета по обучению и боевой подготовке, 28 августа 1918 г.; копия обнаружена в архиве Кэмп-Грант, группа записей 393, Национальный архив США.

231

Цит. по: Simon Flexner and James Thomas Flexner, William Henry Welch and the Heroic Age of American Medicine (1941), 366.

232

United States Civil War Center, www.cwc.lsu.edu/cwc/other/stats/warcost.htm.

233

Victor Vaughan, A Doctor's Memories (1926), 410.

234

Беседа с доктором Питером Палезе, 20 марта 2001 г.

235

Служебная записка по кори, без даты, группа записей 112, Национальный архив США; см. также Maj. General Merritt W. Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 9, Communicable Diseases (1928), 409.

236

David McCullough, The Path Between the Seas: The Creation of the Panama Canal, 1870–1914 (1977), 425–26.

237

William Allen Pusey, M. D., «Handling of the Venereal Problem in the U. S. Army in Present Crisis», JAMA (Sept. 28, 1918), 1017.

238

Kennedy, Over Here, 186.

239

C. P. Knight, «The Activities of the USPHS in Extra-Cantonment Zones, with Special Reference to the Venereal Disease Problem», Military Surgeon (Jan. 1919), 41.

240

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 371.

241

Телеграмма полковника Фредерика Расселла Флекснеру, 11 июня 1917 г., личный фонд Флекснера, Американское философское общество.

242

George A. Corner, A History of the Rockefeller Institute: 1901–1953, Origins and Growth (1964), 141.

243

Заметки по поводу заседания исполнительного комитета Национального научно-исследовательского совета, 19 апреля 1917 г., архив Национальной академии наук США.

244

Arthur Lamber, «Medicine: A Determining Factor in War», JAMA (June 14, 1919), 1713.

245

Franklin Martin, Fifty Years of Medicine and Surgery (1934), 379.

246

Lavinia Dock, 1909, цит. по: Soledad Mujica Smith, «Nursing as Social Responsibility: Implications for Democracy from the Life Perspective of Lavinia Lloyd Dock (1858–1956)» (2002), 78.

247

Lavinia Dock et al., History of American Red Cross Nursing (1922), 958.

248

Там же, с. 954.

249

Редакционная статья, Military Surgeon 43 (Aug. 1918), 208.

250

John C. Wise, «The Medical Reserve Corps of the U. S. Navy», Military Surgeon (July 1918), 68.

251

«Review of Offensive Fighting by Major Donald McRae», Military Surgeon (Feb. 1919), 86.

252

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 371.

253

H. J. Parish, A History of Immunization (1965), 3.

254

Wade Oliver, The Man Who Lived for Tomorrow: A Biography of William Hallock Park, M. D. (1941), 378.

255

Письмо Вогана Джорджу Хейлу, 21 марта 1917 г., исполнительный комитет по медицине и гигиене, основная папка, архив Национальной академии наук США.

256

Письмо Флекснера Расселлу, 28 ноября 1917 г., личный фонд Флекснера.

257

Письмо Флекснера Вогану, 2 июня 1917 г., личный фонд Флекснера.

258

Rufus Cole et al., «Acute Lobar Pneumonia Prevention and Serum Treatment» (Oct. 1917), 4.

259

Flexner and Flexner, William Henry Welch, 372.

260

Vaughan, A Doctor's Memories, 428–29.

261

Там же, с. 425.

262

Ireland, Communicable Diseases, 415.

263

Vaughan, A Doctor's Memories, 57.

264

Dorothy Ann Pettit, A Cruel Wind: America Experiences the Pandemic Influenza, 1918–1920, A Social History (1976), 56.

265

Там же, с. 3.

266

John M. Gibson, Physician to the World: The Life of General William C. Gorgas (1989), 242.

267

Дневник Уэлча, 2 января 1918 г., личный фонд Уэлча.

268

J. A. McCullers and K. C. Bartmess, «Role of Neuraminidase in Lethal Synergism Between Influenza Virus and Streptococcus Pneumoniae», William Osler, Osler's Textbook Revisited (1967), Journal of Infectious Diseases (2003), 1000–1009.

269

William Osler, Osler's Textbook Revisited (1967).

270

Там же.

271

Цит. по: McLeod, «Oswald Theodore Avery, 1877–1955», Journal of General Microbiology (1957), 540.

272

René Dubos, «Oswald Theodore Avery, 1877–1955», Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society, 35.

273

Там же.

274

Дональд Ван Слике, устный рассказ, Национальная медицинская библиотека.

275

René Dubos, The Professor, the Institute, and DNA (1976), 47.

276

Saul Benison, Tom Rivers: Reflections on Life in Medicine and Science, an Oral History Memoir (1967), 91–93.

277

Цит. по: in Dubos, Professor, 179.

278

Там же, с. 95.

279

Rufus Cole et al., «Acute Lobar Pneumonia», 4.

280

Там же.

281

См., например, письмо Горгаса начальнику госпиталя Кэмп-Грин, 26 октября 1917 г., документ 29, папка 710, группа записей 112, Национальный архив США.

282

Научный отчет для совета научных директоров, 20 апреля 1918 г., архив Рокфеллеровского университета.

283

Ireland, Communicable Diseases, 442.

284

Письмо Коула Расселлу, 14 декабря 1917 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

285

Служебная записка Флекснера Расселлу, 3 октября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

286

Ireland, Communicable Diseases, 125.

287

Телеграмма Уэлча Флекснеру, 15 апреля 1918 г.; письмо Флекснера Коулу, 16 апреля 1918 г., личный фонд Флекснера.

288

Майкл Хайдельбергер, устный рассказ, Национальная медицинская библиотека, 83.

289

Там же.

290

Rufus Cole, «Prevention of Pneumonia», JAMA (Aug. 1918), 634.

291

W. David Parsons, «The Spanish Lady and the Newfoundland Regiment» (1998).

292

Дневник Уэлча, 28 декабря 1917 г., личный фонд Уэлча.

293

Thirty of the fifty largest cities: Edwin O. Jordan, Epidemic Influenza (1927), 69.

294

F. M. Burnet and Ellen Clark, Influenza: A Survey of the Last Fifty Years (1942), 70.

295

W. J. MacNeal, «The Influenza Epidemic of 1918 in the AEF in France and England», Archives of Internal Medicine (1919), 657.

296

Burnet and Clark, Influenza, 70.

297

Цит. по: Jordan, Epidemic Influenza, 78.

298

Там же.

299

Harvey Cushing, A Surgeon's Journal 1915–18 (1934), 311.

300

Там же.

301

Там же.

302

Ray Stannard Baker, Woodrow Wilson: Life and Letters/Armistice March 1 — November 11, 1918 (1939), 233.

303

Jordan, Epidemic Influenza, 85.

304

Там же, с. 87.

305

David Thomson and Robert Thomson, Annals of the Pickett-Thomson Research Laboratory, v. 9, Influenza (1934), 178.

306

Jordan, Epidemic Influenza, 93.

307

MacNeal, «Influenza Epidemic», Archives of Internal Medicine (1919), 657.

308

Policlinico 25, no. 26 (June 30, 1918), цит. по: JAMA 71, no. 9, 780.

309

T. R. Little, C. J. Garofalo, and P. A. Williams, «B. influenzae and Present Epidemic», The Lancet (July 13, 1918), quoted in JAMA 71, no. 8 (Aug. 24, 1918), 689.

310

Major General Merritt W. Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 9, Communicable Disease (1928), 132.

311

Jordan, Epidemic Influenza, 36.

312

George Soper, M. D., «The Influenza Pandemic in the Camps», черновик рапорта без даты, группа записей 112, Национальный архив США.

313

Письмо Коула Пирсу, 19 июля 1918 г., Национальная академия наук США.

314

Письмо Коула Пирсу, 24 июля 1918 г., Национальная академия наук США.

315

«The Influenza Pandemic in American Camps, September 1918», служебная записка полковнику Говарду из управления начальника медицинской службы армии, 9 октября 1918 г., архив Красного Креста, заметки Военного совета, группа записей 200, Национальный архив США.

316

Письмо из Лондона от 20 августа 1918 г., цит. по: JAMA 71, no. 12 (Sept. 21, 1918), 990.

317

Отчет (конец лета), цит. по: JAMA 71, no. 14 (Oct. 5, 1918), 1136.

318

Dorothy Ann Pettit, A Cruel Wind: America Experiences the Pandemic Influenza, 1918–1920, A Social History (1976), 97, 98.

319

Там же, с. 67.

320

Беседа с Робертом Уэбстером, 13 июня 2002 г.

321

William Bulloch, The History of Bacteriology (1938, перепечатано в 1979 г.), 143.

322

Jordan, Epidemic Influenza, 511.

323

Richard Shryock, The Development of Modern Medicine, 2nd edition (1947), 294–95.

324

Bulloch, History of Bacteriology, 246.

325

Burnet and Clark, Influenza, 40.

326

Там же, с. 69, 70.

327

Soper, «Influenza Pandemic in the Camps».

328

Там же.

329

Adolph A. Hoehling, The Great Epidemic (1961), 21.

330

Public Health Reports, 33, part 2 (July 26, 1918), 1259.

331

Документ 12, карточка 126811, группа записей 52, Национальный архив США.

332

Ireland, Communicable Diseases, 83, 135.

333

Там же, с. 135.

334

Jordan, Epidemic Influenza, 114.

335

John Duffy, A History of Public Health in New York City 1866–1966 (1974), 286.

336

Там же, с. 287.

337

Soper, «The Influenza Pandemic in the Camps».

338

Ireland, Communicable Diseases, 137.

339

Письмо директора лаборатории американских экспедиционных войск начальнику медицинской службы армии, 10 декабря 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

340

Цит. по: Pettit, Cruel Wind, 94.

341

Burnet and Clark, Influenza, 72.

342

A. W. Crosby, America's Forgotten Pandemic: The Influenza of 1918 (1989), 37.

343

Burnet and Clark, Influenza, 72.

344

Там же.

345

Письмо директора Director of Labs, AEF, начальнику медицинской службы армии, 10 декабря 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

346

Crosby, America's Forgotten Pandemic, 38.

