Кэтрин Флетчер

Красота и ужас. Правдивая история итальянского Возрождения

Catherine Fletcher

The Beauty and the Terror: An Alternative History of the Italian Renaissance

© Catherine Fletcher 2020

© Новикова Т. О., перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается моим ученикам

Вступление. 1492 год

Накануне смерти Лоренцо Медичи Великолепного во Флоренции происходили зловещие события. Молния поразила купол собора. В дворцовом зверинце подрались два льва. А когда ночью 8 апреля 1492 года первый гражданин Флоренции и великий покровитель литературы и искусства Ренессанса умер на своей вилле в Кареджи, в трех милях к северу от города, поползли неизбежные слухи об отравлении. Среди ночи из Флоренции выехал гонец, который доставил печальные новости в Рим сыну Лоренцо, кардиналу Джованни де Медичи.

К периоду жизни Лоренцо династия Медичи из богатых торговцев и олигархов превратилась в фактических правителей Флоренции. Лоренцо не обладал банкирскими талантами своего деда. Банк Медичи, источник богатства семьи, в 70–80-е годы XV века нес большие убытки. И главную роль в финансовом благополучии семейства стали играть доходы флорентийского государства. Другими словами, Медичи беззастенчиво запустили руку в казну. Семья располагала множеством роскошных загородных вилл, Лоренцо собрал потрясающую коллекцию книг и произведений античного искусства. Он и сам писал стихи. Лоренцо умер, когда ему было всего сорок три года. На смертном одре он горько сожалел, что не увидел «завершенной свою великолепную греческую и латинскую библиотеку». Спустя несколько десятилетий, вспоминая смерть Лоренцо Великолепного, флорентийский государственный деятель и историк Франческо Гвиччардини назвал это событие «горестным ударом для его страны». «Репутация, благочестие и гений» Лоренцо помогли поддерживать в Италии «долгий и надежный мир». Он умело сдерживал амбиции неаполитанского короля Фердинанда и регента Милана, Лодовико Сфорца.

Подобное восприятие можно в лучшем случае назвать идеализированным, а в худшем – абсолютно ложным: главным для Лоренцо всегда были политические интересы семьи, а его стремление упрочить положение Медичи нанесло серьезный ущерб равновесию на Аппеннинском полуострове[1]. По стратегическому плану Лоренцо его дочь Маддалена вышла замуж за племянника папы Иннокентия VIII, а его наследник Пьеро женился на наследнице неаполитанского престола Альфонсине Орсини. (Вскоре Пьеро прозвали Невезучим за катастрофически неудачное управление Флоренцией и делами собственной семьи; чем ближе подходили Медичи к династической власти, тем тяжелее обрушивалось на них проклятие династий: старший сын не всегда оказывался тем, на кого можно положиться.) Но главным – и самым успешным – замыслом Лоренцо была кардинальская шапка для второго сына, Джованни. И он добился этого в 1489 году, когда Джованни было всего тринадцать лет. К моменту смерти отца ему исполнилось шестнадцать. Лоренцо советовал сыну жить в Риме, этом «вертепе всяческих пороков», скромно.

«Красивый дом и хорошая семья лучше большой свиты и роскошного дворца. Твой вкус лучше проявится в приобретении немногих изящных памятных предметов античности или в собирании красивых книг. Пусть лучше гости твои будут образованными и хорошего рода, чем многочисленными».

Кардинальская роль Джованни была, конечно же, религиозной.

«Ныне вы посвящены Господу и Церкви: посему надлежит вам быть добрым священнослужителем и показывать, что честь и состояние Церкви и апостольского престола для вас превыше всего. И пока вы помните об этом, вам легко будет почитать свою семью и родной город […], не забывая, однако, что интересы Церкви для вас всегда остаются наиважнейшими»[2].

Вряд ли Лоренцо рассчитывал, что сын воспримет такой совет буквально, да он и не стал. Непотизм[3] кардинала Джованни не оказал доброй услуги Церкви, нуждающейся в реформе, но семейное состояние не только сохранилось, но и преумножилось.

В то время Италия вступала в период серьезных перемен. Как и территория, которую мы сегодня называем Германией, Апеннинский полуостров в конце XV века не был единой страной – объединение Италии произошло лишь во второй половине XIX века. Полуостров представлял собой множество мелких государств. Крупнейшими из них были две республики, Венеция и Флоренция, и три княжества: королевство Неаполитанское, герцогство Миланское и папская область, фактическим монархом которой являлся папа, наместник Христа на земле. (Во всех итальянских королевствах, герцогствах и маркизатах имелся один наследный правитель, но разные титулы показывали разную степень знатности.) Политический баланс между этими государствами и без того был шатким, и смерть второго папы за три месяца еще больше грозила дестабилизировать ситуацию.

25 июля 1492 года умер папа Иннокентий VIII. Всего несколькими месяцами ранее он устраивал грандиозное празднование в Риме. В воскресенье 5 февраля папа в белых одеждах под проливным дождем прошествовал от своей резиденции в Ватикане к церкви святого Иакова на пьяцца Навона, центру религиозного поклонения испанской общины Рима. Здесь среди епископов и кардиналов папа Иннокентий возблагодарил Господа за победу короля и королевы Испании над маврами Гранады. С 711 года мавры правили значительной частью Иберийского полуострова. Этот период был временем сосуществования разных общин, порой спокойного и благополучного, порой переходящего к насилию. Вначале политические союзы периодически заключались, невзирая на религиозные различия, но постепенно мусульмане стали отступать под натиском их соперников, христиан. Так началась Реконкиста, отвоевание Испании у мавров. Тактика христиан становилась все более жестокой. В конце Реконкисты последний эмир Гранады, Боабдиль (Мухаммед XII), попытался заключить договор с испанскими монархами, Фердинандом Арагонским и Изабеллой Кастильской, чтобы справиться с соперниками внутри собственной семьи. Но это его не спасло. 2 января 1492 года во время роскошной, но унизительной церемонии он передал ключи от своего города королю и королеве. Так был положен конец более чем семивековому мусульманскому владычеству в Западной Европе.

За преданность делу христианизации Испании и обращения в христианство других народов Фердинанд и Изабелла получили титул католических монархов. Они заключили брак в 1469 году. После смерти брата и сводного брата Изабелла стала полноправной королевой и сумела отстоять свой трон от посягательств племянницы. Фердинанд и Изабелла правили Испанией железной рукой. Одним из самых зловещих их инструментов стала испанская инквизиция, которую благословил предшественник Иннокентия, папа Сикст IV. Инквизиторы развернули широкомасштабную кампанию против ереси. И первыми их жертвами стали conversos, евреи, принявшие христианство. Их обвинили в том, что они лишь имитируют преданность новой вере. Параллельно с преследованием евреев шла кампания против мавров.

Военные победы в Риме всегда становились поводом для празднеств. Устоять перед таким грандиозным религиозным успехом было просто невозможно. После мессы кардиналы торжественной процессией прошли по городу. Кардинал Родриго Борджиа, вице-канцлер Церкви (самый высокий титул после папы Римского), испанец по происхождению, в честь победы испанского народа над неверными устроил в Риме бой быков. Испанские послы организовали уличное представление и построили грандиозную декорацию в виде замка, изображающую покоренную Гранаду. Торжества Борджиа стали только началом. В течение нескольких недель на пьяцца Навона стекались зрители, а испанские прелаты доставляли туда все новых и новых быков. Племянник папы, кардинал Раффаэле Риарио, установил приз в две сотни дукатов. Было время карнавала, и празднества продолжались до Великого поста. В играх и забегах участвовали «старики, юноши, мальчики, евреи, ослы и буйволы»[4].

Интересно, что папский церемониймейстер составил список римских бегунов именно в таком порядке. Евреи считались в Риме гражданами второго сорта – как, впрочем, и во всей Европе. После победы над мусульманами Гранады Фердинанд и Изабелла издали указ об изгнании евреев. Евреи должны были покинуть Испанию к концу июля. Утверждалось, что у инквизиции есть убедительные доказательства того, что евреи «подстрекают и развращают христиан»: изгнание было единственным способом положить конец «ереси и вероотступничеству». Указ был оглашен в Арагоне 29 апреля, в Кастилье – 1 мая. На продажу имущества у евреев оставалось всего три месяца – неудивительно, что цены мгновенно рухнули. Евреям было запрещено вывозить из королевства золото, серебро и монеты. Конфискованное золото и серебро должно было пойти на финансирование второго путешествия Колумба в Америку в следующем году.

Испанские евреи рассеялись по миру. Трудно точно сказать, сколько их было: по-видимому, десятки тысяч[5]. Кто-то отправился в Португалию, кто-то в Северную Африку. Некоторые нашли приют в папских землях в Авиньоне и Провансе. Часть евреев отправилась в Италию, в Неаполитанское королевство, где правили бастарды Арагонской королевской семьи (расположенный на северо-востоке Испании Арагон стал одним из множества королевств, объединенных Фердинандом и Изабеллой). Корабль, вышедший из восточных портов Испании, мог достичь Италии примерно за неделю. Гораздо тяжелее пришлось тем, кто бежал из Испании через северные порты в Бискайском заливе и направлялся в Италию через Гибралтар. Рим, Венеция и Мантуя, пусть и без особой охоты, но все же приняли евреев. Но и в Италии были города (в частности, Милан, Перуджа и Лукка), которые опередили испанцев: своих евреев они изгнали еще в 80-е годы XV века[6].

А тем временем в Риме кардинал Джованни Медичи оказался среди тех, кому предстояло выполнить самую важную политическую задачу Ренессанса: на конклаве им предстояло избрать нового папу. Сикстинскую капеллу разделили на кельи, где были свечи, одежда и кухонные принадлежности – все необходимое для длительного проживания. В капеллу прибыли кардиналы и их личные слуги. У запертых дверей выставили бдительную охрану. Двери следовало отпереть лишь после того, как кардиналы изберут преемника.

Кандидатов было четверо: кардинал Коста из Португалии, кардинал Зено из Венеции, кардинал Оливьеро Карафа из Неаполя и кардинал Борджиа. Родриго Борджиа не считался фаворитом. Враги утверждали, что он купил папство за четырех мулов, нагруженных серебром. Истина более приземлена, политика, как всегда, дело сугубо мирское. Кардиналы раскололись на две группировки, и каждую поддерживали определенные итальянские государства и игроки. Группу кардинала Джулиано делла Ровере (тоже будущего папы) поддерживали король Неаполя, венецианские и генуэзские кардиналы и влиятельное аристократическое римское семейство Колонна. Их на папском престоле устроили бы Коста или Зено. Группу кардинала Асканио Сфорца поддерживал герцог Миланский. Их фаворитом был кардинал Карафа. По слухам, серебро получил Сфорца. Впрочем, распределение голосов показывает, что Борджиа уже в начале выборов пользовался значительной поддержкой. В третьем круге он получил восемь голосов, Карафа десять, и партия делла Ровере решила воспользоваться моментом. Когда же кардинал Сфорца понял, что Борджиа его устраивает больше, чем Карафа, он изменил свое голосование. Подкуп был не нужен – все дело в политических интригах. Если бы речь шла только о деньгах, то богатые делла Ровере, несомненно, перебили бы ставки Борджиа, но набрать достаточно голосов ему не удалось[7].

Итак, 11 августа 1492 года Родриго Борджиа был избран папой Римским. На папский престол он взошел 26 августа под именем Александра VI. Церемония, как всегда, была грандиозной и роскошной. Родриго занимал высокий пост в Церкви и располагал богатыми приходами: он получал доходы от церковных и монастырских земель. Теперь, когда он стал папой, эти доходы можно было перераспределить, чтобы вознаградить своих сторонников. Своего племянника, Хуана Борджиа Льянсоля, Александр VI сделал кардиналом, а сына, Чезаре Борджиа, архиепископом Валенсии. Новый папа понимал, что положение в Италии крайне сложное. Ситуация во Флоренции была нестабильной. Баланс сил между Миланом, Флоренцией и Неаполем, который на протяжении нескольких десятилетий поддерживал мир в Италии, вот-вот мог рухнуть. Смерть папы Иннокентия, как писал Гвиччардини, «заложила основу будущих несчастий». Перед новым папой стояли сложные политические задачи, а круг его обязанностей расширился самым неожиданным образом[8].

Рано утром в пятницу, 12 октября того же года, корабли под командованием Христофора Колумба (Кристофоро Коломбо) увидели впереди землю. Путешественники считали, что оказались у восточных берегов Японии. В море они провели почти два месяца. Колумб скрывал от своих людей истинное расстояние, на какое они удалились от Испании. Высадку отложили до утра. На рассвете Колумб ступил на землю острова Гуанахани. Он увидел «деревья, очень зеленые, множество ручьев и огромное разнообразие плодов». Капитаны Колумба развернули два флага с зеленым крестом и инициалами испанских монархов F и Y (Фердинанд и Изабелла). Первую встречу с туземцами таино Колумб описывал оптимистически: «Я сознавал, что лучше обратить их в нашу святую веру любовью, а не силой». Колумб начал товарообмен – красные колпаки, стеклянные четки, колокольчики, за что туземцы дали ему попугаев, хлопковую пряжу в мотках и дротики. «С большой охотой отдавали они все, чем владели, – писал Колумб, – но я видел, что эти люди бедны и нуждаются во всем»[9].

Колумб (как и папа Иннокентий VIII) родился в 1451 году в Генуе, на северо-западном побережье Италии. Отец его был ткачом, хотя некоторые историки утверждают, что он получил университетское образование и происходил от древних римлян[10]. Колумб был не единственным генуэзским юношей, которого манили морские путешествия и открытия. Джон (Джованни) Кэбот, который в 1497 году «открыл» Северную Америку», был его современником. Колумб увлеченно изучал карты флорентийского космографа Паоло даль Поццо Тосканелли. В молодости он перебрался в Лиссабон – к этому времени он уже успел совершить путешествие в генуэзскую колонию на острове Хиос в восточной части Средиземного моря, на Мадейре и, возможно, побывал в Англии[11]. Он пытался убедить короля Португалии организовать экспедицию на запад. Не добившись успеха, Колумб отправился в соседнее королевство Кастилия к королеве Изабелле. Он шесть лет провел при дворе, прежде чем сумел убедить королеву поддержать его грандиозный план путешествия в Индию. Тогда никто не догадывался, что это путешествие более чем на век изменит баланс сил в Европе. Когда послы Испании прибыли в Рим, чтобы подчеркнуть преданность Фердинанда и Изабеллы своему соотечественнику, новому папе Александру VI, они с гордостью сообщили об открытии и покорении «четырех огромных островов»[12].

Когда 1492 год сменился 1493-м, итальянские государства находились в растерянности. Они видели грандиозные победы испанских христиан. Испанцы победили эмира Боабдила, изгнали евреев и, как вскоре стало известно, покорили земли, куда ранее не ступала нога европейца. Родриго Борджиа, который приехал в Италию из Испании сорок лет назад, стал папой римским. Кардиналы ожидали нового правления. А Флоренция оказалась в слабых руках сына Лоренцо Великолепного, Пьеро, и его давних, но очень ненадежных союзников. Так была подготовлена почва для конфликта, который терзал Италию целых восемьдесят лет.

История Италии давно увлекала историков и ученых. Еще в конце XIX века в североамериканских университетах появился курс «Западная цивилизация». Начинался этот курс с Древней Греции и Рима, определенное внимание уделялось и Египту. Затем студенты переходили к Средневековью, а оттуда – в роскошный Ренессанс, возродивший великие идеи античности и проложивший путь к эпохе Просвещения. Ранее термин «западная цивилизация» использовался крайне редко. Это изобретение XIX века, родившееся в контексте появления европейских империй и расовой сегрегации в США. В такой истории Запада Италия занимала центральное место. И даже если сегодня история эта не сохранила прежней моральной самоуверенности, значение Ренессанса неоспоримо[13]. Каждый год тысячи иностранных студентов устремляются на учебу в Италию. Причем приезжают они не только с Запада. Сегодня во Флоренции европейских туристов меньше, чем тех, кто приехал из Японии, Китая, Индии и Бразилии. Флоренция стала городом мира. Или, вернее, снова стала городом мира, потому что уже имела такой статус, когда была центром мировой торговли, путешествий, колонизации и эксплуатации (богатств Нового Света и производств Старого Света). Здесь жили и работали самые знаменитые художники и мыслители Италии эпохи Ренессанса.

В этой книге мы будем говорить о связях между людьми и историями, которые стали частью «истории Запада». Некоторые вам хорошо известны, другие – нет. Уверена, что многие читатели слышали о Микеланджело и Макиавелли, Колумбе и Кэботе, Медичи и Борджиа. В позднем итальянском Ренессансе много звезд, но о них чаще всего рассказывают по отдельности. Мне хочется объединить их в галактику и говорить не только о великих городах Ренессанса, Венеции, Флоренции и Риме, но и об остальных регионах Апеннинского полуострова: о Генуе, откуда вышли великие мореплаватели и папы римские; о крохотных Урбино и Мантуе, где сложился образ «придворного», который распространился по всей Европе; о южном Неаполе и его испанских правителях. Кроме того, Италия существовала не в изоляции. Рим был центром европейской дипломатии. Южным королевством Неаполь правили представители царствующей семьи Арагона, а позже испанские вице-короли. Некоторые северные государства вступили в союз с императором Священной Римской империи. (Империя эта, как часто говорят, не была ни Римской, ни священной. Она представляла собой союз разнообразных территорий под рукой правителя, избранного группой курфюрстов.) Мне хочется рассказать о людях, жизнь которых редко находит отражение в исторических книгах: о женщинах-писателях и художниках; о солдатах и обычных людях, которые переживали осады и оставались на выжженной земле; о тех, кто часто оставался за сценой, банкирах и новых империалистах. Знаете ли вы, что семейство Беретта начало торговать оружием еще в 1526 году? Наше прошлое и настоящее связано неразрывно, но, рассказывая об эпохе Ренессанса, об этом говорят редко.

Мы будем говорить о войне и ее последствиях. С 1494 по 1559 год Апеннинский полуостров стал ареной ожесточенных конфликтов между европейскими правителями – конфликты эти получили название Итальянских войн: испанские монархи сражались со своим главными соперниками – французами – за господство над Италией. В Средиземноморье развернулся конфликт между Европой и Османской империей, который продлился еще больше и кульминацией которого стала битва при Лепанто 1571 года. Войны уносили жизни и разоряли дома, но одновременно война способствовала развитию творчества и изобретательства. Появлялись новые военные стратегии и технологии. Сегодня мы знаем Леонардо да Винчи по улыбке Моны Лизы, но для современников он был создателем военных карт, разработчиком укреплений и оружия. Война стягивала на Апеннинский полуостров солдат и дипломатов со всей Европы. Среди них был Томас Кромвель, будущий главный министр Генриха VIII.

Центральное место Италии в европейских конфликтах и миротворческих усилиях в течение этих восьмидесяти лет превратило полуостров в плавильный котел политических и культурных идей. Здесь велись споры о республиканской этике и единоличном правлении, о порабощении коренных народов Америки, о религиозных убеждениях и сексуальной морали. Венецианские печатники нашли новые рынки для идей античных и более современных. Итальянские мореплаватели не только путешествовали в Новый Свет, но и прокладывали новые пути на Восток. Однако за время с драм 1492 года до неожиданной морской победы христиан над турками место Италии в мире изменилось. По мере расширения географии земного шара города-государства больше не могли сохранять главную роль в Средиземноморье. Итальянцы наблюдали за возвышением Испании и попытками (не всегда успешными) испанцев захватить главенствующее положение в итальянской политике и институтах. Позже центр европейской политической жизни сместился к северу и западу от Италии, а римская католическая Церковь столкнулась с серьезнейшей угрозой своему авторитету. В 1511 году немецкий монах Мартин Лютер прибыл в Рим по делам ордена августинцев. Развращенность Рима его поразила. Недаром в итальянской пословице говорилось: «Если ад и существует, то Рим построен над ним»[14]. В последующие десятилетия порожденный Лютером протестантизм дал мощный толчок к развитию реформаторского движения в католической Церкви.

Значение культуры итальянского Ренессанса становится совершенно ясно, стоит лишь взглянуть на список мест Всемирного достояния человечества, составленный ЮНЕСКО. Вот как здесь в 1982 году описывается исторический центр Флоренции:

Флоренция, построенная на месте этрусского поселения, – это символ Ренессанса. Культурное и экономическое значение города стремительно выросло в XV–XVI веках, во времена правления Медичи. О шестистах годах невероятного подъема культуры нам напоминают собор XIII века (Санта-Мария-дель-Фьоре), церковь Санта-Кроче, галереи Уффици и Питти, работы великих мастеров – Джотто, Брунеллески, Боттичелли, Микеланджело.

В списке ЮНЕСКО немало шедевров эпохи Ренессанса: церковь Санта-Мария-делле-Грацие, где находится «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи; Феррара, город Ренессанса и дельта реки По; вилла Ипполито д’Эсте в Тиволи; виллы и сады Медичи в Тоскане; венецианские оборонительные сооружения, построенные в XVI–XVII веках; ботанический сад Падуи, разбитый в 1545 году. В список входят исторические города Мантуя и Саббионета, центры Урбино, Пизы, Венеции, Неаполя и Сиены. Я пишу эту книгу в 2019 году, и сегодня Италия находится на первом месте по количеству мест, включенных в список Всемирного наследия человечества. Первое место она разделяет с Китаем, хотя размеры этих стран несопоставимы. Конечно, отчасти это говорит о прошлых предубеждениях, но дает представление о том, как высоко ценили те, от кого в XX веке зависело принятие культурных и дипломатических решений, итальянскую культуру в целом и культуру Ренессанса в частности.

И это вполне обоснованно. Культура Италии XIV–XV веков (и культура Флоренции, в частности) – это драгоценное наследие человечества в области искусства, просвещения и политической мысли. Термин «Ренессанс» (как и «западная цивилизация») стал использоваться в XIX веке, чем в значительной степени способствовал труд швейцарского ученого Якоба Буркхардта «Цивилизация Ренессанса в Италии», опубликованный в 1860 году. Многие детали идеализированного мира, описанного Буркхардтом, с тех пор были оспорены, но сама идея Ренессанса сохранилась, и сам термин получил широкое распространение, поэтому для удобства я тоже буду его использовать. Достижения того периода, несомненно, грандиозны. Видные интеллектуалы того времени считали себя продолжателями дела древних греков и римлян[15]. Эпоха Ренессанса положила начало коллекционированию книг – именно тогда возникли три крупнейшие библиотеки Италии: библиотека Ватикана, библиотека Медичи Лауренциана во Флоренции и венецианская библиотека Марчиана. Эпоха Ренессанса создала феномен известных художников. Стало стремительно развиваться светское искусство (в том числе и картины на сюжеты из античной мифологии). Развитие получили новые гуманитарные науки, расширилась программа университетов, велись дебаты о «республиканстве», «свободе» и «интересах государства» (конечно, по большей части риторические, чем практические), и дебаты эти оказали сильнейшее влияние на политику.

В истории итальянского Ренессанса 1492 год (иногда 1494-й, когда в Италию вторглись французские войска) знаменует собой начало конца. С этого времени на полуострове стали доминировать иностранцы, а мирное время сменила война. Однако самые культовые произведения искусства: «Мона Лиза», роспись потолка Сикстинской капеллы и «Страшный суд», «Венера Урбинская» – были созданы именно в пылающем войной XVI веке. В истории искусств стиль позднего Ренессанса иногда называют «маньеризмом», поскольку художники постепенно отходили от более натуралистического изображения к более изысканному, но в то же время и более искусственному стилю. Эти годы охарактеризовались также более явно «современным» феноменом, противоположным обращенности в прошлое: европейцы открыли для себя Новый Свет, повсеместно началось использование пороха, появилось книгопечатание. XVI век более всего привлекает меня тем, что он оказался между старым и новым.

Я начала изучать историю Ренессанса почти двадцать лет назад и сделала это, потому что мне хотелось отключиться от мира современной политики. Конечно, я повсюду видела параллели: я бы посмеялась над письмами XVI века, в которых явственно слышала голоса знакомых мне политиков, но я твердо знала, что прошлое – это чужая страна. Когда я в шутку сравнивала наднациональные европейские центры, Рим XV века и Брюссель XXI века, это вызывало смех, но я была уверена, что это всего лишь шутка. Однако чем больше я узнавала, тем менее чуждым казалось мне прошлое. Я читала истории «технической революции» – и думала об истории книгопечатания. Я читала о выборах папы Франциска – и думала о судьбах католической Церкви XVI века. Я читала о кризисе беженцев в Средиземноморье – и думала об изгнании евреев и мусульман из Испании. Нет, я не хочу сказать, что ничего не изменилось: как мы увидим, между обществом Ренессанса и нашим обществом есть немало различий. Но наследие Ренессанса (или эпохи реформ, или эпохи великих географических открытий) настолько важно для западной культуры, оно так четко определяет, кто «мы» есть (и кем «мы» не являемся), что стоит узнать его лучше.

Это тем более важно, поскольку популярная история Ренессанса – как многие варианты современной западной истории – чаще всего сосредоточивается на историях гениев и славы, оставляя всю жестокость в тени. Идеи власти, высказанные Макиавелли, превратились в набор вечных афоризмов, хотя родились они в очень конкретной исторической обстановке. Тот факт, что все эти люди жили во времена первых путешествий в Америку, с которой у многих были очень личные связи, что итальянцы поставляли для колонизации людей, финансы и бытописателей, довольно широко известен. Кровавая сторона Ренессанса всегда играла определенную роль в привлекательности этого периода. Но чаще всего ее представляли в духе телевизионного сериала «Борджиа», как гламурное, сексуальное насилие богатых и знаменитых, которые убивали друг друга, стремясь к власти (а зрители утешались тем, что большинство персонажей вполне заслужили свою судьбу). О войнах, изгнаниях, колонизации и домашнем насилии предпочитали не говорить. Истории, в которых семейство Медичи представлялись как мафиозная семья под руководством Крестного отца, так же связаны с реалиями Флоренции XVI века, как современные гангстерские фильмы с реальной жизнью города, которым правит организованная преступность. Я понимаю людей, которых увлекают кровавые истории вендетты – я и сама не раз рассказывала туристам мрачную историю кровавой резни на свадьбе семьи Бальони в Перудже в 1500 году. Но слишком большая часть подобных жестоких реалий скрывается за ренессансным искусством. Взять хотя бы «Мону Лизу»: Лиза Герардини, которая так таинственно улыбается нам с картины, была женой работорговца. Одна из предположительных натурщиц для «Венеры Урбинской», Анджела Дзаффетта, подверглась групповому изнасилованию. Флорентийская республика, которая заказала Микеланджело свой символ, «Давида», погибла, подвергшись разграблению «неслыханной жестокости», когда тысячи людей были убиты всего за несколько часов.

Я заканчивала работу над этой книгой в марте 2019 года, и в эти дни сорок девять человек были расстреляны в двух мечетях новозеландского Крайстчерча. Преступник, крайне правый экстремист, размещал в социальных сетях множество исторических постов, которые подтолкнули его к этому поступку. Он с гордостью описывал победы христиан над мусульманскими армиями. Одна из этих побед была одержана в 1571 году в битве при Лепанто, которой я посвятила последнюю главу книги. Историю XVI века редко освещали в таком крайне правом свете, как крестовые походы или миф о белом средневековом Западе. Чаще всего история Ренессанса представала перед нами в более тонком, хотя и не менее зловещем, свете. Мифология великих гениев Ренессанса закрепляла представление о превосходстве европейцев, христиан и белой расы, но при этом не была настолько вульгарной, как сегодня. Конечно, я не хочу сказать, что мы не должны ценить и восхищаться художественными новациями Европы XVI века. Это величайшие достижения. Узнавая, что люди того мира думали о собственной медийной революции, как они решали вопросы пола и сексуальности, как реагировали на развитие вооружений, мы сможем лучше понять мир собственный. И нам станет понятно, как блестящие культурные инновации могут сосуществовать – и даже переплетаться – с абсолютной жестокостью.

Глава I. XV век

За сорок лет до путешествия Колумба, в 1452 году, жители Рима стали свидетелями потрясающего зрелища: в базилике святого Петра папа Николай V короновал Фридриха III императором Священной Римской империи. Старая базилика с красивой колоннадой и колоннами вдоль длинного нефа была построена в IV веке: до строительства новой, с куполом, оставалось еще более ста лет. Базилика располагалась над гробницей святого Петра, что символизировало апостольскую преемственность: линия пап римских началась с ученика Христа. Коронация стала триумфом и папы, и императора. Всего за пять лет до этого Николай торжественно въехал в Рим как единственный общепризнанный понтифик после десятилетий раскола. Раскол стал тяжелым испытанием для Церкви. В какой-то момент папами себя одновременно объявили себя трое! Николай сам родился в Риме. Коронация императора стала подтверждением и его собственного статуса, и статуса родного города. Папство Николая сулило Риму стабильность и богатство. Фридрих стал первым императором из дома Габсбургов. Коронация закрепила его роль великого христианского монарха Европы. За время своего долгого правления (Фридрих умер в 1493 году) он основал самую влиятельную династию континента. Хотя императоров избирали, Габсбурги сохраняли этот титул более четырехсот лет, до 1740 года, когда их основная линия пресеклась. Фридриха короновали также и королем Италии (это не означало господства над всем полуостровом – лишь некоторые северные государства признавали императора своим повелителем, хотя довольно далеким).

Нельзя сказать, что коронация Фридриха проходила в спокойной обстановке. Его решение совершить путешествие по Италии тревожило различные итальянские государства. Если бы он решил заключить союз с какими-то бунтовщиками или претендентами на власть в различных регионах, это могло бы нарушить хрупкий политический баланс на полуострове. Городские традиционалисты и без того остались недовольны желанием Фридриха перед коронацией проехать по всему Риму – неслыханное нарушение протокола. Миланские послы выступали против его коронации королем Италии. Франческо Сфорца приложил все усилия, чтобы Фридриху не досталась Железная корона Ломбардии, которая обычно использовалась при коронации. Впрочем, перехитрить Фридриха не удалось – он короновался королем Италии германской короной. В тот же день состоялось его бракосочетание с Элеонорой, дочерью короля Португалии. Через три дня, в годовщину коронации папы Николая, в базилике Святого Петра Фридрих был помазан и коронован императором Священной Римской империи[16].

На церемонии присутствовал Поджо Браччолини, один из самых ярких ученых Флоренции эпохи Ренессанса, представитель новой породы итальянских «гуманистов». Само слово «гуманист» изначально обозначало того, кто изучает гуманитарные науки. Эта новая программа возникла в контексте оживления интереса к изучению классических текстов. Хотя труды авторов Древней Греции и Рима не были христианскими, ренессансные гуманисты были истинными христианами (а поздние античные авторы, такие как святой Августин Гиппонский, соединяли в своих трудах обе культуры). Гуманизм в те времена не означал секуляризма или атеизма, хотя гуманисты всячески подчеркивали значимость действий и ценностей человека, что шло вразрез с определенными аспектами христианского богословия. Итальянские гуманисты предложили новый интеллектуальный метод анализа текстов, который породил определенные проблемы для авторитета Церкви – особенно в спорах относительно достоверности «Дарения Константина». Предположительно, этот документ являлся указом императора Константина IV века, по которому власть над Западной Римской империей передавалась папе. Споры об аутентичности указа велись несколько веков, и только методы гуманистов помогли доказать, что это фальшивка. Последствия были колоссальными: на этом документе основывалась папская власть – а он оказался фальшивкой.

Идея гуманизма стала основой для более практичного «гражданского гуманизма». Это течение чаще всего связывают с Флоренцией, где всегда подчеркивалась значимость активного участия в политической жизни республики, а не одного лишь созерцания и просвещения. В практическом смысле приход гуманистов к политической власти обеспечил поддержку новой интеллектуальной тенденции – так, например, в университете Флоренции начали преподавать греческий язык. Интерес гуманистов к античному миру явственно чувствуется в том, как Браччолини описывал старинные прецеденты коронационной церемонии[17].

Древность церемонии и всего антуража подчеркивалась не только в описании Браччолини[18]. Рим вновь получил возможность занять центральное место в европейской политике – не только в христианстве, но и в утверждении временных правителей. Кроме того, можно было продемонстрировать роскошь города заезжим гостям. Германский советник Николаус Муффель присутствовал на церемонии, а затем посетил священные места Рима – от двадцати восьми мраморных ступеней Святой лестницы в Арачели до оков святого Петра в Сан-Пьетро-ин-Винколи. Муффель оставил интересное описание своего пребывания в Риме[19]. Хотя в XV веке Церковь переживала определенные проблемы, но религиозность была неотъемлемой частью жизни любого христианина. И все они считали 1452 год исключительно благоприятным для христианского мира.

Но следующий год доказал обратное: древняя столица Восточной Римской империи – второй по величине город мира Константинополь – пала под натиском турок-османов[20]. Конец тысячелетней Византийской империи стал колоссальным психологическим шоком не только для живших там греков-христиан, но и для всего христианского мира. Это событие венецианский историк Марино Санудо (1466–1536) назвал «великим ужасом». Известия о падении Константинополя достигли Венеции 29 июня. После заседания совета стало известно, что 28 мая генуэзская колония в Константинополе, Пера, где жило множество итальянских купцов, была захвачена турками. По приказу султана все жители, мужчины и женщины, были убиты – за исключением самых маленьких детей. Двум венецианским галерам удалось спастись каким-то чудом. Несколько недель все надеялись, что слухи окажутся ложными, но вскоре известия о падении города подтвердились, пусть даже не во всех ужасающих подробностях[21].

Венецианец Николо Барбаро стал свидетелем этих событий. Подготовка к завоеванию города велась довольно долго. Султана Мехмеда II недаром прозвали Завоевателем. Летом 1452 года он построил замок в шести милях от Константинополя. В августе султан захватил в заложники двух послов византийского императора. (За последние два с половиной века территория империи значительно сократилась и теперь представляла собой всего лишь Константинополь и Пелопоннес на юге Греции.) В XV веке представление о дипломатическом иммунитете еще лишь формировалось, и все же Мехмед перешел черту, приказав казнить обоих послов. Такой поступок был равносилен объявлению войны. Османы начали собирать армию численностью 50 тысяч человек[22]. После долгого периода отдельных стычек и попыток переговоров началась реальная осада города. Все это время помощь Константинополю доставляли венецианские и генуэзские корабли. Однако торговые интересы итальянских купцов шли вразрез с верностью христианам Константинополя (Византийская империя не являлась частью католической Церкви, здесь преобладало православие.) Когда греческие правители города обратились за помощью, венецианские купцы собрались в городской церкви, чтобы обсудить свою тактику: следует ли им остаться и поддержать греков по их просьбе? Венецианцы решили предоставить защитникам города пять галер, но не забыли выставить городским властям счет: 400 дукатов в месяц плюс питание для моряков. Император боялся, что при наступлении османов венецианцы могут покинуть город. Он не позволял им грузить на галеры свои грузы: шелк, воск, медь и кармин, – чтобы те не бежали под покровом ночи. И все же некоторые венецианские корабли, включая шесть галер из Кандии (Крит в те времена был венецианской колонией), смогли скрыться. Оставшиеся венецианцы, ожидая нападения турок, помогали укреплять дворец. Между окруженным крепостными стенами Константинополем на одном берегу пролива и анклавом Пера на другом был построен мост[23].