347

Рапорт медиков лагеря Кэмп-Гринлиф, Джорджия, 18 ноября 1918 г., личный фонд Розенау, архив Университета Северной Каролины.

348

Майор Р. К. Хоскинс, отчет об инспекции от 30 сентября 1918 г., 9 октября 1918 г., группа записей 112, Национальный архив США.

349

Рапорт (без даты) майора Эндрю Селлардса, документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

350

«Influenza Pandemic in American Camps, September 1918»; см. также письмо Пола Вули начальнику медицинской службы армии, 29 августа 1918 г., группа записей 112, Национальный архив США.

351

Ежемесячный бюллетень бостонского городского департамента здравоохранения, сентябрь 1918 г., 183, цит. по: Jordan, Epidemic Influenza, 115.

352

Майор Пол Вули, эпидемиологический отчет по гриппу и пневмонии в Кэмп-Дивенс с 28 августа по 1 октября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

353

Там же.

354

Там же.

355

«Steps Taken to Check the Spread of the Epidemic», без даты, без подписи, документ 29, группа записей 112, Национальный архив США; см. также Katherine Ross, «Battling the Flu», American Red Cross Magazine (Jan. 1919), 11.

356

Dr. Roy N. Grist to «Burt», British Medical Journal (Dec. 22–29, 1979).

357

Там же.

358

Письмо Расселла Флекснеру, 18 сентября 1918 г., личный фонд Флекснера.

359

Victor Vaughan, A Doctor's Memories (1926), 431.

360

Там же, с. 383–84.

361

Письмо Вогана и Уэлча Горгасу, 27 сентября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

362

Vaughan, A Doctor's Memories, 383–84.

363

Письмо Коула Флекснеру, 26 мая 1936 г., папка 26, коробка 163, личный фонд Уэлча.

364

Там же.

365

Служебная записка начальникам медицинских служб лагерей и подразделений, 24 сентября 1918 г., документ 710, группа записей 112, Национальный архив США.

366

Письмо бригадного генерала Ричарда адъютант-генералу, 25 сентября 1918 г., документ 710, группа записей 112, Национальный архив США; см. также письмо Чарльза Ричарда начальнику штаба, 26 сентября 1918 г., документ 710, группа записей 112, Национальный архив США.

367

J. J. Keegan, «The Prevailing Epidemic of Influenza», JAMA (Sept. 28, 1918), 1051.

368

I. D. Mills, «The 1918–1919 Influenza Pandemic — The Indian Experience», The Indian Economic and Social History Review (1986), 27, 35.

369

Санитарный отчет по 4-му военно-морскому району за сентябрь 1918 г., документ 12, папка 584, группа записей 52, Национальный архив США.

370

«Philadelphia — How the Social Agencies Organized to Serve the Sick and Dying», The Survey 76 (Oct. 19, 1918); устный рассказ Анны Лавен, 14 июля 1982 г., с любезного разрешения Чарльза Харди, Университет Уэст-Честера.

371

Отчеты миссис Уилмер Крузен, 4 февраля 1918 г., документы 13B — D2, группа записей 62.

372

Allen Davis and Mark Haller, eds., The Peoples of Philadelphia: A History of Ethnic Groups and Lower-Class Life, 1790–1940 (1973), 256.

373

Цит. по: Russell Weigley, ed., Philadelphia: A 300-Year History (1982), 539.

374

Major William Snow and Major Wilbur Sawyer, «Venereal Disease Control in the Army», JAMA (Aug. 10, 1918), 462.

375

Ежегодный отчет начальника медицинской службы военно-морского флота за 1918 финансовый год, Правительственная типография.

376

Robert St. John, This Was My World (1953), 49–50, цит. по: Dorothy Ann Pettit, A Cruel Wind: America Experiences the Pandemic Influenza, 1918–1920 (1976), 103.

377

«Journal of the Medical Department, Great Lakes», документ 22a, группа записей 52, Национальный архив США.

378

Карла Морриси, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 26 февраля 1997 г.

379

Там же.

380

Письмо Говарда Андерса Уильяму Брейстеду, 12 сентября 1918 г., группа записей 52, Национальный архив США.

381

Протоколы заседаний попечительского совета, 9 сентября и 30 сентября 1918 г., Джефферсоновский медицинский колледж, Филадельфия.

382

The Philadelphia Inquirer, Sept. 19, 1918.

383

The Evening Bulletin, Sept. 18, 1918.

384

Протоколы заседаний городского совета здравоохранения и благотворительности, 21 сентября и 3 октября 1918 г.

385

Цит. по: Victoria De Grazia, «The Selling of America, Bush Style», The New York Times (Aug. 25, 2002).

386

Цит по: Joan Hoff Wilson, Herbert Hoover: Forgotten Progressive (1974), 59.

387

Цит. там же, прим. 105.

388

Gregg Wolper, «The Origins of Public Diplomacy: Woodrow Wilson, George Creel, and the Committee on Public Information» (1991), 80.

389

Kennedy, Over Here, 73.

390

Ellis Hawley, The Great War and the Search for a Modern Order: A History of the American People and Their Institutions, 1917–1933 (1979), 24.

391

Там же.

392

William McAdoo, Crowded Years (1931), 374–79, quoted in David Kennedy, Over Here (1980), 105.

393

David Kennedy, Over Here, 106.

394

Говард Андерс, письмо в Public Ledger от 9 октября 1918 г., в котором он напоминает, что был против парада; цит. по: Jeffrey Anderson, «Influenza in Philadelphia 1918» (1998).

395

Фредерик Расселл и Руфус Коул, дневник инспекции Кэмп-Грант, 15–16 июня 1918 г., личный фонд Уэлча.

396

Письмо Уэлча доктору Кристиану Гертеру, секретарю Рокфеллеровского института медицинских исследований, 13 января, 1902, личный фонд Уэлча.

397

Там же.

398

Письмо Ричарда Пирса майору Джозефу Кэппсу, 10 июля 1918 г., Кэмп-Грант, папка по гриппу, архив Национальной академии наук.

399

Письмо Руфуса Коула Ричарду Пирсу, 24 июля 1918 г., папка по гриппу, архив Национальной академии наук.

400

Joseph Capps, «Measures for the Prevention and Control of Respiratory Disease», JAMA (Aug. 10, 1918), 448.

401

Chicago Tribune, Oct. 9, 1918.

402

George Soper, M. D., «The Influenza Pandemic in the Camps», черновик рапорта без даты, документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

403

Рапорт эпидемиолога Кэмп-Грант A. Ковински начальнику медицинской службы армии, 4, 1918, документ 31, группа записей 112, Национальный архив США.

404

Цит. по: Рапорт A. Ковински начальнику медицинской службы армии, 5 ноября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

405

Хагадорн, 20 сентября 1918 г., документ 29, коробка 383, группа записей 112, Национальный архив США.

406

Рапорт A. Ковински начальнику медицинской службы армии, 5 ноября 1918 г.

407

Бюллетень главного госпиталя Кэмп-Грант, 28 сентября 1918 г., группа записей 112, Национальный архив США.

408

Бюллетень главного госпиталя Кэмп-Грант, 3 и 4 октября 1918 г., группа записей 112, Национальный архив США.

409

Там же.

410

Бюллетень главного госпиталя Кэмп-Грант, 6 октября 1918 г., группа записей 112, Национальный архив США.

411

Доктор Х. М. Бракен, директор-распорядитель совета здравоохранения Миннесоты, 1 октября 1918 г., документ 31, группа записей 112, Национальный архив США.

412

Victor Vaughan, A Doctor's Memories, 425.

413

Телеграмма генерал-адъютанта, 3 октября 1918 г., группа записей 92.

414

«Analysis of the Course and Intensity of the Epidemic in Army Camps», рапорт без даты и без подписи, 4, документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

415

Кэмп-Хэнкок, Джорджия, документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

416

Soper, «The Influenza-Pneumonia Pandemic in the American Army Camps, September and October 1918», Science (Nov. 8, 1918), 451.

417

Письмо Стоуна Уоррену Лонгкоупу, 30 июля 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

418

Alfred Gray, «Anti-pneumonia Serum (Kyes') in the Treatment of Pneumonia», документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

419

Maj. General Merritt W. Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 9, Communicable Diseases (1928), 448.

420

Бюллетень главного госпиталя Кэмп-Грант, 7 и 8 октября 1918 г., группа записей 112, Национальный архив США.

421

Бюллетень главного госпиталя Кэмп-Грант, 3 и 4 октября 1918 г., группа записей 112, Национальный архив США.

422

Chicago Tribune, Oct. 7, 1918.

423

Бюллетень главного госпиталя Кэмп-Грант, 5 октября 1918 г., группа записей 112, Национальный архив США.

424

George Soper, «The Influenza-Pneumonia Pandemic in the American Army Camps, September and October 1918», Science (Nov. 8, 1918), 451.

425

Протоколы посещений общества медицинских сестер, октябрь и ноябрь 1918 г., Центр изучения истории сестринского дела, Пенсильванский университет.

426

Сельма Эпп, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 28 февраля 1997 г.

427

Public Health Reports 33, part 2, (July 26, 1918), 1252.

428

Public Ledger, Oct. 8, 1918.

429

Анна Милани, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 28 февраля 1997 г.

430

Устный рассказ Клиффорда Адамса от 3 июня 1982 г., с любезного разрешения Чарльза Харди, Университет Уэст-Честера.

431

Устный рассказ Анны Лавен от 3 июня 1982 г.

432

Майкл Донохью, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 28 февраля 1997 г.

433

Устный рассказ Луизы Апучейз от 3 июня 1982 г., с любезного разрешения Чарльза Харди, Университет Уэст-Честера.

434

Устный рассказ Клиффорда Адамса от 3 июня 1982 г.

435

The North American, Oct. 7, 1918.

436

Isaac Starr, «Influenza in 1918: Recollections of the Epidemic in Philadelphia», Annals of Internal Medicine (1976), 517.

437

Неопознанная газета, вклеенная в альбом для вырезок времен эпидемии, 29 декабря 1918 г., библиотека Американской коллегии врачей, Филадельфия.