Осада началась 5 апреля 1453 года. К этому времени, по оценкам Барбаро, армия Мехмеда насчитывала уже около 160 тысяч человек. Другие источники оценивают численность солдат скромнее: около шестидесяти тысяч, причем две трети приходилось на кавалерию[24]. Как бы то ни было, численностью турки значительно превосходили защитников города. Нападающим нужно было определить самые слабые места в крепостных стенах, а дальше в дело вступали османские пушки (по словам историков, каждая пушка в день использовала тысячу фунтов пороха)[25]. Были и другие стычки. 20 апреля османский флот атаковал несколько генуэзских кораблей, но получил отпор. Христиане одержали победу – они воспользовались неожиданной сменой ветра. Эту победу Барбаро приписал благочестию генуэзцев и их искренним молитвам. Турки полностью сосредоточились на ведении войны на суше. На следующий же день им удалось пробить брешь в городских стенах. Чтобы отстаивать осажденный город, нужно было срочно заделывать бреши. Жители города использовали подручные материалы: они наполняли бочки обломками камней, чтобы укрепить стены, и рыли рвы, создавая еще одну линию обороны. Но Константинополь плохо подготовился к осаде. Уже в начале мая город стал испытывать недостаток припасов: хлеба и вина хронически не хватало. Небольшое облегчение принес венецианский корабль, который доставил в Константинополь припасы. Моряки переоделись в турецкие одежды и подняли на мачте флаг султана. Им удалось одурачить противника и войти в гавань. Но осада продолжалась. Османы пытались прорыть подземный ход. Грекам удалось дать отпор. Османы построили башню выше крепостных стен и собственный мост из бочек через пролив между Перой и Константинополем. 29 мая за три часа до рассвета Мехмед приказал своим солдатам начать штурм. Город пал. По мнению Барбаро, такова была воля Господа – но одновременно и исполнение древнего пророчества, сделанного еще императору Константину, имя которого носил город. Оставалось надеяться лишь на милость Христа и Богоматери[26].

Барбаро рассказывал, как турки превращали пленных христиан в рабов, в ужасающих деталях описывал разграбление города, захват заложников, изнасилования и убийства женщин, в том числе монахинь, и «великую бойню христиан по всему городу», когда кровь текла «по канавам, как дождевая вода после неожиданной грозы»[27]. Кто-то пытался спастись, кинувшись в море. Некоторые богатые венецианцы, знакомые Барбаро, попали в плен. Им назначили выкуп от 800 до 2000 дукатов. В дневниках Барбаро сильнее всего ощущается христианская враждебность по отношению к туркам. Их он называл «безбожными», «неверными», «коварными», «злобными», «хитрыми и злобными», а султана – «злобным язычником» и «псом». Особый гнев у него вызывали высокопоставленные христиане на службе у султана[28]. Впрочем, христиане вели себя не намного лучше. Не следует считать, что в рабство пленных обращали только османы. Жестокостей хватало с обеих сторон. Барбаро называл генуэзцев «врагами христианской веры», «коварными псами», заключившими тайную сделку с турками, которая помешала грекам и венецианцам сжечь корабли султана[29]. У генуэзцев была своя версия событий: высокопоставленный чиновник из Перы утверждал, что сделал все, чтобы защитить город, даже привлек наемников из средиземноморской колонии Хиос, а также из самой Генуи[30]. Соперничество между итальянскими городами-государствами не прекращалось никогда. Но, как писал в мемуарах французский дипломат Филипп де Коммин, тяжелее всего было пережить унижение: «Для всех христианских государей было большим бесчестьем, что они допустили потерю Константинополя»[31].

Османы одержали великую победу. Один историк писал о «пушках, огромных, как драконы», рассказывал, как солдаты пробили крепостные стены, ворвались в Константинополь, разграбили его богатства (город был отдан им на три дня) и обратили в рабство его жителей. Другой с восторгом описывал, как «лучи света ислама» озарили павший город. Греческие беженцы ринулись на запад, чтобы собрать выкуп для освобождения родственников. Кто-то бежал от преследования. Некоторые вернулись, другие же так и остались на чужбине[32]. Но торговля продолжалась, и венецианцам следовало думать о собственной экономике. Они отправили послов к новым правителям, и в течение года Венеция заключила мир с Османской империей[33].

Потеря Константинополя сплотила тех, кого османские историки называли «презренными неверными»[34]. Итальянские государства враждовали между собой, но перед лицом такой катастрофы в 1454 году заключили мир (Лодийский мир), а в следующем году – пакт о взаимопомощи, Итальянская лига. Папа Пий II (Энеа Сильвио Пикколомини), происходивший из знатной сиенской семьи, занял престол в 1458 году. Большую часть своего папства он пытался организовать крестовый поход ради возвращения потерянных земель. Пий II стал папой совершенно неожиданно. В молодости он вел самый обычный для юноши своего происхождения образ жизни. Он прославился любовными стихами. Его считали дамским угодником. В остроумных «Воспоминаниях», целые разделы которых закодированы, чтобы скрыть его едкие замечания в адрес своих противников, он увлекательно рассказывал о своих путешествиях. До престола Святого Петра Пикколомини был дипломатом и даже посещал шотландского короля Якова II. Во время этого посольства, по его собственному рассказу, он отверг предложение двух молодых женщин, которые собирались спать с ним, «по обычаю этой страны»[35]. Пий II был большим ценителем термальных бань, построенных в папском городе Витербо его предшественником, Николаем V. Витербо расположен к северу от Рима. Папа любил принимать гостей в саду в обществе своей любимой собачки Мюзетты. Жизнь и труды Пия II увековечены в серии замечательных фресок в библиотеке Пикколомини в соборе Сиены. На них он представлен в роли дипломата, знаменитого поэта – а затем папы.

Пий II умер в 1464 году. Папство его принесло глубокое разочарование. В 1459 году он созвал в Мантуе конгресс и объявил крестовый поход. Пий II разослал легатов по всей Европе, чтобы заручиться поддержкой правителей. Но европейские государства отнеслись к этому предложению весьма прохладно. Пий II умер в портовом городе Анкона на Адриатическом море, тщетно ожидая прихода кораблей. У европейских правителей были более важные заботы. Французы только что одержали победу в Столетней войне (1337–1453). Правящий дом Валуа отвоевал у английских Плантагенетов бразды правления Францией. В Англии соперничающие между собой ветви династии Плантагенетов боролись за власть – там шла война Алой и Белой розы, которая завершилась в 1485 году победой Генриха VIII над Ричардом III в битве на Босвортском поле. Испания еще не объединилась и тоже переживала серьезные династические проблемы. Священная Римская империя была занята защитой восточных границ от османских набегов, и перспектива морской кампании ее не привлекала.

С другой стороны, падение Константинополя под напором османов оказало самое серьезное влияние на развитие итальянской учености. В просвещенных кругах уже возник живой интерес к изучению греческого языка. В Италии нашли убежище образованные греческие беженцы. Так, например, Иоанн Аргиропул в 1456 году начал преподавать латынь и греческий в университете Флоренции. Он и раньше бывал в Италии – в 1439 году он обсуждал во Флоренции союз восточной и западной церквей, а затем находился в Падуе, но теперь Аппенины стали его домом. В 1466 году он стал гражданином Флоренции. Кроме того, он довольно значительное время провел в Риме[36]. Образованные беженцы из Византии работали переписчиками манускриптов или собирали тексты для библиотек гуманистической элиты[37]. Переводы трудов греческих авторов оказали значительное влияние на Колумба – в его записках часто встречаются ссылки на труды греческого географа Страбона (64/63 г. до н. э. – 24 г. н. э.)[38].

Перед лицом внешней угрозы на Аппенинском полуострове на сорок лет установился относительный (хотя и не абсолютный) мир. Этот период стал временем перестройки и обновления Церкви и временем политической стабильности, что позволило торговцам в полной мере использовать географическое положение Италии в самом центре Средиземноморья. Это было время расцвета визуальных искусств: во Флоренции творил Сандро Боттичелли, в Мантуе Андреа Мантенья создавал фрески Камеры дельи Спози, в Риме восстанавливали Сикстинскую капеллу (настенные, но не потолочные росписи были закончены к 1482 году). Эти мастера шли по пути своих предшественников, в том числе Джотто (1267–1337), которые уже сделали фигуры на картинах более живыми, осознали важность наблюдения и передачи эмоций и открыли множество важных технических приемов, в том числе перспективу для передачи объема.

Экономическое развитие Италии способствовало художественному развитию Ренессанса. Наибольшее влияние оказал растущий доход нового класса богатых торговцев. Историки спорят, как оценивать экономическое положение итальянских городов в конце XV–XVI веках. В 1300 году Италия была самой экономически развитой территорией Европы со множеством крупных и мелких городов. Но с 1500 года, хотя в абсолютных показателях итальянские государства продолжали экономически развиваться, темпы этого развития уже не соответствовали развитию самых динамичных европейских регионов (Фландрия, Рейнская область и Кастилия, а затем Англия и Нидерланды). На это влияли не только войны, но и политическое разделение Италии: итальянским городам-государствам просто не было причин сотрудничать друг с другом, когда гораздо выгоднее было устанавливать контакты с другими крупными державами. До объединения Италии оставалось еще три с половиной века[39].

Италия представляла собой пестрый ковер политических режимов. Европейские державы постоянно пытались отхватить часть итальянских территорий. На юге Неаполем правили представители Арагонской династии с северо-востока Испании. С 1268 по 1435 год Неаполь находился под контролем Анжуйского дома (эта династия была связана с королями Франции), что неудивительно, учитывая значимость Неаполя для Итальянских войн, начавшихся в 90-е годы XV века. Однако последняя правительница Анжуйской династии, королева Джованна (годы правления 1414–1435), уступила напору баронов и усыновила Альфонсо V Арагонского, сделав его своим наследником (впрочем, спустя десять лет отношения между ними испортились, и королева отрешила Альфонсо от престолонаследия). Это не помешало Альфонсо заявить права на королевство после смерти Джованны. Его соперником был Рене Анжуйский. Несмотря на поддержку папы и других итальянских государств, не говоря уже о значительном конце местных баронов, его притязания не оправдались, потому что до 1438 года он был пленником герцога Бургундского. Флот Альфонсо потерпел поражение от торговых соперников Неаполя, генуэзцев, а на Средиземном море от арагонцев, но благодаря удачному союзу с Миланом против французов он сумел к 1442 году обеспечить себе неаполитанский трон и стал королем Альфонсо I. В следующем году он триумфально въехал в город. О нем весьма благосклонно писал флорентиец Веспасино да Бистиччи. Он отмечал «его поразительное сочувствие и доброту вкупе с огромным великодушием», а также «достоинство и справедливость, с какими он относился ко всем своим подданным, как великим, так и малым»[40]. Король отличался великим благочестием и получил прозвание Альфонсо Великодушного. Умер он в 1458 году, и к этому времени его правление было окончательно закреплено – король разумно предоставил значительные права баронам, заручившись их поддержкой, и заключил дипломатическую сделку, которая обеспечила ему папское признание[41]. Но он же заложил для королевства серьезные проблемы на будущее. Альфонсо I был очень переменчив во внешних союзах и в отношениях с баронами, что не пошло на пользу его преемнику, королю Фердинанду.

Папы не сразу признали нового короля, но в конце концов Пий II признал Фердинанда I королем Неаполя и Иерусалима (этот титул напоминал о покорении города крестоносцами в XI веке). После долгого конфликта с группой неаполитанских баронов, поддерживавших его соперника, Иоанна Анжуйского (кроме того, у него была поддержка Милана, папства, Арагона и Албании), Фердинанд I все же окончательно утвердился на неаполитанском престоле. За годы своего правления с 1458 по 1494 год он создал роскошный двор, куда стекались поэты и художники. Впрочем, культурной славы Лоренцо Великолепного или Изабеллы д’Эсте[42] ему добиться так и не удалось. Возможно, это объяснялось тем, что древних построек в Неаполе почти не сохранилось, и гости города устремлялись либо в барочные дворцы, либо к руинам Помпей и на живописное Амальфитанское побережье. И все же в Неаполе сложился впечатляющий двор в духе Ренессанса. Здесь жили многие выдающиеся гуманисты, в том числе Лоренцо Валла, один из тех, кто опроверг достоверность «Дарения Константина». Неаполь, как Флоренция и Венеция, рождал «людей Ренессанса». Таким человеком был первый министр короля, Джованни Джовиано Понтано, увековеченный на фресках апартаментов Борджиа, не только политик, но еще и известный поэт и ученый[43].

Фердинанд I пережил многих претендентов на его трон. Чтобы заручиться альтернативной поддержкой местных баронов, он предоставил множество привилегий городам королевства[44]. К 1471 году история Неаполя могла обеспечить ему превосходство над всеми другими городами. Здесь были горы, равнины, моря и реки, за крепостными стенами скрывались широкие улицы, прекрасные дома, церкви и фонтаны. Богатство знати постоянно росло[45]. Верховным правителем Неаполя считался папа, и Фердинанд платил ему дань – в зависимости от политической ситуации, значительную или скромную. Но король заботился о своих интересах в Риме. Он предложил condotte (договоры на предоставление наемных войск) некоторым римским баронам, а это означало, что в течение срока действия договоров их можно было использовать в качестве средства давления на пап[46]. Фердинанда считали жестоким правителем. В 1485 году он раскрыл заговор баронов. Участников заговора он арестовал во время свадьбы в Кастель-Нуово, и все они были убиты в тюрьме. Ходили слухи, что он забальзамировал тела своих врагов и выставил их в своем музее. Правда это или нет, но современники относились к нему настороженно и даже неприязненно. Филипп де Коммин писал, что в мире «нет человека более жестокого, злобного, порочного и отвратительного», чем сын Фердинанда, Альфонсо II, но отец его гораздо более опасен[47].

Пока Фердинанд основывал династию, его северные соседи, папы, восстанавливали свое влияние после десятилетий раскола. Им предстояло возродить и обновить и сам Рим, и Церковь во всей их славе[48]. В конце XV века Рим стал настоящим центром Европы. Здесь жили и работали представители христианских правителей. В основном здесь решались дела церковные, но порой и вполне светские. Папы поначалу не приветствовали долгосрочные посольства, но постепенно привыкли, и к началу XVI века Рим превратился в крупный европейский дипломатический центр, где присутствовали послы с Запада, Востока, из северной Московии и африканской Эфиопии. Да и в самой Италии интересы пап были не только религиозными. Папа являлся правителем одного из пяти крупных государств Италии, и эти земли обеспечивали ему доход. Но в то же время такое положение делало папу светским правителем – со всеми вытекающими из этого проблемами управления. Нужно было поддерживать социальный порядок, обеспечивать собираемость налогов, а при необходимости собирать армию для защиты территорий. В этом смысле папа был таким же монархом, как правители Милана или Неаполя. В XV веке все папы, за исключением арагонца Каликста (годы правления 1455–1458), были итальянцами, и их выборы становились вопросом итальянской политики. Преемнику Каликста, Пию II, наследовал Павел II (венецианец Пьетро Барбо). Затем на престол взошел Сикст IV (лигуриец Франческо делла Ровере), а за ним – Иннокентий VIII (генуэзец Инноченцо Чибо). Группировки в курии (при папском дворе) постоянно менялись, но всегда были связаны с той или иной зарубежной державой – Францией или Священной Римской империей. В самом Риме тоже были две мощные силы – семейства Орсини и Колонна. В XV веке в курии преобладали итальянские аристократические семейства, что позволяло небольшим государствам обеспечить свое представительство[49]. Правители Мантуи, Гонзага, в 1461 году добились кардинальского сана для одного из своих сыновей. В 1493 году кардиналом стал представитель семейства Эсте из Феррары. В этот период попасть в Коллегию кардиналов неитальянцам стало практически невозможно. Возникла новая мода: назначение папских племянников – непотизм (от итальянского nepote – племянник или внук).

Курия привлекала не только аристократов. Разбогатевшие семьи стремились получить посты для своих сыновей или породниться с папскими семействами посредством брака. Самой яркой такой семьей стала семья Медичи. Три поколения назад они сделали состояние, будучи папскими банкирами. Основатель семейства, Джованни ди Биччи де Медичи, обосновался во Флоренции. Он разбогател на торговле шерстью и банковском деле. Впрочем, у семейства никогда не было недостатка во врагах. В 1433 году посредством политических интриг противники семьи вынудили сына Джованни, Козимо (Козимо Старого), отправиться в изгнание, но Медичи быстро вернули себе положение первой семьи республики (хотя пока что не получили наследуемого титула). В 1440 году Флоренция победила Милан в сражении при Ангиари – культовая победа окончательно подтвердила силу города-государства. Банкиры пап (или королей) могли разбогатеть, но роль эта была связана со значительным риском. В 1478 году правнук Джованни ди Биччи, Лоренцо Великолепный, попал в немилость к папе Сиксту IV. К этому времени Медичи и их союзники были полностью уверены в своем положении в городском правительстве, равно как и в росте доходов от банковского дела. Они усилили давление на городские институты. Они создали специальные комитеты, которые отбирали кандидатов для государственной службы. Военные конфликты они использовали для создания структур, которые действовали по особым правилам. Власть их держалась на разветвленной сети союзников. А когда приближались выборы, отбор кандидатов шел с использованием весьма сомнительных приемов.

Противников у Медичи хватало. Соперники-олигархи мечтали вытеснить их из флорентийской политики. Низшие классы ненавидели их за богатство. Неудивительно, что против них возник заговор, во главе которого стояло семейство Пацци. Свергнуть Медичи можно было только путем убийства. Заговорщиков поддерживал папа Сикст IV, у которого появились разногласия с Медичи по поводу приобретения города Имола. На мессе в соборе Флоренции заговорщикам удалось убить брата Лоренцо, Джулиано, но до самого Лоренцо добраться они так и не сумели. Сикст надеялся, что после заговора Пацци на Флоренцию нападет Неаполь. Но Лоренцо сумел проявить свой недюжинный дипломатический талант: он отплыл в Неаполь и убедил Фердинанда I не вступать в войну. На несколько лет Флоренция и Неаполь заключили политический союз, после чего Лоренцо, как и другие правящие семьи Италии, стал искать представительства в Риме. Он обеспечил своему сыну Джованни кардинальскую шапку, хотя тому было всего тринадцать лет и он был слишком молод для такого назначения. Впрочем, впоследствии это не помешало ему стать папой Львом Х.

Свой кардинал был и у другого амбициозного семейства, миланских Сфорца[50]. Асканио Сфорца получил пост кардинала в 1484 году. Асканио был братом герцога Милана Галеаццо Мария Сфорца, убийство которого в 1476 году (в возрасте тридцати двух лет), по-видимому, вдохновило заговорщиков Пацци во Флоренции. Династические государства процветали, но сами династии в значительной степени зависели от смертности правителей. К моменту назначения Асканио Миланом управлял его юный племянник, Джан Галеаццо, а брат кардинала Лодовико «иль Моро» был регентом. По словам флорентийского историка XVI века Франческо Гвиччардини, Лодовико был человеком «неспокойным и честолюбивым», и подобная ситуация через десять лет переросла в открытый конфликт[51].

Помимо этих пяти крупных государств, в Италии существовало множество мелких: маркизаты Мантуя и Монферрато, герцогства Феррара и Урбино, республики типа Генуи и тосканские города-государства Сиена и Лукка. Как показывает поведение Милана на коронации Фридриха, отношения между этими государствами были сложными и зачастую враждебными. Сегодня большинство историков довольно скептически относятся к утверждениям Гвиччардини, который, оглядываясь назад, писал, что «никогда не знала Италия такого процветания и столь желанного благополучия, которыми она в полной безопасности наслаждалась в 1490 году, а также в годы, шедшие непосредственно перед ним и после». Кроме нестабильности во Флоренции после заговора Пацци в 1480 году Италия пережила османское вторжение (см. главу 3) и Соляную войну 1482–1484 годов – конфликт между папством, поддержанным Венецией, и герцогством Феррара. Гвиччардини был флорентийским государственным деятелем, но служил он также и в папской администрации. Его можно считать одним из самых видных историков ранних Итальянских войн. XV век он видел в розовом свете. Его слова, что в те времена Италия «заслуженно наслаждалась самой блестящей репутацией среди других держав», лишь подчеркивают последующий упадок[52]. Тем не менее репутация эта сохранилась, и мы должны признать, что конфликты XV века были гораздо скромнее по масштабам, чем будущие войны.

Глава II. За Альпами

В своей истории Гвиччардини говорит об «Италии», и это удивительно, учитывая, что Италия объединилась как нация лишь в конце XIX века. Известно, что жители полуострова всегда идентифицировали себя по родной деревне или городу. Даже сегодня это явление называют campanilismo, то есть верность местной колокольне. Но в контексте Итальянских войн XVI века и в свете того, что можно было бы назвать «национальным характером», в литературе и письмах того периода мы постоянно находим упоминания об итальянцах (и, кстати, о германцах, которые тоже объединились в единое национальное государство лишь в XIX веке). Если это было подтверждением идентичности, то в таком определении есть и позитивные, и негативные стороны. Это был способ отличить жителей Апеннинского полуострова от варваров с севера, ultramontani, «тех, кто живет за горами».

Конечно, многие итальянцы отправлялись за горы. Один из самых знаменитых портретов итальянца XV века был написан вовсе не в Италии, а во Фландрии. Это портрет торговца из Лукки Джованни Арнольфини и его жены Джованны Ченами. Чета Арнольфини жила в Брюгге. Художник изобразил их в богато обставленной комнате. Супруги приветствуют гостей, отражение которых мы видим в зеркале за их спинами. Ян ван Эйк (ок. 1390–1441) был придворным художником герцога Бургундского Филиппа Доброго. Портрет четы Арнольфини – один из ранних образцов европейской масляной живописи (большинство панелей того времени были написаны темперой) и раннего светского портрета. Еще одна примечательная особенность – четкая подпись художника, которая однозначно утверждает его авторство. Его не назвали «мастером портрета Арнольфини», как предшественников: ван Эйка запомнят по имени. Возможно, и его отражение есть в зеркале, которое, как и роскошный канделябр, позволило ван Эйку играть со светом, падающим из окна (стекло лишний раз доказывает богатство супружеской четы). Дорогой мех мантии Арнольфини, изысканное кружево головного убора его супруги, ее золотое ожерелье и драгоценная красная ткань покрывала и балдахина над кроватью – все это показывает не только мастерство и новаторство художника, но и гордое богатство заказчика.

Лукка, родной город четы Арнольфини, находится в пятидесяти милях к западу от Флоренции. Это был независимый город-государство с собственным правительством и собственной политикой. Портрет был написан в 1434 году, и в это время жители Лукки, несомненно, уже знали о проблемах своего более влиятельного соседа, Флоренции, где за власть боролись Медичи. Но Джованни и Джованна находились за сотни миль от родины. Их семейства обосновались в Брюгге. Семья Ченами жила здесь уже почти полвека и играла важную роль в местной лукканской общине: в то время иностранные купцы по всей Европе объединялись в общины, которые совместно вели переговоры с городом о своих обязанностях и привилегиях. Родственники семейства занимали видное положение и в Лукке. По материнской линии Джованни имел родство с правителями города, Гуиниджи. Дед его занимал очень важный пост гонфалоньера правосудия. Купцы торговали всевозможными товарами: от дешевых и доступных для всех пуговиц и лент до роскошных, расшитых золотом и серебром тканей, бархата, мехов и атласов. Кроме того, они поставляли драгоценный миндаль, апельсины и имбирь. Родственники Джованны были банкирами в Париже, Антверпене и Брюгге. Пока в 1436 году Медичи не открыли в Брюгге отделение своего банка, их делами во Фландрии занимались лукканские банкиры. Искусствоведы связывают символику зеленого платья Джованны с банковским делом: столы банкиров обтягивали зеленой тканью (само слово «банк» происходит от итальянского banco – прилавок или скамья: банкиры вели свои дела на рынках и улицах за столами)[53]. Со временем Джованни стал главным поставщиком шелка для бургундского двора[54]. На портрете есть намек на торговые связи за пределами Европы – турецкий ковер. Такие ковры в XV веке очень любили богатые итальянцы. Доставляли их из Османской империи. (Сегодня в некоторых западных музеях турецкие ковры классифицируют не по происхождению, а по имени художников, которые изображали их на картинах[55]. Слава приходила к художникам, а не к мастерам, которые производили эти роскошные ковры. Это лишнее доказательство предвзятости коллекционирования и классификации.) Таким образом, портрет четы Арнольфини – это не просто картина, полная художественных чудес, но еще и целая история торговых связей на континенте, история семей, оторванных от своих корней, история брачных союзов итальянской элиты. История Италии XV века – это не просто история Апеннинского полуострова, но история, охватывающая всю Европу и выходящая за ее пределы.

Судьба картины тоже красноречива: она оказалась в собрании Маргариты Австрийской из семейства Габсбургов, а потом перешла к Марии Венгерской[56]. У обеих были дворы в Нидерландах, где небольшая Бургундия (включавшая в себя части современной Бельгии, Нидерландов, Люксембурга, Германии и Франции) превратилась в яркий культурный центр. Здесь возник особый северный Ренессанс, яркими представителями которого стали не только ван Эйк, но и его современник Рогир ван дер Вейден, а позже Иероним Босх и Питер Брейгель Старший. Их художественный стиль был совершенно не похож на итальянский, но оставался столь же новаторским: Италия была не единственным центром культурного развития того времени. Бургундский двор был важным источником идей рыцарства, войны и меценатства, а Итальянские войны стали своеобразным плавильным котлом, где культуры Западной Европы смешивались с культурой Апеннинского полуострова[57]. Император Священной Римской Империи Карл V, который взошел на престол в 1519 году и стал одним из главных героев этих войн, происходил из бургундских герцогов. Мы привыкли считать, что идеи итальянского Ренессанса распространялись по всей Европе, и это действительно так. Но и в Италию из Европы приходили новые идеи. Так, например, при итальянских дворах были очень востребованы фламандские музыканты.

А тем временем османы захватили Константинополь. Столетняя война между Англией и Францией подошла к концу. Франция одержала победу, Англия потеряла значительные территории на континенте и сумела сохранить лишь крохотный кусочек в районе Кале. Война Роз между Йорками и Ланкастерами прекратилась лишь в 1485 году, когда на трон взошел Генрих Тюдор. Права Генриха VII на престол должен был подтвердить папа Иннокентий VIII, и с этой целью английское посольство отправилось с Рим. В 1492 году Генрих VII и король Франции Карл VIII подписали в Этапле договор, по которому Карл прекращал поддерживать претендента на английский трон Перкина Уорбека и выплачивал солидную сумму в обмен на обещание Генриха не вторгаться на территорию Франции[58]. Английский двор испытывал более сильное бургундское, чем итальянское влияние, но в XV веке здесь появился первый яркий меценат-гуманист, Хамфри, герцог Глостер (1390–1447). Через итальянского епископа Байе, Зено Кастильоне, герцог Хамфри переписывался с выдающимися деятелями итальянского Ренессанса, в том числе с канцлером Флоренции Леонардо Бруни. Память герцога Глостера увековечена в Оксфорде, где находится его библиотека. У первых Тюдоров были очень тесные культурные и торговые связи с Италией. Гробницу Генриха VII создал флорентиец Пьетро Торриджано. Множество английских студентов училось в итальянских университетах, в частности, в Падуе: хотя после разрыва Генриха VIII с Римом количество студентов уменьшилось, еще до восшествия на престол его дочери, убежденной католички Марии, студенты снова отправились в Италию. Даже когда на трон взошла ее сестра-протестантка Елизавета, английские студенты, пусть и не в таких количествах, продолжали учиться в Италии[59]. Итак, можно сказать, что серьезные английские вторжения на континент ограничивались севером Франции и Италию не затрагивали.

Избавившись от английских претензий, Франция к середине XV века стала крупнейшим европейским государством. И французский король Карл VII, добившийся этого триумфа, по праву смог назвать себя Победителем. К 1500 году население Франции составляло 15 миллионов – больше, чем в Италии (11 миллионов), и почти в четыре раза больше, чем в Англии и Уэльсе (3,75 миллиона). Для сравнения скажем, что в Испании жило 6,5 миллиона человек. В 1461 году на французский трон взошел сын Карла Людовик XI Благоразумный. Он правил до 1483 года. После гибели в битве при Нанси (1477) Карла Смелого Бургундского его род пресекся, и Людовик захватил территорию Бургундии. Преемник Карла VII, Карл VIII, продолжал расширять французские территории. Его брак с Анной Бретонской (сомнительное предприятие, поскольку у нее уже был подписан брачный договор с императором Священной Римской империи) позволил включить в состав Франции герцогство Бретань. У Карла, как мы еще увидим, были планы и на Италию – в частности, он хотел вернуть Франции королевство Неаполь.

Испания тоже консолидировалась. В 1469 году Фердинанд Арагонский женился на Изабелле Кастильской, после чего эти два королевства постепенно объединились и начали принимать современную форму. Изабелла стала королевой наперекор судьбе. Она стала наследницей лишь после смерти сводного, а потом и родного брата. Но даже после этого ее права на кастильский трон оспаривала племянница Хуана Бельтранеха. Изабелла и ее союзники распространяли слухи о незаконности претензий Хуаны. После долгой кампании им удалось запереть Хуану в монастыре. В 1478 году с благословения папы Сикста IV Изабелла создала в Кастилии инквизицию. Поначалу инквизиторы занимались искоренением ереси среди андалузских conversos (евреев, принявших христианство), но затем полномочия их значительно расширились[60]. Постепенно испанская инквизиция стала синонимом жестокого преследования, хотя отчасти эта репутация сложилась из-за более поздней «Черной легенды» Испании (в этом мифе утверждалось, что испанцы жестоки от природы, поскольку происходят не от христиан). Конечно, из этого никак не следует, что испанцы чем-то хуже других народов[61]. Это вопрос возможностей: Испанию от остальной Европы отличали исторические масштабы нехристианского населения и то, как христианские короли Фердинанд и Изабелла стали активно проводить политику христианизации ради объединения королевства. Изгнанию евреев предшествовала длительная кампания против еврейского влияния в Испании, которая началась еще до покорения Гранады, самой южной части страны. В территориальной экспансии для Европы нет ничего необычного. Неудивительно также и то, что идеологией завоевания стало христианство (другой типичный пример – крестовые походы). В XVI веке испанские монархи завоевали также значительную часть Наварры – региона, расположенного между Испанией и Францией.

Свою империю строила и соседняя с Испанией Португалия. Большую часть XV века португальцы стремились покорить Марокко. Португальские купцы совершали набеги на Канарские острова и захватывали рабов, соревнуясь в этом с Кастилией. Поскольку Кастилия заветно превосходила Португалию, португальцы переключились на Мадейру и Азорские острова. Острова эти были безлюдны, поэтому на них возникли колонии, куда переселялись крестьяне и рыбаки и куда насильственно доставляли рабов. Итальянцы (и особенно генуэзцы) играли важную роль в ранней колонизации[62]. Ими двигало желание получить работу и золото, не имея дела с врагами из Северной Африки и не выплачивая дани османам или мамлюкам (о мамлюках мы поговорим чуть позже). В 1450-е годы португальские мореплаватели создали торговые колонии в Западной Африке и установили монополию на морскую торговлю порабощенными африканцами. Право португальцев порабощать нехристиан в 1452 году было закреплено папской буллой Николая V[63]. Оправданием этого процесса являлась перспектива обращения язычников в христианство. Работорговля в Средиземноморье существовала давно: главную роль в импорте рабов в Италию из портов Черного моря играли генуэзские купцы. Но португальская экспансия заложила основу тому, что позже превратилось в трансатлантическую работорговлю. Португальские купцы путешествовали и на восток. В 1498 году они обогнули мыс Доброй Надежды и вышли в Индийский океан. Огнестрельное оружие позволило им стать главной морской державой. В 1509 году в битве при Дио они одержали победу над объединенным флотом мамлюков и гуджаратского султана[64]. Португальцам повезло в том, что китайцы не проявили интереса к исследованиям Индийского океана и развертыванию торговли с восточным побережьем Африки. Последнее путешествие адмирал Чжэн Хэ совершил в 1433 году. У экспансионистской стратегии при дворе оказалось столько противников, что в 1525 году правительственным указом все океанские корабли были попросту уничтожены.

Самым знаменитым итальянским путешественником был Марко Поло (1254–1324). Его «Книга чудес света» представила европейцам Китай в совершенно новом свете. Самым большим государством мира с 1368 года управляла династия Мин. Централизация государственной власти достигла в Китае такого уровня, о каком Европе оставалось лишь мечтать. Китайские товары поступали в Италию по Великим шелковым путям, контролируемым Османской империей. Конечно, доставляли по ним не только шелк, а еще и лазурит, драгоценные камни, ковры ручной работы… Все это попадало в дома богатых семейств, таких как Арнольфини. Влияние исламского искусства явственно заметно в архитектуре Венеции и яркой итальянской майолике, не говоря уже о многочисленных картинах, где святых изображали в одеяниях из роскошных привозных тканей. На многих портретах состоятельных людей обязательно присутствовали восточные ковры, которые подчеркивали богатство героев. Международные торговые связи играли важнейшую роль в развитии искусства и ремесел итальянского Ренессанса[65].

В африканской истории XII–XVI веков прослеживается три основные тенденции. Первая – это распространение ислама. Во-вторых, благодаря обширным торговым сетям исламского мира, Африка успешно торговала собственными товарами, в том числе золотом, слоновой костью и продукцией сельского хозяйства, а также рабами. В-третьих, в Африке росли и развивались новые царства и империи. С 1250 года существовал Мамлюкский султанат, центром которого был Египет. Он успешно процветал благодаря расположению на главных путях паломничества в Иерусалим и Мекку. В конце XV века в Западной Африке на смену царству Мали пришла империя Сонгай. Процветали Бенин и Зимбабве с роскошной царской столицей. В тот период контакты итальянцев с Африкой шли не только по новым португальским торговым путям, но еще и через общение с эфиопскими христианами. В Риме у эфиопов была собственная церковь Сан-Стефано-дельи-Абиссини, а при дворе эфиопского императора в Барате всегда присутствовали итальянцы[66]. И это только зафиксированная история. Но Северная Африка всегда была близка к южной Италии. Добраться можно было на обычной рыбацкой лодке. Уверена, что многие совершали такие путешествия, которые не оставили следов в истории. Одним из таких людей был некий Джованни Эфиоп, или Зуан Бьянко («Бьянко», то есть «белый» – это, по-видимому, ироническое прозвище; примерно в то же время другого чернокожего при английском дворе назвали Джоном Бланке). Мартин Санудо называл Зуана «самым отважным сарацином». Он погиб на венецианской службе в 1490-е годы, его вдова получила дом в Вероне и щедрую пенсию в 72 дуката в год (значительно больше заработка опытного рабочего)[67].

Но в мире оставались уголки, о которых европейцы все еще почти ничего не знали, даже если какой-то случайный товар или подарок добирался до них по торговым путям. Императору Сицилии Фридриху II в качестве подарка от «султана Вавилона» доставили белого какаду из Австралазии (скорее всего, из Индонезии). Изображение этого попугая можно видеть в рукописи 1240-х годов[68]. Но ни на одной европейской карте того периода не было места, где обитали эти удивительные птицы. Большая часть знаний об Индии у итальянцев XV века проистекала не из рассказов очевидцев, но из трудов античных авторов, таких как Плиний Старший (23–79 г. н. э.) В «Естественной истории» Плиния есть разделы, посвященные жизни в Африке и Азии. Это один из первых античных текстов, увидевших свет в печатном виде в 1469 году. Еще более неизвестными для европейцев оставались американские цивилизации ацтеков и инков.

Центральная и Восточная Европа были знакомы лучше. Крупный центр развития искусств на границе Священной Римской империи создали король Венгрии (1458–1490) Матьяш Корвин и его супруга, Беатриса Арагонская (дочь короля Неаполя Фердинанда I), на которой он женился в 1476 году. За Беатрисой в Венгрию последовали многие итальянцы, в том числе Бернардо Веспуччи[69], брат Америго Веспуччи, в честь которого была названа Америка. Итальянцы торговали и с Московией, но связи эти были слабее, чем с западноевропейскими государствами, поскольку Московия не подчинялась Риму. Православная церковь откололась от западной Римско-католической церкви еще в XI веке после многочисленных конфликтов. Поэтому у правителей Восточной Европы не было нужды в контактах с Римом, как у правителей, епископов и паломников Запада. Но роскошные меха из Московии нужны были всем. (Меха поставляли через Новгород – город, расположенный южнее будущего Санкт-Петербурга и стоящий на реке, впадающей в Балтийское море). Кроме того, Московия поставляла и другие лесные товары, в частности воск и мед[70]. Впрочем, не все территории, которые мы сегодня относим к Восточной Европе, были православными. Польша, к примеру, и тогда, и сейчас остается страной католической, равно как Венгрия и Богемия. Литва официально приняла христианство лишь в 1387 году. Венгрия оказалась не единственной страной, привлекательной для итальянских невест: в 1518 году Бона Сфорца из Милана вышла замуж за польского короля.

Зажатая между империями Габсбургов и османов, Венгрия находилась в непростом положении, поскольку обе империи стремились к расширению, да и собственная знать постоянно враждовала друг с другом. Османы оказывали давление на всех соседей, в том числе на египетских мамлюков и империю Сафавидов (Иран). Османские правители, так же как их западные соседи, считали военную экспансию основой королевского правления. Спустя поколение после завоевания Константинополя Османская империя стала главной политической силой в восточном Средиземноморье и на Балканах. В 1480 году Мехмед II, который двадцать восемь лет назад покорил древнюю восточную столицу Римской империи, устремил взгляд на столицу западную – на сам Рим.

Летом 1480 года, заручившись согласием Венеции не вмешиваться, Мехмед направил свои армии в Италию. Османы вторглись в Апулию и заняли город Отранто на самом кончике итальянского «каблука» на широте нынешней Албании. Отранто был ключом к Адриатике и имел важное стратегическое значение. Захват этого города был очень важен для истории Италии того времени. Стало ясно, что перспектива турецкого вторжения – это не пустая угроза, а практическая реальность, что вызвало большую тревогу среди итальянцев. Отранто был захвачен 11 августа 1480 года армией Гедика Ахмед-паши. Рим был так напуган, что папа Сикст IV начал планировать эвакуацию в Авиньон на юге Франции. Османы удерживали Отранто целый год. В историю вошли два страшных преступления, совершенных в это время. Первое – убийство архиепископа Стефано Пендинелли прямо в алтаре собора. (За два года до этого во время заговора Пацци во Флоренции в соборе тоже совершилось убийство, но на сей раз оно было совершено «неверными», что в корне изменило символику произошедшего.) Второе – резня на Монте Минерва, где были убиты 800 горожан, отказавшихся принять ислам. В течение года Отранто осаждали армии герцога Калабрии Альфонсо, сына короля Неаполя. В сентябре 1481 года османы отступили, но виной тому были не военная стратегия итальянцев и не подоспевшая им на помощь венгерская армия, а политическая нестабильность в Константинополе. За четыре месяца до этого в возрасте пятидесяти лет умер Мехмед II[71]. Главным наследием Отранто стал миф, сложившийся вокруг этого города. В 1771 году 800 погибших христиан были объявлены мучениками, а в 2013 году канонизированы, что говорит о сохранении символики Отранто для Италии, католической веры и истории «столкновения цивилизаций» христианства и ислама[72].

Ученая конца XV века Лаура Черета не соглашалась с распространенным среди итальянских авторов убеждением в необходимости сражаться с турками. Хотя в публичных материалах она осуждала жестокость османов, но в то же время указывала на преступления итальянских солдат против женщин. Женщин насиловали, а при сопротивлении убивали[73]. В принципе, на большей части территорий, покоренных Османской империей, выступлений против завоевателей практически не было. До захвата Константинополя высший сановник Византийской империи Лука Нотара замечал: «Лучше турецкий тюрбан, чем римская кардинальская шляпа»[74]. Впрочем, когда дело доходило до реальной жизни, люди быстро меняли принадлежность. Многие из тех, кого итальянцы называли «турками», на самом деле происходили с Балкан. Как и их итальянские противники, они воевали больше ради трофеев, чем из религиозных соображений. Именно алчность и диктовала отношение к гражданским лицам. То же самое можно сказать и о венгерских освободителях Отранто[75].

Так, в конце XV века Апеннинский полуостров был поделен между различными богатыми государствами, занимающими ведущее положение в экономике Европы и имеющими широкие торговые связи за ее пределами. Но государствам этим угрожали не только набеги с востока, но и претензии монархов севера и запада. В 1494 году одна из таких претензий вылилась в войну, которая терзала Италию более шестидесяти лет.

Глава III. 1494: французское вторжение

В 1494 году Леонардо да Винчи работал в Милане при дворе правителя города Лодовико Сфорца. Среди множества заказов у него был и заказ на конную статую отца Лодовико, первого правителя Милана Франческо Сфорца. Колоссальные размеры статуи делали эту задачу трудновыполнимой. В записках Леонардо сохранились планы решения проблем первой отливки из бронзы, а затем высвобождения фигуры из формы. В 1493 году он завершил модель скульптуры к свадебным торжествам племянницы Лодовико, Бьянки Марии Сфорца, и императора Священной Римской империи Максимилиана. Но сомнения в возможности изготовления такой бронзовой фигуры оставались – и даже в том, действительно ли Леонардо намеревался выполнить работу. Леонардо поселился в Милане в 1482 году – прибыл сюда на мирные переговоры из Флоренции. Сфорца сразу оценил гений этого человека и мгновенно переманил его. В то время Леонардо было тридцать лет, и уже десять лет он был мастером гильдии святого Луки (гильдия художников и врачей). «Небесным произволением на человеческие существа воочию проливаются величайшие дары, – писал Джорджо Вазари, – зачастую естественным порядком, а порой и сверхъестественным; тогда в одном существе дивно соединяются красота, изящество и дарование»[76]. Труд Вазари «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» стал основополагающим трудом истории западного искусства. Вазари исследовал жизненный путь Леонардо да Винчи гораздо позже. Его преклонение перед сверхчеловеческим гением Леонардо просто поразительно.

Леонардо родился за сорок лет до этого, в 1452 году, в маленьком городке Винчи на флорентийской территории. Он был внебрачным сыном нотариуса, сера Пьеро, и юной сироты, Катерины ди Мео Липпи[77]. В возрасте четырнадцати лет он стал учеником знаменитого флорентийского художника Андреа дель Верроккьо (у него же учились Гирландайо, Перуджино и Боттичелли). В 1472 году Леонардо стал мастером гильдии. Вместе с учителем он работал над прекрасным «Благовещением». Но в конце 1470-х годов у него возникли личные и политические проблемы. В 1476 году его и трех других обвинили в содомии, но хода делу не дали, и тот случай не повредил его карьере. Достоверной информации о сексуальных отношениях Леонардо не сохранилось – тот случай явно научил его осторожности и разборчивости. (В таких обвинениях не было ничего необычного: полицейские документы показывают, что большинство мужчин во Флоренции в конце XV века хотя бы раз имели сексуальные отношения с другими мужчинами[78].)Политические проблемы у Леонардо возникли в сложный момент после заговора Пацци 1478 года: в декабре Леонардо сделал набросок повешенного заговорщика Бернардо ди Бандино Барончелли[79]. Как бы то ни было, переезд в Милан был весьма соблазнителен. Многие самые знаменитые работы Леонардо были написаны именно в Милане, в том числе «Мадонна в скалах» и фреска «Тайная вечеря» для трапезной доминиканского монастыря Санта-Мария-делле-Грацие. Леонардо был не только художником: он разрабатывал архитектурные планы Миланского собора, устраивал спектакли и развлечения для празднеств Лодовико и учился у географа Паоло Тосканелли, картами которого пользовался сам Колумб[80]. Назначению в Милан предшествовало «рекламное» письмо, в котором Леонардо по пунктам перечислял «секреты», которыми он мог бы поделиться с герцогом и которые заметно превосходили «творения рук тех несносных выскочек, которые воображают себя подлинными мастерами и изобретателями орудий войны». В письме он описывал планы мостов, осад, обстрелов, артиллерийских орудий, тайных ходов, крытых железом повозок (почти танков!), пушек, мортир и легких орудий, катапульт и «прочих замечательно эффективных приспособлений». Только в последнем пункте он добавлял, что в мирное время «не хуже любого другого способен полностью удовлетворить любые Ваши запросы в том, что касается архитектуры и строительства зданий… и в устройстве водопроводов», а также занимается скульптурой и живописью. Кроме того, Леонардо писал, что готов взяться за работы по отливке бронзовой лошади[81]. Сделать конный памятник ему так и не удалось, потому что после начала войны бронзу, предназначавшуюся для памятника, Лодовико отправил своему тестю, герцогу Феррары Эрколе д’Эсте, для отливки пушек. Мы с вами еще будем говорить о военных экспериментах герцогов Эсте.

У Леонардо были веские основания подчеркивать свои военные навыки. Как и многие конфликты, Итальянские войны 1494–1559 годов начались с мелких разногласий. В первой главе мы говорили о том, как в 1442 году правители Милана и Неаполя объединились, чтобы противостоять французскому вторжению в Италию – Анжуйский дом давно претендовал на Неаполитанское королевство. Следующие пятьдесят лет выдались для Милана нелегкими. Милан был самым северным из великих итальянских городов и, как многие из них, некогда был центром Римской империи. С конца XII века Милан стал герцогством. Когда же в 1447 году умер последний герцог из династии Висконти, Филиппо Мария, город остался без правителя, и ремесленники и купцы пользовались значительным политическим влиянием в Амброзианской республике (название происходит от покровителя Милана, святого Амвросия, который, согласно легенде, был избран епископом гласом народа). Впрочем, республика просуществовала недолго. Через три года герцогом себя провозгласил Франческо Сфорца, муж внебрачной дочери Филиппо Марии, Бьянки Марии. Несмотря на стремления граждан к большей свободе, а правителей – к жесткому контролю, подобные события в XV–XVI веках происходили в Италии нередко. Папы всячески старались избавиться от угрозы, которую представляли для их власти свободолюбивые советы Флоренции и Сиены.

После смерти Франческо семейству Сфорца стало трудно сохранять контроль над городом. Легендарная жестокость второго герцога, Галеаццо Марии, который унаследовал власть в 1466 году, вошла в историю. Через десять лет он был убит, и герцогом стал его сын, семилетний Джан Галеаццо. В ходе борьбы за власть дяде Джан Галеаццо, Лодовико Сфорца, удалось сместить с поста регента его мать, Бону Савойскую. Но по мере взросления мальчика влияние Лодовико стало ослабевать. В 1489 году девятнадцатилетний Джан Галеаццо женился на своей кузине, Изабелле Неаполитанской, внучке короля Фердинанда, «очень отважной» юной девушке (по крайней мере, по словам Коммина). Мужа же ее везде называли «слабым принцем». Несмотря на все недостатки Джана Галеаццо, этот союз обеспечил ему поддержку Неаполя и укрепил его власть к вящему разочарованию дяди. Лодовико обратился за поддержкой к французам. Он отправил в Париж посольство, чтобы убедить Карла VIII предъявить давние претензии Неаполю и выступить против новых родственников Джана Галеаццо[82]. Подобное властолюбие регентов – не редкость. И не впервые крупная держава пользовалась разногласиями внутри правящей семьи. Ситуация еще более осложнялась конфликтом между Фердинандом и папой Иннокентием. Конфликт этот достиг такой силы, что в 1489 году Иннокентий даже сместил Фердинанда с неаполитанского престола в пользу французского короля Карла VIII. Кроме того, Милан и Франция вели переговоры относительно судьбы Генуи[83].

Итальянские территории, и Неаполь в частности, давно привлекали французов. Италия была настоящей житницей Европы. Ее портовые города были крупными торговыми центрами – в них пересекались средиземноморские торговые пути, идущие на юг и восток. В XV веке Неаполь значительно вырос, тогда как более мелкие итальянские города медленно уменьшались[84]. Население Неаполя превысило 150 тысяч человек, это был крупнейший город на Апеннинском полуострове[85]. Не менее важными причинами для войны стала королевская гордыня и рыцарские устремления, но все же основными мотивами территориальных захватов оставались финансовые соображений.

Впрочем, европейским монархам никогда не составляло труда найти поводы для войн и захватов.

В 1491 году, когда Лодовико Сфорца вел переговоры с французами, Иннокентий VIII задумал разрешить свои разногласия с Фердинандом, и король Неаполя наконец-то получил папское признание. В 1492 году умер Лоренцо Медичи, что еще более осложнило ситуацию. Сын Лоренцо, Пьеро, подтвердил, что семейство Медичи (и, следовательно, Флоренция) сохранит дружбу с Неаполем, и это еще более усугубило изоляцию Лодовико в Милане. Избрание папой римским Родриго Борджиа должно было убедить миланцев в сохранении политического равновесия (главным союзником Борджиа на конклаве был брат Лодовико, кардинал Асканио Сфорца). Однако новый папа быстро рассорился с неаполитанцами после попытки Фердинанда укрепить свое влияние в Папской области. Александр VI решил поддержать претензии французов и буквально пригласил захватчиков на свою территорию. Короче говоря, в 90-е годы XV века не было какого-то определенного политического фактора, который привел к событиям года 1494. Смерть Лоренцо Медичи слегка изменила политическую конфигурацию, но это была лишь часть значительных перемен в хрупком балансе сил итальянских государств. Достаточно было легкого толчка, чтобы полуостров скатился к войне. Кстати, события 1492 года тоже сыграли свою роль, хотя в тот момент этого никто не сознавал. Богатства Нового Света, полученные Европой после путешествия Колумба, сыграли колоссальную роль в финансировании дальнейших войн.

Такой была Италия. Но что мы знаем о захватчиках? Гвиччардини, вполне ожидаемо, дает французскому королю Карлу VIII весьма суровую характеристику: королю недоставало образования, он «не умел сохранять… своего величия и авторитета» среди придворных, он был слишком импульсивен, «щедр, но легкомыслен, не знал меры и различий». «Если какие-то его качества и заслуживали похвалы, при ближайшем рассмотрении они побуждали его скорее к дурному, чем хорошему»[86]. К началу первой кампании во Франции Карлу исполнилось двадцать четыре года. На трон он взошел в возрасте тринадцати лет. До 1491 года регентами были его старшая сестра и ее муж (хотя и неофициально). Ему удалось противостоять попытке кузена, Людовика Орлеанского, сместить его с престола. Как мы говорили во второй главе, отец Карла, Людовик XI, начал процесс собирания французских земель с захвата Бургундии. При Карле этот процесс продолжился – его армии вторглись в Бретань, а затем он женился на Анне Бретонской, окончательно закрепив французское владычество над этими землями. Но брак оказал Карлу плохую услугу – испортил его отношения с Габсбургами, правившими Священной Римской империей: Анна должна была выйти замуж за императора Максимилиана, а Карл ради брака с ней отказался от руки дочери Максимилиана, Маргариты. С другой стороны, Франция стала стабильной монархией, о которой мог только мечтать любой король. Экономика страны развивалась вполне гармонично, а улучшение доступа к средиземноморским портам должно было еще более ее укрепить. Карл был единственным монархом Западной Европы, обеспечившим себе такую стабильность. В Англии не прошло еще и десяти лет со времени сражения на Босвортском поле, и Генрих VII все еще занимался упрочением собственной власти и власти своих потомков. В Испании Фердинанд и Изабелла завершили Реконкисту покорением Гранады, но теперь им предстояло собирать испанские земли. В начале 1494 года умер король Неаполя Фердинанд, и его сыну Альфонсо пришлось иметь дело с непокорными баронами. Короче говоря, время для вторжения Карла VIII было очень подходящим. Помимо приглашения Лодовико Сфорца, у короля были и собственные планы на Неаполитанское королевство, и он собирался их осуществить.

Это был очень важный момент для европейских королей. Хотя королевские дворы уже неплохо устоялись, перестав быть группами военных сподвижников (для придворных уже строились новые дворцы), короли все еще считали вопросом рыцарской чести вести войны лично и лично захватывать территории соперников. Английский король Ричард III погиб на поле боя всего за девять лет до вторжения Карла в Италию. Король Фердинанд Арагонский лично возглавлял свою армию. Война была доказательством мужественности, но одновременно и долгом. Если позже монархи со спокойной душой поручали завоевания другим, в тот период от королей ожидали личного участия и владения боевыми искусствами, что доказывалось на турнирах или на охоте. Монарх должен был демонстрировать свою готовность к ведению войны. Карл всегда отличался слабым здоровьем, и у него были веские основания настаивать на участии в военных действиях. Некоторые стороны жизни на рубеже XV–XVI веков могут показаться новыми и даже «современными» (например, книгопечатание и использование пороха), но если говорить о роли короля в жизни страны, то здесь господствовали старинные обычаи и идеалы. Королевская честь втянула Карла и его преемников, а также их царственных соперников в конфликт, который продлился гораздо дольше, чем кто-то мог предполагать в 1494 году.

Итак, Карл собрал свои войска (численность французской армии превышала двадцать тысяч человек) у подножия Альп. У придворных его планы вызывали серьезные сомнения. Коммин пишет:

«По этому поводу были сильные споры – идти в поход или нет, ибо всем мудрым и опытным людям предприятие казалось весьма безрассудным, и благонадежным его находили только король да еще некий… худородный и ни в чем не разбиравшийся человек»[87].

Несмотря на относительную стабильность королевства, Карл испытывал недостаток в деньгах и припасах. А его противник Альфонсо II, освободитель Отранто и новый король Неаполя, несмотря на проблемы с местными баронами, был весьма состоятелен. И все же Карла посещали религиозные видения, сулившие победу. Венецианский врач Алессандро Бенедетти, написавший дневник о первой Итальянской войне, сомневался в искренности Карла, который заявлял, что ведет крестовый поход против турок, и писал, что французского короля «одолевала страстная жажда власти»[88]. Любая кампания по захвату Неаполя неизбежно потребовала бы значительных затрат – финансовых и человеческих. Но Карла было не остановить. 2 сентября его войска вошли на территорию Италии. У армий захватчиков были два главных пути по суше – две древние римские дороги были хорошо известны путешественникам и курьерам. По этим дорогам паломники шли из Северной Европы в Рим. Одна пересекала Альпы близ Сузы (ныне здесь проходит западная граница Италии и Франции), затем спускалась к Турину, оттуда к Милану, потом по плоской долине реки По к Болонье, круто поднималась вверх на Апеннины и уходила к Флоренции, а после довольно ровно вела к Риму. Другой дорогой шли германские солдаты. Они спускались из Баварии через Инсбрук и Бреннерский перевал (ныне северная граница Италии с Австрией), проходили через епископский город Брессанона (Бриксен) к Больцано и Тренту (позже этот город вошел в историю проходившим здесь церковным Собором), а оттуда через Верону, Мантую и Модену, расположенную чуть в стороне от Болоньи. Обеспечить армии всем необходимым на этих дорогах было сложно. Французам пришлось переправлять пушки через Альпы, и решить эту задачу удалось лишь с помощью швейцарцев, которые перетаскивали пушки на руках по тропам, где не могли пройти мулы[89].

Продвижение армий Карла по полуострову оказалось на удивление спокойным и успешным, хотя его наемников – швейцарцев, шотландцев и германцев – обвиняли в «великой жестокости» при разграблении городов и деревень. Своим успехом на ранних этапах Итальянских войн французы были обязаны великолепной артиллерии. Со времен побед над англичанами в войнах середины XV века французы заметно усовершенствовали свою артиллерию, перейдя с железа на бронзу, что позволяло делать более легкие и маневренные пушки. В сочетании с усовершенствованными повозками, натренированными лошадьми и опытными стрелками французские пушки становились непобедимыми[90]. Лишь после очередного витка гонки вооружений появились оборонительные сооружения, способные противостоять этим великим пушкам.

Французам были рады не везде. Политика итальянских государств была сложной: тосканские территории с радостью избавились от своих прежних хозяев. Во Флоренции противники правящей семьи Медичи (и среди них Никколо Макиавелли) воспользовались возможностью изгнать бывших олигархов. После переговоров с Карлом сын Лоренцо Великолепного, Пьеро Медичи, получил прозвище «Невезучий». Он пытался заключить с королем соглашение, но оказался настолько непопулярным, что ему пришлось бежать из города, спасая собственную жизнь. 17 ноября 1494 года Карл торжественно вошел в город как покоритель Флоренции. Сознавая, что ему нужна поддержка Флоренции в кампании против Неаполя, Карл заключил сделку с новыми правителями города, и это позволило ему захватить ряд флорентийских крепостей (в том числе Пизу), пообещав вернуть их после неаполитанской экспедиции. Флорентийцы заплатили Карлу 120 тысяч флоринов и договорились, что его представители в городе будут присутствовать на любых переговорах во Франции или Неаполе. Карла устраивало не все: он попытался вернуть Медичи, но надавил слишком сильно, и флорентийцы отказались. Соглашение было заключено в конце ноября, и Карл двинулся дальше на юг через Сиену в Рим. Армия опередила его, пройдя традиционным триумфальным путем с севера через Монте-Марио и спустилась с холма близ церкви Сан-Ладзаро на поля вокруг замка Сант-Анджело. 31 декабря король торжественно вошел в Рим, где его приветствовали знатные люди города и кардиналы. За этим последовали официальные визиты священнослужителей и почетных граждан, а рядовые римляне страдали от вандализма и жестокости французских солдат, изнывавших от безделья. Пятеро особо провинившихся солдат были повешены в наставление другим. 16 января 1495 года король присутствовал на папской мессе и осмотрел новые апартаменты папы Александра XI, «самое великолепное жилище, имевшее все, чего никогда раньше не видели ни в одном дворце или замке»[91].

А тем временем велись активные дипломатические переговоры. Папа согласился пропустить французов к Неаполю и передать Карлу своего давнего заложника, брата османского султана Баязида II, принца Джема. Джем был человеком «огромной смелости и живого ума»[92], потенциальным претендентом на османский трон. Для папы (а также для Венгрии и других христианских государств) он был выгодным заложником. В любой момент можно было пригрозить султану поддержкой претензий Джема на престол. Джем и Баязид были сыновьями покорителя Константинополя Мехмеда II. После смерти отца в 1481 году между братьями вспыхнула ожесточенная борьба – к этому времени Османская империя являла собой завидную добычу. Мехмед не назначил наследника. Неудивительно, что 21-летний Джем, правитель города Караман в центральной Анатолии, рассчитывал получить всю империю. Он заручился поддержкой великого визиря, но у старшего брата, Баязида, были другие соображения и (что более важно) собственные сторонники среди влиятельных чиновников Стамбула, а также поддержка янычар, элитной гвардии султана. После кровавого бунта, во время которого великого визиря попросту растерзали, Баязид вошел в город и 21 мая 1481 года объявил себя султаном. Джем предлагал разделить империю, но Баязид отказался. После непродолжительной войны Джем бежал в соседний Мамлюкский султанат, где его приняли в Каире. Он совершил паломничество в Мекку, безуспешно пытался вторгнуться в Анатолию, а затем отправился на Родос под защиту рыцарей-иоаннитов. Этот орден крестоносцев принимал паломников, направлявшихся в Иерусалим. Рыцари же взяли его в плен, заключили мирный договор с Баязидом и со свойственным им прагматизмом договорились с султаном о ежегодной выплате 45 тысяч дукатов за то, что Джем останется заложником. Позже Джема перевозили в разные города Франции и Савойи. Он стал разменной монетой европейских дипломатических переговоров с османами. В 1489 году Джем оказался в руках папы Иннокентия VIII. Папа с удовольствием получал выплаты от султана. Кроме того, султан прислал ему священную реликвию – Святое копье. Реликвии были очень востребованы в итальянских церквях, поскольку привлекали паломников[93].

Через шесть лет, когда в январе 1495 года французская армия покидала Рим, папа Александр VI передал Джема французам. Через месяц османский принц умер. Сразу же пошли обычные слухи об отравлении (они всегда появлялись после безвременной смерти известных людей того времени), но, похоже, все дело было в пневмонии: в качестве заложника Джем был куда полезнее живым, чем мертвым. Баязид попросил вернуть тело Джема для погребения по исламскому обычаю (Джем сам выражал желание умереть на родине). Это не помешало христианским державам попытаться вытянуть из Османской империи дополнительные деньги за возвращение тела. Тело Джема ожидало погребения целых четыре года.

А тем временем в Неаполе король Альфонсо не оправдал ожиданий. Он оказался настолько непопулярным, что через год после восшествия на престол отрекся от власти в пользу своего сына Феррандино, а тот пообещал баронам реформы. Гвиччардини писал, что Альфонсо решил отречься, после того как придворному врачу явился призрак его отца и повелел передать королю, что потомство его обречено сначала потерять королевство, а затем и жизнь. Альфонсо и без того терзали призраки убитых по его приказу баронов. Он погрузил золото на корабли и отплыл на Сицилию, где и умер в 1495 году[94]. Поэтому армиям Карла пришлось противостоять 25-летнему Фердинанду II, который к тому времени провел на престоле всего месяц. Неудивительно, что все сложилось неудачно. Вдохновить граждан Фердинанду не удалось. Те не желали воевать с французами. Поначалу Фердинанд скрылся в приморских крепостях Кастель-Нуово и Кастель-дель-Ово, а затем переправился на острова Прочида и Искья. Его войска продолжали удерживать крепости. Они подожгли корабли в заливе, чтобы французы их не захватили (уничтожили они и городской арсенал). Сдержать армию Карла им не удалось, но сражения оказались такими ожесточенными, что запланированный торжественный вход Карла в город пришлось отменить, отдав предпочтение более скромной церемонии. Король вошел в город словно после дня, проведенного на охоте, а не как могучий завоеватель, одержавший победу[95].

На десять лет предвосхитив замечание Макиавелли, что крепости не спасут правителя, которого ненавидят его подданные, маркиза Мантуи и внучка короля Фердинанда, Изабелла д’Эсте, писала мужу: «Всем правителям стоит ценить сердца подданных превыше крепостей, сокровищ и солдат, потому что недовольство подданных во время войны опаснее врага в поле»[96]. Впрочем, Карл VIII обращался с подданными ничуть не лучше, чем Фердинанд II, и покорить себе завоеванное королевство ему тоже не удавалось.

А тем временем другие итальянские государства сплотились против него, и Карл двинулся на север. Он решил нанести ответный удар из родной Франции, а Неаполь оставил в руках вице-короля. Карл надеялся убедить папу Александра VI официально передать королевство в его руки, но папа решительно воспротивился. Он отказался встретиться с Карлом и уехал из Рима в Орвието. Этот город располагался на высоком холме, который было легко оборонять. Папа с комфортом расположился в удобном епископском дворце и чувствовал себя в полной безопасности. Но король Карл преследовал папу, и тому приходилось переезжать из города в город. Французы осадили город Тосканелла близ Болоньи, и там погибли восемьсот человек, от чего «вся Италия содрогнулась от такой жестокости»[97]. Теперь уже не только папа, но и правители всех итальянских государств поняли, что Лодовико Сфорца открыл ящик Пандоры. Даже сам Лодовико сожалел о своем шаге. (После смерти в октябре 1494 года Джан Галеаццо Лодовико стал реальным правителем Милана. Гвиччардини упоминал о слухах, что Джан Галеаццо умер из-за «половой невоздержности», хотя более вероятно, что он был отравлен[98].) 31 марта 1495 года была сформирована Священная лига или Лига Венеции, которая объединила крупные северные государства (Милан, Венецию, Флоренцию, Мантую) для борьбы с французами. Кроме Неаполя, Лигу поддержали Испания и Священная Римская империя. В июле 1495 года близ города Форново (примерно в двадцати милях к юго-западу от Пармы и в шестидесяти милях к западу от Болоньи) противники сошлись в решающем сражении. Так произошла первая крупная битва Итальянских войн.

Армию Лиги возглавлял муж Изабеллы, Франческо Гонзага, маркиз Мантуанский. Его армия, состоявшая преимущественно из венецианцев, почти вдвое превосходила армию французов. Венецианцы надеялись, что сражения удастся избежать. Но уже в начале месяца начались стычки. Когда французы приблизились к венецианскому лагерю, вперед были высланы стратиоты (наемные кавалеристы с Балкан). Их неожиданная атака оказалась успешной. Венецианский хронист Бенедетти так описывал из возвращение в лагерь: «возбужденные первой стычкой, [они] воздели головы врагов на свои легкие копья […] и их приветствовали с большим восторгом»[99]. Француз Коммин полагал, что «они сделали это специально, чтобы устрашить нас, и им это удалось», хотя в то же время он с гордостью писал, что французская артиллерия произвела на противника то же впечатление[100]. Сама битва происходила на болотистом берегу, из-за чего в войсках царила сумятица и неразбериха. Солдаты «завязли в болоте и погибали там». Из-за сильного дождя использование артиллерии оказалось неэффективным[101]. Словом, битва не стала триумфом ни для одной из сторон.

Карл отступил. Французы потеряли практически все трофеи, полученные во время кампании, и солдаты поделили между собой золото, серебро, драгоценности и ткани, не говоря уже (по словам Бенедетти) о «книге, в которой были нарисованы королевские любовницы в обнаженном виде». Карл возил эту книгу с собой как напоминание о сексуальных победах во время кампании[102]. Санудо довольно грубо пишет о поведении Карла, называя короля «одним из самых развращенных мужчин Франции». Карл использовал власть, чтобы склонить к сексу девственниц и замужних женщин[103]. Все это было плохим утешением для короля, войска которого возвращались во Францию. В дневнике Бенедетти между непристойными историями мы находим яркое описание поля боя после разграбления мародерами. На мертвых он «не видел крови, ибо дождь омыл их зияющие раны»[104]. Он видел раненых, лишенных одежды. Они «лежали нагими среди трупов. Кто-то умолял о помощи, кто-то был на грани смерти […] измученный голодом и потерей крови, страдающий от солнечного жара и жажды». Бенедетти и другие венецианские врачи лечили и французов тоже. Противник имел жалкий вид, раненые «были покрыты грязью и кровью и походили на рабов». Больше всего погибло от ранений в шею или голову, чем от артиллерийских ударов[105]. Обе стороны объявили себя победителями, но в долгосрочной перспективе победа осталась за итальянцами, которым удалось предотвратить новое наступление французов. Историк и советник пап Медичи Паоло Джовио отлично знал, кто виновен в «скорби и несчастьях»: Лодовико Сфорца, который «не стерпел чудовищного высокомерия короля Альфонсо», и «венецианцы, более честолюбивые, чем это подобает свободным людям; а также папа Александр VI, худший из людей»[106].

Если говорить о гражданских, то влияние войны на них было различно. Поэт Маттео Мария Боярдо, который в 1494 году работал над грандиозным рыцарским романом «Влюбленный Роланд», почувствовал, что невозможно писать о любви, когда Италия охвачена «огнем и пламенем» французского вторжения[107]. Немало было и более прозаических проблем: местные жители часто схватывались с солдатами из-за припасов. Прокормить армию было нелегко. Там, где проходила армия, оставалась пустыня. Коммин жаловался, что, хотя местные жители приветствовали французов в Форново, найти хлеба было нелегко. Французам доставались лишь «маленькие черные булки, и продавали их очень дорого, а вино было на три четверти разбавлено водой». Коммина беспокоило, что «большие запасы провизии», обнаруженные в городе, могут оказаться ловушкой, чтобы отравить французов[108]. В отсутствие нормального финансирования солдатам часто позволялось (напрямую или косвенным образом) грабить захваченные города. Иногда деньги получали от городских властей, пригрозив им разграблением. Бенедетти пишет, как армия Карла прошла «через Кампанию, Апулию, Калабрию и Абруццо, грабя частные дома, оскверняя церкви и не гнушаясь насилием даже над монахинями в своей неутолимой похоти»[109].