438

Public Health Reports, Sept. 13, 1918, 1554.

439

Public Health Reports, Sept. 20, 1918, 1599.

440

Письмо Чарльза Скотта Уильяму Уоллингу, 1 октября 1918 г., группа записей 200, Национальный архив США.

441

Starr, «Influenza in 1918», 517.

442

Там же, с. 518.

443

Edwin O. Jordan, Epidemic Influenza (1927), 260, 263.

444

Maj. General Merritt W. Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 9, Communicable Diseases (1928), 159.

445

Устный рассказ Клиффорда Адамса от 3 июня 1982 г., с любезного разрешения Чарльза Харди, Университет Уэст-Честера.

446

Уильям Сардо, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 26 февраля 1997 г.

447

Уильям Максвелл, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 26 февраля 1997 г.

448

Карла Морриси, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 26 февраля 1997 г.

449

John Fulton, Harvey Cushing (1946), 435.

450

Dorothy Ann Pettit, A Cruel Wind: America Experiences the Pandemic Influenza, 1918–1920, A Social History (1976), 91.

451

Портер К. Э. Бледный конь, бледный всадник. / К. Э. Портер, Ю. Уэлти. Повести и рассказы / Пер. Н. Волжина. — М.: Радуга, 1991.

452

Richard Collier, The Plague of the Spanish Lady: The Influenza Pandemic of 1918–1919 (1974), 35.

453

Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 12, Pathology of the Acute Respiratory Diseases, and of Gas Gangrene Following War Wounds (1929), 13.

454

Diane A. V. Puklin, «Paris», Fred Van Hartesfeldt, ed., The 1918–1919 Pandemic of Influenza: The Urban Impact in the Western World (1992), 71.

455

Public Health Reports 33, part 2 (Sept. 27, 1918), 1667.

456

W. S. Thayer, «Discussion of Influenza», Proceedings of the Royal Society of Medicine (Nov. 1918), 61.

457

Карла Морриси, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 26 февраля 1997 г.

458

Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 9, Communicable Diseases (1928), 448.

459

Ireland, Pathology of Acute Respiratory Diseases, 13.

460

Письмо Берта Вольбаха Уэлчу, 22 октября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

461

David Thomson and Robert Thomson, Annals of the Pickett-Thomson Research Laboratory, v. 10, Influenza (1934), 751.

462

Там же, 773.

463

Ireland, Pathology of Acute Respiratory Diseases, 13.

464

Там же, с. 56, 141–42.

465

Ireland, Communicable Diseases, 159.

466

Беседа с доктором Элвином Шмайером, Мичиганский университет, 2 октября 2002 г.; J. L. Mayer and D. S. Beardsley, «Varicella-associated Thrombocytopenia: Autoantibodies Against Platelet Surface Glycoprotein V», Pediatric Research (1996), 615–19.

467

Ireland, Pathology of Acute Respiratory Diseases, 13, 35.

468

Jordan, Epidemic Influenza, 260.

469

Ireland, Pathology of Acute Respiratory Diseases, 13.

470

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 753.

471

Ireland, Pathology of Acute Respiratory Diseases, 13.

472

Там же, с. 76.

473

Jordan, Epidemic Influenza, 265.

474

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 165.

475

Jeffrey K. Taubenberger, «Seeking the 1918 Spanish Influenza Virus», American Society of Microbiology News 65, no. 3 (July 1999).

476

J. M. Katzenellenbogen, «The 1918 Influenza Epidemic in Mamre», South African Medical Journal (Oct. 1988), 362–64.

477

Fred R. Van Hartesveldt, The 1918–1919 Pandemic of Influenza: The Urban Impact in the Western World (1992), 121.

478

E. Bircher, «Influenza Epidemic», Correspondenz-Blatt fur Schweizer Aerzte, Basel (1918), 1338, цит. по: JAMA 71, no. 23 (Dec. 7, 1918), 1946.

479

Sherwin Nuland, How We Die (1993), 202.

480

Jordan, Epidemic Influenza, 273.

481

John Harris, «Influenza Occurring in Pregnant Women: A Statistical Study of 13 °Cases», JAMA (April 5, 1919), 978.

482

Письмо Вольбаха Уэлчу, 22 октября 1918 г., документ 29, группы записей 112, Национальный архив США.

483

Douglas Symmers, M. D. «Pathologic Similarity Between Pneumonia of Bubonic Plague and of Pandemic Influenza», JAMA (Nov. 2, 1918), 1482.

484

Ireland, Pathology of Acute Respiratory Diseases, 79.

485

Ireland, Communicable Diseases, 160.

486

Ireland, Pathology of Acute Respiratory Diseases, 392.

487

Ireland, Communicable Diseases, 149.

488

«Inhalation of poison gas»: Edwin D. Kilbourne, M. D., Influenza (1987), 202.

489

Стенограмма заседания комиссии по изучению гриппа, созданной губернатором штата Нью-Йорк, Нью-Йоркская академия медицины, 30 октября 1918 г., Мемориальная библиотека Стерлинга, Йельский университет.

490

E. Bircher, «Influenza Epidemic», JAMA (Dec. 7, 1918), 1338.

491

Collier, Plague of the Spanish Lady, 38.

492

Jordan, Epidemic Influenza, 36.

493

Ireland, Communicable Diseases, 160.

494

Ireland, Pathology of Acute Respiratory Diseases, 10.

495

F. M. Burnet and Ellen Clark, Influenza: A Survey of the Last Fifty Years, (1942), 92.

496

Ireland, Communicable Diseases, 150.

497

Fields, Fields' Virology, 196.

498

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 604.

499

Там же, с. 92.

500

P. K. S. Chan et al., «Pathology of Fatal Human Infection Associated with Avian Influenza A H5N1 Virus», Journal of Medical Virology (March 2001), 242–46.

501

Jordan, Epidemic Influenza, 266–68, в разных местах источника.

502

Lorraine Ware and Michael Matthay, «The Acute Respiratory Distress Syndrome», New England Journal of Medicine (May 4, 2000), 1338.

503

J. A. McCullers and K. C. Bartmess, «Role of Neuraminidase in Lethal Synergism Between Influenza Virus and Streptococcus Pneumoniae», Journal of Infectious Diseases (March 15, 2003), 1000–1009.

504

Ireland, Communicable Diseases, 151.

505

Milton Charles Winternitz, The Pathology of Influenza, (1920).

506

Frederick G. Hayden and Peter Palese, «Influenza Virus» in Richman et al., Clinical Virology (1997), 926.

507

Murphy and Werbster, «Orthomyxoviruses», in Fields, Fields' Virology, 1407.

508

«Pneumococcal Resistance», Clinical Updates IV, issue 2, January 1998, National Foundation for Infectious Diseases, www.nfid.org/publications/clinicalupdates/id/pneumococcal.html.

509

Dorothy Ann Pettit, A Cruel Wind: America Experiences the Pandemic Influenza, 1918–1920 (1976), 134.

510

Комментарий Уэлча на конференции по гриппу Государственной службы здравоохранения, 10 января 1929 г., папка 11, коробка 116, личный фонд Уэлча.

511

Письмо Уэлча Уолкотту, 16 октября 1918 г., личный фонд Фредерика Коллина Уолкотта, Мемориальная библиотека Стерлинга, Йельский университет.

512

Simon Flexner and James Thomas Flexner, William Henry Welch and the Heroic Age of American Medicine (1941), 251.

513

Письмо Уэлча Уолкотту, 16 октября 1918 г., личный фонд Уолкотта.

514

Цит. по: David Thomson and Robert Thomson, Annals of the Pickett-Thomson Research Laboratory, v. 9, Influenza (1934), 265.

515

William Bulloch, The History of Bacteriology (1938), 407–8.

516

Цит. по: Wade Oliver, The Man Who Lived for Tomorrow: A Biography of William Hallock Park, M. D., (1941), 218.

517

Saul Benison, Tom Rivers: Reflections on a Life in Medicine and Science, An Oral History Memoir (1967), 237–40, 298.

518

«No influenza bacilli»: A. Montefusco, Riforma Medica 34, no. 28 (July 13, 1918), цит. по: JAMA 71, no. 10, 934.

519

Pettit, Cruel Wind, 98.

520

Ernest Eaton, «A Tribute to Royal Copeland», Journal of the Institute of Homeopathy 9: 554.

521

Там же, с. 9: 555.

522

Charles Krumwiede Jr. and Eugenia Valentine, «Determination of the Type of Pneumococcus in the Sputum of Lobar Pneumonia, A Rapid Simple Method», JAMA (Feb. 23, 1918), 513–14; Oliver, Man Who Lived for Tomorrow, 381.

523

«New York City letter», JAMA 71, no. 12 (Sept. 21, 1918): 986; см. также John Duffy, A History of Public Health in New York City 1866–1966 (1974), 280–90, в разных местах источника.

524

«New York City letter», JAMA 71, no. 13 (Sept. 28, 1918), 1076–77.

525

5 января 1890 г., цит. по: Oliver, Man Who Lived for Tomorrow, 26.

526

Benison, Tom Rivers, 183.

527

Oliver, Man Who Lived for Tomorrow, 149.

528

Дневник Анны Уильямс, без даты, коробка 1, тетрадь 26, с. 1, 17, личный фонд Уильямс, библиотека Шлезингера, колледж Рэдклифф.

529

Папка «Брак», без даты, личный фонд Уильямс.

530

Папка «Религия», 24 марта 1907 г., личный фонд Уильямс.

531

Папка «Религия», 20 августа 1915 г., личный фонд Уильямс.

532

Папка «Привязанность, влечение, желания, друзья», 23 февраля 1908 г., личный фонд Уильямс.

533

Папка «Брак», без даты, личный фонд Уильямс.

534

Дневник, 17 сентября 1918 г., личный фонд Уильямс.

535

Дневник, без даты, тетрадь 22, с. 23, личный фонд Уильямс.

536

Oliver, Man Who Lived for Tomorrow, 378.

537

Телеграмма Пирса Парку, 18 сентября 1918 г., папка по гриппу, архив Национальной академии наук.

538

Телеграмма Парка Пирсу, 19 сентября 1918 г., папка по гриппу, архив Национальной академии наук.