90-е годы XV века принесли в Италию еще одну неприятность. Итальянцы назвали это «французской болезнью». Чаще всего считается, что это был сифилис, хотя в то время такого названия еще не существовало. Впрочем, точно определить пятисотлетние патогены и их происхождение – задача почти неразрешимая. (В те времена считалось, что болезнь пришла из Франции, но говорили также и об Эфиопии или Индии, а в более современных источниках можно найти намеки на американское происхождение.) А вот в отношении симптомов авторы сходятся, хотя и не полностью: лихорадка и боль в конечностях, затем гниющая плоть – но в то же время существовала и возможность ремиссии. Какова бы ни была причина, но французское вторжение 1494 года стало фоном для развития эпидемии. Ситуацию усугубила вечные проблемы плохих урожаев. Население росло, зима 1495–1496 годов выдалась суровой, и прокормить еще и многотысячную армию было просто невозможно. Флорентийский врач Антонио Бенивьени в 1528 году издал свой трактат об эпидемии. Он замечал:

«В 1496 году почти вся Италия была поражена таким тяжелым и всеобщим голодом, что повсюду люди умирали прямо на улицах и площадях, а другие становились жертвами разных болезней из-за дурной и нездоровой пищи. […] Видели мы также и женщин, которые умерли вместе с зараженными детьми, которых они кормили грудью»[110].

Среди первых известных жертв новой болезни был Бернард Стюарт (ок. 1447–1508), генерал-лейтенант французской армии. Его болезнь описали свидетели, которые вместе с ним отступали из Калабрии в конце 1496 года. В следующем году стало известно, что «французскую болезнь» подцепил Альфонсо д’Эсте, старший сын герцога Феррары. Говорили, что той же болезнью страдал его брат, кардинал Ипполито д’Эсте, а также кардиналы Асканио Сфорца, Чезаре Борджиа и Джулиано делла Ровере (будущий папа Юлий II). Конечно, судьбу заболевших в значительной степени определял социальный статус и доступ к качественной медицинской помощи. Особенно важно это было после первых лет эпидемии, когда болезнь пошла на спад. Маркиз Мантуанский Франческо Гонзага после появления первых симптомов прожил двадцать три года. В 1515 году папа Лев X восстановил больницу Сан-Джакомо для больных новой болезнью[111].

Многие видели в болезни – как и в войнах, неурожае и природных катастрофах – Божие наказание за грехи. Намеки на появление болезни искали в старинных пророчествах и видениях[112]. В XV веке жители Италии живо интересовались знаками и пророчествами. Появление комет и другие астрономические явления вызывали всеобщие волнения. Когда началась война, пошли слухи, что кто-то видел на небе три солнца, статуи исходили потом, а у женщин и животных рождались чудовищные уроды[113]. Об этом говорили не только неграмотные крестьяне: герцоги Миланские, к примеру, принимая политические решения и интересуясь возможностями смерти врагов, всегда советовались с астрологами[114]. (Хотя, конечно, многие относились к подобному весьма скептически: историк Джовио писал, что королевские гороскопы часто оказывались ошибочными и «мы получали более истинные ответы от разумных людей»[115]).

В этом мире обычные болезни большинства людей чаще всего лечили домашними средствами или лекарствами из аптек. Медициной занимались лицензированные врачи, часто имевшие университетское образование, и цирюльники-хирурги, образования не имевшие. Впрочем, искусные хирурги постепенно выделялись в отдельную категорию. Низшее положение в этой иерархии занимали травники и аптекари[116]. Когда из-за эпидемии проституток изгнали из городов, это произошло не потому, что болезнь считали венерической (хота она была таковой, и в момент ее распространения в ней все чаще винили распутных женщин). Просто люди считали, что общественное здоровье можно вернуть, избавив город от греха[117].

То, что итальянцы, пытаясь понять природу болезни, обратились к религии, неудивительно. На рубеже XVI века христианство определяло жизнь человека настолько, что нам сегодня даже трудно представить. В XXI веке существование атеистов – совершенно обычное дело. В XVI веке не было практически никого, кто не верил бы в Бога. Некоторые интеллектуалы могли интересоваться аргументами античных авторов, которые сознавали беспомощность своих богов – а в мифах видели скорее мыльную оперу, чем нечто реальное. Но атеистические идеи в обществе распространения не имели, и религия не была набором абстрактных интеллектуальных убеждений, какой мы видим ее сегодня. Это было нечто встроенное в повседневную жизнь, мир ритуалов, определяющих цикл жизни и года. Контакты с Церковью соответствовали временам года. Так, в кругу виноделов главным праздником было завершение сбора урожая винограда в ноябре – день святого Мартина. В каждом городе устраивались праздники с торжественными процессиями в честь святого покровителя. Главные события жизненного цикла также отмечались религиозными церемониями: крещение при рождении ребенка, свадьба, рукоположение, предсмертные обряды. На Пасху жители деревень и городов исповедовались в грехах и принимали причастие. Матери следили за религиозным воспитанием детей. Со временем мальчики переходили в руки более серьезных наставников.

В те времена никто не проводил опросов общественного мнения по поводу религиозных убеждений, поэтому нам трудно точно оценить, как обычные люди воспринимали богословские нюансы. В конце XVI века, после Реформации, когда религии стали уделять еще более серьезное внимание, общественное невежество стало вызывать в Церкви беспокойство. Но это могло всего лишь отражать разрыв между отношением к религии у священнослужителей и у тех, кого они окормляли. Скорее всего, многие имели весьма туманное представление о религиозных тонкостях – они просто верили в Бога и дьявола (обоих считали сущностями, оказывающими реальное и мгновенное влияние на мир), в Деву Марию и Христа, а также в святых, связанных с родным городом или с собственным занятием. На практике официальная религия всегда стремилась учитывать особенности местных убеждений и почитать местных святых. Люди просили священников благословить какие-то вещи, приносили дары статуе Девы Марии, прося у нее исцеления больных. Между традиционными народными верованиями и формальным изучением Библии всегда существовал разрыв. В мире, где грамотность была ограничена, витражи церквей наряду с проповедями доносили до слушателей слово Божие. Короче говоря, это был мир яркой и непрерывной религиозной жизни.

Христианская вера в «добрые дела» и спасение играла важную роль в меценатстве. В течение жизни человек неизбежно грешил – и, следовательно, после смерти должен был провести какое-то время в чистилище. Но эти грехи можно было искупить (по крайней мере, в определенной степени) пожертвованиями на благотворительность, украшениями местной церкви или пожертвованиями на мессу, отслуженную за чью-то душу. Торговцев больше всего волновал такой грех, как ростовщичество. Официально христианам запрещалось давать деньги в долг под проценты, хотя к этому времени очень многие сделали состояние именно на таких банковских операциях. Средства, потраченные на добрые дела ради искупления грехов, считались разумными инвестициями – отсюда и множество роскошно украшенных семейных капелл в ренессансных церквях. По мере того как итальянские купцы богатели, они начинали все больше денег тратить на искусство, и не только на искусство, но и на различные материальные объекты. Так возникла поразительная культура изображений[118].

За духовной жизнью людей наблюдали священники. Иногда они делали это хорошо, иногда – плохо. Абсентеизм, плохо образованные священники, низкие моральные стандарты являлись очень серьезной проблемой, которая вызывала ожесточенные споры внутри Церкви. Удивительно, но даже когда Церковь начала становиться более политической организацией, участвующей в управлении жизнью итальянских государств, в ней постоянно велись споры о реформах и обновлении. В середине XV века после окончания раскола, восстановления единого папы в Ватикане и возвращения многих церковников в Рим пошли разговоры об «обновлении», духовном и физическом (церкви долгое время находились в запустении и нуждались в восстановлении и ремонте)[119]. Строительство современного собора Святого Петра началось в 1505 году при папе Юлии II, хотя поначалу он планировал всего лишь отремонтировать и обновить существующую церковь, а вовсе не строить совершенно новую базилику[120].

Эти явления – живое христианство, которое определяло повседневную жизнь и мышление, и папство, осознающее необходимость реформ, но более занятое вопросами светского управления, – заняли центральное место в дальнейших конфликтах на территории Италии, когда один из самых печально известных римских пап в истории столкнулся с реформатором, имеющим совершенно иной взгляд на Церковь.

Глава IV. Борджиа против Савонаролы

Самое печально известное семейство в ренессансной Италии, семейство Борджиа, пользовалось дурной славой[121]. Гвиччардини называл Родриго Борджиа, ставшего папой Александром VI, человеком «незаурядного усердия и сметливости, выдающегося ума, поразительного дара убеждения, невиданной расторопности и рвения во всех важных делах». Александр был опытным политиком, но его «достоинства намного перевешивались его пороками: распутным нравом, неискренностью, бесстыдством, лживостью, неверностью, неблагочестием, ненасытной алчностью, неумеренным честолюбием, более чем варварской жестокостью и ярой жаждой непременно возвысить своих многочисленных отпрысков, среди которых кое-кто, дабы послужить злодейским орудием злодейских планов, нисколько не уступал в порочности отцу»[122]. Не прибавляло популярности Борджиа и то, что они были испанцами, чужаками для итальянцев. Но в 1492 году, когда Родриго Борджиа стал папой Александром VI, в Риме он был не новичком. Да и испанцем уже тоже не был. Фамилия семейства давно итальянизировалась – слишком уж долго Борха жили при римском дворе. Родриго приехал в Рим во время краткого понтификата своего дяди, папы Каликста III. В 1456 году дядя сделал его кардиналом. Карьера Родриго развивалась успешно – со временем он занял пост вице-канцлера, высший в светской иерархии Церкви. Он стал одним из множества племянников римских пап, которым доставались завидные церковные посты. В бытность свою вице-канцлером Родриго вел себя вполне достойно и обыкновенно. В какой-то момент он получил выговор от папы Пия II за довольно буйную попойку с кардиналом д’Эстутевиллем: «Вы вели себя как обычные молодые миряне!» Но через три дня Пий прислал другое письмо, где признавался, что немного перегнул палку. Если бы не печальная будущая известность Родриго, этот инцидент остался бы незамеченным[123].

Стратегия Родриго на папском престоле была столь же обычной: он стремился к миру и равновесию, уделяя главное внимание противостоянию с турками. А вот личная жизнь папы Александра VI оказалась более сомнительной, хотя он был не первым папой, который признал и способствовал продвижению своих незаконнорожденных детей. Иннокентий VIII женил своего сына на дочери Лоренцо Великолепного, других родственников сделал кардиналами. Но Родриго в этом отношении действовал с поразительной открытостью. (Сын Иннокентия, Франческетто, родился до того, как его отец начал церковную карьеру.) У Родриго было, по меньшей мере, девять детей, из которых наибольшего политического веса достигли четверо, рожденные в 70–80-х годах его любовницей Ваноццей деи Каттанеи. Ваноцца происходила из мантуанской семьи. Она обеспечила себе солидное состояние и владела массой недвижимости в Риме – в том числе ей принадлежал постоялый двор «Ла Вакка» («Корова»)[124]. Итак, наибольшего влияния достигли Чезаре, которому от рождения была суждена церковная карьера; Хуан, ставший после смерти старшего брата вторым герцогом Гандии в Испании; Лукреция, которую хотели выдать замуж за кого-то из испанской знати; и Джоффре, который, как и Чезаре, пошел по церковной стезе. Но все эти планы изменились, когда Родриго был избран папой и перед его детьми открылись более впечатляющие возможности.

В июне 1493 года Лукреция вышла замуж за кузена Лодовико, Джованни Сфорца. (Сама церемония, проведенная в Ватикане, была провокацией: папы и раньше имели незаконнорожденных детей, но никогда не демонстрировали их настолько публично.) В следующем году, 10 июня 1494 года, четырнадцатилетняя Лукреция писала отцу из Пезаро на Адриатическом побережье. Они с мужем благополучно добрались, и, «несмотря на дождь, который нас немало побеспокоил, встретили нас большими празднествами», хотя всех тревожили перспективы французского вторжения. «Мы узнали, – писала Лукреция, – что в Риме сейчас очень тревожно, и это вселило в нас большое беспокойство и огорчение. […] Умоляю Ваше Святейшество всей своей душой уехать из Рима, а если покидать город сейчас неудобно, то сохранять всяческую бдительность и осторожность»[125]. Не только Лукреция выиграла от избрания Родриго папой римским. Ее брат Джоффре женился на внебрачной дочери будущего короля Альфонсо II, Санче. Благодаря этому браку, он стал неаполитанским аристократом, князем Сквиллаче (город на крайнем юге Италии). Хуан, герцог Гандии, женился на Марии Энрикес де Луна, кузине Фердинанда Арагонского. Этот брак позволил обеспечить семейное состояние в Испании. Такие династические браки и союзы были очень типичны для ренессансных правителей, и преемники Александра VI поступали точно так же. Один из них, Алессандро Фарнезе, будущий папа Павел III, и сам получил кардинальский сан от Александра. Алессандро был братом любовницы папы, Джулии Фарнезе, отсюда его прозвище «дамский кардинал». Стал кардиналом и Чезаре Борджиа. В 1493 году под свое управление он получил папский город Орвието. Хуан тоже играл определенную роль в Церкви – он стал гонфалоньером, командующим папской армией. Хуан возглавил кампанию против римских баронов Орсини, переметнувшихся к французам. В январе 1497 года войска его потерпели поражение в битве при Сориано, но через два месяца с помощью испанцев им удалось отбить у французов портовый город Остия. Хотя Александру VI приходилось мириться с французским вторжением в Италию, он не намеревался позволять Карлу VIII чрезмерно расширять сферу влияния.

Брак Лукреции с Джованни Сфорца трещал по всем швам. Дипломатический союз с Миланом более не привлекал Борджиа, да и преданность Сфорца папству была весьма сомнительной. Процедура развода началась в 1497 году. Поскольку никаких технических проблем с документами в то время не существовало (значительное преимущество!), Александр аннулировал брак как не состоявшийся. Намек на супружескую несостоятельность был оскорбителен, и он выдвинул встречный иск, обвинив Борджиа в инцестуозных отношениях внутри семьи. У нас нет оснований полагать, что эти обвинения были чем-то большим, чем обычными слухами, но они имели метафорический смысл. Печально известных императоров Нерона и Калигулу тоже обвиняли в инцесте – об этом Светоний пишет в «Жизни десяти Цезарей». Калигула жил сразу с тремя своими сестрами. Светоний был большим авторитетом для ренессансных писателей, и в Риме без труда можно было найти его труды. Более того, дом являлся популярной метафорой управления: мужчина, который поощряет сексуальные извращения в собственном доме, не может быть хорошим правителем государства. Впрочем, все это не волновало писателей-протестантов, которые с удовольствием истолковывали истории папского поведения в буквальном смысле слова.

Со временем Лодовико Сфорца убедил кузена согласиться с аннулированием брака, и Лукреция получила развод. В июне 1498 года она вышла замуж за Альфонсо, герцога Бишелье, внебрачного сына Альфонсо II Неаполитанского и брата Санчи. Мужу она принесла приданое в размере 41 тысячи дукатов (огромная сумма). В браке Лукреция исполняла серьезные административные обязанности в Папской области: отец назначил ее правительницей Сполето. В 1499–1500 годах, когда Александр VI объезжал бывшие территории семейства Колонна, Лукреция управляла Ватиканом. Подобные поступки были в порядке вещей для светских правителей (как мы увидим в главе 11, родственницы нередко становились регентами), но папа должен был играть по другим правилам. Враги семейства Борджиа не ограничились одними лишь слухами об инцесте. 14 июня 1497 года был убит брат Лукреции, Хуан. Его тело с многочисленными ножевыми ранениями обнаружили в Тибре. По количеству подозреваемых эта история могла бы соперничать с романом Агаты Кристи. Обвиняли бывшего мужа Лукреции, Джованни Сфорца; герцога Урбинского Гвидобальдо да Монтефельтро; семейство Орсини, которые нанесли Хуану поражение при Сориано; испанского военачальника Гонсало Фернандеса де Сирдоба и кардинала Асканио Сфорца, у которого с Хуаном были личные счеты. Ходили слухи, что убийцей мог быть граф Антонио Мария делла Мирандола, дочь которого Хуан соблазнил. Александр публично заявил, что не обвиняет никого из Сфорца (несомненно, дипломатический шаг), а позже снял обвинения с герцога Урбинского и младшего брата Хуана, Джоффре. Обвинения в адрес другого брата, Чезаре, появились уже через девять месяцев. Никто так и не знает, кто же убил Хуана. Возможно, это были Орсини (с них Александр официально обвинений не снимал), а может быть, и нет[126]. История семейства Борджиа потому так и увлекает писателей и сценаристов, что в ней очень много запутанных и неясных сюжетов.

У французов тоже хватало династических проблем, хотя и не таких драматических: в апреле 1498 года Карл VIII умер в возрасте 27 лет. Прямых наследников у него не было, поэтому на престол под именем Людовика XII взошел герцог Орлеанский. (Смерть Карла была не столь героической, как подобает французскому королю: он разбил голову о притолоку двери в замке Амбуаз и скончался от травмы.) Войны на время прекратились. Новый король собирался жениться на вдове Карла, Анне Бретонской. Но для этого нужно было аннулировать брак и получить особое разрешение от папы, и Александр решил извлечь из этой ситуации максимальную политическую пользу. Юная Лукреция могла волноваться за безопасность отца во время французского вторжения, но через четыре года папа получил значительное дипломатическое преимущество в отношениях с Францией и, как всегда, использовал его во благо своей семьи. В обмен на дарованное разрешение Людовик сделал Чезаре, который в 1498 году сложил с себя кардинальский сан и стал военачальником, герцогом Валентинуа – имя это перекликалось с прежним титулом Чезаре, он был кардиналом Валенсии. Чезаре исполнилось 23 года, и отказ от кардинальского сана был серьезной жертвой: он лишился ежегодного дохода в 35 тысяч дукатов ради светской, военной власти. С другой стороны, отцу его исполнилось 67, и у Чезаре оставалось не слишком много времени, чтобы обеспечить себе королевский титул, пока у него еще есть папское покровительство. Наиболее удобным путем был династический брак. В 1499 году Чезаре женился на Шарлотте д’Альбре, сестре короля Наварры, области на севере Испании. Людовик пообещал дать ему армию, чтобы Чезаре навел порядок в Романье и стал герцогом. В обмен Чезаре пообещал принять участие в войне с Миланом, которую Людовик собирался начать осенью. Война открывала перед ним блестящие возможности.

В следующем году судьба Лукреции сделала очередной болезненный поворот. Ее муж Альфонсо был убит, и молва обвиняла в этом преступлении Чезаре. Что Альфонсо убили по приказу Чезаре, было очевидно, но история эта тоже довольно туманная. 15 июля 1500 года кто-то пытался убить Альфонсо на ступенях собора Святого Петра – удивительный публичный шаг в эпоху, когда без труда можно было воспользоваться ядом. В этом Чезаре не обвинили, сочтя виновниками покушения Орсини. Но через месяц Альфонсо был задушен в собственной постели, и сделал это адъютант Чезаре, Микеле Корелла, известный как дон Микелотто. Возможно, это была месть за то, что Альфонсо сам пытался убить Чезаре. Как бы то ни было, за Чезаре окончательно закрепилась репутация убийцы, и пошли слухи, что именно он стоял за убийством Хуана тремя годами раньше. Кто бы ни был убийцей, папской стратегии это никак не помешало: брак Лукреции с представителем правящего Неаполитанского дома более не имел политического значения, поскольку Александр заключил союз с Францией. Как бы нам ни хотелось видеть в этом историю семейной ревности, все это в гораздо большей степени было связано с геополитическими интересами и военными союзами.

Лукреции предстоял третий брак. Ей был двадцать один год. Новым ее мужем стал Альфонсо д’Эсте, наследник герцогства Феррарского. Репутация Лукреции была подпорчена судьбой второго мужа, слухами об инцесте и незаконнорожденном ребенке. Вряд ли ее можно было считать завидной партией. Но у Александра VI имелся козырь: папа мог признать права семейства Эсте на герцогство Феррарское (хотя существовало оно очень давно, но папы никогда его полностью не признавали). Кроме того, он посулил будущему мужу деньги, хотя 100 тысяч приданого Лукреции проделали значительную брешь в папском бюджете. Предварительная свадебная церемония состоялась 30 декабря 1501 года. 6 января Лукреция отбыла в Феррару. Ее сопровождала свита из семисот придворных и слуг. В Ферраре состоялась грандиозная церемония, на которой Лукреция поразила всех платьем со вставками из золотой парчи[127]. Лукреция быстро освоилась в новой роли. Ее муж стал видным военачальником и сыграл важную роль в Итальянских войнах, пойдя по стопам своего отца Эрколя.

Непристойные сюжеты из личной жизни Борджиа – лишь часть истории этого папства. Александру VI пришлось иметь дело с последствиями путешествий Колумба в Новый Свет. Как мы уже видели, папы того периода обладали наднациональным юридическим авторитетом. Неудивительно, что державы обращались к Александру за официальным одобрением своей деятельности. Когда-то папа Николай V благословил португальскую экспансию, в 1493 году так поступил и Александр. Он издал папскую буллу, которая разрешала конфликт между испанцами и португальцами. По ней все земли на сто лиг к югу и западу от Азорских островов оказывались под испанским суверенитетом (неудивительно, что подобное решение впоследствии вызвало ожесточенные споры между сторонами). В следующем году в городе Тордесильяс Испания и Португалия заключили договор. Этот договор и папская булла разделили мир между Востоком и Западом: Запад достался Испании, Восток – Португалии. (Бразилия находилась восточнее линии раздела.) В булле папа восхвалял Фердинанда и Изабеллу за «освобождение королевства Гранады из сарацинской неволи, свершенное во славу имени Божьего», и поддерживал их стремление к «открытию неких островов и материков, далеких и неведомых». Папа продолжал:

«Повелеваем Вам по долгу послушания – и это Вами обещано, – и мы не сомневаемся, что Вы совершите нижеуказанное, ибо тому порукой Ваша набожность и великодушие, – отправить на упомянутые острова и материки людей добрых, богобоязненных, сведущих, ученых и опытных, дабы они наставляли упомянутых обитателей и жителей в католической вере и обучали их добрым обычаям, прилагая при этом все необходимое для подобного дела усердие».

Однако не это было главной целью буллы. Документ был призван разделить территории между Испанией и Португалией[128].

На фресках в апартаментах Борджиа появилось первое в Европе изображение коренных американцев. Фрески были написаны в 1494 году, но обнаружены лишь во время реставрации 2013 года. На них очень детально изображены обнаженные танцующие мужчины в головных уборах из перьев, а за ними человек на лошади. Фрески в точности соответствуют описанию неведомых народов, данному Колумбом[129]. Сегодня серию фресок можно увидеть в музеях Ватикана. Из них мы очень многое узнаем о папстве Александра. Как многие правители того времени, Александр был покровителем искусств. Любимого его художника, Пинтуриккьо (Бернардино ди Бетто), историки искусств долго недооценивали, поддавшись влиянию Джорджо Вазари, который критиковал его приемы и понимание перспективы. Вазари писал, что Пинтуриккьо «приобрел гораздо большую известность, чем его произведения это заслуживали»[130]. Оценка Вазари продолжала влиять на суждения искусствоведов вплоть до недавнего времени, несмотря на то что современники художника очень высоко ценили его работы. Как и сами Борджиа, Пинтуриккьо заслужил определенной реабилитации. Вместе с Андреа Мантеньей он расписывал казино («маленький домик») Бельведер в садах Ватикана. Потолки он расписал в стиле Древнего Рима. Пинтуриккьо написал ложные «мраморные» колонны и другие фрески в стиле тромплей – в том числе клетку с попугаем, висящую на стене казино. В росписях апартаментов Борджиа он тоже использовал прием тромплей – он написал на стенах шкафы, модный мотив, использованный гораздо ранее в студиоло герцогского дворца в Урбино.

Схемы, использованные Пинтуриккьо для оформления шести залов и двух малых комнат, дают представление о сочетании христианских и языческих тем в искусстве того времени. Залы рассказывают историю спасения, начиная с сивилл (пророчиц) и пророков Ветхого Завета. Вплоть до финальной сцены искупления Христа на фресках встречаются изображения планет и знаков зодиака. Зал святых соседствует с Залом сивилл. Идею Зала сивилл Пинтуриккьо почерпнул из доминиканского трактата 1481 года, в котором пророчества сивилл связывались с первым годами жизни Христа.

Сивиллы не раз соседствовали с персонажами христианских источников. В начале XIV века Джованни Пизано сделал кафедру собора в Пизе, и кафедру эту изображают сивиллы и символы гуманитарных наук. Мотив сивилл и пророков в росписи потолков Сикстинской капеллы использовал Микеланджело, а Филиппино Липпи изобразил их на своде капеллы Карафа в римской церкви Санта-Мария сопра Минерва. В 1485 году те же мотивы в капелле Сассетти в церкви Санта-Тринита во Флоренции использовал Доменико Гирландайо. Двумя годами позже собственный вариант предложил гильдии менял Перуджи художник Перуджино (Пьетро Ваннуччи). Росписи были созданы по проекту гуманиста Франческо Матуранцио, который преподавал в университетах Виченцы и Венеции, а потом вернулся на гражданскую службу в Перуджу. На фреске Перуджино изображены Луна, Меркурий, Марс, Сатурн, Юпитер и Венера. Темой фрески стало совершенство человека на земле, достигаемое согласием античных добродетелей и христианского откровения.

В росписях Пинтуриккьо в апартаментах Борджиа мы видим также сохранившиеся памятники Древнего Рима. На фреске со святой Екатериной можно увидеть арку Контантина, а на фреске с мученичеством святого Себастьяна – Колизей[131]. В оформлении Зала таинств веры использованы геральдические символы Борджиа – золотые быки, двойная корона Арагона и полдюжины языков пламени на ультрамариновом фоне[132].

Впрочем, и современные темы не были чужды художнику. На фресках Пинтуриккьо изображены интеллектуалы того времени, в том числе Джованни Понтано (бывший первый министр Неаполя) и философ Пико делла Мирандола. Повсюду мы находим намеки на конфликт с Османской империей. Фрески так понравились папе, что он подарил Пинтуриккьо два участка земли и заказал оформление башни и лоджии в замке Святого Ангела[133]. Там художник написал сцены встречи Александра VI с Карлом VIII (эта фреска не сохранилась) – по-видимому в том же стиле, что и фрески для библиотеки Пикколомини в Сиене, над которыми он работал позже. Сиенские фрески прославляли дипломатические успехи папы Пия II[134]. Значимость этих фресок для культуры того времени заключается в сочетании двойственного наследия христианской Европы и языческого мира с современными мотивами превосходства христиан над свирепыми захватчиками турками, с одной стороны, и обнаженными, веселыми народами Нового Света, с другой.

Если говорить о вопросах религии, то главной проблемой Александра VI стала Флоренция. Десятью годами раньше во Флоренцию пришел харизматичный проповедник Джироламо Савонарола. Савонарола родился в Ферраре в 1452 году. Семья его была вполне состоятельной – дед проповедника был доктором. Савонарола учился в университете, начал изучать медицину, но уже в двадцать лет ушел в доминиканский монастырь в Болонье[135]. В письме к отцу он объяснял причины, побудившие его уйти из родного дома. Он не мог более выносить «страшного ничтожества света и испорченности людей: разврата, нарушения святости брака, обмана, высокомерия, нечестия, проклятий и кощунств всех родов». Беззаконие, творившееся в Италии, стало для него невыносимым, и он решил бежать от мира. Каждый день он молился, чтобы Христос «избавил его от этой грязи». Из родного дома Савонарола бежал тайно, решив посвятить себя религии. В конце он выражал надежду, что отец перестанет горевать и утешит мать[136].

Тревоги Савонаролы о состоянии Церкви выплеснулись в его стихотворении «О падении Церкви», написанном в 1475 году. В нем он пишет, что Церковь извращена демоном, а корни ее подточены саранчой (метафора развращенных монахов)[137]. Конечно, критика Савонаролы была очень жесткой, но антиклерикальные настроения в то время были не редки. В начале XIV века Данте написал «Божественную комедию», где многих клириков смело отправил в ад. Примерно через тридцать лет появился «Декамерон» Боккаччо, где персонажи-священнослужители нарушали все свои обеты. Антиклерикальные настроения процветали не только в литературе, но и в более популярных и более серьезных источниках. Интеллектуалы давно призывали Церковь к реформам. В то время Церковь была крупнейшим землевладельцем. Многие крестьянские семьи являлись арендаторами аббатов и епископов и тяжко страдали от ханжества своих хозяев. Когда папы в середине XV века вернулись в Рим, они дали немало обещаний обновить Церковь. Они не раз говорили, что реформы необходимы и желательны. Подобной риторикой политики пользовались в самых разных ситуациях на протяжении веков.

Из Савонаролы получился хороший монах. В 1482 году его отправили проповедовать во Флоренцию, где кипела жизнь и светская, и религиозная. Во Флоренции Савонарола поселился в доминиканском монастыре Сан-Марко. В те годы в Италии существовало несколько монашеских орденов, соперничающих между собой. Главными соперниками доминиканских братьев-проповедников были францисканцы из Ассизи, августинцы и бенедиктинцы. Доминиканцы видели свою главную роль в проповедовании. Нищенствующий орден был создан почти триста лет назад, и само его существование зависело от пожертвований сторонников и доброжелателей. Во Флоренции доминиканцы нашли состоятельных последователей, среди которых был и Лоренцо Великолепный, часто гостивший в монастыре. А его дед, Козимо Старший, финансировал восстановление обветшавшего бенедиктинского монастыря Сан-Марко и передачу его доминиканцам. Монастырь украшали странные и прекрасные фрески, написанные тридцать лет назад Фра Анжелико. Гости, поднимающиеся по лестнице, видели великолепное «Благовещение» с ангелом с поразительными крыльями, покрытыми перьями. В каждой келье были написаны сцены из жизни Христа или святого Доминика, чтобы монахи могли молиться. Фра Анжелико был человеком крайне религиозным. По словам Вазари, «святые, написанные им, имеют больше вид и подобие святых, чем у кого-либо из других художников»[138]. Популярность проповедей Савонаролы росла по всей Италии. Он отправился в Брешию, где в 1486 году проповедовал об Откровении от Иоанна. Мысли о грядущем Апокалипсисе стали для него наваждением. И в этом он был не одинок: многие ожидали, что 1500 год принесет неисчислимые катаклизмы. Сходные мысли посещали Колумба[139]. Распространение подобных убеждений подготовило аудиторию к восприятию проповедников, которые требовали немедленных моральных реформ во имя вечного спасения души. В 1489 году Савонарола вернулся во Флоренцию и в августе следующего года стал читать в Сан-Марко проповеди на эту тему. Медичи терпели его нападки на богатых и знаменитых, пока он не упоминал имен[140]. Лоренцо Великолепный умер на пасхальной неделе 1492 года. Савонарола объявил это знамением. Позже он утверждал, что в Страстную пятницу ему было видение: он видел Крест гнева Господня над Римом, а потом Крест милости Господней над Иерусалимом[141]. (Видения креста были распространены в христианской традиции: сорок лет назад Пьеро делла Франческа завершил работу над драматичной серией фресок «История Животворящего Креста» для базилики Сан-Франческо в Ареццо. На одной из них изображено видение первого христианского императора Константина, явившееся ему в Риме перед победой над язычником Максенцием в битве у Мильвийского моста.)

Было очевидно, что смена власти после смерти Лоренцо Великолепного будет непростой. Сын Лоренцо, Пьеро, был не самым подходящим наследником. Формально республиканская система не позволяла просто полагаться на династические узы. Не пользовалась популярностью во Флоренции и жена Пьеро, неаполитанка Альфонсина, – женщина влиятельная, но чужая. А тем временем тосканские монастыри получили разрешение папы Александра на формирование независимой конгрегации в рамках доминиканского ордена. Савонарола стал генеральным викарием. Он сразу же энергично взялся за реформирование монашеской жизни, призывая к аскетизму. Его призывы увлекли молодежь Флоренции. Численность монахов Сан-Марко росла на глазах. Влияние Савонаролы не ограничивалось одной лишь Флоренцией. В 1495–1497 годах он активно переписывался с герцогом Феррары Эрколем д’Эсте, свекром Лукреции Борджиа[142]. Гвиччардини называет Савонаролу человеком «великой учености»[143]. В своих проповедях Савонарола бичевал пороки флорентийцев, клеймил языческие (то есть античные) книги и искусство, осуждал сексуальную развращенность – и тираническое правление Медичи. В том же году ему было другое видение: на сей раз ему явился Меч Божий, о чем он говорил в проповеди Адвента[144].

Видения – дело нестабильное, но Савонарола был убежден, что близится Суд Божий. По мере усиления опасности французского вторжения он стал видеть в Карле VIII мстителя, способного провести реформу Церкви. Он постоянно критиковал увлечение правителей Италии и священнослужителей трудами античных мыслителей в ущерб Библии. Его учение было далеко от разумного сочетания пророков и сивилл, изображенных в апартаментах Борджиа и в Перудже. Когда французская армия вошла в город, Савонарола радостно приветствовал Карла. Вторжение было ему на руку. Он несколько раз встречался с французским королем. То, что Карл не стал разграблять Флоренцию, лишний раз подтвердило справедливость пророчеств Савонаролы о короле. (Дипломат и мемуарист Филипп де Коммин позже указывал, что несколько предсказаний Савонаролы сбылись, в том числе и предсказанная им смерть короля и его сына[145].)

Поддержка Карла позволила Флоренции изгнать Медичи. Тем пришлось бежать из родного города. И тогда Савонарола установил во Флоренции практически теократический режим. Была принята новая конституция, в которой правителем города объявлялся Христос и создавался новый Большой совет (на сей раз он состоял из трех тысяч членов, тогда как раньше их было всего триста). Савонарола не стремился к официальной власти – в точности как Медичи, он не имел никакой должности. Но новая конституция не нравилась классу чиновников, которые предпочли бы более узкую, но по-прежнему республиканскую форму правления. Богатейших флорентийцев возмутили установленные Савонаролой налоги на роскошь. Суровая теология проповедника отвращала не только значительную часть флорентийского общества, но и Борджиа.

Хотя папа Александр VI не стал мешать продвижению Карла VIII к Неаполю, политические приоритеты французского короля были ему чужды. Город-государство Флоренция и его доминионы были одной из пяти главных сил Италии. В союзе с Францией Флоренция (с точки зрения папы) могла нанести существенный ущерб интересам папства и лично семейства Борджиа. То есть папой двигали не только религиозные мотивы. А тем временем Савонарола критиковал папство все более жестко. Но после возвращения Карла во Францию в 1495 году он потерял военного союзника. 21 июля 1495 года Савонарола получил приказ явиться в Рим и разъяснить папе свои «божественные откровения». Савонарола отказался, сославшись на «слабость телесную», в частности на «лихорадку и дизентерию», а также на происки врагов, которые «яростно гневаются и затаили беспричинную злобу на меня; они же часто замышляют мою погибель»[146]. Эти отговорки не впечатлили папу, и тот в сентябре запретил Савонароле проповедовать и лишил Сан-Марко дарованной ранее независимости. В следующем месяце, получив ответ Савонаролы, папа вернул монастырю его права, но запрет на проповеди остался в силе.

В октябре 1495 года Савонарола запрет нарушил и произнес яростную проповедь против Пьеро де Медичи и других врагов республики (хотя сам он называл свое выступление «беседой», а не проповедью)[147]. В феврале 1496 года Савонарола перешел к открытому неповиновению папским приказам (явно при поддержке властей Флоренции). В Великий пост 1496 года в своих проповедях он постоянно критиковал папство, из-за чего Сан-Марко вновь лишился независимости. А тем временем Савонарола и его сторонники организовали «костры тщеславия», на которых горели игральные карты, украшения и книги античных поэтов. Говорили, что Боттичелли, который был ярым сторонником проповедника, сжег на таком костре свои картины, хотя, судя по книге Вазари, все было не так драматично: художник просто прекратил работать[148]. В городе воцарилась тяжелая атмосфера. Члены братств вламывались в дома, пресекали азартные игры, конфисковывали кости и карты. Броско одетых женщин жестоко запугивали. Но, хотя флорентийцы и были увлечены риторикой морального обновления, подобная суровость в повседневной жизни порождала обиды – и привлекала внимание папы. В мае 1497 года недовольство граждан достигло кульминации. Результаты выборов в Синьорию (главный орган управления) оказались неблагоприятными. Савонарола разразился очередными пламенными проповедями. В конце концов его отлучили от Церкви.

Александр VI был гораздо более тонким и интересным политиком, чем принято считать. К вызову, брошенному Савонаролой, он отнесся очень серьезно, не ограничившись одним лишь отлучением проповедника от Церкви. Папа создал комиссию по реформам из шести кардиналов. При активном участии самого папы комиссия работала всю вторую половину 1497 года[149]. Однако курия упорно сопротивлялась реформам, которые могли ограничить доходы кардиналов и чиновников. Комиссии пришлось нелегко. Савонарола же игнорировал папские указы. Реформы по Флоренции продолжались. Их влияние стало заметным в материальной культуре города: в ноябре 1497 года из алтаря флорентийского собора вынесли распятие, заменив его простым деревянным табернаклем, содержащим хлеб и вино, символизирующие в христианстве (и в католическом ритуале) плоть и кровь Христа[150]. 11 февраля 1498 года Савонарола, презрев свое отлучение, возобновил проповеди в соборе.

Он надеялся заручиться поддержкой европейских правителей и создать Совет, противостоящий папе. Всеобщие соборы – международные собрания богословов и высшего священства, на которых обсуждались вопросы доктрины и реформ, – были отменены Пием II, и теперь все решения в Церкви принимал папа[151]. Поступок Савонаролы был очень рискованным, но мог увенчаться успехом, если ему удалось заручиться поддержкой Карла VIII[152]. Но авторитет проповедника во Флоренции стал ослабевать. Францисканцы, давние соперники доминиканцев, призвали провести испытание огнем: представители обеих сторон должны были пройти через огонь, чтобы подтвердить или опровергнуть доктрину Савонаролы. Испытание было назначено на 7 апреля, но затем отменено. Савонарола обвинил в этом францисканцев. Разъяренные сторонники обеих сторон вышли на улицы. Начались бунты, грабежи. В столкновениях многие были ранены и погибли. Городские власти приказали Савонароле покинуть Флоренцию. Когда тот не подчинился, его арестовали[153]. Распятие вернули в алтарь. После пыток Савонарола признался, что был ложным пророком, движимым личным честолюбием и стремлением к мирской славе[154]. Действительно ли его убедили признать вину, или документы были сфальсифицированы, точно неизвестно. Но признание свою роль сыграло: гражданские власти запретили культ, сформировавшийся вокруг проповедника. Савонарола и двое его сподвижников были приговорены к смерти и сожжены на площади 23 мая 1498 года.

Какие бы дискуссии об умеренных реформах ни велись при папском дворе, любые изменения структур Церкви неизбежно наталкивались на чьи-то корыстные интересы. Папа не собирался терпеть радикальной теократии у себя под носом. Страстные проповеди Савонаролы в конце концов оттолкнули от него флорентийцев. Риторика – это одно, политика – совсем другое. После казни Савонаролы город вернулся к более традиционной форме республиканского правления. Медичи оставались в изгнании, но хотя бы художники смогли вернуться.

Глава V. Искусство войны

Пока войны терзали Апеннинский полуостров, многие художники и архитекторы превратились в военных инженеров. Теперь они занимались не только своим основным делом, но еще и проектировали укрепления и создавали оружие. Хотя многие проекты Леонардо да Винчи (парашют, бронированные машины и планеры) оставались чистой фантастикой, другие были вполне практическими. В конце XV века он поселился в Милане, и борьба за власть в городе разворачивалась у него на глазах. В апреле 1498 года умер Карл VIII. Новым королем стал кузен Карла Людовик XIII. У него имелись давние виды на Милан – через бабушку по отцовской линии. И он решил отвоевать город у Лодовико Сфорца, в чем и преуспел в следующем году. (Лодовико, который наверняка проклинал тот час, когда ему пришла в голову идея обратиться за помощью к французам, в 1500 году сумел вернуть себе Милан, но удача быстро от него отвернулась: собственные швейцарские наемники его предали, и следующие восемь лет он провел во французском плену. Лодовико умер в 1508 году.) Увидев, что Лодовико «потерял свое государство, личное имущество и свободу и ни одно из его предприятий не было завершено»[155], Леонардо бежал в Венецию. Здесь он стал работать военным архитектором и инженером. Он проектировал укрепления, призванные защитить регион Фриули от возможного вторжения турок. Но в Венеции он пробыл недолго и вернулся во Флоренцию, где снова занялся живописью. Агенты маркизы Мантуанской Изабеллы д’Эсте, сообщали ей о жизни Леонардо – Изабелла хотела заказать ему свой портрет. Но и во Флоренции Леонардо не удалось избежать втягивания в городскую политику. Там он оказался в обществе Чезаре Борджиа и флорентийского дипломата Никколо Макиавелли.

В бытность свою секретарем комитета, получившего название «Совета десяти», Макиавелли исполнял самые разные военные и дипломатические роли, хотя послом так никогда и не стал[156]. В июле 1499 года флорентийцы отправили его ко двору Катерины Риарио Сфорца. Катерина была регентом города Имола и соседнего Форли. Оба города лежали на важном стратегическом пути из Болоньи в адриатические порты Пезаро и Анкона. Макиавелли должен был провести переговоры относительно роли сына Катерины, Оттавиано, на флорентийской военной службе. (Положение Катерины лишний раз показывает, какую важную роль играли женщины в Итальянских войнах.) Через три года, в июне 1502-го, Макиавелли прибыл в Урбино на встречу с Чезаре Борджиа, чьи войска были замешаны в бунте в Ареццо (этот город находился под юрисдикцией Флоренции). Герцогство Урбино находилось в холмах, недалеко от Адриатического побережья в северной части региона Марке. К западу находились флорентийские земли, с юга – Папская область. Правящая семья Монтефельтро расположилась в красивом герцогском дворце. Урбино был одним из центров ренессансной культуры и просвещения. В архитектуре Урбино часто встречается мотив подвязки – в 1474 году прежний правитель, герцог Федерико да Монтефельтро, знаменитый кондотьер, получил орден Подвязки от английского короля Эдуарда IV[157]. Чезаре захватил город, использовав элемент неожиданности. Макиавелли так описывал свои впечатления в письме флорентийскому правительству:

«Этот государь прекрасен, величествен и столь воинственен, что всякое великое начинание для него пустяк. Он не унимается, если жаждет славы или новых завоеваний, равно как не знает ни усталости, ни страха. Люди узнают о его прибытии уже после того, как он прибыл. Солдаты любят его, и он собрал лучших в Италии, благодаря чему грозен и не ведает поражений, а также, следует добавить, снискал неизменную благосклонность Фортуны»[158].

Возможно, что во время пребывания в Урбино Макиавелли и флорентийский посол, которого он сопровождал, предложили Борджиа услуги Леонардо[159]. Чезаре намеревался создать собственное государство в Романье и опирался на поддержку французов. Намерения его увенчались успехом: он захватил в заложницы Катерину Риарио Сфорца, регента Форли, и 25 февраля 1500 года триумфально вошел в Рим. В том же году был убит его зять Альфонсо. Чезаре же продолжал военную кампанию в Романье, и на сей раз его поддерживал Большой совет Венеции: убийство не сказалось на его репутации – важно было сохранение военных союзов. Надо сказать, что Чезаре не чтил рыцарских обычаев войны, в чем убедился попавший в его руки правитель Фаэнцы, Асторре Манфреди: в июне 1502 года его тело обнаружили в Тибре – точно так же, как пятью годами раньше там же нашли тело Хуана Борджиа. Но к этому времени Чезаре уже был герцогом Романьи и мог позволить себе многое – в том числе и принять на работу лучшего военного архитектора Италии.

О Леонардо часто пишут, что он не любил войны. Но его слова, что война – это «жестокое безумие», следует воспринимать в контексте: они прозвучали в «Трактате о живописи», где он рассуждает об исторических картинах. Леонардо писал, что в батальных сценах (подобных той, над которой он работал во Флоренции) всегда «много укорочений и искажений фигур среди множества разъяренных участников, одержимых жестоким безумием»[160]. Конечно, это не общее наблюдение за современным ведением войны, но конкретные указания живописцам относительно того, как должны выглядеть солдаты в бою. 18 августа 1502 года Чезаре Борджиа назначил Леонардо «архитектором и главным инженером». Среди работ Леонардо в этом качестве был план Имолы – беспрецедентно точно составленный вид города с высоты птичьего полета[161]. (Для сравнения скажем, что вид Венеции, написанный Барбари парой лет раньше, изображал город под углом[162].) Леонардо сделал и набросок портрета самого Борджиа – на нем бородатый военачальник выглядит довольно мрачно.

В октябре 1502 года Макиавелли начал долгую миссию при Борджиа. По-видимому, он должен был встречаться с Леонардо в Имоле. Имола – красивый крепостной городок на равнине. С крепостных башен открывается вид на многие мили вокруг. Сам же замок – невысокий, квадратный, окруженный рвом, с аккуратным двойным подвесным мостом – обеспечивал правителям города вполне комфортную жизнь. Макиавелли стал свидетелем того, как Чезаре безжалостно подавил заговор среди своих людей, и описал эти события. Офицеры Чезаре опасались, что командующий сосредоточил в своих руках слишком большую власть. Им казалось, что, если Чезаре сумеет захватить Болонью, он снова выступит против них. Флорентийцы, у которых были свои претензии к заговорщикам, предложили Борджиа помощь. 26 декабря Макиавелли писал из Чезены (небольшой город близ Адриатического побережья на дороге, идущей с юга на восток через Болонью) об убийстве дона Рамиро де Лорка. Некогда этот испанский капитан пользовался полным доверием Чезаре, но за участие в заговоре был брошен в тюрьму.

«Этим утром тело мессера Римирро было обнаружено разрубленным пополам на площади, где он и остается. И все люди могли видеть его. Никто не знает точно причин его смерти, известно лишь, что это удовлетворило государя, кто показал, что он может возвышать и низвергать людей по своему усмотрению соответственно их деяниям»[163].

А тем временем Борджиа покинул Чезену и направился в Фано. Ему удалось обмануть заговорщиков, возглавляемых семействами Вителли и Орсини. Те ждали его в Синигалии, в тринадцати милях южнее. Макиавелли довольно сухо описывает драматические события. Позже он рассказал о произошедшем более литературно. Борджиа отдал солдатам приказ напасть на заговорщиков. «Когда подошла ночь, – писал он, – и кончилось волнение, герцог [Борджиа] решил, что настало удобное время убить Вителлоццо и Оливеротто, приказал отвести их обоих в указанное место и велел их удавить»[164]. В письме от 8 января Макиавелли так пишет о Борджиа: «Герцог Валентино проявляет неслыханную фортуну, смелость и сверхчеловеческую уверенность, что может исполнить все свои желания»[165].

Постоянные войны и вторжения повергли Италию в хаос. Папа Александр VI пытался заключить союз с Венецией, чтобы сдержать экспансию Испании и Франции. Венецианскому послу он говорил: «Хотя мы испанцы по рождению и временно заключали союз с Францией, но мы истинные итальянцы, и с Италией связана наша фортуна»[166]. Впрочем, в Итальянских войнах фортуна была весьма переменчива, и очень скоро папа предпочел заключить союз с Испанией. Колоссальные военные успехи Чезаре позволили ему заручиться французской поддержкой в Романье, и конфликт с Неаполем разгорелся с новой силой. В Неаполе испанцы чуть было не разбили французов. Среди назначенных папой девяти новых кардиналов пятеро были испанцами, и общее число испанских кардиналов достигло шестнадцати (более четверти Коллегии). Испанские кардиналы могли стать влиятельной силой в будущих папских выборах.

Но судьба оказалась жестока к Борджиа. 12 августа 1503 года Александр и Чезаре слегли с лихорадкой. Пошли слухи об отравлении. Говорили, что папа отравился случайно, желая отравить своих гостей[167]. Александр умер через шесть дней. Сын его находился в тяжелом состоянии. 16 сентября собрался конклав, на котором папой был избран компромиссный кандидат, тяжело больной кардинал Пикколомини. Он принял имя Пия III. Пий позволил бы Чезаре сохранить свои территории в Романье, но новый папа прожил лишь до 18 октября. Новый конклав выдвинул единственного кандидата, Джулиано делла Ровере. Чезаре согласился поддержать его в обмен на обещание сохранить за ним прежние должности в Папской области. 1 ноября Джулиано стал папой Юлием II. Очень скоро стало ясно, что держать свое слово новый папа не собирается.

Чезаре стал жертвой сделки между испанскими монархами Фердинандом и Изабеллой и Юлием II. Несмотря на то что Александр всегда благоволил своей родине и способствовал увеличению количества испанских кардиналов, Фердинанд и Изабелла отказались поддержать Чезаре в борьбе с папой. Когда пала последняя крепость Борджиа в Романье, испанский правитель Неаполя (к этому времени Неаполь был окончательно отвоеван у французов) отправил плененного Чезаре в Испанию. В 1506 году Чезаре бежал и укрылся у своего шурина, короля Наварры, и стал командующим его армией. В 1507 году он погиб в сражении. Если в карьере Чезаре и было что-то хорошее, то это годы правления Романьей, где он был весьма популярен (хотя это мнение разделяли не все). С другой стороны, его дурная слава подтверждалась не только жестокой расправой над сторонниками, осмелившимися перейти ему дорогу, но и грязными слухами о его сексуальной жизни. Достаточно вспомнить пресловутый «Каштановый банкет» в Ватикане в канун Дня всех святых в 1501 году: тогда обнаженные куртизанки собирали с пола каштаны.

Лишившись покровительства Чезаре, Леонардо стал искать другие варианты. В феврале 1503 года он отправил свои предложения султану Баязиду II. Среди прочего он предлагал построить мост через бухту Золотой Рог, отделяющую Константинополь от Перы, где жили иностранные купцы[168]. Несмотря на все религиозные конфликты с турками в Италии, Османская империя оставалась важным торговым партнером. Хотя в бытность свою в Венеции Леонардо строил крепостные укрепления для войны с турками, но работа есть работа. И не только наемники порой меняли хозяев. Впрочем, план этот так и не осуществился. Милан находился в руках французов. И тогда Леонардо решил вновь обратиться к властям Флоренции. Во Флоренции дел у него было немало. В 1503–1505 годах он осуществил ряд проектов на реке Арно, изучая возможность сделать ее судоходной, чтобы соединить Флоренцию с морем. В 1504 году он участвовал в проекте отведения Арно от осажденной Пизы[169]. Инженерные и художественные таланты Леонардо в годы войны были весьма востребованы. Неудивительно, что в «Книге придворного» (о которой мы еще будем говорить) Бальдассаре Кастильоне писал:

«…[искусство живописи] не только весьма благородно и почетно само по себе, но и очень полезно, особенно на войне, для того чтобы изображать страны, местности, реки, мосты, замки, крепости и подобные вещи, каковые без этого, даже если бы хорошо запечатлелись в памяти – что, однако, очень нелегко, – было бы невозможно показать другим»[170].

Это был период активных споров и экспериментов в области совершенствования крепостных укреплений с учетом появления новой артиллерии – во время французского вторжения 1494 года ущерб от артиллерийского обстрела оказался колоссальным. (Не следует преувеличивать значения артиллерии: в немалой степени поражениям способствовали отсутствие припасов и поддержки союзников; но новые технологии тоже играли немаловажную роль.)[171] Некоторые решения были поразительно простыми: например, траншеи за городскими стенами, чтобы ворвавшимся сквозь бреши войскам противника пришлось преодолевать дополнительное препятствие. Кроме того, артиллерия была не только у нападавших, но и у оборонявшихся. Из-за этого осадные войска не могли приблизиться к стенам (по крайней мере, без окопов). Взять город с помощью одной лишь артиллерии удавалось редко, хотя порой множество брешей в крепостных стенах тому способствовали. Чаще всего защитники города сдавались из-за голода. Их же противники в большей степени полагались на подкопы и заложенные под стены пороховые заряды. И все же укрепления постоянно совершенствовались, и в начале XVI века появился совершенно новый их тип, trace italienne. В 1515 году в Италии появились крепости нового типа – по углам крепостей возводили башни-бастионы, с которых можно было вести огонь по противнику, и рвы по обе стороны стен. Рвы позволяли строить толстые, но относительно низкие стены (раньше крепостные стены были высокими и тонкими – идеальная цель для артиллерийского огня). Рвы и огонь с бастионов защищали стены от прямого штурма[172]. Новый вид укреплений надежно защищал небольшие города-государства от вражеских атак[173].

После падения Савонаролы в 1498 году Флоренция вернулась к более умеренной форме республиканского правления. Радикальные идеи Савонаролы были отвергнуты, Пьеро Содерини стал пожизненным гонфалоньером. В буквальном смысле термин «гонфалоньер» означает «знаменосец» или «вождь». Флоренция пошла по пути Венеции, где дожи также избирались пожизненно. Как все правительства того периода, флорентийская Синьория видела в искусстве средство прославления достижений города. В 1503–1504 годах Синьония заказала Леонардо, а затем Микеланджело парные фрески для Зала пятисот в Палаццо Веккьо. Художникам предстояло изобразить сражения при Кашине и Ангиари XIV и XV веков. Битва при Ангиари (она досталась Леонардо) произошла в 1440 году. Флоренция в ней противостояла Милану. Флорентийцы одержали победу и стали доминирующей силой в центральной Италии. При Кашине Флоренция победила Пизу в 1364 году. Фреска Микеланджело в точности соответствует «Истории флорентийского народа» Леонардо Бруни. Этот выдающийся мыслитель-гуманист в XV веке был государственным секретарем Флоренции[174]. Ни одна из этих фресок не сохранилась, хотя долгое время реставраторы полагали, что их фрагменты (а возможно, и не только фрагменты) сохранились под фресками, написанными поверх во время реконструкции дворца в середине XVI века. Но оба художника в процессе работы делали подготовительные рисунки (картоны), которые позже не раз копировались. Рубенс сделал копию части «Битвы при Ангиари» Леонардо, а Аристотеле дель Сангалло скопировал картон «Кашины» Микеланджело. Известный художник, ювелир и писатель Бенвенуто Челлини видел эти работы собственными глазами:

«Удивительный Леонардо да Винчи взял для выбора изобразить конный бой со взятием знамен, столь божественно сделанных, как только можно вообразить. Микеланджело Буонарроти изобразил на своем множество пехотинцев, которые, так как дело было летом, начали купаться в Арно; и в эту минуту он изображает, что бьют тревогу и эти нагие пехотинцы бегут к оружию. И с такими прекрасными телодвижениями, что никогда ни у древних, ни у других современных не видано произведения, которое достигало бы такой высокой точки; а как я уже сказал, и тот, что у великого Леонардо, был прекрасен и удивителен. Стояли эти два картона – один во дворце Медичи, другой в папском зале. Пока они были целы, они были школой всему свету»[175].

История двух фресок подчеркивает значимость соперничества в эпоху Ренессанса, конкуренции художников за заказы – и соперничества между заказчиками за известных художников[176]. Если сегодня мы ценим эти работы исключительно за художественную ценность, то для правительства города они были в первую очередь напоминанием о завоеваниях и военных победах. Фрески должны были вдохновлять граждан, которые собирались в зале совета для принятия важных решений. В тот период Флоренция все еще пыталась вернуть себе портовый город Пиза, который откололся во время французского нашествия 1494 года. Кампания продолжалась, и фреска Леонардо должна была напоминать флорентийцам о героизме сражений, а работа Микеланджело – о том, что умного солдата нельзя застать врасплох[177].

Микеланджело (1475–1564), как и Леонардо, родился в Тоскане и вырос во Флоренции. В возрасте тринадцати лет он стал учеником Доменико Гирландайо. Микеланджело в довольно юном возрасте заручился поддержкой Медичи. Еще подростком он создал первые барельефы «Мадонна у лестницы» и «Битва кентавров». Большую часть правления Савонаролы Микеланджело жил вдали от Флоренции. Самое знаменитое его творение того периода – Пьета – ныне находящаяся в соборе Святого Петра. Эту скульптуру он создал по заказу французского кардинала. Она изображает мертвого Христа на коленях Богоматери. Натуралистичность скульптуры просто поразительна. Во Флоренцию Микеланджело вернулся после падения Савонаролы – по заказу правительства Пьеро Содерини он создал самую знаменитую свою скульптуру, статую Давида, – символ борьбы Флоренции против тирании. Политическая динамика городской жизни всегда отражалась на художественных заказах: во время второго флорентийского периода жизни Леонардо написал «Мадонну с младенцем и святой Анной». Как ни удивительно, но эта теплая, человечная композиция имела и политический смысл. В середине XIV века флорентийцы восстали против тирании герцога Афинского – в день святой Анны. Даже сугубо религиозные работы, как эта картина, написанная для церкви ордена слуг Пресвятой Девы Марии, могли иметь гражданское значение. Леонардо делал также наброски к «Геркулесу» и Salvator Mundi (Спасителю Мира) – обе картины вполне соответствовали символизму республики: одна была торжеством силы, а вторая явно намекала на изгнание в 1494 году Медичи, что произошло в день Святого Спасителя[178].

Во Флоренции Леонардо трудится над самой знаменитой своей работой, портретом Моны Лизы, женщины с улыбкой, по словам Вазари, «столь приятной, что кажется, будто бы созерцаешь скорее божественное, нежели человеческое существо; самый же портрет почитается произведением необычайным, ибо и сама жизнь не могла бы быть иной»[179]. Лиза Герардини была женой жестокого и весьма процветающего торговца шелком Франческо дель Джокондо. Она родилась в 1479 году в старинной аристократической семье. Для Франческо, который был старше ее на четырнадцать лет, она стала второй женой. Подобная разница в возрасте была довольно обычной для богатых семей – браки в этой среде заключались из соображений материальных, а не романтических. В качестве приданого Лиза принесла мужу поместье Сан-Сильвестро в Кьянти. Почему Леонардо решил написать портрет Лизы, неизвестно. Он отвергал предложения гораздо более богатых и знаменитых. Впрочем, вполне возможно, что этот заказ оказался самым привлекательным в финансовом отношении.

Споры о личности Моны Лизы связаны с утверждением, что женщина на портрете была написана «по поручению умершего Великолепного Джулиано де Медичи» (сына Лоренцо Великолепного). Но последние исследования показывают, что, находясь при французском дворе, где Леонардо переработал картину, превратив ее из обычного портрета в более философское, абстрактное произведение, он предпочитал упоминать имя более влиятельного покровителя, чем малоизвестного флорентийского купца, которому захотелось иметь портрет жены[180].

Как многие флорентийские торговцы, Франческо имел широкие связи за пределами Италии. У его семейства были деловые интересы в Лиссабоне, они занимались торговлей сахаром в португальской колонии на Мадейре (этот остров расположен в нескольких сотнях миль от побережья Марокко). Брат Лизы поселился в кастильской колонии на Канарских островах. Венецианец Альвизе Кадамосто, который побывал на западноафриканском побережье в 1455 году, описывал производство пшеницы, вина, сахара и леса на Мадейре (в португальском языке madeira означает «дерево»). До отъезда в Африку Кадамосто получил в Португалии образцы сахара с Мадейры, а также вещество, называемое «кровь дракона», смолу драконова дерева, которую в те времена использовали в медицинских целях. Кадамосто довольно хладнокровно описывал, как первые португальские поселенцы выжигали леса на острове. Огонь пылал с такой яростью, что им пришлось два дня и две ночи провести на кораблях в море, чтобы спастись от пламени. Так поселенцы расчищали земли для сельского хозяйства. По словам Кадамосто, Мадейра была «сплошным огромным садом, и все пожинали золотые плоды»[181].

За золотые плоды приходилось платить не только природой, но и людьми. Скорее всего, Франческо дель Джокондо был работорговцем. В 1480–1490-е годы он привез во Флоренцию для крещения нескольких рабов. Один из них, двенадцатилетний мальчик, получивший имя Джованбатиста, прибыл из Португалии. Трех женщин, Силлу, Грацию и Катерину, в документах называют «маврами», по-видимому, речь идет об уроженках Северной или Экваториальной Африки. Еще одна женщина, Кумба, происходила из Западной Африки[182]. Портрет кисти самого знаменитого художника Флоренции мог способствовать укреплению репутации мецената, но мрачная история богатства Франческо показывает знаменитую улыбку Моны Лизы в новом и не столь радужном свете. Искусство позднего Ренессанса было связано не только с войной, но и с колониализмом. Это явление повлияло не только на мир культуры, но и на все итальянское общество.

Глава VI. Солдаты и общество

Пока во Флоренции разворачивалась драма Савонаролы, а Чезаре терзал Романью, конфликт вокруг Неаполя на юге подошел к завершению, и процесс этот иллюстрировал множество факторов, которые определяли следующие десятилетия Итальянских войн. Как мы уже говорили в третьей главе, в 1494 году Карл VIII захватил город, не встретив особого сопротивления. А вот удержать власть оказалось гораздо труднее: непокорные неаполитанские бароны не испытывали любви ни к Карлу, ни к другим претендентам на престол, включая короля Фердинанда II, который оказался на престоле, когда Карл отступил на север.

Чтобы закрепить за собой новые территории, Карл попытался заключить союз – типичная тактика для войны, в которой участвовало множество государств. 9 октября 1495 года в Верчелли был подписан договор с Миланом – Карл рассчитывал на поддержку Сфорца для защиты Неаполя. Противник Карла в Неаполе сделал то же самое: Фердинанд II заручился поддержкой Испании и Венеции в борьбе с вице-королем Карла и его армиями. Кроме того, как это часто бывало в войнах с участиями французов и испанцев, свою роль сыграли местные конфликты, поэтому война за Неаполь была не только захватом со стороны крупной европейской державы, но еще и войной между группировками неаполитанских баронов. Война эта типична сочетанием ожесточенных сражений и местных беспорядков. Летом 1495 года произошло несколько важных событий. 28 июня французы одержали победу при Семинаре – их тяжелая кавалерия и швейцарские копейщики разгромили легко вооруженных испанцев[183]. 6–7 июля в Неаполе начались беспорядки. При помощи баронов из семейства Колонна Фердинанд захватил власть – но ненадолго. К начале 1496 года Фердинанд укрепил обе главные крепости города: Кастель-Нуово и Кастель-дель-Ово. Тем временем командующий испанской армией, блестящий тактик Гонсало Фернандес де Кордоба, «Эль Гран Капитан, разумно откладывал решающее сражение до подхода подкреплений[184]. Выбор места и времени сражений – очень важное военное решение. Неудивительно, что Джовио называл Кордобу, который сделал себе имя во время войны за Гранаду, самым благородным и успешным иностранным военачальником в Италии[185]. Болезнь Чезаре Борджиа в решающий момент помешала ему утвердить свое правление в Романье. Точно так же и арагонские правители Неаполя пострадали из-за слабого здоровья. 7 сентября 1496 года Фердинан II умер, и наследником его стал дядя Федерико. А тем временем король Фердинанд Арагонский решил получить неаполитанскую корону для себя. Он начал переговоры с французами о разделе территории. Людовику XII предложение Фердинанда понравилось – в тот момент его более всего интересовал захват герцогства Миланского (что ему и удалось в 1499 году, когда он сместил Лодовико Сфорца). В этих войнах стратеги всегда стремились ограничить боевые действия одним фронтом. В 1500 году Людовик подписал Гранадский договор с Фердинандом и Изабеллой, по которому они делили Неаполитанское королевство между собой – и смещали с престола Федерико. Но затем испанцы отвернулись от бывших союзников и захватили все королевство, расширив свои владения в Средиземноморье на восток. Конфликт был жестоким. После трехмесячной осады в живых осталась лишь половина десятитысячного гарнизона. Французы после разграбления и резни сжигали дома – подобного Италия не видела несколько веков, и это «наполнило все королевство величайшим ужасом»[186].

Те историки, кто описывал Итальянские войны, когда они еще велись, в том числе флорентийцы Никколо Макиавелли и Франческо Гвиччардини, подчеркивали их необычность и новизну. 1494 год они считали драматичным водоразделом в ведении войны. Современные историки более чувствительны к исторической неразрывности, хотя сомнений в том, что войны были «кровавой экспериментальной лабораторией», ни у кого нет[187]. Если говорить о технологии и тактике, то новшества Итальянских войн возникли не на пустом месте. Мужчин из окрестностей Лукки еще в 40-е годы XV века приглашали на городские состязания лучников – так город готовился к войне. Когда ближе к концу века большое распространение получило огнестрельное оружие, власти города стали проводить и состязания стрелков, обучая местных жителей стрелять из аркебуз[188]. После поражения от миланцев при Арбедо в 1422 году швейцарцы стали постепенно менять и пехотную тактику. Они сменили алебарды (древковое оружие примерно шесть футов длиной с клинком боевого топора и игольчатым копейным острием) на пики, которые были почти в три раза длиннее, что делало их более эффективными в бою против кавалерии. В отличие от алебарды, которая была полезным индивидуальным оружием, тяжелые пики лучше всего подходили для группового боя. Швейцарцы атаковали противника свирепыми «ежами», ощетинившимися пиками. Долгие тренировки помогали им успешно использовать пики в бою. В таких построениях жизненно важен был дух товарищества: хотя многие считают, что Ренессанс – это время гениев-одиночек, Итальянские войны были временем коллективных усилий[189]. Солдаты выстраивались квадратом, пики торчали на шесть футов во все стороны. Между пикинерами располагались стрелки с аркебузами. Сделав выстрел, они отступали назад, и их меняли стрелки второго ряда. На перезарядку аркебузы уходило около двух минут. Такая тактика требовала подготовки и дисциплины – получался своеобразный человеческий пулемет. Так во время Итальянских войн основной упор с кавалерийских атак сместился на пехотные формирования пикинеров и стрелков.

Новаторская стратегия Гонсало де Кордобы ярко проявилась в битве при Кериньоле 28 апреля 1503 года. Это было первое сражение, в котором огнестрельное оружие сыграло решающую роль. Испанцы, которые первыми прибыли в маленький городок Кериньола на Адриатическом побережье, имели преимущество. Их командир приказал вырыть траншею и сделать насыпь, за которой расположил свою армию. Аркебузиры прикрывали и кавалерию, и пехоту. Французы появились позже и начали спорить, атаковать ли противника сразу или выждать до утра. Решив атаковать, они оказались перед траншеей. Преодолеть ее лошади не смогли. Смятение среди французов нарастало, и тут открыли огонь испанские аркебузиры. Сражение продлилось не дольше часа. За это время погибло две тысячи французов[190]. Эта «скоростная» испанская победа получила такую известность, что спустя несколько лет Бальдассаре Кастильоне в «Книге придворного» шутил, что один из командиров немного припозднился, а прибыв на место, обнаружил, что пропустил бой[191]. «Испанские дела идут превосходно», – замечал венецианский посол в Риме[192].

Лишь немногие подробно описывали сражения Итальянских войн. Дипломатические депеши обычно были довольно краткими. Но мы можем получить представление об этом времени благодаря Леонардо да Винчи. Леонардо постоянно подчеркивал важность наблюдений. Готовясь к написанию батальных картин, он делал подробные заметки. «Сделай прежде всего дым артиллерийских орудий, смешанный в воздухе с пылью, поднятой движением лошадей сражающихся», – писал он. Рассуждения о цвете и свете чередуются в его трактате с наблюдениями о реалиях сражений:

«Воздух должен быть полон стрел в различных положениях – какая поднимается, какая опускается, иная должна идти по горизонтальной линии; пули ружейников должны сопровождаться некоторым количеством дыма по следам их полета. […] И если ты делаешь кого-нибудь упавшим, то сделай след ранения на пыли, ставшей кровавой грязью; и вокруг, на сравнительно сырой земле, покажи следы ног людей и лошадей, здесь проходивших; пусть какая-нибудь лошадь тащит своего мертвого господина. […] Делай победителей и побежденных бледными, с бровями, поднятыми в местах их схождения […] одна из рук пусть защищает преисполненные страхом глаза, поворачивая ладонь к врагу, другая опирается в землю, чтобы поддержать приподнятое туловище. Других сделай ты кричащими, с разинутым ртом, и бегущими. Сделай многочисленные виды оружия между ногами сражающихся, например, разбитые щиты, копья, разбитые мечи и другие подобные предметы. Сделай мертвецов, одних наполовину прикрытых пылью, других целиком; пыль, которая, перемешиваясь с пролитой кровью, превращается в красную грязь, и кровь, своего цвета, извилисто бегущую по пыли от тела»[193].

Мирные переговоры, которые начались в конце весны 1503 года, закончились ничем. В июне того же года испанцы захватили неаполитанскую крепость Кастель-Нуово. Они заложили пороховые запалы и взорвали стены[194]. В декабре испанцы одержали победу в битве при Гарильяно, где успех им принесла хитроумная тактика – на сей раз неожиданная атака. Французам пришлось бросить свои пушки. После короткой осады соседнего города Гаэта испанцы одержали решающую победу, которая положила конец французским планам на Неаполь[195].