539

William Park et al., «Introduction» (все статьи номера посвящены исключительно изысканиям лаборатории), Journal of Immunology 6, no. 2 (Jan. 1921).

540

Годовой отчет департамента здравоохранения, Нью-Йорк, 1918, 86.

541

После 31 марта 1919 г. данные о смертности от гриппа больше не приводятся. К тому времени эпидемия закончилась во всех крупных городах страны, кроме Нью-Йорка.

542

Permillia Doty, «A Retrospect on the Influenza Epidemic», Public Health Nurse (1919), 953.

543

William Park and Anna Williams, Pathogenic Microroganisms (1939), 281.

544

Park et al., «Introduction», 4.

545

Дневник, без даты, тетрадь 22, с. 23, личный фонд Уильямс.

546

Годовой отчет департамента здравоохранения, Нью-Йорк, 1918, 88.

547

Письмо Парка Пирсу, 23 сентября 1918 г., архив Национальной академии наук.

548

Edwin O. Jordan, Epidemic Influenza (1927), 391.

549

Park et al., «Introduction», 4.

550

Письмо Парка Пирсу, 26 сентября 1918 г., архив Национальной академии наук.

551

Письмо Смита Флекснеру, 5 апреля 1908 г., личный фонд Льюиса, архив Рокфеллеровского университета.

552

Письмо Флекснера Юджину Опи, 13 февраля 1919 г., личный фонд Флекснера, архив Американского философского общества.

553

Беседа с доктором Робертом Шоупом, 31 января 2002 г.; беседа с доктором Дэвидом Аронсоном, 16 мая 2002 г.

554

Письмо Льюиса Флекснеру, 19 июня 1917 г., личный фонд Флекснера.

555

Письмо Льюиса Флекснеру, 24 октября 1917 г., личный фонд Флекснера.

556

См. переписку Флекснера и Льюиса, в особенности письмо Льюиса Флекснеру от 13 ноября 1916 г., личный фонд Флекснера.

557

W. R. Redden and L. W. McQuire, «The Use of Convalescent Human Serum in Influenza Pneumonia» JAMA (Oct. 19, 1918), 1311.

558

9 декабря 1918 г. Льюис получил от военно-морского флота разрешение опубликовать «The Partially Specific Inhibition Action of Certain Aniline Dyes for the Pneumococcus», документ 62, группа записей 125, Национальный архив США; см. также лист со сведениями по полиомиелиту, вклеенный в альбом с вырезками по эпидемии гриппа (библиотека Американской коллегии врачей, Филадельфия), где ошибочно указывается, что вакцина, которую применяли врачи города, была произведена согласно методам, использовавшимся в Нью-Йорке для лечения полиомиелита. Эта ошибка почти наверняка возникла из-за недопонимания смысла работы Льюиса.

559

Стенограмма заседания комиссии по изучению гриппа, 22 ноября 1918 г., личный фонд Уинслоу, Мемориальная библиотека Стерлинга, Йельский университет.

560

The Philadelphia Inquirer, Sept. 22, 1918.

561

Стенограмма заседания комиссии по изучению гриппа: первое заседание, 30 октября 1918 г.; второе заседание, 22 ноября 1918 г.; четвертое заседание, 14 февраля 1919 г., личный фонд Уинслоу.

562

Thomson and Thomson, Influenza, v. 10, (1934), 822.

563

James Thomas Flexner, An American Saga: The Story of Helen Thomas and Simon Flexner (1984), 421.

564

Студента звали Стивен Розенберг. См. Rosenberg and John Barry, The Transformed Cell: Unlocking the Secrets of Cancer (1992).

565

Письмо Вольбаха Уэлчу, 22 октября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

566

George Soper, M. D., «The Influenza-Pneumonia Pandemic in the American Army Camps, September and October 1918», Science (Nov. 8, 1918), 455.

567

Письмо Вогана и Уэлча Горгасу, 27 сентября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

568

Dubos, The Professor, the Institute, and DNA (1976), 78.

569

McLeod, «Oswald Theodore Avery, 1877–1955», Journal of General Microbiology (1957), 541.

570

Dubos, Professor, 177, 179.

571

Цит. по: McLeod, «Oswald Theodore Avery», 544–46.

572

Dubos, Professor, 173.

573

Там же, с. 91.

574

Письмо Коула Расселлу, 23 октября 1918 г., документ 710, группа записей 112, Национальный архив США.

575

«Annual Morbidity Rate per 1000 Sept. 29, 1917 to March 29, 1918», документ 710, группа записей 112, Национальный архив США.

576

Письмо Каллендера Опи, 16 октября 1918 г., документ 710, группа записей 112, Национальный архив США.

577

Отчет Красного Креста по гриппу, юго-западное отделение, без даты, группа записей 200, Национальный архив США, 9.

578

Служебная записка Расселла, 3 октября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

579

Maj. General Merritt W. Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 12, Pathology of the Acute Respiratory Diseases, and of Gas Gangrene Following War Wounds (1929), 73, 75.

580

Неподписанный рапорт из Кэмп-Грант, с. 6–7, документ 31d, группа записей 112, Национальный архив США.

581

Там же, с. 8.

582

Oswald Theodore Avery, «A Selective Medium for B. Influenzae, Oleate-hemoglobin Agar», JAMA (Dec. 21, 1918), 2050.

583

Письмо Коула Расселлу, 23 октября 1918 г., документ 710, группа записей 112, Национальный архив США.

584

«Scientific Reports of the Corporation and Board of Scientific Directors 1918», Jan. 18, 1918, Национальная медицинская библиотека США.

585

Майкл Хайдельбергер, устный рассказ, 1968, Национальная медицинская библиотека, 84.

586

Научный отчет для совета научных директоров, 20 апреля 1918 г., архив Рокфеллеровского университета.

587

David Kennedy, Over Here: The First World War and American Society (1980), 166.

588

John Eisenhower and Joanne Eisenhower, Yanks: The Epic Story of the American Army in World War I (2001), 221.

589

Письмо Ричарда Марчу, 19 сентября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

590

Письмо главного портового санитарного инспектора в Ньюпорт-Ньюс начальнику медицинской службы, 7 октября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

591

См. переписку Ричарда с генерал-адъютантом, с 25 сентября по 10 октября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

592

Eleanor Roosevelt, This Is My Story (1937), 268.

593

A. A. Hoehling, The Great Epidemic (1961), 63.

594

John Cushing and Arthur Stone, eds., Vermont and the World War, 1917–1919 (1928), 6, цит. по: A. W. Crosby, America's Forgotten Pandemic: The Influenza of 1918 (1989), 130.

595

Crosby, America's Forgotten Pandemic, 130.

596

Вахтенный журнал «Левиафана», группа записей 45, Национальный архив США.

597

Цит. по: Crosby, America's Forgotten Pandemic, 138.

598

Там же, с. 163.

599

George Crile, George Crile, An Autobiography, v. 2 (1947), 350–51, цит. по: Crosby, America's Forgotten Pandemic, 166.

600

Вырезка из The Washington Star, без даты, личный фонд Тамалти, коробка 4, библиотека Конгресса; см. также Arthur Walworth, Woodrow Wilson, v. 2 (1965), 183–89, 462–63.

601

Walworth, Woodrow Wilson, v. 2, 462–63.

602

Там же.

603

Там же.

604

Письмо Вогана Джорджу Хейлу, 23 августа 1917 г., фонд Совета национальной обороны, архив Национальной академии наук.

605

Письмо Хейвена Андерсона Розенау, 24 декабря 1917 г., личный фонд Розенау, Университет Северной Каролины.

606

Morris Fishbein, A History of the American Medical Association, 1847 to 1947 (1947), 736.

607

Блю, речь при вступлении в должность, цит. по: JAMA 66, no. 25 (June 17, 1916), 1901.

608

Письмо секретаря Блю Маккою, 28 июля 1918 г., документ 10, папка 2119, группа записей 90, Национальный архив США.

609

Письмо Коула Пирсу, 19 июля 1918 г., архив Национальной академии наук.

610

Public Health Reports, Sept. 13, 1918, 1340.

611

Блю, черновик без даты, документ 10, папка 1622, группа записей 90, Национальный архив США.

612

The Washington Post, Sept. 22, 1918.

613

The Washington Evening Star, Sept. 22, 1918.

614

Письмо Блю Пирсу, 9 сентября 1919 г., архив Национальной академии наук.

615

John Kemp, ed., Martin Behrman of New Orleans: Memoirs of a City Boss, (1970), 143.

616

Протокол заседания Военного совета, 1 октября 1918 г., группа записей 200, Национальный архив США.

617

Протокол заседания Военного совета, 27 сентября 1918 г., группа записей 200.

618

George Soper, M. D., «The Influenza-Pneumonia Pandemic in the American Army Camps, September and October 1918», Science (Nov. 8, 1918), 454, 456.

619

Цит. по: «Summary of Red Cross Activity in Influenza Epidemic» (без даты), 6, коробка 688, группа записей 200; см. также Evelyn Berry, «Summary of Epidemic 1918–1919», 8 июля 1942 г., группа записей 200, Национальный архив США.

620

Письмо Джексона У. Ф. Персонсу, 4 октября 1918 г., коробка 688, группа записей 200, Национальный архив США.

621

Там же.

622

Там же.

623

Franklin Martin, Fifty Years of Medicine and Surgery, (1934), 384.

624

Lavinia Dock et al., History of American Red Cross Nursing (1922), 969.

625

Там же.

626

Письмо Флекснера Льюису, 8 июля 1908 г., архив Рокфеллеровского университета.

627

Письмо миссис Дж. Уиллис Мартин мэру Томасу Смиту, 8 октября 1918 г., архив Совета национальной обороны, архив Исторического общества Филадельфии.

628

Служебная записка без даты, документы 13B — D2, группа записей 62, Национальный архив США.

629

Там же.

630

Протоколы посещений общества медицинских сестер, октябрь и ноябрь 1918 г., Центр изучения истории сестринского дела, Пенсильванский университет.

631

Письмо Крузена Уильяму Брейстеду, 6 октября 1918 г., документ 12, группа записей 52, Национальный архив США.

632

Письмо Блю Брейстеду, 7 октября 1918 г., документ 12, группа записей 52, Национальный архив США.

633

Public Ledger, Oct. 10, 1918.

634

Там же.

635

Годовой отчет городской администрации за 1918 г., 40, городской архив Филадельфии.

636

Анна Лавен, 3 июня 1982 г., с любезного разрешения Чарльза Харди (магнитофонная кассета), Университет Уэст-Честера.

637

Майкл Донохью, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 28 февраля 1997 г.

638

Гарриет Феррелл, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 27 февраля 1997 г.

639

Сельма Эпп, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 28 февраля 1997 г.

640

Клиффорд Адамс, устные рассказы Чарльза Харди (магнитофонная кассета).

641

The Philadelphia Inquirer, Oct. 16, 1918.

642

«Directory of Nurses», архив Американской коллегии врачей (Филадельфия).

643

Joseph Lehman, «Clinical Notes on the Recent Epidemic of Influenza», Monthly Bulletin of the Department of Public Health and Charities (March 1919), 38.

644

Встречается по меньшей мере в трех филадельфийских газетах, включая Philadelphia Inquirer и две неопознанные, 6 октября 1918 г., библиотека Американской коллегии врачей, Филадельфия.

645

Неопознанная газета, 9 октября, 1918 г., библиотека Американской коллегии врачей, Филадельфия.

646

The Philadelphia Inquirer, Oct. 14, 1918.

647

Протокол заседания женского консультационного совета Филадельфийской больницы общей практики, 16 октября 1918 г., архив Исторического общества Филадельфии.

648

Годовой отчет городской администрации за 1918 г., 40, городской архив Филадельфии.

649

Протокол заседания женского консультационного совета Филадельфийской больницы общей практики, 16 октября 1918 г., архив Исторического общества Филадельфии.

650

Неопознанная газета без даты, библиотека Американской коллегии врачей, Филадельфия.

651

Сюзанна Тернер, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 27 февраля 1997 г.

652

Там же.

653

Geoffrey Rice, Black November: The 1918 Influenza Epidemic in New Zealand (1988), 51–52.

654

См. «Reminiscences Dana W. Atchley, M.D». (1964), 94–95, Columbia oral history, цит. по: Dorothy Ann Pettit, A Cruel Wind: America Experiences the Pandemic Influenza, 1918–1920, (1976), 109.

655

Это замечание, высказанное в 1918 г., не раз цитировалось: см., например, Newsday, June 15, 2003.

656

См., например, The Arizona Republican, Sept. 1, 1918.

657

E. Bircher, «Influenza Epidemic», Correspondenz-Blatt fur Schweizer Aertze, Basel (Nov. 5, 1918), 1338, цит. по: JAMA 71, no. 24 (Dec. 7, 1918), 1946.

658

Douglas Symmers, M. D., «Pathologic Similarity Between Pneumonia of Bubonic Plague and of Pandemic Influenza», JAMA (Nov. 2, 1918), 1482.

659

Wade Oliver, The Man Who Lived for Tomorrow: A Biography of William Hallock Park, M. D. (1941), 384.

660

The Providence Journal, Sept. 9, 1918.

661

Цитата приводилась в множестве газет: см., например, The Arizona Republican, Sept. 23, 1918.

662

JAMA 71, no. 13 (Sept. 28, 1918): 1075.

663

The Washington Evening Star, Oct. 13, 1918.

664

Цит. по: Pettit, A Cruel Wind, 105.

665

Arkansas Gazette, Sept. 20, 1918.

666

Публикация Christian Science Monitor, перепечатанная в Arizona Gazette, Oct. 31, 1918.

667

См. Review Press and Reporter, Feb. 1972 (вырезка), группа записей 200, Национальный архив США.

668

Там же.

669

Цит. по: Crosby, America's Forgotten Pandemic, 92.

670

John Dill Robertson, Report of an Epidemic of Influenza in Chicago Occurring During the Fall of 1918, (1919) City of Chicago, 45.

671

The Survey 41 (Dec. 21, 1918), 268, цит. по: Fred R. Van Hartesveldt, The 1918–1919 Pandemic of Influenza: The Urban Impact in the Western World (1992), 144.

672

Riet Keeton and A. Beulah Cusman, «The Influenza Epidemic in Chicago», JAMA (Dec. 14, 1918), 2000–2001. Важно: цифра 39,8 % уточняет предыдущие данные в JAMA by Nuzum on Nov. 9, 1918, 1562.

673

Literary Digest 59 (Oct. 12, 1918), 13–14, цит. по: Van Hartesveldt, 1918–1919 Pandemic of Influenza, 144.

674

Albuquerque Morning Journal, Oct. 1, 1918, цит. по: Bradford Luckingham, Epidemic in the Southwest, 1918–1919 (1984), 18.

675

The Arizona Republican, Sept. 23, 1918.

676

Ср. The Arizona Republican, Sept. 19, 1918 и New Orleans Item, Sept. 21, 1918.

677

См. The Arizona Republican, Sept. 25, 26, 27, 28, 1918.

678

Arizona Gazette, Jan. 9, 1919.

679

Arizona Gazette, Nov. 26, 1918.

680

См. рекламу Vicks VapoRub в самых разных газетах страны — например, в Seattle Post-Intelligencer, Jan. 7, 1919.

681

Дэн Тонкел, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 3 марта 1997 г.

682

Gene Hamaker, «Influenza 1918», Buffalo County, Nebraska, Historical Society 7, no. 4.

683

См., например, The Washington Evening Star, Oct. 3, 1918.

684

Неопознанная газета без даты, библиотека Американской коллегии врачей.

685

См., например, Rocky Mountain News, Sept. 28, 1918, цит. по: Stephen Leonard, «The 1918 Influenza Epidemic in Denver and Colorado», Essays and Monographs in Colorado History, essays no. 9, (1989), 3.

686

JAMA 71, no. 15 (Oct. 12, 1918), 1220.

687

The Arizona Republican, Sept. 23, 1918.

688

Уильям Максвелл, выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience.

689

Ли Рей, выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience.

690

Luckingham, Epidemic in the Southwest, 29.

691

Цит. по: Sherwin Nuland, How We Die (1993), 201.

692

Беседа с Пэт Уорд, 13 февраля 2003 г.

693

См., например, JAMA 71, no. 21 (Nov. 16, 1918).

694

Доун выступал в Чикаго, и его слова были процитированы в Chicago Tribune, Sept. 19, 1918. Перепечаток было множество, например The Arizona Republican (дата та же).

695

Письмо Персонса Блю, 26 сентября 1918 г., документ 10, папка 1622, группа записей 90, Национальный архив США.

696

Там же.

697

Там же.

698

Associated Press, Oct. 18, 1918; см. также Mobile Daily Register, Oct. 18, 1918.

699

U. S. Census Bureau, Mortality Statistics 1919, 30–31; также см. W. H. Frost, «Statistics of Influenza Morbidity», Public Health Reports (March 1920), 584–97.

700

A. M. Lichtenstein, «The Influenza Epidemic in Cumberland, Md», Johns Hopkins Nurses Alumni Magazine (1918), 224.

701

Письмо Персонса Блю, 13 октября 1918 г., документ 10, папка 1622, группа записей 90, Национальный архив США.

702

Там же.

703

Письма Дж. У. Тэппана Блю, 22 октября и 23 октября 1918 г., документ 10, папка 1622, группа записей 90.

704

Leonard, «1918 Influenza Epidemic», 7.

705

Durango Evening Herald, Dec. 13, 1918, цит. по: Leonard, «1918 Influenza Epidemic», 8.

706

Служебная записка Э. Л. Мансона, 16 октября 1918 г., документ 710, группа записей 112.

707

Gunnison News-Chronicle, Nov. 22, 1918, цит. по: Leonard, «1918 Influenza Epidemic», 8.

708

Сюзанна Тернер, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 27 февраля 1997 г.

709

Дэн Тонкел, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 3 марта 1997 г.

710

Там же.

711

Уильям Сардо, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 27 февраля 1997 г.

712

Джо Делано, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 3 марта 1997 г.

713

Jack Fincher, «America's Rendezvous with the Deadly Lady», Smithsonian Magazine (Jan. 1989), 131.

714

Хроника эпидемии гриппа в округе Перри, Кентукки, 14 августа 1919 г., коробка 689, группа записей 200, Национальный архив США.

715

Письмо Шелли Уоттс Физеру, 11 ноября 1918 г., коробка 689, группа записей 200, Национальный архив США.

716

Nancy Baird, «The 'Spanish Lady' in Kentucky», Filson Club Quarterly, 293.

717

Patricia J. Fanning, «Disease and the Politics of Community: Norwood and the Great Flu Epidemic of 1918» (1995), 139–42.

718

Из брошюры Красного Креста: «The Mobilization of the American National Red Cross During the Influenza Pandemic 1918–1919» (1920), 24.

719

Leonard, «1918 Influenza Epidemic», 9.

720

C. E. Turner, «Report Upon Preventive Measures Adopted in New England Shipyards of the Emergency Fleet Corp», документ 10, папка 1622, группа записей 90, Национальный архив США.

721

Там же.

722

The Arizona Republican, Nov. 8, 1918.

723

Arizona Gazette, Oct. 11, 1918.

724

The Arizona Republican, Nov. 27, 1918.

725

Arizona Gazette, Dec. 6, 1918.

726

Мэри Вольц, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 26 февраля 1997 г.

727

Фрост P. Неизбранная дорога. — СПб.: Кристалл, 2000.

728

«Mobilization of the American National Red Cross», 24.

729

Письмо Конверса Блю, 8 октября 1918 г., документ 10, папка 1622, группа записей 90, Национальный архив США.

730

Срочная телеграмма Блю, 14 октября 1918 г., документ 10, папка 1622, группа записей 90, Национальный архив США.

731

Письмо Блю Конверсу, 10 октября 1918 г., документ 10, папка 1622, группа записей 90.

732

Срочная телеграмма Блю, 14 октября 1918 г., документ 10, папка 1622, группа записей 90, Национальный архив США.

733

Отчет, 22 октября 1918 г., коробка 688, группа записей 200, Национальный архив США.