В течение следующих двадцати лет испанцы полностью трансформировали свою пехоту, переняв у швейцарцев тактику одновременного использования пикинеров и аркебузиров. Роль Гонсало де Кордобы трудно переоценить, но и стойкость испанских солдат тоже сыграла свою роль. К Кериньоле они маршировали под «палящим солнцем», и несколько солдат умерло по дороге. Сражение при Гарильяно происходило зимой, и им пришлось терпеть холод и дождь[196]. Вплоть до недавнего времени мало кто занимался изучением солдатского опыта – солдат, которые сражались в этих войнах. Сейчас историки начали более глубоко исследовать эту тему, чтобы представить, какой в реальности была война эпохи Ренессанса.

Писатели того времени довольно уничижительно отзывались о качестве армий. В одном из диалогов в книге «О военном искусстве» герой Макиавелли замечает, что «добровольцы из чужеземцев никогда не принадлежат к числу лучших солдат, наоборот, это подонки [своей] страны: буяны, ленивые, разнузданные, безбожники, убежавшие из дому, богохульники, игроки – вот что такое эти охотники»[197]. Это был довольно распространенный среди интеллектуалов того времени взгляд: в книге Джовио «Диалоги, касающиеся мужчин и женщин, знаменитых в наши времена» военачальники сокрушаются, что положение дел «становится ужасно небрежным – тщетно кто-то будет ждать усердия от солдат и решимости и твердости от командиров»[198]. Лишь немногие солдаты писали о своем военном опыте (традиция ведения дневников возникла гораздо позже). Но по современным источникам мы понимаем, что главной побудительной причиной для вступления в армию становились финансовые трудности[199]. Большинство испанских солдат происходило из крупных городов Иберии. Кто-то мигрировал в эти центры из сельской местности. Множеству бедных и безработных мужчин военная служба обеспечивала стабильность в худшем случае и богатство в лучшем. Армия привлекала и молодых дворян, особенно тех, кто испытывал проблемы с деньгами: их было немного, но они могли рассчитывать на приличное содержание в зависимости от ранга[200]. В армию вступали и иностранцы (португальцы, фламандцы и бургундцы), кое-где встречаются упоминания о службе в армии мавров и евреев, хотя чаще всего делалось это, чтобы приписать военные жестокости именно нехристианам. В армиях служили представители религиозных меньшинств (или обращенные в христианство). На портрете военного кисти Париса Бордоне, написанной в середине XVI века, когда художник жил в Милане, изображены два пажа – один чернокожий, другой белый[201]. Большинству солдат было лет двадцать: некоторые служили всего год-два, другие задерживались в армии лет на двадцать. Итальянские войны привлекали тех, кто планировал связать свою жизнь с армией[202].

Если говорить об организации армии, то Испания была страной необычной: армия ее была более постоянной и более профессиональной, набор солдат был более централизованным и контролируемым государством, чем в других странах, где главную роль играли феодалы и иностранные наемники[203]. Наемники происходили из разных мест. Швейцарские кантоны, к примеру, давно поставляли наемников всей Европе, поскольку здесь издавна существовала гражданская милиция для обороны. Со временем наемничество стало основой швейцарской экономики. Солдаты получали столько же, сколько и искусные ремесленники, – вдвое больше, чем можно было получить от крестьянского труда. Кроме того, они могли рассчитывать на солидные прибавки к жалованью. Дворянские семьи поставляли в европейские армии опытных офицеров, заметно превосходивших выходцев из других стран[204]. Следом за швейцарцами шли германские ландскнехты. Они стали мощной силой во времена императора Максимилиана, когда тот понял, что ему нужна постоянная и хорошо подготовленная армия, способная побеждать швейцарцев[205].

Хотя отдельные подразделения (различные по размерам) французской и испанской армии состояли из представителей одной нации, сами по себе войны были очень интернациональными, в результате чего с итальянским народом и обычаями контактировали самые разные люди. Первая французская армия, вторгшаяся в Италию, состояла преимущественно из французов. Но и французы, и испанцы очень быстро начали набирать в свои армии итальянцев, а потом еще и швейцарскую и германскую пехоту, балканских стратиотов и авантюристов со всей Европы – включая Англию, самым ярким представителем которой стал Томас Кромвель, будущий главный министр Генриха VIII. Наемники направлялись в Италию и с севера, из Нидерландов и Бургундии, по торговым путям Священной Римской империи.

Безработица в Европе была довольно серьезной проблемой, и это способствовало расширению армий – заранее оговоренное жалованье солдат играло в этом не последнюю роль. Кроме того, солдатам платили по стандартным ставкам. Во время Итальянских войн пикинеры получали около трех дукатов в месяц: элитные подразделения, например, швейцарцы или германцы, могли требовать и больше. Швейцарцы были очень востребованы, поэтому им жалованье выплачивали ежемесячно. Другим же солдатам приходилось месяцами ждать обещанных денег. Кавалерия получала больше, но их 90–110 дукатов в год уходили на покрытие расходов сразу троих. Капитаны часто были обязаны финансировать своих людей, пока им не приходили деньги от центральной администрации[206]. Кроме всего прочего, значительные средства уходили на боеприпасы. Аркебузирам требовались пыжи, порох и пули. Все это стоило дорого, поэтому они получали дополнительные деньги. Испанские аркебузиры, к примеру, получали на треть больше, чем пикинеры. Дополнительные средства получали также дворяне. Но солдаты очень часто оставались без денег: их жалованье разворовывали капитаны, а порой обещанные королевские деньги попросту не приходили вовремя[207]. Невыплаченные средства часто компенсировались обещанием трофеев. В армию вступали не только из-за денег (и возможностей мародерства или выкупа за пленников). Некоторым хотелось увидеть большой мир за пределами своего тесного мирка, другие бежали от проблем того или иного рода[208].

Итальянские государства изо всех сил старались соответствовать этому подходу. В Италии сложилась иная социоэкономическая структура, которая делала долгосрочный наем в армию затруднительным. Италия не имела истории организованной военной службы типа германских ландскнехтов или швейцарской милиции. Как мы еще увидим, в Италии сложилась давняя традиция приглашения наемников для ведения войн. Новая тактика требовала обучения, большой живой силы и объединения усилий, поэтому у итальянских государств было больше стимулов сотрудничать с крупными державами, оставляя собственные армии «на подхвате»[209]. Отчасти это было связано с динамической экономикой Италии: в отличие от менее экономически развитых регионов Европы, где в солдаты шли, привлеченные финансовыми перспективами, у итальянцев не было причин бросать достойное ремесло ради войны. Такая экономика была результатом факторов демографических и социальных – эти факторы влияли на методы ведения войны, но и война, в свою очередь, влияла на них.

В период французского вторжения в Италии проживало около 11 миллионов человек. Это был один из двух урбанизированных регионов Европы – вторым были Нидерланды. В Венеции и Милане насчитывалось около 100 тысяч жителей, в Генуе – 60 тысяч, в Болонье и Риме – по 55 тысяч, во Флоренции – около 70 тысяч[210]. Некоторые города до Черной смерти 1348 года были еще больше – во Флоренции в 1300 году было более 100 тысяч жителей. Черная смерть убила около трети итальянцев, что привело к дефициту рабочей силы и повышению заработков[211]. Несмотря на относительно значительную урбанизацию, самым крупным сектором занятости в Италии оставалось сельское хозяйство, тогда как в городах люди занимались разнообразными ремеслами – от кузнечного дела до плотницкого или ткачества. Имелась определенная специализация – высоко ценились ткани из Лукки и стекло из Венеции. Различные мастерские производили ювелирные украшения, мебель, гончарные изделия, книги и музыкальные инструменты, были и более крупные предприятия, занимавшиеся кораблестроением и горным делом. В Европе сложился довольно развитый банковский сектор, который обслуживал торговлю и обеспечивал купцов свободными средствами через векселя. Менялы обеспечивали потребности крестьян, которым нужны были краткосрочные займы для покупки посадочного материала, и городских ремесленников, когда тем не хватало наличных.

В центре экономической жизни городов стояли гильдии. Гильдии регулировали объемы производства, а членство в гильдии часто было связано с политическими правами. Во Флоренции, к примеру, существовали гильдии производителей и торговцев шерстью и шелком, врачей и аптекарей, судей, адвокатов и нотариусов, кузнецов, каменщиков, седельщиков, оружейников и т. п. Чтобы стать настоящим ремесленником, мальчик должен был сначала стать учеником, затем подняться до статуса работника и лишь затем (если повезет) стать мастером. Не все добивались этой цели, но работу можно было найти и вне гильдий. Человек, обладавший определенными навыками, мог стать поденным работником в своем деле. Если его навыки не были востребованы, можно было заняться черной работой или работать в сельском хозяйстве. Поскольку в обществе огромное внимание уделялось религии и религиозным ритуалам, члены гильдии могли одновременно быть членами какого-то братства, религиозной организации, которая занималась благотворительностью – распределением пищи и милостыни, уходом за больными, меценатством. Многие знаменитые произведения Ренессанса были созданы по заказу братств, и сотрудничество с ними являлось неотъемлемой частью их ритуалов: картины становились объектом медитации и размышлений о страданиях Христа, иногда в сочетании с такими практиками, как самобичевание[212]. Братства становились важной социальной сетью. Через благотворительную и религиозную деятельность члены братства завязывали полезные контакты в работе и общественной жизни[213]. От таких социальных связей зависела доступность кредитов и личная репутация. Короче говоря, это был мир со множеством более привлекательных вариантов и стимулов к работе, чем в армии и на войне.

Многие итальянцы становились домашними слугами. В 1502 году в Вероне количество слуг составляло более 12 процентов населения. Во Флоренции с течением времени слуг становилось все больше (16,7 процента в 1552 году), но уменьшилось в Венеции (7,65 процента в 1563 году). В венецианских домах, даже в богатых, слуг было немного, обычно два-три, хотя эта ситуация постепенно менялась. Итальянские войны познакомили итальянцев с аристократическими обычаями других европейских стран. А многие молодые девушки шли в служанки, чтобы собрать себе приданое[214].

В отсутствие сохранившихся документов об освобождении, трудно определить, кто из домашних слуг был рабами, а кто свободными, поскольку занимались они практически одинаковой работой. В XV веке в Италии около одного процента населения составляли рабы, подавляющее большинство которых происходило из черноморских регионов. С течением времени на этих рынках стали преобладать османские торговцы, а венецианцы и генуэзцы порабощали жителей Балкан и Западной Африки. Порабощать христиан запрещалось, но этот закон не всегда соблюдался, и обращение в христианство не всегда делало раба свободным. В конце XV века рабами в Италии были люди разного этнического происхождения, и лишь малая их часть могла обрести свободу. Расовая система рабского труда, характерная для Америки, и свойственное ей презрение к жизни и человечности рабов еще не сложилось. С другой стороны, итальянские купцы отлично понимали, какую прибыль можно получить от работорговли, и это знание они несли с собой, куда бы ни отправились.

Лишь в самых бедных итальянских домах была одна комната. Как правило, в итальянском доме был зал (sala) или гостиная. В XVI веке зал стал исполнять общественную функцию: здесь принимали гостей. В зале стояли переносные столы на козлах, скамьи, стулья деревянные и плетеные. В более скромных домах на комоде (credenza) стояли таз и кувшин, в домах же богатых гостям с гордостью демонстрировали серебряное или золотое блюдо. Некоторые семьи, принимая гостей, иногда заимствовали дорогие тарелки, чтобы создать впечатление процветания и богатства. Проточная вода была только в самых роскошных дворцах – в столовых имелись настенные фонтанчики. Над дверями висели картины с изображениями святых. Дома освещались свечами, огонь пылал в очаге, рядом с очагом лежала кочерга или щипцы. Обитатели дома спали в комнатах. Кровати были самыми разнообразными – с балдахинами на четырех столбиках или с занавесью, закрепленной на потолке. Вещи хранили в сундуке (cassone): сундуки богатых девушек были расписаны картинками, изображавшими их приданое. Расписывать мебель не гнушались даже самые знаменитые итальянские художники: панели (spalliere), расписанные Боттичелли, служили изголовьями или изножьями кроватей и сундуков[215]. В богатых домах использовался высококачественный текстиль: гобелены на стенах, турецкие ковры на столах, тонкое постельное белье. В домах среднего и высшего класса были предметы, говорившие о людях, которые здесь жили. У среднего класса ценных предметов было немного: «одна позолоченная мраморная чаша, одно блюдо из майолики или два хрустальных бокала для напитков»[216]. На обратной стороне письма Микеланджело 1518 года сохранился набросок меню, по которому можно представить себе доступные блюда того времени: «два хлеба, кувшин вина, селедка, тортелли», или «салат, четыре хлеба, кувшин сладкого вина и четверть сухого вина, маленькая тарелка шпината, четыре анчоуса и тортелли», или «шесть хлебов, два супа с фенхелем, селедка, кувшин сладкого вина»[217].

В военное время добыть хорошие припасы было нелегко. Война требовала очень многого в плане логистики. Если перед кем-то она открывала огромные экономические возможности, то кому-то приходилось за это платить. Огромное количество солдат, сражавшихся в Италии, нужно было где-то разместить. Обычно солдат размещали в деревнях. Зимой командиры реквизировали постоялые дворы или частные дома, летом солдаты устраивали лагеря или просто спали на улице. У офицеров, особенно во время долгих кампаний, условия проживания были порой даже роскошными. На фреске в Кастелло ди Иссонье изображена стража замка в весьма привлекательном окружении: на столе роскошная еда, вино, игральные кости, оружие висит на стене за их спинами, но даже в таких комфортных условиях трое стражников ухитрились подраться[218]. Дальние походы порождали серьезные проблемы снабжения: солдат и их лошадей нужно было кормить – да и самих лошадей тоже нужно было где-то найти. Купцы в северной и центральной частях Италии перешли от снабжения городов к снабжению армий. В ходе войны в армиях появились специальные квартирмейстеры. Испания могла доставлять припасы по морю – не только с Иберийского полуострова, но и с находящейся под испанским контролем Сицилии.

Недостаток денег приводил к недостатку пищи, поскольку в ходу была политика «выжженой земли», когда отступающая армия разрушала мельницы, из-за чего нельзя было молоть зерно и печь хлеб. Солдаты постоянно воровали скот у крестьян, а в условиях осады положение становилось еще более отчаянным. Портила жизнь солдатам и плохая погода. На севере Италии зимы бывали морозными, и солдатам в палатках грозило настоящее обморожение. Формы в те времена не было: солдаты одевались в то, что могли раздобыть, купить или украсть. Порой они месяцами не меняли одежду. Даже когда купить что-то можно было, цены чаще всего оказывались слишком высокими для рядовых пехотинцев. Самыми яркими нарядами славились ландскнехты. Солдаты армии Джованни де Медичи (сына Катерины Риарио Сфорца) после смерти своего командира стали постоянно носить траурные кушаки. Кожаные плащи обеспечивали определенную защиту от ударов ножей и мечей[219]. Оружие и доспехи украшали религиозные символы. На сохранившемся огнестрельном оружии того времени мы видим религиозные сюжеты, сцены охоты и даже эротические сцены. Нетрудно представить, что для солдат картинки на оружии были чем-то вроде девушек в стиле пин-ап, которых в XX веке современные солдаты рисовали на носах боевых самолетов.

Армиям на марше было нелегко обеспечить себя припасами. А в плохую погоду солдатам порой приходилось форсировать реки. В то время в Европе наступил «малый ледниковый период», когда средние температуры заметно снизились. Из-за штормов морской переход из Испании в Италию мог так затянуться, что на кораблях кончались все припасы. Еще опаснее были кораблекрушения, в чем на собственном опыте убедились германские солдаты, направлявшиеся морем в Геную в октябре 1535 года. Их корабль получил пробоину, и из сотен находившихся на борту выжить удалось лишь тридцати[220]. Не следует забывать и об еще одной серьезной опасности – болезнях. Солдат преследовали брюшной и сыпной тиф, чума, дизентерия, оспа. В условиях плохого питания и несоблюдения санитарных норм исход болезней часто был печальным. Те, у кого были деньги, чтобы заплатить за лечение (или что-то ценное для заклада), могли как-то полечиться, если удавалось добраться до больницы. Но любое лечение было личным делом солдата, а не ответственностью армии, хотя при армии имелись цирюльники-хирурги, равно как и капелланы, которые несли духовное утешение тем, кто находился на пороге смерти.

Надо сказать, что во времена Итальянских войн солдаты чаще умирали от голода или болезней, чем от ранений. Во время кампаний 1527 и 1536 годов испанская армия потеряла от трети до половины солдат не в боях, а по другим причинам[221]. В XVI годах люди были привычны к голоду, болезням и лишениям в повседневной жизни[222], поэтому многие были готовы рискнуть.

С другой стороны, в солдатской жизни были свои плюсы. Именно испанская армия дала нам современное слово «камарад» (товарищ). Camarada у испанцев – это неформальная группа солдат, которые вместе жили, питались и воевали во время кампании. За солдатами следовали жены и дети, а также те, кто обслуживал армию: кухарки, сиделки и проститутки. Связи с местными женщинами были официально запрещены, но на запрет этот никто не обращал внимания, равно как и на запрет на азартные игры. Официально позволялось играть лишь в шахматы, устраивать состязания лучников или метать кольца, причем не на деньги, а на еду. Карты и кости были под запретом. Вино входило в рацион, и опьянение помогало справляться со стрессами войны[223].

Война порождала значительные налоги или насильственные займы в оборонных целях, а доходы населения сокращались. Там, где населению приходилось бежать, где мужчин забирали в армию, резко падало сельскохозяйственное производство. С другой стороны, военная экономика создавала новые рабочие места – прямым или косвенным образом. Кто-то уходил в солдаты, а кто-то производил необходимое для армии: производители канатов поставляли фитили для пушек и фитильных замков, сборщики лома продавали свой улов оружейникам. Для строительства и ремонта укреплений требовалось дерево. Возчики и пекари (в том числе и женщины) обслуживали армии вместо своих обычных покупателей. За десять лет, с 1495 по 1504 год, испанцы потратили на одну лишь войну за Неаполь 2,73 миллиона дукатов[224]. Сколь бы жестокой, мучительной и смертельной ни была война, но она все равно оставалась крупным бизнесом.

Глава VII. Войны за Новый Свет

Перспективные деловые возможности открывались и в Новом Свете, и в развивающихся иберийских империях. Одним из тех, кто ими воспользовался, был Бартоломео Маркьонни. Он родился во Флоренции в 1450 году, в довольно юном возрасте начал работать в банковской компании и впоследствии стал агентом компании в Лиссабоне, где заслужил значительные привилегии и в 1482 году натурализовался. Как и Колумб и Леонардо да Винчи, он был знаком с картами Паоло даль Поццо Тосканелли. Одну такую карту он показал королю Португалии Альфонсу V. Маркьонни был богатым торговцем. Его деловые интересы простирались от Фландрии на севере, Англии и Ирландии на западе, Леванта на востоке и до Мадейры на юге. В Португалию он ввозил предметы роскоши из Италии – хрустальные бокалы и книги. Маркьонни занимался также торговлей селитрой, необходимой для изготовления пороха. Серьезные торговые интересы имелись у него в Западной Африке, откуда он ввозил слоновую кость и драгоценные металлы. Он торговал перцем мелегетта («райскими зернами»), ввозил в Европу североафриканские ткани и сахар с Мадейры. Как и другой торговец сахаром, муж Моны Лизы Франческо дель Джокондо, Маркьонни занимался и работорговлей – так в 1478 году он доставил в тосканские порты двух рабынь, Лусу и Маргериту[225].

Хотя у Маркьонни не было монополии на африканских рабов (как утверждается в некоторых источниках), работорговлей он занимался очень активно. И занятие это активизировалось после захвата Константинополя и закрытия основных восточных работорговых путей. Маркьонни приобрел исключительную лицензию на работорговлю на значительной части западноафриканского побережья. По некоторым оценкам, с 1486 по 1493 год он ввез в Лиссабон почти половину доставленных сюда рабов – 1648 из 3589. (В тот период Лиссабон был крупнейшим европейским центром торговли африканскими рабами.) Доходность работорговли составляла от 20 до 40 процентов от первоначальных вложений. Маркьонни ввозил рабов и из Бразилии, а потом через Лиссабон доставлял их в Валенсию, Севилью (в том числе для флорентийского помощника Колумба, Джанотто Берарди) и генуэзским купцам в Гранаду. Нечистоплотность Маркьонни показывает история девушки Катарины (рабам обычно давали христианские имена). В конце 80-х годов XV века он продал восьмилетнюю девочку еврею по имени Гуэделья Гуоаллит. Ребенка обратили в христианство и впоследствии освободили. К Маркьонни она вернулась свободной служанкой, а он заявил, что никогда ее не продавал и она остается его рабыней. Однако власти с таким утверждением не согласились, и в 1492 году Катарина получила официальное подтверждение своего свободного статуса[226].

Маркьонни был среди тех, кто сразу понял коммерческий потенциал открытий Колумба. Возможно, он в числе других финансировал путешествие Америго Веспуччи 1501–1502 годов. Мы точно знаем, что он участвовал в путешествии корабля «Бретоа» в Бразилию в 1511 году, куда экспедиция отправилась за бразильским фернамбуковым деревом, из которого получали красную краску. Когда корабль вернулся в Лиссабон, на его борту было не только дерево, но и тридцать шесть рабов, а также разнообразные животные и птицы – востребованная при европейских дворах экзотика: ягуары, попугаи, макаки и другие обезьяны[227]. Маркьонни не ограничился одним лишь новым Западом. Он активно вел торговлю и с Востоком, откуда получал специи: перец, корицу, имбирь, мускатный орех и гвоздику, а также индийское красное дерево – еще один источник природных красителей. Он сыграл важную роль в первых колонизаторских завоеваниях Португалии в Восточной Африке и Индии, в том числе участвовал в финансировании второго путешествия Васко да Гамы в 1502 году. Он был не единственным итальянцем, участвовавшим в этом предприятии. Корабль Маркьонни «Святой Винсент» стал частью португальского флота адмирала Триштау да Куньи, который отправился в Индию в 1506 году[228]. Разветвленность международных связей Маркьонни доказывает тот факт, что для этого предприятия он сумел привлечь германские инвестиции – получил средства от Вельзеров, одного из главных банкирских семейств германских государств. Впоследствии Вельзеры стали правителями Венесуэлы[229]. Автор недавно вышедшей книги о Маркьонни называет его «типичным купцом Ренессанса»[230], и это справедливо: Маркьонни добился огромного личного успеха, но его интересы не были уникальны для итальянских купцов.

У Христофора Колумба, как и у Бартоломео Маркьонни, были деловые интересы на Мадейре: он бывал там по делам, связанным с торговлей сахаром и другими интересами генуэзской семьи Чентурионе[231]. Хотя нам плохо известны детали ранней жизни Колумба, но мы знаем, что он бывал и в генуэзской колонии на острове Хиос в Восточном Средиземноморье. Кроме того, он вполне правдоподобно утверждал, что бывал в португальском торговом поселении Сау-Жорже да Минья в Западной Африке[232]. В первых экипажах кораблей Колумба были венецианцы – и из самой Венеции, и из ее греческих колоний[233]. После того как в 1499 году монополия Колумба на трансатлантические путешествия закончилась, Америго Веспуччи присоединился к следующей экспедиции в Атлантику, организованной по приказу испанских монархов Фердинанда и Изабеллы[234]. Веспуччи не был особо богат, но у него были прекрасные связи, в том числе с семейством Медичи (через своего наставника) и Сандро Боттичелли (семья Веспуччи заказывала ему картины). Немало говорили о Симонетте Веспуччи, жене дальнего родственника Америго и любовнице брата Лоренцо Великолепного, Джулиано. Сам Америго был простым клерком в банке Медичи. В 1492 году в возрасте тридцати восьми лет он отправился решать какие-то банковские проблемы в Кадис, расположенный на юго-западном побережье Испании. С Колумбом его связывает фигура Джаннотто Берарди, флорентийского работорговца, которого Веспуччи в свое время рекомендовал Медичи в качестве агента банка в Севилье. Берарди участвовал в финансировании первого путешествия Колумба[235]. В Севилье Веспуччи встретился и с другими итальянскими купцами, преимущественно генуэзцами. Генуэзцы составляли самую крупную и активную общину иностранных купцов в Севилье.

История работорговли создает серьезный контекст деятельности первых итальянских (и, в частности, генуэзских) путешественников. Генуя давно порабощала людей в бассейне Черного моря и доставляла рабов в Италию, где они становились слугами, ремесленниками и трудились в сельском хозяйстве. Законы того времени были суровы и жестоки. Не все признавали папские буллы, запрещавшие делать христиан рабами. Потенциал работорговли на Эспаньоле (так называлась первая колония Колумба в Карибском море) стал очевиден сразу же. В 1495 году сподвижник Колумба Торрес привез в Испанию пятьсот рабов из Америки[236]. Канонический закон (международно признаваемый закон Церкви) признавал три повода порабощения. Рабами можно было сделать тех, кто попал в плен в результате справедливой войны (отличное оправдание для работорговцев, которые могли поклясться, что рабы были захвачены в ходе войны). Рабами могли быть те, кто нарушил так называемый «естественный закон»: каннибалы (рассказы о каннибализме в Новом Свете более связаны с экономическими причинами, чем с реальностью) и содомиты, то есть все, кто демонстрировал девиантное сексуальное поведение (вообще-то это относилось к значительной части населения Флоренции). Порабощение дозволялось, когда человека ожидала худшая альтернатива (например, человеческое жертвоприношение). Эти законы не были чистым лицемерием. Напротив, порой они исполнялись довольно решительно. Выступление Церкви против несправедливого порабощения в 1488 году привело к освобождению сотен людей, ставших рабами во время захвата Испанией Канарских островов[237]. Таким образом, для всех, кто надеялся погреть руки на работорговле, были страшно выгодны рассказы о военных конфликтах, каннибализме и сексуальных отклонениях (в том числе инцест, под которым в церковной доктрине понимались отношения не только с кровными родственниками, но и браки с родственниками по линии мужа или жены) в Новом Свете[238]. Рассказы итальянцев об обитателях Нового Света написаны под явным влиянием первых описаний Колумба, который подчеркивал и девиантное поведение, и поразительную невинность коренных народов, которая делала их прекрасным объектом для обращения в христианство[239].

Конкретная роль Веспуччи во время его первого путешествия неясна, но у него был хороший опыт в торговле жемчугом, что могло привлечь организаторов. Впрочем, в отношении жемчуга предприятие успехом не увенчалось. Зато удалось захватить немало рабов. На корабле было двести пленников, из которых по пути в Европу умерло тридцать два[240]. Веспуччи и сам был рабовладельцем. В завещании, написанном в 1511 году (за год до смерти), он перечислил в качестве собственности четырех женщин и одного мужчину. Две женщины происходили из Западной Африки, одна – с Канарских островов (у нее было двое детей). Мы не можем с точностью утверждать, что это были дети Веспуччи, но сексуальная эксплуатация рабынь в то время была обычным делом[241].

Экспедиции в Новый Свет шли одна за другой. Постепенно Колумбу и Веспуччи стало ясно, что они открыли не просто острова, расположенные к востоку от побережья известного мира, но совершенно новый материк[242]. Первоначально считалось, что это Азия, но в 1513 году первые выходы европейцев в Тихий океан дали основания для сомнений, которые окончательно разрешились после первого кругосветного путешествия в 1522 году[243]. В этом путешествии португальца Фернана де Магальяэша (более известного под именем Фернана Магеллана) сопровождал Антонио Пигафетта из Виченцы. Он стал одним из восемнадцати выживших участников кругосветного плавания. Пигафетта все подробно описывал – плавание, новые народы, их обычаи, земли и пищу. Он очень ярко описывал лишения, которые пришлось пережить морякам:

«В течение трех месяцев и двадцати дней мы были предоставлены Тихому океану, нигде и ни разу нам не удалось существенно пополнить запасы провизии или взять на борт что-нибудь свежее. Мы ели только старые сухари, кишевшие червями и превратившиеся в крошево после их старательной и прожорливой деятельности. Пили тухлую желтую воду. Кроме того, мы ели воловью кожу, очень жесткую, так как солнце, дождь и ветер ее окончательно продубили. Поэтому мы клали ее на четыре-пять дней в соленую воду для размягчения, затем – на короткое время в раскаленную золу и уж потом делили между собой. Крысы считались исключительным лакомством. За полдуката их перекупали и перепродавали. Самое большое несчастье – нас постигла болезнь, при которой десны распухали до такой степени, что закрывали зубы как верхней, так и нижней челюсти, и люди, пораженные этой болезнью, не могли принимать никакой пищи. Девятнадцать человек из нас умерли»[244].

Были опубликованы два рассказа о путешествиях Веспуччи, хотя мы не можем утверждать, что он был их автором (или единственным автором. Как минимум эти истории подверглись серьезной редактуре, а одна из них (известная как «Письмо Содерини») вообще могла являться переработкой опубликованных ранее историй путешествий Колумба. В любом случае книга Веспуччи Mundus Novus («Новый Свет») пользовалась большим успехом и в период с 1504 по 1506 год выдержала двадцать три издания[245]. Значимость этого и других текстов о Новом Свете заключается больше в рекламе нового континента, чем в точности описаний. С самого начала авторы этих рассказов подчеркивали распространенность каннибализма в Новом Свете: в аугсбургском издании книги Веспуччи 1505 года имелись даже гравюры с изображением этого ужасного обычая. В 1507 году германский космограф Мартин Вальдземюллер и его соавтор Матиас Рингман издали карту, на которой новый континент был назван «Америкой» – по имени человека, которого позже они называли «прозорливым гением». Однако в таком определении крылось немало противоречий.

С карты 1513 года Вальдзеемюллер название «Америка» убрал, подтвердив главную роль Колумба. Себастьян Кэбот указывал, что его отец пересек Атлантику до Веспуччи[246]. Джон Кэбот – еще один итальянский путешественник на иностранной службе (Кэбот служил Англии). Он родился в середине XV века. Точное место его рождения неизвестно. Кэбот был гражданином Венеции, но поступил на службу к королю Генриху VII. В последние годы XV века при поддержке лондонских итальянцев и папского представителя (что было важно для сбора средств) он совершил три путешествия. Кэбота поддерживали флорентийские банкиры Барди, тесно связанные с Медичи. Позже Барди и Кавальканти поставляли английскому королевскому двору разнообразные товары, от роскошных тканей до оружия[247]. У Кэбота могли быть связи с Адриано Кастеллези (отсутствующим епископом Херефорда, секретарем Александра VI и будущим кардиналом). Заместитель Кастеллези, Джованни Антонио де Карбонарис, представил Кэбота Генриху VII и сам принял участие в плавании Кэбота 1498 года. Как известно, Кэбот высадился на побережье Северной Америки, по-видимому, близ мыса Бонависта, мыса Деграт или мыса Болд на острове Ньюфаундленд. Ему удалось обнаружить удобные места для рыболовства, на что надеялись рыбаки Бристоля[248]. Итальянцы всегда играли ключевую роль в первых трансатлантических путешествиях и их финансировании.

Как только потенциал эксплуатации новых земель и народов стал очевиден, к предприятию присоединились другие итальянцы. Себастьян Кэбот, который, по-видимому, сопровождал отца в путешествии на северо-запад, впоследствии перешел на службу Испании и участвовал в переговорах по разделению испанских и португальских колоний[249]. В 1524 году Джованни да Верраццано возглавил французскую экспедицию, целью которой были поиски западного пути в Азию. Эта экспедиция открыла территорию современного штата Мэн на восточном побережье Северной Америки. Другие итальянцы устремились на восток. В 1511 году португальцы захватили Мелаку (Малакку), где ныне располагается Малайзия. В те времена эти территории принадлежали китайской династии Мин. Португальцы успешно использовали нежелание Китая заниматься морскими путешествиями и исследованиями. В Малакку устремились итальянцы, среди которых был флорентиец Джованни да Эмполи. Из Азии он вернулся с «великими богатствами и великой честью». На родину он привез жемчуг, алмазы, рубины и сапфиры. В письме к отцу он описывал, как встретил купцов из Китая и загорелся перспективой торговли с Китаем. В 1517 году он отправился туда с первым португальским посольством, но по прибытии умер[250]. Короче говоря, европейской имперской экспансией занимались Португалия и Испания, а не итальянские государства, но предприимчивые итальянцы активно участвовали во всех этих предприятиях, причем играли не последнюю роль. Это стало возможным, потому что в те времена мысль о том, что специалисты – будь то солдаты, моряки или секретари – могут пойти на службу иностранным монархам, считалась вполне нормальной. Это не считалось непатриотичным поступком.

Более того, именно итальянские деньги поддерживали трансатлантические колониальные проекты иберийских монархов. Более активному итальянскому участию мешали два фактора: иберийская монополия на прямые исследования и нежелание отказываться от сложившихся торговых отношений с восточным Средиземноморьем. С другой стороны, как писал один историк, между Иберией и Генуей сложился определенный симбиоз стремлений к власти и прибыли. Итальянская деятельность в восточном Средиземноморье, а затем на островах у северо-восточного побережья Африки (Канары и Мадейра) непосредственно вела к колониальным проектам в Новом Свете[251]. В середине XV века генуэзцы являли собой самую значительную группу иностранных предпринимателей в Испании (флорентийцы, как, например, Франческо дель Джокондо, предпочитали Лиссабон). Значимость Испании для итальянских торговцев еще более возросла после падения Константинополя. В Италии возвышению генуэзских банкиров способствовало избрание двух пап, Сикста IV и Юлия II. Эти папы происходили из генуэзских семей, поэтому они охотно поддерживали родственников и соотечественников[252].

У генуэзских купцов были связи по всей Европе – в Лионе, Марселе, других регионах Франции, во Фландрии и Брюсселе, а также в Нюрнберге, Франкфурте, Гамбурге и Женеве. Многие из них открывали свои отделения в Севилье, главном центре торговли африканским золотом. Через Испанию проходили самые разные товары – сухофрукты из Малаги отправляли в Англию и Фландрию, а ткани путешествовали в обратном направлении. Генуэзские купцы были в центре всех торговых сделок. Они же играли важную роль в финансировании захвата Канарских островов (в этом предприятии принимал участие флорентиец Джаннотто Берарди). Один из генуэзских купцов, обосновавшихся в Италии, Франческо Пинелло, использовал богатство, полученное на Канарах, для финансирования первого путешествия Колумба. К нему присоединились и другие генуэзцы, в том числе представитель знаменитой семьи Гримальди, Бернардо. В 1503 году Пинелло использовал свои связи в Андалусии и Португалии для расширения своих финансовых интересов в Западной Африке и Бразилии. В Бразилии он закупал древесину. Уже в 1505 году Пинелло продавал африканских рабов испанской короне: рабов отправляли в новые колонии для работы на серебряных рудниках. Некоторые итальянские торговцы натурализовались в Испании (испанская монополия не позволяла им заниматься всем, чем они хотели), другие использовали для обогащения связи в испанской Италии, в особенности в Неаполе. Торговые сети протянулись не только по Европе, но и за ее пределами – на запад до Америки, а на восток до генуэзской колонии Хиос. В 1508 году государственная монополия Испании на торговлю с Америкой была снята, что дало новый толчок развитию частного предпринимательства. В 1519 году группа генуэзских купцов заплатила 25 тысяч дукатов за лицензию на ввоз 4 тысяч африканских рабов в Америку[253].

Неудивительно, что большая часть этих денег шла на главные расходы любого монарха того времени – на войну. Банкиры ссужали деньгами многих, в том числе и Эль Капитана, Гонсало Фернандеса де Кордоба, победителя Неаполя. В 1497 году он взял у банкиров 3500 дукатов, чтобы расплатиться с солдатами[254]. Деньги из колоний текли на восток, опыт войны перемещался на запад. Если не все, то многие колонизаторы были знакомы с тактическими приемами, которые помогли испанцам одержать победу в Неаполе[255]. И хотя применить эти приемы в полной мере в Новом Свете было невозможно, а большинство конкистадоров не участвовали в итальянском конфликте[256] (у молодых испанских авантюристов был выбор – Италия или Новый Свет), но итальянский опыт научил всех пользе заключения союзов. Многочисленные мелкие итальянские государства выживали и даже процветали, объединяясь для борьбы против крупных держав – точно так же испанцы в Новом Свете с выгодой для себя участвовали в местных конфликтах, поддерживая то одну, то другую сторону. На разных концах земли театры военных действий переплетались самым тесным образом.

Итальянцы не только финансировали путешествия. Накопленный ими багаж знаний обеспечил интеллектуальную основу понимания новых земель и новых народов. Многие итальянцы отправились в Новый Свет в качестве наблюдателей. Они собирали информацию о новых открытиях и распространяли ее в мире. Хотя в те дни сам термин «открытие» был довольно спорным, но он точно передавал восприятие европейцами Нового Света – вживую или по источникам. Хотя для обитателей Америки Новый Свет не был новым, но для европейцев это было нечто невероятное. Свекор Лукреции Борджиа, герцог Феррары Эрколь д’Эсте, даже отправил в Лиссабон своего шпиона, Альберто Кантино, чтобы тот собрал побольше информации. Сегодня первую карту побережья Бразилии можно видеть в библиотеке Эсте в Модене: карта Кантино, составленная в 1503 году и получившая имя шпиона, стала одной из первых, где показано восточное побережье Северной Америки[257].

Итальянские авторы, естественно, гордились достижениями соотечественников. Бывший дож Генуи, Баттиста Фрегозо, писал, что путешествие Колумба было «поразительным достижением мореплавания и космографии»[258]. Хронист Антонио Галло, тоже уроженец Генуи, отмечал плебейское происхождение Колумба, но писал, что он заслужил «великую известность во всей Европе отважным подвигом, выдающейся новизной человеческих деяний»[259]. Название Венесуэла, скорее всего, происходит от уменьшительного «Венеция», потому что построенные здесь, на озерах, дома могли напомнить Веспуччи Венецию итальянскую[260].

А вот для европейских ученых Новый Свет оставался загадкой. Как писал Гвиччардини, открытия «давали основания для тревог толкователям Священного Писания» – главным образом, потому что стало ясно, что христианство вовсе не охватывает все народы мира, как утверждалось в Псалмах[261]. Открытия тревожили и тех, кто в контексте ренессансного гуманизма был склонен безраздельно верить ученым античного мира. До конца XV века они могли в понимании окружающего мира полагаться на трактаты Птолемея (ок. 100–170 г. н. э.) и Плиния Старшего (23–79 г. н. э.). Птолемеева «География» была напечатана в 1475 году и выдержала множество изданий; среди читателей этой книги был и Леонардо да Винчи[262]. Но в этих трудах ни слова не говорилось о новых землях. Теперь ученым нужно было по-новому представлять себе мир или подгонять его под прежние категории.

Еще до первых трансатлантических путешествий велись споры о возможности западного пути в Азию и о том, связан ли Индийский океан с другими морями[263]. Но в то время споры велись на основании трудов античных ученых, которые делили мир на три континента (Европа, Азия и Африка). Один из способов примириться с таким делением заключался в том, чтобы считать Новый Свет земным раем (как полагал Колумб), но некоторые ученые пытались связать новые земли с краем известного мира. Потребовалось время, прежде чем европейцы смогли в полной мере осмыслить значение новых открытий.

Когда такое понимание пришло, новые авторы стали предлагать на выбор разные модели, но самой важной была модель гуманистов, которые уже использовали открытия для доказательства превосходства своих интеллектуальных методов над методами их соперников. Гуманисты использовали исторический и этнографический подходы к классическим текстам. В трудах Платона, Геродота, Страбона и Тацита мир за пределами их собственного воспринимался по-разному – иногда в позитивном свете, иногда нет. Но всех их объединяла твердая убежденность в превосходстве греков или римлян над всеми народами, с которыми им доводилось иметь дело[264].

Николо Скилачио, лектор из Падуанского университета, описывая в 1494 году Новый Свет, использовал античную метафору. «Флейтисты и гитаристы, – писал он, – могли даже нереид, нимф и сирен соблазнить своими мелодичными напевами». Он же, путая некоторые географические понятия, писал, что Фердинанд Арагонский «смирил ливийских дикарей за Геркулесовыми Столпами и по примеру великого героя прибавил к Испанской империи неизвестных еще эфиопов»[265]. Первые рассказы о Новом Свете стали источниками более изысканных компиляций. Итальянский историк на испанской службе Петер Мартир (Пьетро Мартире д’Ангиера) написал цикл трудов об испанских открытиях. Работать он начал в 1511 году и продолжал еще двадцать пять лет. Полное собрание его трудов было напечатано в 1530 году под названием De Orbo Novo («О Новом Свете»). Автор опирался отчасти на Колумба, отчасти на официальные документы, а также на свидетельства путешественников и мореплавателей, которые бывали при дворе. И все же для придания контекста открытиям Мартир опирался на античную литературу[266].

Венецианские власти живо интересовались новостями с востока. В 1508 году Лодовико де Вартема из Болоньи подробно описал венецианскому Сенату свое путешествие в Индию. Через два года его книга «Путешествие» была напечатана и выдержала несколько изданий. Была ли собранная им информация достоверна – это другой вопрос: частично это, несомненно, вымысел (Вартема живо описывал свой роман с женой йеменского султана), частично информация была почерпнута из других источников. Конечно, наибольший интерес у венецианцев вызвало описание города Виджаянагара на юге Индии – в те времена это был второй по величине город мира, уступавший только Пекину. Вартема называл город «вторым раем», писал, в каком красивом месте он располагается, как интересно и приятно там охотиться. Но в то же время он довольно подробно описал размеры и крепостные укрепления города и оценил перспективы торговли:

«Город Бисинагар принадлежит королю Нарсинге. Город очень велик и хорошо укреплен. Расположен он на склоне горы и имеет семь миль в окружности. Город окружают три кольца стен. Это хорошее место для торговли, почвы здесь чрезвычайно плодородны и позволяют выращивать все возможные виды деликатесов»[267].

Конечно, все это занимало не только итальянцев. Такие книги печатали германские печатники, издавали их и в Испании. Но вскоре итальянцы в рассказах о Новом Свете стали подчеркивать различия между действиями благородного Колумба и более сомнительными поступками, которые они приписывали испанцам. Венецианец Алессандро Зорзи с похвалой отзывался о решении брата Христофора, Бартоломео Колумба, взять с собой в Новый Свет «монахов, обученных философии, богословию и Священному Писанию». Он писал, что «каждый из них мог с легкостью обратить в христианскую веру многих людей с честью и выгодой»[268]. Уже в 1504 году Анджело Тревизан, секретарь венецианского посла в Испании, начал намекать на «неблаговидные поступки испанцев» в Новом Свете[269]. Итальянцам было удобно отделять личный триумф Колумба от поведения испанских колонизаторов. Они всячески подчеркивали: «Мы – исследователи, вы – колонизаторы, они – эксплуататоры и угнетатели».

Типичным примером подобных взглядов служат записки священника Алессандро Джеральдини (1455–1525), который побывал в Новом Свете. Он писал: «Христофор Колумб, наисвятейший отец, был итальянцем по рождению, происходил он из города Генуя в Лигурии и был славен своими познаниями в космографии, математике и способах измерений неба и земли, но более всего славился он величием духа»[270]. В письме к папе Льву X Джеральдини осуждал испанцев, но всячески превозносил Колумба:

«После смерти лигурийца Колумба, открывателя экваториальной области, испанцы убили более миллиона этих людей, предав их разным видам смерти, хотя они были добрые люди и их следовало с величайшей осторожностью обратить в нашу веру; и многие преступники втайне раскаиваются в совершенных ими преступлениях, но исповедники всех религиозных орденов открыто отказываются отпустить им грехи, пока не вернут они добро, полученное трудами тех людей, которых они повсеместно истребили. И я смиренно молю выделить деньги для строительства большого собора, который избавил бы этих людей от дальнейшего покаяния»[271].

По предложению Джеральдини на соборе следовало сделать надпись о «жестокой бойне» и «проклятых преступлениях». Лишь через полвека после первого путешествия Колумба кто-то решился отказаться от полностью позитивной оценки великого «первооткрывателя». Как мы увидим, этим «кем-то» стал Бартоломео де лас Касас.

В XVI веке все больше итальянцев начинали интересоваться новыми открытиями. Именно они рассказывали об этих открытиях обществу. Появление предметов из Нового Света еще более подогревало всеобщий интерес. У папы Клемента VII имелся мезоамериканский манускрипт доколумбовой эпохи (Кодекс Виндобоненсис Мексиканус I ныне хранится в Национальной библиотеке Вены) – это был подарок шурина Карла V, короля Португалии Мануэля. Также король прислал Клементу покрывало, сделанное из перьев попугаев, а позже сам он приобрел бирюзовые маски[272]. Художник и ювелир Бенвенуто Челлини позаимствовал у Медичи ацтекские головы животных из агата и аметиста[273]. Посол Гаспаро Контарини восхищался уборами из перьев, которые он видел при папском дворе, но, как большинство венецианцев, его более заботило экономическое воздействие новых достижений португальцев и испанцев на судьбу его родного города. Он написал новую книгу по географии (ныне утерянную), где с ужасом рассказывал о чудовищном отношении испанцев к индейцам Америки[274].

Большую часть информации о Новом Свете Контарини почерпнул из разговоров с Пьетро Мартире д’Ангиерой. Мартире родился в 1457 году. Он был одним из множества интеллектуалов, которых итальянское государство щедро поставляло дворам Европы в конце XV – начале XVI веков. Современный биограф называет взгляды Контарини на судьбы покоренных народов Нового света «традиционными», хотя весьма критически относится к его утверждениям, что «жестокое отношение испанцев» заставляло туземок Эспаньолы и Ямайки убивать собственных детей. Вернувшись в Венецию в 20-е годы XVI века, Контарини писал, что на момент прибытия Колумба на островах Эспаньола и Ямайка проживало около миллиона человек, но теперь из-за «жестокого отношения» испанцев, которые заставляют их добывать золото, даже матери убивают собственных детей, чтобы те не стали рабами. И население островов сократилось всего до семи тысяч[275]. Его слова повторил оставшийся неизвестным мантуанец, который писал, что индейцы предпочитают умереть, лишь бы не оказаться в рабстве у испанцев[276]. Венеция очень враждебно относилась к испанцам. В 1504 году секретарь венецианского посла в Испании, Анджело Тревизан, по тому, что он слышал при дворе, сделал вывод о жестокости испанцев в Новом Свете[277]. (Подобные сообщения опровергают утверждения о том, что колониальные проекты не вызывали критики со стороны европейцев. Впрочем, голоса тех, кто возражал против подобных действий, то есть коренных жителей Нового Света, давно канули в Лету.)

Интерес Контарини к Новому Свету не распространялся на реальные проекты. Он был одним из венецианских сенаторов, которые отклонили просьбу Себастьяна Кэбота (сына Джованни) о финансировании нового путешествия. После этого Кэбот обратился с той же просьбой к англичанам (безуспешно) и к испанцам (с успехом)[278]. Поведение Контарини было вполне разумным для небольшого и без того богатого итальянского государства. Путешествия в Новый Свет финансировали не те, кто уже обладал богатством и властью, а крупные монархии, которые рассчитывали и на прибыль, и на новые территории, не говоря уже о личном статусе. Кроме того, продолжающиеся в Италии войны и без того истощали казну мелких государств, и им было не до колонизации.

Однако многие итальянцы живо интересовались и Америкой, и колонизацией Африки. Историк Паоло Джовио, опираясь на записки Пигафетты о путешествии Магеллана и Петера Мартира, написал главу о Новом Свете в «Истории моего времени» (1530)[279]. К этому времени информация об открытиях и разнообразные комментарии уже появились в разнообразных исторических трудах. Писал об этом в «Истории Италии» и Гвиччардини, и его точка зрения перекликается с более поздней критикой лас Касаса:

«Португальцы, испанцы, и особенно Колумб, зачинатель самого удивительного и опасного плавания, достойны вечной хвалы за их умение, старания, рвение, предприимчивость и труды, благодаря которым наш век стал свидетелем столь великих и необычных свершений. Но их деятельность выглядела бы еще более достойной, если бы эти труды и опасности были перенесены ими не из непомерной жажды золота и богатств, а из желания приобрести для себя и для других новые знания или распространить христианскую религию, хотя впоследствии так и получилось, ибо многие жители новых земель были обращены в нашу веру»[280].

Другие итальянцы, в том числе Пьетро Бембо, опасались экономических последствий этих открытий и изменений в торговой сфере – несмотря на то что венецианские печатники получали солидные прибыли от издания книг о Новом Свете[281].

Несмотря на всю критику испанцев, книги итальянцев о Новом Свете все же оправдывают определенные стороны этих завоеваний. Папский посол при испанском дворе и впоследствии епископ Санто-Доминго (ныне столица Доминиканской республики), Алессандро Джеральдини, сурово критиковал отношение испанцев к индейцам, но к африканцам его отношение было совершенно иным, что явствует из его рассказа о путешествии вдоль побережья Западной Африки. Папе Льву X он писал:

«Мне была ненавистна мысль о путешествии в царство Гамбия из-за дикости местного народа, и я полностью обошел языческие берега Гвинеи, где люди живут без веры: там братья и другие родственники, совершая отвратительное предательство, продают друг друга чужестранным торговцам из самых отдаленных краев»[282].

Прошел лишь год после первого трансатлантического работоргового плавания из Западной Африки в Америку. Хотя Джеральдини осуждал рабство в Новом Свете, работорговлю чернокожими африканцами он спокойно оправдывал. То же отношение было свойственно и другим итальянцам. Джулио Ланди оставил описание острова Мадейра. Его записки, основанные на личных наблюдениях, были напечатаны в середине 30-х годов XVI века. В них он писал, что чернокожие жители Мадейры отличаются «тупостью разума»[283]. Никколо Макиавелли рассуждал о колонизации в «Государе». Такой метод он считал более удобным для овладения новыми территориями, чем дорогостоящая отправка войск и содержание их на новом месте:

«Колонии не требуют больших издержек, устройство и содержание их почти ничего не стоят государю, и разоряют они лишь тех жителей, чьи поля и жилища отходят новым поселенцам, то есть горстку людей, которые, обеднев и рассеявшись по стране, никак не смогут повредить государю; все же прочие останутся в стороне и поэтому скоро успокоятся да, кроме того, побоятся, оказав непослушание, разделить участь разоренных соседей».

Серебряные рудники Нового Света приносили огромную прибыль, и это давало людям повод оправдывать (и легитимизировать) развитие колоний и порабощение американских народов и африканцев.

Итальянцы вошли в новый мир исследований и эксплуатации индивидуально, хотя предприниматели эти опирались на давнюю инфраструктуру международных торговых связей. Колумб, Веспуччи и Кэбот тоже относились к этой категории. Они использовали богатейшее наследие итальянских мореплавателей: первые нормы морского права были разработаны в Амальфи в XI–XII веках. Две крупные республики Италии – Венеция и Генуя – жили морской торговлей. Своим процветанием Италия была обязана стратегически выгодным положением в центре Средиземноморья. С другой стороны, итальянские государства не финансировали дальние морские путешествия. Гораздо больше подобные предприятия интересовали крупные европейские державы и, в частности, Испанию. Империи стремились к территориальной и торговой экспансии, а идеология христианизации оправдывала любые завоевания. (А больше всего испанцы и португальцы хотели избавиться от итальянцев и османов.) Венеция продолжала заниматься старыми торговыми путями на Восток. Даже если какие-то итальянские государства решились бы финансировать дальние путешествия, это не удалось бы: деньги были нужны на войну. И все же именно Италия поставляла деньги, людей, историю порабощения, идеи по управлению колониями, подходы к пониманию покоренных земель. А папа римский даровал колониальным проектам религиозную легитимизацию своими буллами и толкованием канонического закона.

Глава VIII. Папы, государи и республики

Итальянцы критиковали испанцев не только за нечистоплотные действия в Новом Свете. Неприязнь была связана еще и с недавно умершим папой Александром VI. Через несколько недель после смерти папы маркиз Мантуи Франческо Гонзага писал своей жене Изабелле д’Эсте, что Александр заключил договор с дьяволом. «Многие, – писал Франческо, – в момент его смерти видели вокруг него семь бесов. Когда он испустил дух, тело его вскипело, а изо рта повалила пена, словно из котла на огне». Подобные слухи распространяли сторонники Савонаролы. Попутно говорили, что Александр в действительности был обращенным евреем – на сленге того времени marrano (другой смысл этого слова «свинья»). Такие слухи пошли уже в 1493 году, когда папа позволил евреям, бежавшим из Испании, поселиться в Италии. Его сына Чезаре открыто называли «еврейским псом»[284]. На этих историях впоследствии выросла «Черная легенда»[285] Испании, использованная протестантами, которые указывали на нехристианское происхождение многих испанцев, чем и объясняли их отсталость, суеверность и жестокость. В Италии, которая на себе ощутила присутствие испанских войск, эти мифы быстро пустили корни.

Преемник Александра, папа Юлий II, лишь подогревал слухи. Из апартаментов Борджиа он перебрался в папский дворец, расположенный выше. Папскому церемониймейстеру Париде Грасси Юлий сказал, что «не хочет ежечасно видеть облик своего предшественника, которого называл marrano, обрезанным евреем»[286]. В дневнике Грасси записал, что сам не верит слухам, тем не менее нежелание Юлия жить в окружении «худшей памяти» о Борджиа стало всем известно. Со временем истории о прегрешениях Борджиа нашли самое широкое распространение. В 30-е годы XVI века Мартин Лютер подхватил миф о том, что Александр был обращенным евреем, «который ни во что не верил», и подкрепил свои слова пикантными деталями об обнаженных служанках папы. В 1550 году итальянский протестант Франческо Негри из Бассано напечатал труд, в котором описывал договор Александра с дьяволом. В 1558 году английский изгнанник-протестант Джон Бейл переработал итальянский комментарий о Борджиа, добавив туда истории о проститутках и мальчиках, убрав все хорошее, что говорилось о Чезаре, и присовокупив грязную историю о том, как кардинал Валенсии Педро Мендоса «женился» на одном из сыновей Борджиа[287].

Легко понять, почему почитатели Савонаролы и протестанты распускали грязные слухи о Борджиа. Более того, по мере усиления испанского влияния в Италии, папство Борджиа рассматривали как начало нежелательного вмешательства испанцев в дела многих итальянских государств. Несмотря на то что Родриго Борджиа провел в Испании лишь раннее детство, в Италии всех Борджиа всегда считали сомнительными чужаками. Избранный папой в 1503 году Юлий II принадлежал к семейству делла Ровере, родственникам папы Сикста IV. Семейное имя Юлий использовал для пропаганды: в итальянском языке rovere означает «дуб». Это дерево стало повсеместно использоваться как символ папства. На гербе Юлия красовался золотой дуб, символизирующий силу и власть – и перспективу нового «золотого века»[288]. У Юлия, как и у его предшественника, была незаконнорожденная дочь, но (по-видимому, осознавая, какую роль сыграло чрезмерное возвышение Лукреции) он выдал ее замуж за одного из римских баронов Орсини. Феличе делла Ровере никогда не привлекала к себе внимания и держалась в тени.

Как и у Борджиа, у папы Юлия были военные амбиции, но, если Александр VI больше думал о благе для семьи, Юлий стремился расширить территории, принадлежавшие Церкви, и установить контроль над непокорными городами, в том числе над Болоньей. Репутация «главного защитника церковного достоинства и свобод» завоевала ему значительную поддержку в Риме, несмотря на то что новый папа был «печально известен очень сложной натурой»[289]. Образ клирика-воина сегодня может показаться нам странным, но у него есть давняя и богатая история, начиная с воинских монашеских орденов (например, тамплиеров). Папы активно занимались делами военными, в том числе и крестовыми походами. И даже любые миротворческие действия папского престола чаще всего служили оправданием для очередного военного вмешательства.

Среди первых проблем, с которыми столкнулся Юлий, было решение о признании испанской победы в Неаполе и передаче королевства под власть Фердинанда Арагонского. Папе нужно было одновременно не оскорбить испанцев, но и не вызвать чувства мести у французов. Особенно остро этот вопрос встал в 1505 году в день святых Петра и Павла, когда папы обычно принимали в дар от правителя Неаполя белого коня. Больше всех тревожился церемониймейстер Юлия – он ожидал «ужасного скандала» при дворе, если с дарами одновременно прибудут и испанский, и французский послы. Несмотря на расставленную у дверей стражу, испанский посол (которого церемониймейстер называет «самым докучливым человеком на свете, лишенным скромности и красноречия») сумел доставить своего жеребца, а потом попытался подстеречь папу на лестнице. Юлий разумно решил принять двух коней, не отдавая предпочтения ни одной из сторон[290].

Правление Юлия стало апогеем папской секуляризации[291]. Он активно расширял и объединял папские владения, которые тянулись от Рима через Болонью (за этот город Юлию пришлось сражаться дважды) до Равенны на Адриатическом побережье Италии. Военные действия нужно было оправдывать. В центре всех конфликтов его понтификата лежал вопрос, что делает войну справедливой и законной. Папа использовал не только символы своего фамильного имени, Джулиано делла Ровере. Избранное им имя Юлий явно намекало на Юлия Цезаря. Папа охотно проводил параллели между завоеваниями Цезаря в Галлии и собственным конфликтом с французами. Многие этого не одобряли, в частности, голландский гуманист Эразм Роттердамский и Париде Грасси. Историки спорят, действительно ли Юлий видел в себе нового Цезаря, но образ этот широко использовался в его пропаганде. Когда Юлию было выгодно, он пользовался риторикой миротворца (как и его преемник Лев Х), хотя чаще всего его мир достигался силой оружия[292].

Если говорить о понтификате Александра VI и Юлия II, можно сказать, что они постепенно превратили кардиналов не в сенаторов при папе, а в папских придворных[293], а сами стали государями, более всего озабоченными (как Людовик XII или Фердинанд Арагонский) расширением своих территориальных владений. Конечно, нельзя сказать, что Юлий был занят исключительно собственным воинским имиджем и завоеваниями. В последний год его понтификата Латеранский собор обсуждал ряд важных церковных реформ. Юлий II начал серьезно перестраивать собор Святого Петра – не в последнюю очередь потому, что старинное здание того и гляди могло рухнуть. Поначалу планы были довольно скромными и сводились к реставрации и ремонту отдельных частей зданий. Лишь через сто лет было принято решение снести старую базилику целиком[294]. Главное художественное достижение Юлия II – заказ Микеланджело росписей потолка Сикстинской капеллы. Рука Бога, протянутая Адаму, стала культовым символом на века. Первые деньги на осуществление этого проекта Микеланджело получил в 1508 году. Он пригласил помощников из Флоренции и приступил к работе (утверждение, что это было единственное достижение маэстро, явно беспочвенно)[295]. Юлий также заказал Микеланджело скульптуры для своей гробницы в Сан-Пьетро-ин-Винколи. Художественные интересы папы были разнообразны: он коллекционировал античную скульптуру – именно он приобрел знаменитую скульптурную группу «Лаокоон», изображающую троянского жреца и его сыновей, пожираемых вышедшими из моря змеями. Скульптура была обнаружена при раскопках на Эсквилинском холме Рима в 1506 году и украсила новые сады в Бельведере Ватикана. Как многие папы, Юлий всячески способствовал строительству в родном городе (Савоне). Впрочем, мы не можем с уверенностью утверждать, что он сознательно стремился восстановить славу Древнего Рима. Не знаем мы и того, принадлежали ли эти инициативы ему или его архитекторам[296].

Если говорить о войне, то главным достижением Юлия в продолжающихся войнах стало установление контроля над Перуджей и Болоньей. Оба города играли важную роль в Папской области. Перуджа находилась на границе с Флоренцией, Болонья севернее, рядом с небольшими государствами долины По, Феррара и Мантуя. Правители Перуджи и Болоньи отличались независимостью (это были не герцоги и маркизы, а видные граждане, как Медичи во Флоренции). В Перудже правили Бальони, в Болонье – Бентивольо. За несколько десятилетий в Болонье сложилось элегантное придворное общество. Однако в контексте Итальянских войн независимость этих городов всем мешала: они заключали собственные соглашения по обеспечению армий и доставке припасов, минуя Юлия, а это вредило папству, у которого и без того было немало проблем в сфере обороны и военного лидерства[297].

Вот в таких условиях 26 апреля 1506 года Юлий организовал собственную военную экспедицию на север, возглавив папский двор в процессии из тысяч людей и лошадей. Такая явная угроза заставила Джанпаоло Бальони заключить сделку с папой еще до его приближения к стенам Перуджи. Бальони согласился с назначенным папой правителем. Позже Макиавелли замечал, что если бы Бальони воспользовался возможностью и убил папу (положившись на соглашение, Юлий вошел бы в Перуджу безоружным), то заслужил бы «бессмертную славу». Но Бальони не смог проявить такого «великолепного хитроумия», а кардинал Антонио Феррери, занявший пост правителя, быстро заменил всех ставленников Бальони в городском совете своими людьми[298].

Перуджа оказалась под папским контролем. Оставалась Болонья, где Джованни Бентивольо, недовольный стремлением Юлия ограничить военные договоры его сыновей, попытался пойти на переговоры, но тщетно: Юлий твердо решил, что власть в городе должна принадлежать только ему. Юлий готовился к штурму города еще в пути. Он обеспечил себе поддержку Флоренции (в этих переговорах вновь участвовал Макиавелли) и французов[299]. В начале октября папа начал переговоры с послами Болоньи, но проявил полную несговорчивость. Он подготовил буллы об интердикте городу и отлучении от Церкви Джованни Бентивольо. В конце концов атаковать город не пришлось. Оборона обходилась слишком дорого, и жители Болоньи взбунтовались. Под давлением французов Джованни с сыновьями покинули города, а Юлий мог считать себя освободителем Болоньи от тирании[300].

Но дальнейшие действия папы Юлия натолкнулись на серьезное противодействие. В 1510 году Юлий отлучил от Церкви герцога Феррары Альфонсо д’Эсте, когда тот отказался подчиниться власти папы (права д’Эсте на Феррару были закреплены браком Альфонсо и Лукреции Борджиа, но Юлий не намеревался соблюдать договоренности предшественника). Впоследствии Юлий рассорился с бывшими союзниками, французами, которые поддержали Альфонсо. После неудачной попытки захватить занятую французами Геную он расположился в Болонье. В январе 1511 года Юлий сумел подчинить себе Мирандолу (около 30 миль от Феррары и чуть дальше от Болоньи), но на пути к Ферраре оказался французский лагерь. Начались мирные переговоры с участием нескольких союзных государств, но они ни к чему не привели. В мае жители Болоньи взбунтовались против папского правителя, и к власти вернулся Бентивольо. Юлий обвинил в потере Болоньи кардинала Алидози (папского легата в городе) и собственного племянника, герцога Урбинского Франческо Мария делла Ровере, главнокомандующего папской армией. Когда Алидози направлялся на аудиенцию к папе, Франческо Мария сбросил его с мула и нанес смертельный удар кинжалом[301]. «Возможно, кардинал не заслуживал такой участи в силу своего звания, – писал Гвиччардини, – но он заслужил самую суровую кару своими бесчисленными и тяжкими пороками»[302].

Кровавые реалии войны нашли метафорическое отражение в пропаганде с обеих сторон. Жители Болоньи обвиняли Юлия в гомосексуализме (скорее всего, это была метафора военной несостоятельности). Про папского легата написали сатирическую поэму, в которой называли его убийцей, тираном и вором, а кроме того, сравнивали с турком, евреем и разнообразными дикими зверями. Созданную Микеланджело девятифутовую бронзовую статую папы стащили с фасада церкви (учитывая вес статуи, история о том, что головой играли словно мячом, кажется маловероятной). Чтобы усилить степень оскорбления, Альфонсо д’Эсте приказал переплавить статую на пушку. Пушке он дал имя «Ла Джулия» – феминитив от имени папы вновь подвергал сомнению его мужественность[303]. Противники Юлия в Ферраре обрушились на жестокие наказания, налагаемые папским режимом за бунтарские речи в Болонье[304]. Феррарская пропаганда сравнивала сторонников папы с евреями, а Юлий обвинял своих противников в том, что они помогают Османской империи. В папской пропаганде венецианских сенаторов изображали в «мавританских» одеждах, а болонские противники Юлия называли папскую армию «маврами, сарацинами и турками». Юлий утверждал, что он освободил Италию от иностранного владычества, и идею эту отстаивал не только в просвещенных дискуссиях, но и на площадях. В 1512 году он отлучил от Церкви французского короля Людовика XII, и карнавальная процессия 1513 года в Риме открывалась изображением Italia Liberata, то есть Италии Освобожденной. Но в действительности в Италии шла война, и, как указывал Франческо Гвиччардини, французскому и испанскому владычеству ничто не угрожало[305].

Людовик XII развернул собственную пропагандистскую кампанию. Ранее представлявший себя современным Цезарем и эксплуатировавший образ античного триумфа, после отлучения Людовик пересмотрел свою стратегию. Кроме того, и население уже начало роптать из-за безумных военных расходов. Теперь французский король избрал себе новый образ – «скромного солдата-христианина». Официальная кампания по продвижению этого образа сопровождалась массой популярных памфлетов, куртуазных стихов и даже представлений уличных театров. Все это оправдывало войну против папы, основанную на принципе самообороны. Повсюду заявляли, что Юлий недостоин папского престола[306]. А тем временем в Англии новый король Генрих VIII решил поддержать Юлия в борьбе против французов. (В 30-е годы Генрих окончательно порвал с Римом, после чего английские тексты в поддержку папства исчезли, а печатники начали переводить и печатать пропагандистские тексты против Юлия своих французских врагов.) Самым знаменитым текстом против Юлия стал очень резкий диалог неизвестного автора Julius Exclusus («Юлий, отлученный от небес»), в котором умерший понтифик прибывает к вратам рая, но святой Петр не впускает его – ни «роскошный венец», ни сопровождающая папу армия, воняющая «борделями, выпивкой и порохом», не помогают[307]. Памфлет был написан в 1514 году (по всей видимости, известным католическим реформатором Эразмом Роттердамским)[308] и напечатан в 1517-м. Он и определил негативный образ Юлия, закрепившийся в новом религиозном климате.

В борьбе с французами папа был не одинок. В январе 1512 года восстание против французского правления вспыхнуло в Брешии, в шестидесяти милях к востоку от Милана. Возглавил его местный дворянин при поддержке венецианской армии (Брешиа подчинялась Венеции с 1426 года). Вслед за Брешией восстали соседние провинции и город Бергамо. В ответ французы быстро отвели войска от Болоньи. Ночью с 18 на 19 февраля французская армия под командованием Гастона де Фуа неожиданно атаковала Бергамо. По подземному ходу французы проникли в замок, расположенный высоко над городом. В «Малой хронике» (Chronichetta), впервые напечатанной в 1555 году и впоследствии переработанной, Бернардино Валлабио сухо описывает, что произошло далее:

«19 февраля они ринулись из замка в город, чтобы сразиться с венецианской армией, и получили доблестный отпор, но тем временем половина стратиотов, которые были на венецианской стороне, открыли ворота Сан-Надзаро, чтобы сбежать, и через эти ворота ворвалась французская кавалерия и окружила венецианскую армию. С обеих сторон погибло более 13 тысяч человек. Венецианский проведитор, мессер Андреа Гритти, был схвачен и отправлен во Францию. Город был разграблен, многих граждан взяли в плен и удерживали ради выкупа»[309].

Хронист Санудо отмечал рассказы о жестокостях французов, поступавшие в Венецию, но предпочитал не вдаваться в детали: «Французы совершали деяния ужасные и невыносимые для слуха»[310]. Это была значительная победа французов, но успех оказался отравленной чашей, поскольку трофеи были так велики, что многие французские солдаты решили отправиться с добычей домой. Людовик XII стремился закрепить свои победы, нанеся решительный удар испанцам (скорее всего, он торопился, зная о желании Генриха VIII вторгнуться на север Франции). Не прошло и двух месяцев, как в Пасху 11 апреля 1512 года в сражении при Равенне французы свою возможность использовали. Французов поддерживал герцог Феррары Альфонсо д’Эсте. Кроме того, на руку французам сыграли раздоры между государствами Священной Лиги. (В лиге союзниками Папской области были Венеция, Испания, Священная Римская империя и Англия, но командующий папской армией, Франческо Мария делла Ровере, отказывался подчиняться приказам испанского командующего Рамона де Кардоны.) Французы превосходили противника и численностью, и качеством вооружения. На гравюрах того времени мы видим массы пикинеров, зловещие пушки на переднем плане. Неудивительно, что в одном из самых кровопролитных сражений Итальянских войн французы одержали победу. «Цвет армии был жестоко погублен артиллерией»[311]. Гвиччардини так описывал сражение при Равенне: «Плачевное зрелище сопровождалось ужасными криками, и повсеместно можно было видеть, как на землю падают солдаты и кони и в воздух взлетают оторванные головы и руки»[312]. По разным оценкам, потери исчислялись до 10 до 20 тысяч человек, причем большая часть погибших приходилась на армию Лиги. Среди погибших французов (несомненно, к радости жителей Брешии) оказался Гастон де Фуа. (Впоследствии Брешиа оказалась в руках испанцев, а в 1516 году вновь перешла под правление Венеции.)