734

Карла Морриси, запись интервью, не попавшего в выпуск Influenza 1918 документальной программы American Experience, 26 февраля 1997 г.

735

См., например, JAMA 71, no. 17 (Oct. 26 1918): 1412, 1413.

736

James Back, M. D., JAMA 71 no. 23, (Dec. 7, 1918), 1945.

737

Thomas C. Ely, M. D., письмо в редакцию, JAMA 71, no. 17, (Oct. 26, 1918): 1430.

738

D. M. Cowie and P. W. Beaven, «Nonspecific Protein Therapy in Influenzal Pneumonia», JAMA (April 19, 1919), 1170.

739

F. B. Bogardus, «Influenza Pneumonia Treated by Blood Transfusion», New York Medical Journal (May 3, 1919), 765.

740

W. W. G. MacLachlan and W. J. Fetter, «Citrated Blood in Treatment of Pneumonia Following Influenza», JAMA (Dec. 21, 1918), 2053.

741

David Thomson and Robert Thomson, Annals of the Pickett-Thomson Research Laboratory, v. 10, Influenza (1934), 1287.

742

T. A. McCann, «Homeopathy and Influenza», The Journal of the American Institute for Homeopathy (May 1921).

743

T. Anastassiades, «Autoserotherapy in Influenza», Grece Medicale, перепечатано в JAMA (June 1919), 1947.

744

Цит. по: Thomson and Thomson, Influenza, v. 10, 1287.

745

«Paris Letter», Oct. 3, 1918, in JAMA 71, no. 19 (Nov. 9, 1918).

746

Цит. по: Van Hartesveldt, 1918–1919 Pandemic of Influenza, 82.

747

Arizona Gazette, Nov. 26, 1918.

748

Эти и другие образцы рекламы цитируются в статье под названием Propaganda for Reform, JAMA 71, no. 21 (Nov. 23, 1918), 1763.

749

Seattle Post-Intelligencer, Jan. 3, 1919.

750

Заявление было напечатано во многих газетах, нью-йоркских и не только. См., например, Philadelphia Public Ledger, Oct. 18, 1918.

751

John Kolmer, M. D., «Paper Given at the Philadelphia County Medical Society Meeting, Oct. 23, 1918», Pennsylvania Medical Journal (Dec. 1918), 181.

752

George Whipple, «Current Comment, Vaccines in Influenza», JAMA (Oct. 19, 1918), 1317.

753

Egbert Fell, «Postinfluenzal Psychoses», JAMA (June 7, 1919), 1658.

754

E. A. Fennel, «Prophylactic Inoculation against Pneumonia», JAMA (Dec. 28, 1918), 2119.

755

Письмо майора Каллендера доктору Холдену, 7 октября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

756

Письмо действующего начальника медицинской службы армии медикам лагерей и подразделений, 25 октября 1918 г., документ 29, группа записей 112, Национальный архив США.

757

Редакционная статья, JAMA 71, no. 17, (Oct. 26, 1918), 1408.

758

Редакционная статья, JAMA 71, no. 19 (Nov. 9, 1918), 1583.

759

Fincher, «America's Rendezvous», 134.

760

Friedlander et al., «The Epidemic of Influenza at Camp Sherman» JAMA (Nov. 16, 1918), 1652.

761

Там же.

762

Engineering News-Record 82 (1919), 787, цит. по: Jordan, Epidemic Influenza, 453.

763

Письмо Килпатрика федеральному координатору Монро, Aug. 7, 1919; см. также Mrs. Nichols, «Report of Expedition», July 21, 1919, группа записей 200.

764

U. S. Congress, Senate Committee on Appropriations, «Influenza in Alaska» (1919).

765

W. I. B. Beveridge, Influenza: The Last Great Plague: An Unfinished Story of Discovery (1977), 31.

766

U. S. Congress, Senate Committee on Appropriations, «Influenza in Alaska».

767

Mrs. Nichols, «Report of Expedition».

768

Там же.

769

Там же.

770

Eileen Pettigrew, The Silent Enemy: Canada and the Deadly Flu of 1918 (1983), 28.

771

Там же, с. 31.

772

Richard Collier, The Plague of the Spanish Lady: The Influenza Pandemic of 1918–1919 (1974), 300.

773

Pettigrew, Silent Enemy, 30.

774

Там же, с. 33.

775

Jordan, Epidemic Influenza, 251.

776

Van Hartesveldt, 1918–1919 Pandemic of Influenza, 25.

777

Fincher, «America's Rendezvous», 134.

778

Pierre Lereboullet, La grippe, clinique, prophylaxie, traitement (1926), 33, цит. по: Diane A. V. Puklin, «Paris». См. также Van Hartesveldt, 1918–1919 Pandemic of Influenza, 77.

779

Jordan, Epidemic Influenza, 227.

780

Crosby, America's Forgotten Pandemic, 234.

781

Jordan, Epidemic Influenza, 204–5.

782

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 165.

783

«Rio de Janeiro Letter», JAMA 72 no. 21, May 24, 1919, 1555.

784

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 124.

785

Там же, с. 124.

786

Jordan, Epidemic Influenza, 224.

787

Там же, с. 225.

788

Rice, Black November, 140.

789

Public Health Reports, Sept. 20, 1918, 1617.

790

Jordan, Epidemic Influenza, 222.

791

Mills, «The 1918–19 Influenza Pandemic — The Indian Experience», The Indian Economic and Social History Review (1986), 27.

792

Richard Gordon, M. D., Great Medical Disasters (1983), 87; Beveridge, Influenza: The Last Great Plague, 31.

793

Jordan, Epidemic Influenza, 246.

794

Служебная записка доктора Уоррена доктору Армстронгу, 2 мая 1919 г., документ 10, папка 1622, группа записей 90, Национальный архив США.

795

«London Letter», JAMA 72, no. 21 (May 24, 1919), 1557.

796

Mills, «The 1918–19 Influenza Pandemic», 35.

797

Там же, с 4; Kingsley Davis, The Population of India and Pakistan (1951), 36.

798

Collier, Plague of the Spanish Lady, 266.

799

Цит. по: William McNeill, Plagues and Peoples (1976), 53.

800

Уэллс Г. Война миров / Пер. М. Зенкевич. — М.: Нигма, 2018.

801

George Soper, M. D., «The Influenza Pandemic in the Camps», — листы без нумерации и даты, группа записей 112, Национальный архив США.

802

Там же.

803

Там же.

804

Уэйд Фрост, цит. по: David Thomson and Robert Thomson, Annals of the Pickett-Thomson Research Laboratory, v. 9, Influenza (1934), 215.

805

Edwin O. Jordan, Epidemic Influenza (1927), 355–56.

806

Бюллетень Государственной службы здравоохранения, 11 декабря 1918 г., цит. по: JAMA 71, no. 25 (Dec. 21, 1918), 2088.

807

Dorothy Ann Pettit, A Cruel Wind: America Experiences the Pandemic Influenza, 1918–1920, A Social History (1976), 162.

808

Там же, с. 177.

809

June Osborn, ed., Influenza in America, 1918–1976: History, Science, and Politics (1977), 11.

810

См. Alfred W. Crosby, America's Forgotten Pandemic: The Influenza of 1918 (1989), 91–116, в разных местах источника.

811

Там же, с. 106.

812

Osborn, Influenza in America, 11.

813

W. I. B. Beveridge, Influenza: The Last Great Plague: An Unfinished Story of Discovery (1977), 31.

814

K. D. Patterson and G. F. Pyle, «The Geography and Mortality of the 1918 Influenza Pandemic», Bulletin of the History of Medicine (1991), 14.

815

Цит. по: Lucy Taksa, «The Masked Disease: Oral History, Memory, and the Influenza Pandemic», Memory and History in Twentieth Century Australia (1994), 86.

816

Там же, с. 79.

817

Там же, с. 83.

818

Там же, с. 79–85 и в разных местах источника.

819

Egbert Fell, «Postinfluenzal Psychoses», JAMA (June 1919), 1658.

820

Thomson and Thomson, Influenza, v. 10, 772.

821

G. Draggoti, «Nervous Manifestations of Influenza», Policlinico (Feb. 8, 1919), 161, цит. по: JAMA 72 (April 12, 1919), 1105.

822

Henri Claude, M. D., «Nervous and Mental Disturbances Following Influenza», JAMA (May 31, 1919), 1635.

823

Martin Synnott, «Influenza Epidemic at Camp Dix» JAMA (Nov. 2, 1918), 1818.

824

Jordan, Epidemic Influenza, 35.

825

Maj. General Merritt W. Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 9, Communicable Diseases (1928), 159.

826

Thomson and Thomson, Influenza, v. 10, 263.

827

Ireland, Influenza, 160.

828

Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 12, Pathology of the Acute Respiratory Diseases, and of Gas Gangrene Following War Wounds (1929), 141–42.

829

Там же, с. 119.

830

Там же, с. 13.

831

Frederick G. Hayden and Peter Palese, «Influenza Virus», in Clinical Virology (1997), 928.

832

Jordan, Epidemic Influenza, 278–80.

833

Thomson and Thomson, Influenza, v. 10, 768.

834

I. M. Wasserman, «The Impact of Epidemic, War, Prohibition and Media on Suicide: United States, 1910–1920», Suicide and Life Threatening Behavior (1992), 240.

835

Brian R. Murphy and Robert G. Webster, Orthomyxoviruses (1996), 1408.

836

P. K. S. Chan et al., «Pathology of Fatal Human Infection Associated With Avian Influenza A H5N1 Virus», Journal of Medical Virology (March 2001), 242–46.

837

Douglas Symmers, M. D., «Pathologic Similarity Between Pneumonia of Bubonic Plague and of Pandemic Influenza», JAMA (Nov. 2, 1918), 1482.

838

Claude, «Nervous and Mental Disturbances», 1635.

839

Беседа с Робертом Уэбстером, 13 июня 2002 г.

840

Дневники, семейный архив, 30 ноября 1918 г., цит. по: Pettit, Cruel Wind, 186.

841

New York Telegram, Jan. 14, 1919, там же.

842

Цит. по: Arthur Walworth, Woodrow Wilson, v. 2 (1965), 279.

843

Выражение Таскера Блисса, приведенное в источнике Bernard Baruch, Baruch: The Public Years (1960), 119. Цит. по: Crosby, America's Forgotten Pandemic, 186.

844

From Great Britain Ministry of Health, «Report on the Pandemic of Influenza» (1920), 228, цит. по: Crosby, America's Forgotten Pandemic, 181.

845

«Paris Letter», March 2, 1919, JAMA 72, no. 14 (April 5, 1919), 1015.

846

Walworth, Woodrow Wilson, v. 2, 294.

847

Телеграмма Грейсона Тамалти, 8:58 утра, 4 апреля 1919 г., коробка 44, личный фонд Тамалти.

848

Письмо Грейсона Тамалти, 10 апреля 1919 г., подписанное «Конфиденциально, лично в руки», коробка 44, личный фонд Тамалти.

849

Телеграмма Грейсона Тамалти, 11:00 утра, 8 апреля 1919 г., коробка 44, личный фонд Тамалти.

850

Walworth, Woodrow Wilson, v. 2, 297.

851

Edith Wilson, My Memoir (1939), 249, цит. по: Crosby, America's Forgotten Pandemic, 191.

852

Цит. по: Walworth, Woodrow Wilson, v. 2, 398.

853

Cary Grayson, Woodrow Wilson: An Intimate Memoir (1960), 85.

854

Herbert Hoover, America's First Crusade (1942), 1, 40–41, 64, цит. по: Crosby, America's Forgotten Epidemic, 193.

855

Hugh L'Etang, The Pathology of Leadership (1970), 49.

856

Elbert Smith, When the Cheering Stopped: The Last Years of Woodrow Wilson (1964), 49.

857

Irwin H. Hoover, Forty-two Years in the White House, (1934) 98.

858

Письмо Грейсона Тамалти, 10 апреля 1919 г., коробка 44, личный фонд Тамалти.

859

Margaret Macmillan, Paris 1919: Six Months That Changed the World (2002), 276.

860

Lloyd George, Memoirs of the Peace Conference, (1939), цит. по: Crosby, America's Forgotten Epidemic, 193.

861

Письмо Грейсона Тамалти, 30 апреля 1919 г., коробка 44, личный фонд Тамалти.

862

Walworth, Woodrow Wilson, v. 2, 319.

863

Там же.

864

Archibald Patterson, Personal Recollections of Woodrow Wilson (1929), 52.

865

Rudolph Marx, The Health of the Presidents (1961), 215–16.

866

Elbert Smith, When the Cheering Stopped: The Last Years of Woodrow Wilson (1964), 105–6.

867

Edward Weinstein, «Woodrow Wilson's Neurological Illness», Journal of American History (1970–71), 324.

868

Macmillan, Paris 1919, 276.

869

Grayson, Woodrow Wilson, 82.

870

John Maynard Keynes, Economic Consequences of the Peace (1920), 297.

871

«Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, The Paris Peace Conference» (1942–1947), 570–74, quoted in Schlesinger, The Age of Roosevelt, v. 1, Crisis of the Old Order 1919–1933, (1957), 14.

872

Цит. по: Michael Bliss, William Osler: A Life in Medicine (1999), 469. Подробнее о болезни Ослера см. там же, с. 468–76.

873

Там же, с. 469.

874

Там же, с. 470.

875

Там же, с. 472.

876

Там же, с. 470.

877

Там же, с. 475.

878

Там же, с. 476.

879

Pettit, Cruel Wind, 234.

880

Папки Красного Креста, без даты, группа записей 200, Национальный архив США.

881

Служебная записка главам отделений АКК от председателя комитета по гриппу, 7 февраля 1920 г. группа записей 200, Национальный архив США.

882

Pettit, Cruel Wind, 248.

883

Там же, с. 241.

884

Письмо Р. Э. Арне У. Ф. Персонсу, 30 января 1922 г., группа записей 200, Национальный архив США.

885

Телеграмма Associated Press, опубликованная в The Arizona Republican, Nov. 9, 1918.

886

Письмо Элис Латтералл Марджори Перри, Oct. 17, 1918, группа записей 200, Национальный архив США.

887

«Report of Lake Division», Aug. 12, 1919, группа записей 200, Национальный архив США.

888

JAMA 71, no. 18 (Nov. 2, 1918), 1500.

889

Письмо руководства АКА главам отделений, 1 марта 1919 г., группа записей 200, Национальный архив США.

890

Цит. по: Pettit, A Cruel Wind, 173.

891

John Dewey, New Republic (Jan. 1923), quoted in Dewey, Characters and Events: Popular Essays in Social and Political Philosophy, v. 2 (1929), 760–61.

892

Фицджеральд С. Ф. По эту сторону рая / Пер. М. Лорие. — СПб.: Азбука, 2011.

893

William Maxwell, «A Time to Mourn», Pen America (2002), 122–23, 130.

894

Беседа с Дональдом Шюлером, 5 июля 2003 г.

895

Ишервуд К. Труды и дни мистера Норриса. Прощай, Берлин / Пер. В. Михайлина. — М.: АСТ, 2020.

896

Rocky Mountain News, Oct. 31, 1918, цит. по: Stephen Leonard, «The 1918 Influenza Epidemic in Denver and Colorado», Essays and Monographs in Colorado History (1989), 7–8.

897

Durango Evening Herald, Nov. 26, 1918, цит. по: Leonard, «1918 Influenza Epidemic in Denver and Colorado», 7.

898

Письмо Шелли Уоттс Физеру, 13 ноября 1918 г., группа записей 200, Национальный архив США.

899

Kingsley Davis, The Population of India and Pakistan (1951), 36, см. также I. D. Mills, «The 1918–19 Influenza Pandemic — The Indian Experience» (1986), 1–40, в разных местах источника.

900

Niall Johnson and Juergen Mueller, «Updating the Accounts: Global Mortality of the 1918–1920 'Spanish' Influenza Pandemic», Bulletin of the History of Medicine (spring 2002), 105–15, в разных местах источника.

901

Там же.

902

Практически все исследователи приводят одни и те же данные. См., например, Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 21.

903

Там же, с. 165.

904

Письмо Уинслоу Уэйду Фросту, 1 февраля 1930 г., личный фонд Уинслоу, Мемориальная библиотека Стерлинга, Йельский университет.

905

Письмо Уинслоу Фросту, 16 января 1930 г., личный фонд Уинслоу.

906

Письмо Фроста Уинслоу, 20 января 1930 г., личный фонд Уинслоу.

907

Цит. по: Michael Levin, «An Historical Account of the Influence», Maryland State Medical Journal (May 1978), 61.

908

Стенограмма заседания комиссии по изучению гриппа, 30 октября 1918 г., личный фонд Уинслоу.

909

Документ «Association Committee Notes on Statistical Study of the 1918 Epidemic of So-called Influenza», представленный на встрече Американской ассоциации здравоохранения, 11 декабря 1918 г., документ 10, папка 1622, группа записей 90, Национальный архив США.

910

Там же.

911

Стенограмма заседания комиссии по изучению гриппа, 4 февраля 1919 г., личный фонд Уинслоу.

912

George Soper, M. D., «Epidemic After Wars», JAMA (April 5, 1919), 988.

913

Письмо Расселла Флекснеру, 25 ноября 1918 г., личный фонд Флекснера, Американское философское общество.

914

Цит. по: Dorothy Ann Pettit, A Cruel Wind: America Experiences the Pandemic of Influenza, 1918–1920, A Social History (1976), 229.

915

Maj. General Merritt W. Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 9, Communicable Diseases (1928), 127–29.

916

David Thomson and Robert Thomson, Annals of the Pickett-Thomson Research Laboratory, v. 9, Influenza (1934), 259.

917

F. M. Burnet, «Portraits of Viruses: Influenza Virus A», Intervirology (1979), 201.

918

Комментарий Уэлча на полях статьи про бациллу Пфайффера, без даты, папка 17, коробка 109, личный фонд Уэлча.

919

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 499.

920

Письмо капитана Эдвина Хирша начальнику медицинской службы армии, 7 октября 1919 г., документ 31D, группа записей 112.

921

Письмо Дж. У. Смита-младшего Каллендеру, 20 февраля 1919 г., документ 31D, группа записей 112, Национальный архив США.

922

Maj. General Merritt W. Ireland, ed., Medical Department of the United States Army in the World War, v. 12, Pathology of the Acute Respiratory Diseases, and of Gas Gangrene Following War Wounds (1929), 180–81.

923

Там же, с. 58.

924

Там же, с. 140.

925

Там же, с. 144.

926

Ireland, Communicable Diseases, 62.

927

Edwin O. Jordan, Epidemic Influenza (1927), 393.

928

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 512.

929

William H. Park, «Anti-influenza Vaccine as Prophylactic», New York Medical Journal (Oct. 12, 1918), 621.

930

Комментарий Парка, стенограмма заседания комиссии по изучению гриппа, 20 декабря 1918 г., личный фонд Уинслоу.

931

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 498.

932

Коробка 1, тетрадь 22, с. 24, личный фонд Анны Уильямс, библиотека Шлезингера, колледж Рэдклифф.

933

William MacCallum, «Pathological Anatomy of Pneumonia Following Influenza», Johns Hopkins Hospital Reports (1921), 149–51.

934

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 603–8.

935

Charles Nicolle and Charles LeBailly, «Recherches experimentales sur la grippe», Annales de l'Institut Pasteur (1919), 395–402.

936

Saul Benison, Tom Rivers: Reflections on a Life in Medicine and Science, An Oral History Memoir (1967), 59.

937

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 287, 291, 497.

938

Комментарий Уэлча на конференции по гриппу Государственной службы здравоохранения, 10 января 1929 г., коробка 116, папка 11, личный фонд Уэлча. Стенограмма конференции опубликована в Public Health Reports 44, no. 122.

939

Thomson and Thomson, Influenza, v. 9, 512.

940

René Dubos, The Professor, the Institute and DNA (1976), 174.

941

Там же, с. 74.

942

Dubos, «Oswald Theodore Avery, 1877–1955», Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society (1956), 40.

943

Майкл Хайдельбергер, устный рассказ, 1968, Национальная медицинская библиотека, 70.

944

Dubos, Professor, Institute and DNA, 173.

945

Там же, с. 82.

946

Там же, с. 175.

947

Майкл Хайдельбергер, устный рассказ, 1968, Национальная медицинская библиотека, 129.

948

Dubos, Professor, Institute and DNA, 143.

949

Oswald Avery, Colin McLeod, and Maclyn McCarty, «Studies on the Chemical Nature of the Substance Inducing Transformation of Pneu mococcal Types», Journal of Experimental Medicine (Feb. 1, 1944, перепечатано Feb. 1979), 297–326.

950

Gunther Stent, Introduction, The Double Helix: A Norton Critical Edition by James Watson (1980), xiv.

951

Nobelstiftelsen, Nobel, the Man, and his Prizes (1962), 281.

952

Уотсон Дж. Двойная спираль / Пер. М. Брухнов, А. Иорданский. — М.: АСТ, 2013.

953

Horace Judson, Eighth Day of Creation: The Makers of the Revolution in Biology (1979), 94.

954

Там же, с. 59.

955

Там же, с. 62–63.

956

Уотсон Дж. Двойная спираль.

957

Dubos, Professor, Institute and DNA, 156.

958

Там же, с. 164.

959

Стенограмма заседания комиссии по изучению гриппа: первое заседание, 30 октября 1918 г.; второе заседание, 22 ноября 1918 г.; четвертое заседание, 14 февраля 1919 г., личный фонд Уинслоу.

960

Беседы с доктором Дэвидом Аронсоном, 31 января 2002 г. и 8 апреля 2003 г.

961

Письмо Льюиса Флекснеру, 29 ноября 1916 г., личный фонд Флекснера, архив Американского философского общества.

962

Письмо Флекснера Льюису, 29 января 1919 г., личный фонд Флекснера.

963

Письмо Льюиса Флекснеру, 21 апреля 1921 г., личный фонд Флекснера.

964

Письмо Флекснера Льюису, 22 апреля 1921 г., личный фонд Флекснера.

965

Письмо Флекснера Льюису, 21 января 1921 г., личный фонд Флекснера.

966

Письмо Флекснера Льюису, 21 декабря 1921 г., личный фонд Флекснера.

967

Письмо Льюиса Флекснеру, 8 сентября 1924 г., личный фонд Флекснера.

968

Письмо Флекснера Льюису, 26 января 1923 г., личный фонд Флекснера.

969

Письмо Льюиса Флекснеру, 20 января 1923 г., личный фонд Флекснера.

970

Письмо Льюиса Флекснеру, 24 января 1923 г., личный фонд Льюиса, архив Рокфеллеровского университета.

971

Письмо Флекснера Льюису (без даты), ответ на письмо Льюиса от 20 января 1923 г., личный фонд Флекснера.

972

Письма Льюиса Флекснеру, 24 января 1923 г. и 30 января 1923 г., личный фонд Льюиса.

973

Письмо Льюиса Флекснеру, 26 июня 1924 г., личный фонд Льюиса.

974

Письмо Флекснера Льюису, лето 1924 г. (вероятно, конец июня — июль), личный фонд Льюиса.

975

Письмо Льюиса Флекснеру, 8 сентября 1924 г., личный фонд Льюиса.

976

Benison, Tom Rivers, 341, 344.

977

«Scientific Reports of the Corporation and Board of Scientific Directors» (1927–28), архив Рокфеллеровского университета, 345–47; см. также George A. Corner, A History of the Rockefeller Institute: 1901–1953 Origins and Growth (1964), 296.

978

Письмо Смита Флекснеру, 2 ноября 1925 г., личный фонд Льюиса.

979

Lewis and Shope, «Scientific Reports of the Corporation» (1925–26), 265, архив Рокфеллеровского университета.

980

Там же.

981

Черновик письма Флекснера Льюису, 1 декабря 1925 г., личный фонд Льюиса.

982

Письмо Флекснера Льюису, 1 декабря 1925 г., личный фонд Льюиса.

983

Письмо Льюиса Флекснеру, 4 августа 1927 г., личный фонд Льюиса.

984

Письмо Флекснера Льюису, 22 сентября 1927 г., личный фонд Льюиса.

985

Richard Collier, The Plague of the Spanish Lady: The Influenza Epidemic of 1918–1919 (1974), 55; W. I. B. Beveridge, Influenza: The Last Great Plague: An Unfinished Story of Discovery (1977), 4; J. S. Koen, «A Practical Method for Field Diagnosis of Swine Diseases», Journal of Veterinary Medicine (1919), 468–70.

986

M. Dorset, C. McBryde, and W. B. Niles, Journal of the American Veterinary Medical Association (1922–23), 62, 162.

987

Звонок Флекснера Смиту, стенограмма, 21 июня 1928 г., личный фонд Льюиса.

988

Письмо Флекснера Смиту, 20 июня 1928 г., личный фонд Льюиса.

989

Письмо Флекснера Смиту, 22 июня 1928 г., личный фонд Льюиса.

990

Письмо Флекснера Смиту, 29 июня 1928 г., личный фонд Льюиса.

991

Paul Starr, The Social Transformation of American Medicine (1982), 142.

992

Письмо Флекснера Смиту, 29 июня 1928 г., личный фонд Льюиса.

993

Benison, Tom Rivers, 95.

994

Corner, History of Rockefeller Institute, 191.

995

Письмо Флекснера Льюису, 21 ноября 1928 г., личный фонд Льюиса.

996

Richard E. Swope, «Swine Influenza I. Experimental Transmission and Pathology», Journal of Infectious Disease (1931), 349.

997

Письмо Льюиса Флекснеру, 1 февраля 1929 г., личный фонд Льюиса.

998

Письма Расселла Смиту, с 28 января по 23 мая 1929 г. («Пришла еженедельная телеграмма, в ней упоминается, что „у Льюиса все в порядке“»; на каждом письме — указание: «Копия отправлена миссис Льюис»), личный фонд Льюиса.

999

Письмо Расселла Флекснеру, 29 июня 1929 г., личный фонд Льюиса.

1000

Телеграмма Джорджа Сопера Расселлу, 29 июня 1929 г., личный фонд Льюиса.

1001

Телеграмма Дэвиса Расселлу, June 28, 1929, личный фонд Льюиса.

1002

Неподписанная телеграмма Расселлу, 1 июля 1929 г., личный фонд Льюиса.

1003

Письмо Х. Льюиса Дэвиду Аронсону, предоставленное Робертом Шоупом, 21 августа 1998 г.

1004

Письмо Смита Шоупу, 16 июля 1929 г., личный фонд Льюиса.

1005

Письмо Дж. Льюис совету научных директоров Рокфеллеровского института, 30 июля 1929 г., личный фонд Льюиса.

1006

Научный отчет (1929), архив Рокфеллеровского университета.

1007

Там же.

1008

Там же.

1009

Письмо Флекснера Сойеру, 17 марта 1930 г., личный фонд Льюиса.

1010

Беседа с Робертом Шоупом, январь 2002 г.; беседа с Дэвидом Аронсоном, 8 апреля 2003 г.

1011

Simon Flexner, «Paul Adin Lewis», Science (Aug. 9, 1929), 133–34.

1012

Paul A. Lewis and Richard E. Shope, «Swine Influenza II. Hemophilic Bacillus from the Respiratory Tract of Infected Swine», Journal of Infectious Disease (1931), 361; Shope, «Swine Influenza I», 349; Shope, «Swine Influenza III. Filtration Experiments and Etiology», Journal of Infectious Disease (1931), 373.

1013

C. H. Andrewes, Biographical Memoirs, Richard E. Shope (1979), 363.

1014

См. http://www.who.int/influenza/human_animal_interface/Influenza_Summary_IRA_HA_interface_10_30_2017.pdf?ua=1.

1015

Michael Worobey, Guan-Zhu Han, and Andrew Rambaut, «Genesis and Pathogenesis of the 1918 Pandemic H1N1 Influenza A Virus», Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 111, no. 22 (June 3, 2014): 8107–12.

1016

W. T. Vaughan, «Influenza: An Epidemiologic Study», American Journal of Hygiene (1921), 45–46; E. O. Jordan, «Epidemic Influenza», American Medical Association (1927), в разных местах источника; F. L. Dunn, «Pandemic Influenza in 1957. Review of International Spread of New Asian Strain», JAMA 166 (1958), 1140–1148.

1017

Cécile Viboud et al., «Multinational Impact of the 1968 Influenza Pandemic: Evidence for a Smoldering Pandemic», Journal of infectious Diseases, v. 192 (July 15, 2005), 233–248.

1018

Презентация Энтони Фаучи от 13 ноября 2017 г. на Smithsonian Conference on Influenza: https://www.smithsonianmag.com/science-nature/watch-livestream-next-pandemic-are-we-prepared-180967069.

1019

George Soper, M. D., «The Influenza Pandemic in the Camps», листы без нумерации и даты, коробка 394, группа записей 112, Национальный архив США.

1020

Bradly J. Condon and Tapen Sinha, «Who Is That Masked Person: The Use of Face Masks on Mexico City Public Transportation During the Influenza A (H1N1) Outbreak (July 4, 2009)», Health Policy 95, no. 1 (Apr. 2010): 50–56. doi: 10.1016/j.healthpol.2009.11.009. Epub Dec. 4, 2009. https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/19962777.

1021

Презентация Сиро Угарте от 13 ноября 2017 г. на Smithsonian Conference on Influenza, https://www.smithsonianmag.com/science-nature/watch-livestream-next-pandemic-are-we-prepared-180967069.

Content

Джон Барри
Испанка. История самой смертоносной пандемии

Предисловие

Пролог

Часть I. Воители

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть II. Рой

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть III. Трут, кремень и кресало

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть IV. Начало

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть V. Взрыв

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть VI. Мор

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Часть VII. Гонка

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Часть VIII. Колокольный звон

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Часть IX. Прийти, чтобы остаться

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Часть X. Финальный раунд

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Послесловие

Благодарности

Примечания редакции

Примечания