Итальянские войны являлись преимущественно конфликтом между Испанией и Францией за господство на Апеннинском полуострове. Но они же давали массу возможностей для смены режимов в отдельных городах-государствах. В сражении при Равенне в плен попал папский легат, кардинал Джованни де Медичи, а также несколько видных испанских военачальников, в том числе маркиз Пескары, Фернандо Франческо д’Авалос, супруга которого, Виттория Колонна, написала печальное стихотворение о его пленении[313]. Впрочем, кардинала Медичи было освободили, после чего он переключился на семейные дела – возвращение Флоренции под правление Медичи. (Жителям Равенны повезло меньше: город жестоко разграбили побежденные, «их жестокость подогревалась злобой из-за потерь, которые они понесли в сражении»[314].) Сложность этих войн прекрасно показывает тот факт, что, пока Юлий пытался восстановить контроль над Болоньей, кардинал при поддержке испанских армий планировал нападение на Флоренцию, чтобы после восемнадцати лет изгнания вернуть семье Медичи власть над городом. Медичи и их союзники в Риме собрали необходимые средства и постепенно вербовали себе друзей и в республике[315]. В этот период Медичи не собирались становиться князьями Флоренции. «Первыми гражданами» – да, но республиканская риторика давала им возможность вести более сложные дипломатические и политические игры, при этом всю вину перекладывая на других членов правительства – князьям же приходилось за все отвечать лично.

Союз с испанцами был для Медичи чем-то новым. Исторически Флоренция всегда имела торговые связи с Францией. Король Людовик XI в 1465 году даровал Пьеро Медичи право на королевскую лилию на гербе – явное свидетельство крепости отношений (впоследствии лилия широко использовалась в качестве символа Флоренции)[316]. Но в Италии боролись две крупные европейские державы, и правители (а также потенциальные правители) не всегда могли позволить себе придерживаться традиций. Медичи пообещали испанцам стабильный, дружественный режим во Флоренции. И действительно, в последующие годы флорентийская «свобода» стала совсем не такой, как раньше: теперь это была не свобода жителей от тирании, а свобода города от прямого иностранного правления, достигнутая путем дипломатических переговоров и союзов с европейскими монархами[317].

Попытавшись вступить в переговоры с республиканским правительством Флоренции (и, предсказуемо, ничего не добившись), кардинал Медичи, его брат Джулиано и испанская армия под командованием Рамона де Кардоны спустились с холмов Муджелло, неся такой «страх и ужас», что местные жители в страхе бежали. Некоторые (в том числе и флорентийцы) укрылись в городке Прато, расположенном в четырнадцати милях к северо-западу. Испанцы последовали за ними. 28 августа 1512 года началось наступление на город – испанцами явно двигало желание отомстить за поражение у Равенны несколькими месяцами раньше[318]. Якопо Модести описал ужасную судьбу города: испанцы разбили крепостные стены пушками, а затем ворвались в город как «бешеные псы». Флорентийские солдаты, которые пытались бежать из города, оказывались в полной власти кавалерии. Враги «без малейшей жалости» рыскали по городу, «убивая женщин, мужчин больших и малых, старых и юных, священников, и монахов, и всех людей». Испанцы насиловали женщин и даже детей. Жителей пытали, чтобы узнать, где они хранят свои ценности. Одна из пыток заключалась в том, что с пяток жертвы сдирали кожу, а затем засыпали раны солью и заливали уксусом. Трупы громоздились даже в церквях – более двухсот убитых в приходской церкви и сорок в Сан-Доменико. Солдаты разграбили церковь, унеся деньги, драгоценности и церковные украшения. И Божий промысел не мешал мародерам, хотя были и другие истории: когда один солдат попытался украсть серебряный венец с мраморной статуи Мадонны в церкви Ла Чинтола, фигура младенца Христа воздела руки, а из глаз статуи потекли слезы. Солдаты мгновенно раскаялись, вернули украденные ценности и убили мародера[319]. Разграбление продолжалось три недели: узнав о произошедшем, 5 сентября 1512 года Микеланджело написал брату письмо, советуя ему с семьей покинуть Флоренцию, бросив имущество, и укрыться в безопасном месте[320]. Неудивительно, что правительство Флоренции предпочло сдаться. Новые правители тут же появились, чтобы утвердить свою власть. Макиавелли отстранили, началось расследование его действий по управлению городскими финансами. За участие в заговоре против Медичи он был арестован, брошен в тюрьму и подвергнут пытками, но влиятельные друзья добились его освобождения[321].

Пока Юлий II и кардинал Джованни Медичи занимались упрочением своей власти в Болонье и Флоренции, другие итальянские государства боролись против новоявленных и весьма честолюбивых правителей. Европейцам были хорошо знакомы странности итальянского республиканского правления. Описывая ацтекский город Тласкалан, испанский конкистадор Эрнан Кортес сравнивал систему управления с Венецией, Генуей и Пизой[322]. Итальянские республики вовсе не были демократическими в современном смысле слова: существовали строгие ограничения на то, кто мог обладать властью, хотя ограничения для элиты могли меняться и менялись в соответствии с политическими обстоятельствами – то список становился узким и даже закрытым, то значительно расширялся.

Генуя, расположенная за западном побережье Италии, была родным городом Колумба. Как и Венеция (оба города были равны по значению и влиянию), Генуя была городом мореплавателей и торговцев, хотя и не располагала таким значительным влиянием на Востоке. В конце XV века Генуя лишилась многих своих владений, уступив их османам: Фокея, Лесбос, Фамагуста, Кипр, Каффа… До 1566 года сохранился только Хиос, остров в Эгейском море близ берегов Анатолии, ныне часть Греции. Объемы торговли Генуи с Востоком составляли лишь четверть от венецианских. Венеция обеспечивала государственную защиту своим кораблям, Генуя же этого не делала. В конце XV века генуэзская экономика все более зависела от промышленности[323], хотя, как мы уже говорили, многие генуэзцы отправлялись искать счастья на испанской и португальской службе. В первые годы войн Генуя оказалась под контролем французов, которые правили городом с 1499 по 1512 год (за исключением краткого периода республиканского правления в 1507 году после восстания). Испанцы захватили Геную в 1512 году, но французы не сдались, отвоевали город обратно и удерживали его с 1515 по 1522 год, а затем испанцы окончательно разграбили город. Однако спустя несколько лет (когда срок договора с французами истек, да и военная удача от них отвернулась) фактический правитель города Андреа Дориа нашел себе нового союзника, императора Священной Римской империи Карла V (король Испании Карл I). Дориа был выдающимся адмиралом своего поколения: «несравненный и дальновидный наблюдатель моря и облаков […] всегда сильный и успешный во всех своих походах и сражениях»[324]. Хотя при Дориа Генуя стала более аристократической республикой, чем раньше, эта система не была закрытой, и многие семьи могли достичь знатности и заняться государственной службой, несмотря на ограниченность возможностей[325]. С этого момента независимость Генуи стала неразрывно связана с Испанией. И не только Генуи. Впрочем, состояния, полученные генуэзскими банкирами на службе Испании, были достаточно убедительным утешением.

Расположенная западнее Флоренции Лукка тоже сохранила независимость, несмотря на вторжение французской армии. Как и Генуя, Лукка прошла путь к более узкому и аристократическому правящему совету. Республика возникла в 1430 году. Основой процветания города было производство шелка – сырье поставляли генуэзские купцы, которые занимались снабжением многих итальянских государств, а шелка покупали многие, в том числе и французские короли. Лукка располагалась на главной дороге из Парижа в Рим, Виа Франсижена, и здесь всегда останавливались путешественники, торговцы и паломники[326]. Многие купцы из Лукки, как Джованни Арнольфини, добились успеха за рубежом. Так, Бенедетто Буонвизи обосновался в Лондоне. Его семейство несколько десятилетий занималось торговлей тканями и квасцами. У Буонвизи были значительные интересы в Италии, они обеспечивали банковские услуги английской короне[327]. Члены семьи Буонвизи жили в Кросби-Холл близ Бишопсгейта, но позже перебрались на Чейн-Уок в Челси. Члены другого купеческого семейства из Лукки, Джильи, на рубеже XV–XVI веков занимали посты епископов английской епархии Вустера. Они жили в другом месте, но получали доходы от епархии и были дипломатическими агентами английской короны в Риме[328]. Знакомства среди папской курии, в силу ее международной роли, были ценным активом итальянцев, живущих за рубежом. Лукка сохраняла независимость до 1799 года, на два года дольше, чем Венеция.

Еще один независимый город-государство, Сиена, как и Лукка, располагался на Виа Франсижена, только к югу от Флоренции. Этот город традиционно был союзником императоров Священной Римской империи, а не пап, хотя некоторые сиенцы сделали блестящую церковную карьеру – в том числе папа Пий II. Сиена была крупным средневековым центром, но с конца XIV века в городе начался экономический спад. После 1455 года Сиеной управляли не традиционные общинные институты, а специальный комитет Балья, который постепенно стал постоянным органом. Здесь тоже прослеживалась тенденция к правлению узкого круга политической элиты[329]. Высокие требования города всегда не нравились имперским союзникам.

Интересный гибрид представляла собой Венеция. Городом управлял выборный правитель, дож. По итальянским меркам Венецию можно было бы считать герцогством (в мире дипломатических церемоний республики занимали самую низкую ступень). Венецией управляли различные советы: Сенат (120 постоянных членов) принимал большинство законов, но был также и Большой совет, состоявший из всех аристократов, достигших определенного возраста, и Малый совет (избранная группа советников дожа). Еще в Венеции были два юридических совета по сорок членов в каждом (тоже аристократы), которые рассматривали гражданские и уголовные дела соответственно. Магистраты занимались вопросами общественного порядка и налогов. Хотя покупка и продажа мест в этих институтах официально была запрещена, это правило часто игнорировалось[330].

Италия была не единственным регионом Европы, где сосуществовали разные формы управления. Сходная ситуация сложилась в Священной Римской империи, которая протянулась от северных границ Италии через Австрию и Германию до Нидерландов. Здесь тоже существовали разнообразные графства и герцогства, а также множество свободных имперских городов на самоуправлении. Но, если говорить о борьбе за господство в Европе, ни одно из малых государств не могло соперничать ни с богатством Франции, ни с растущими колониальными доходами из Нового Света, получаемыми Испанией.

Именно на фоне такой Италии со множеством государств, систем управления и споров об их успешности писал и продолжал писать свои труды изгнанный из Флоренции Никколо Макиавелли. Самая знаменитая его книга «Государь», менее известны, но гораздо более важны исследования республик «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» (римский историк), «История Флоренции», три комические пьесы и множество небольших работ, в том числе «Искусство войны». «Государь» получил печальную известность, но эта книга была всего лишь одним из множества текстов, посвященных обсуждению проблем управления и политики, которые велись в Италии в XVI веке и в будущем. Идея республики стала определяющей для Запада, а сформировалась она именно в период Итальянских войн.

Макиавелли родился во Флоренции в 1469 году. Ранее его кузены противостояли правлению Медичи, кого-то казнили, кого-то изгнали из города. Отец Никколо из-за своих долгов (по-видимому, унаследованных) на место чиновника рассчитывать не мог, поэтому в политику не вмешивался. Хотя он был законником, но жил преимущественно на доходы от нескольких ферм и таверны. Юный Никколо получил приличное образование. В возрасте семи лет он изучил латинскую грамматику и познакомился с трудами классиков, хотя основные свои труды писал по-итальянски. Все, что мы знаем о юности Макиавелли, проистекает из дневника его отца, ricordi, где он фиксировал покупки, контракты и важные семейные события. Дневник этот заканчивается в 1487 году, и детали жизни Макиавелли с восемнадцати до двадцати восьми лет остаются неизвестными. Учился ли он в университете Флоренции? Работал ли? Если да, то чем он занимался?

В городских записях Макиавелли появляется в 1497 году во времена правления Савонаролы. В начале 1498 года он баллотировался на пост первого секретаря Синьории (городского совета Флоренции). Он не был сторонником Савонаролы, и, по-видимому, это стоило ему избрания. Но после казни Савонаролы Макиавелли стал секретарем второй канцелярии республики. Именно в этой роли он получил наибольшую известность. Он выполнял множество дипломатических миссий. После возвращения в 1512 году Медичи ему пришлось покинуть город, но впоследствии он стал работать на Медичи и их союзников. В период финансовых трудностей покровительство родичей Медичи, семейства Строцци, помогло убедить их воспользоваться услугами Макиавелли[331]. Папы Лев X и Клемент VII (главы семейства) заказали Макиавелли труд об управлении Флоренцией и об истории города. Клемент после смерти Макиавелли первым напечатал его труды. Печальную известность они получили позже, а в 1559 году их включили в список запрещенных книг. Макиавелли разделял гуманистические убеждения. Политические советы и занятия политикой он считал гражданскими добродетелями: долг человека – способствовать совершенствованию управления. Если единственный путь к этому – советы семейству Медичи (а, учитывая недопущение к чиновнической службе, так оно и было), значит, он будет давать такие советы.

Смысл работы Макиавелли и развитие его карьеры долгое время вызывали споры среди ученых. Текст «Государя» толковали по-разному. Слава и популярность этой книги в разные исторические периоды и в разном контексте объясняется ее двусмысленностью. Некоторые считали Макиавелли убежденным республиканцем, а его книгу сатирой. Как можно всерьез писать о «выдающейся добродетели» Чезаре Борджиа и одновременно восхищаться его жестокостью? (Добродетель – главная концепция «Государя», но в этой книге основной смысл термина – «навык», «умение» или «власть», а также мужественность, а не только добродетель нравственная.) В последнее время в «Государе» стали видеть не откровенную сатиру, а иронию, поскольку в книге даются тактические советы правителя и сразу же описываются возможные промахи и ошибки: возможно, это рассказ о правителях-неудачниках (примером чего может быть сам Борджиа)[332]. Все сходятся в том, что «Государь» – не набор советов по превращению Флоренции в княжество. Флоренция – город с богатой историей республиканского правления, пусть даже и не самого удачного и закончившегося формированием несбалансированного режима, склонившегося к интересам одного социального класса[333]. В тот момент почти никто не считал перемены хорошей идеей (хотя мнения об улучшении ситуации разнились). Другие толкователи «Государя» считали, что Макиавелли хотел видеть в правителе спасителя (ему самому нужно было спасение после изгнания). Многие сосредоточивались на риторической ценности его труда: его тексты должны читаться в свете того, кого они были призваны убедить. Макиавелли стремился установить и сохранить верховенство закона, а для этого в разных условиях требовались разные действующие лица: государь может сформировать систему законов, но поддерживать их должен народ[334].

«Государь» был написан во время изгнания Макиавелли из Флоренции, после попыток вернуть себе место в системе управления – и после пыток, о влиянии которых на него многие до сих пор спорят[335]. Возможно, это была попытка заработать на жизнь (заработка у Макиавелли больше не было). Его книгу следует рассматривать в контексте продолжающихся войн и, в частности, в свете поражения французов при Новаре (об этом мы поговорим позже) и других конфликтов в Средиземноморье. Ранее Макиавелли видел во французах потенциальных спасителей Италии (не как завоевателей, а как союзников в борьбе с Испанией). Но к 1510-м годам его мнение изменилось. Теперь свои надежды он возлагал на государя, о котором писал в своей книге[336]. У Макиавелли был весьма негативный взгляд на положение Италии и Европы в целом. Он замечал, что Фердинанд Арагонский, к примеру, «всегда использовал религию в собственных целях […] преследуя и изгоняя мавров из своего королевства: не может быть примера более жалкого и более необычного, чем он». По мнению Макиавелли, Фердинад прикрывался религией, чтобы оправдать нападение на северное побережье Африки для создания там испанских аванпостов[337]. Тем не менее Макиавелли высоко ценил Фердинанда и его «великие деяния»: историю этого короля он рассказал в главе о том, как должен действовать государь, чтобы заслужить высокую оценку.

Ко времени завершения работы над «Рассуждениями» в 1519 году (работу он начал намного раньше, вскоре после общения с Чезаре Борджиа) взгляды Макиавелли серьезно изменились. «Рассуждения» – книга гораздо более гуманистическая, чем «Государь»: как исследователи Нового Света рассматривали античные труды как призму для восприятия собственных открытий, так и Макиавелли видел в них основу гармоничного управления государством[338]. «Рассуждения» – книга очень республиканская по духу, не принимающая тиранию и монархию. В ней Макиавелли пишет, что два слабых правителя один за другим – это катастрофа для государства. В контексте Флоренции, которая вернулась под управление Медичи, то есть все более автократического режима, текст Макиавелли явно направлен против правящей семьи, хотя критика в адрес Медичи весьма завуалирована[339]. Макиавелли был противником не только феодальной знати, но еще и весьма критически относился к папству. В «Рассуждениях» он писал, что «народы, наиболее близкие к римской Церкви, главе нашей религии, оказываются менее всего религиозными». Он с похвалой отзывался о Джанпаоло Бальони и писал, что, если бы ему в 1506 году удалось убить Юлия II, «он заслужил бы всеобщее восхищение силой его духа и оставил бы после себя вечную память, потому что он первый показал бы прелатам, сколь малого уважения заслуживают те, кто живет и правит, как они»[340]. Не следует думать, что Макиавелли враждебно относился к религии: он был критичен, но считал религию политической необходимостью[341]. С другой стороны, роль Фортуны (в противоположность воле Господа) в его книгах и постоянная критика в адрес пап сделали его объектом церковной цензуры.

Но если Макиавелли и был угрозой для Медичи и папства, вскоре на сцене появилась угроза куда более серьезная – Мартин Лютер.

Глава IX. Рывок к реформации

Впервые Мартин Лютер побывал в Вечном городе в 1511 году. Тогда никто (и уж, конечно, сам Лютер) не догадывался, как будет развиваться его неприязнь к папству. В популярной версии этой истории, во время своего визита Лютер был поражен роскошью папского двора, и эти наблюдения впоследствии пробудили в нем желание реформ. Однако это утверждение не так просто вписывается в ограниченное количество доступных источников.

Мы знаем, что зимой 1510–1511 годов августинец Лютер, которому было около тридцати лет, вместе с другим монахом отправился из германского монастыря в Эрфурте в Рим. Они шли на юг через Альпы по старой паломнической дороге (и к тому же зимой) – неудивительно, что путь занял два месяца. Они должны были принять участие в диспуте о реформе августинского ордена – такие церковные диспуты регулярно привлекали в Рим разнообразных клириков. В Риме они встретились с приором ордена, Эгидио да Витербо – позже Лютер с похвалой отзывался о реформаторском духе этого священнослужителя. Детали визита известны лишь в общих чертах, и то из источников, написанных гораздо позже. Лютер не мог встречаться с папой Юлием, который в это время вел болонскую кампанию, но сделать все, что делает в Риме любой паломник, мог вполне. Он посетил семь главных церквей, включая собор Святого Петра и собор Святого Иоанна в Латерано, а также катакомбы. Он осмотрел Пантеон и Колизей. Он на коленях поднялся по Святой Лестнице – этот акт поклонения совершают и современные паломники[342].

Лишь гораздо позже, после 1525 года, когда Лютер уже был отлучен от церкви, он обрушился с критикой на Рим. Лютера не удивляло, что папа живет в Риме, «ибо итальянцы могут делать многое, что кажется настоящим и истинным, хотя таковым не является: разум их искусен и хитроумен». Он писал об убийстве в Риме двух монахов-августинцев, которые осмелились в своих проповедях критиковать преемника Юлия, папу Льва X. Он приводил слова тех, кто критиковал Церковь изнутри, в том числе и Пьетро Бембо, который позже стал кардиналом.

«Бембо, превосходно образованный человек, который тщательно изучал Рим, говорил: «Рим – грязная, зловонная лужа, полная самых изощренных злодеев мира. […Но] Папе и его свите ненавистна идея реформации; само это слово вызывает в Риме тревоги больше, чем молнии с небес или Судный день. В другой раз кардинал сказал: «Пусть они едят, и пьют, и делают, что захотят; но если говорить о реформах, то мы считаем эту идею пустой; мы этого не выдержим».

Следует признать, что здесь Лютер говорит не только о собственной реакции, но и о формировании протестантского образа Рима. Более того, истории Лютера о развращенном Риме основаны не только на личном опыте: одна такая история позаимствована из «Декамерона» знаменитого средневекового писателя Боккаччо. Но и личные впечатления Лютера были не самыми лучшими. Он писал: «В Риме показывают голову Иоанна Крестителя, хотя хорошо известно, что сарацины раскрыли его гробницу и сожгли его останки, превратив их в пепел. Такое мошенничество папистов заслуживает самого сурового осуждения»[343]. (Если захотите увидеть голову, которая так возмутила Лютера, то она до сих пор хранится в церкви Сан-Сильвестро-ин-Капите, совсем недалеко от Пантеона.)

Историки спорят, какое влияние поход в Рим оказал на взгляды Лютера: с одной стороны, в его трудах чувствуется явная враждебность по отношению к итальянцам, которая могла возникнуть только во время этого похода; с другой стороны, многое из того, что он говорил гораздо позже, было продиктовано определенными политическими соображениями. В Риме он купил отцу ту самую индульгенцию (отпущение грехов ради сокращения времени, проведенного в чистилище после смерти), на которые впоследствии обрушился с жестокой критикой[344]. Многое из того, что Лютер говорил о Риме, с легкостью мог сказать любой критически настроенный, но верный Церкви человек. У антиклерикальной литературы богатая история. Кроме Боккаччо, Церковь критиковал поэт Данте, не говоря уже о менее известных баллатах. Антиклерикализм – отнюдь не синоним протестантизма. В пьесе 1525 года «Куртизанка» (La Cortigiana) Пьетро Аретино (о нем мы еще будем говорить позже) называл Рим coda mundi, то есть «хвостом мира» (Рим всегда гордо именовался caput mundi, то есть «голова мира»)[345]. Микеланджело, измученный тяжелой работой в Сикстинской капелле, так говорил о дворе Юлия II:

Здесь делают из чаш мечи и шлемы

И кровь Христову продают на вес;

На щит здесь терн, на копья крест исчез, —

Уста ж Христову терпеливо-немы[346],[347].

Эразму же, несмотря на негативное отношение к Юлию II, Рим понравился. Он высоко оценил библиотеки и ученых, щедрость кардиналов, не говоря уже о «ярком свете и благородном виде самого знаменитого города мира»[348].

Призывы к реформам раздавались со всех сторон, и, как мы уже видели в истории Савонаролы, многие из них воспринимали вполне серьезно. Александр VI в 1497 году создал комиссию по реформам, которая не только призвала к большей скромности, но и значительно ограничила доходы кардиналов через запрет многих источников и торговли должностями. Один из членов комиссии предложил ограничить доходы кардиналов от иностранных держав за такие услуги, как предложение кандидатов на епископство, – в некоторых случаях эти суммы увеличивали доходы кардиналов на 5 тысяч дукатов в год[349]. Идея реформ и обновления приобрела особую значимость в Церкви после возвращения пап в Рим в середине XV века. Эта идея постоянно возникала и в богословских дебатах, и в самом облике города, где активно велась реставрация церквей. Кампания по строительству нового собора Святого Петра, которая позже так возмутила Лютера, требовала значительных средств, но все признавали, что Церковь обязана почтить гробницу апостола достойной церковной постройкой[350]. Архитектурное величие было вполне обоснованным – ведь в эпоху Ренессанса «великолепие» считалось добродетелью государя. Если позже кто-то и считал подобную роскошь чрезмерной, то в тот период трата денег на такие грандиозные проекты считалась обязанностью правителя. Более того, такой подход был частью сложной социоэкономической структуры, в которой покупатели и продавцы были знакомы друг с другом, и все ожидали, что правители будут поддерживать ремесленников и художников своего региона[351]. Обновление Рима играло важную роль в символизме города: Рим часто называли невестой Христовой, и, когда в 1309–1376 годах папы пребывали в Авиньоне, город превратился в рыдающую вдову (или, в более пошлом варианте, в невесту, брошенную папой ради своей шлюхи)[352]. Обновление и реновация были проектами политическими, направленными на возвышение папства. Работы велись в самых разных точках Рима. Величественный новый папский Рим должен был превзойти своего античного предшественника. Античный Рим был всего лишь светской столицей, Рим же в эпоху Ренессанса вел простых мирян прямо на небеса[353].

Такова, по крайней мере, теория. Практика была совершенно иной. Как мы видели, папская курия постепенно переставала быть сенатом и превращалась в аристократический двор. Дворы кардиналов вели такой же роскошный образ жизни, как и дворы светских правителей. Конечно, не каждый кардинал тратил деньги так бездумно: охотой и пирами более увлекались отпрыски итальянских аристократических семейств, получивших сан по политическим соображениям, а не истинные теологи и юристы. Но, по сравнении с обычными людьми, кардиналы были обеспечены очень хорошо: те, кто занимал высокие посты в службах вице-канцлера и пенитенциарной системе, получали 6 тысяч дукатов в год. С другой стороны, кардиналы должны были принимать гостей соответственно своему статусу князей Церкви. По мере расширения коллегии кардиналов средств в «общем котле» становилось все меньше, что вело к постоянным жалобам[354].

В этой книге мы не будем подробно описывать возвышение Лютера. Но суть его теологии можно понять только в свете природы церковного руководства XVI века и в контексте реформ и войны. В идеях Лютера можно выделить три ключевых момента. Первый – это священство для всех верующих. Он считал, что священники не должны быть особой кастой, единственно способной толковать слово Божие. Впрочем, на практике этот принцип был быстро забыт протестантскими церквями, хотя принцип равенства все же сохранился. Второй принцип – искупление грехов может быть получено только через веру: человек должен совершать добрые дела на земле не для того, чтобы сократить время в чистилище, но по зову сердца, поскольку это естественное поведение для верующего. Третий принцип заключался в том, что важно только Священное Писание – почитается только Библия, а все остальные религиозные тексты только в той мере, в какой они согласуются с Писанием. Связь идей Лютера с ранними трудами гуманистов итальянского Ренессанса (и не только итальянского) не прямолинейна. Хотя он учился в университете, где живо обсуждались идеи гуманистов, Лютер в круг интеллектуалов не входил[355]. Тем не менее развитие изучения Библии играло важную роль в критическом отношении к церковным практикам. Гуманисты подготовили новые издания важных христианских текстов, в том числе трудов святого Августина (толкование этих трудов занимало центральное место в спорах протестантов и католиков касательно искупления грехов через веру). Они также перевели Библию, обратившись к греческим текстам. Процесс нового перевода обратил внимание на серьезные богословские вопросы. Например, в стандартном латинском переводе Библии, Вульгата (перевод был сделан святым Иеронимом в конце IV или начале V века), строка 4:17 в Евангелии от Матфея звучала так: «Творите покаяние, ибо приблизилось Царство Небесное». У Эразма в переводе 1516 года: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное»[356]. Внутренний поворот к внутреннему раскаянию от внешнего действия нашел отражение в протестантизме, хотя сам Эразм не был протестантом. С другой стороны, более поздние лидеры протестантов – в том числе Ульрих Цвингли и Филипп Меланхтон – опирались на христианскую гуманистическую традицию.

Контекстом событий, которые так возмутили Лютера, стало изменение финансового положения папства. В 1462 году в горах Тольфа были обнаружены залежи квасцов, необходимых для текстильного производства. Горы эти находились в Папской области. Открытие способствовало обогащению Церкви, поскольку ввоз квасцов из Османской империи тут же был запрещен[357]. К 1480 году эта монополия давала почти 20 процентов папского дохода. Значительные суммы поступали также от торговли индульгенциями и должностями в церкви. Роль же рутинных налогов снижалась. Светские доходы (от нецерковных источников, в том числе таможенные пошлины, налоги и рента) в начале XVI века составляли половину папского дохода, хотя почти все они уходили на военные расходы[358]. Однако такой крупный и богатый институт, как Церковь, неизбежно привлекал к себе не только искренне верующих людей, но и властолюбцев (а во многих монахах, монахинях и клириках, несомненно, сочетались оба эти качества). Аристократические семейства стремились обеспечить своим представителям место на папской службе. Отправить племянника в Рим, чтобы тот сделал карьеру в курии, было обычным делом, и в результате курия становилась все более итальянской по составу. Большие свиты были не только у высших церковных чинов, но и у местных епископов и архиепископов. Как мы видели на примере монастыря Сан-Марко во Флоренции, монастыри становились прочной базой для амбициозных проповедников, не говоря о том, что аббаты и аббатисы вполне могли интересоваться и искусством и архитектурой, чтобы повысить репутацию своих монастырей. Даже скромные деревенские священники обладали огромным авторитетом в своих общинах. По финансовому положению и образу жизни папы все более походили на светских государей, опыт Савонаролы мало чему их научил. Итальянские войны еще более усугубили ситуацию: война – не самое лучшее время для внутренних реформ любых институтов. Однако надо признать, что Юлий II пытался, хотя усилия его (по крайней мере в определенной степени) были связаны с действиями противников, которые в 1511 году собрали «Малый собор» в Пизе. Впрочем, собор этот быстро перебрался – сначала в Милан, затем во Францию, а потом окончательно распался, поскольку Юлий сам решил созвать собор по вопросу реформ.

Пятый Латеранский собор открылся в мае 1512 года обращением Эгидио да Витербо. Собор продолжался до марта 1517 года. В нем принимали участие клирики со всей Европы и даже из Сирии (христиане-марониты должны были быть представлены). Помимо церковных представителей на соборе присутствовали послы большинства европейских стран – настолько важны были церковные решения для общего государственного управления[359].

Впрочем, решения собора ушли в тень последующих событий, хотя он и заложил основу для реформ, которые сформировали последующую реакцию на возникновение протестантизма. Решения Пятого Латеранского собора стали основой решений Тридентского собора, который состоялся тридцатью годами позже. На Латеранском соборе было решено провести реформу университетского образования, а также повысить требования к качеству священников, которые должны были быть «зрелыми, просвещенными и серьезными»[360]. (Некоторые остроумцы тут же припомнили назначение Джованни Медичи, который стал старшим кардиналом в весьма юном возрасте.) Кроме того, были внесены изменения в функционирование религиозных институтов, епископам вменили в обязанность посещать и инспектировать монастыри и церкви монашеских орденов, следить за деятельностью отсутствующих аббатов и проверять сомнительные заявления о чудесах[361]. Собор осудил роскошный образ жизни курии: кардиналам было предписано воздерживаться от чрезмерной «демонстрации роскоши» и стать «зерцалами умеренности и бережливости»[362]. Основные решения Латеранского собора были направлены на централизацию власти в церковной иерархии. Трудно не заметить, что подобные решения позволяли лучше контролировать подобных Савонароле. Некоторые из предложенных реформ были значительными и заметными. Например, требование компетентности проповедников в равной степени волновало и католиков, и протестантов. Развитие книгопечатания серьезно тревожило Церковь. Особую тревогу вызывали книги, где имелись «ошибки, противные вере, а также вредоносные взгляды, идущие вразрез с христианской религией и порочащие репутацию достойных мужей Церкви»[363]. Собор выражал надежду на крестовый поход – «священный и необходимый поход против беснования неверных, жаждущих христианской крови»[364]. Как бы то ни было, Латеранский собор и его реформы показали, что, несмотря на явные мирские интересы пап эпохи Ренессанса, они были серьезно заняты религиозными реформами и стремились к улучшениям Церкви. Поэтому не следует думать, что более поздние и более известные реформы Тридентского собора были всего лишь реакцией на протестантизм. Сегодняшние историки отмечают явную преемственность в процессе католических реформ.

Юлий II не дожил до завершения собственного собора. Он умер 21 февраля 1513 года. Конклав по выборам его преемника открылся в марте. Базилика Святого Петра все еще перестраивалась, поэтому мессу пришлось отслужить в капелле святого Андрея. В Сикстинской капелле для кардиналов и их слуг (каждый кардинал мог взять с собой двух слуг) были устроены маленькие кельи по 2,5 метра в длину. Кельи родственников умершего папы и «дворцовых» кардиналов, которые могли жить в Ватиканском дворце, были оформлены пурпурными занавесями, у других кардиналов занавеси были зелеными. Кардиналы принесли клятву в небольшой капелле святого Николая в Ватиканском дворце. На выборах мог голосовать тридцать один кардинал (после раскола с Малым собором Юлий II отлучил четырех кардиналов от Церкви). Двадцать четыре кардинала прибыли вовремя. Опоздавшим, среди которых был и кардинал Адриано Кастеллези, епископ Херефорда, пришлось вести переговоры, чтобы их впустили на конклав. Все выходы из Сикстинской капеллы бдительно охраняла стража. Церемониймейстер строго следил за ключами, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Говорили, что тайные переговоры велись через временные туалеты (довольно неприятный способ), а порой сообщения царапали на тарелках (впрочем, тарелки строго изучали, прежде чем передать за двери Сикстинской капеллы. Кардиналу Джованни де Медичи на конклаве пришлось нелегко. Он страдал от анального свища, и ему пришлось держать при себе хирурга. Несмотря на болезнь (а может, благодаря ей), которая сулила относительно короткий понтификат, на этих выборах Джованни был одним из двух главных кандидатов. Вторым кандидатом был Раффаэле Риарио, родственник умершего папы Юлия. В конце концов, несмотря на задержки, вызванные спорами из-за денег среди кардинальских слуг, и перерывом из-за солнечного затмения, конклав оказался относительно коротким. После переговоров между кандидатами 10 марта 1513 года папой Львом X стал Джованни Медичи[365].

Во Флоренции известие о результатах конклава встретили восторженно. Теперь многие могли рассчитывать на места в курии[366]. Как все новоизбранные папы, Лев назначал кардиналов из своего круга. Среди них были его кузен Джулио де Медичи и племянник Инноченцо Чибо. Лев X надеялся, что брак его младшего брата Джулиано с невестой из Савойского дома закрепит союз с французами. В сентябре 1513 года он устроил грандиозную церемонию, на которой даровал гражданство Рима Джулиано и старшему своему племяннику Лоренцо. У папы Льва X были большие планы. Как папа Александр VI Борджиа, он заботился о собственной семье: Лоренцо он собирался сделать герцогом Урбино, города близ Адриатического побережья, сместив родственника умершего Юлия, Франческо Марию делла Ровере. Такой была его месть члену семейства, соперничество которого с Медичи уходило во времена заговора Пацци, более тридцати лет назад. В контексте Итальянских войн это был относительно быстрый конфликт. Лев получил от Флоренции заем в размере 130 тысяч дукатов на военную операцию против Урбино (обеспечением должны были стать дополнительные территории)[367]. Набор армии начался в середине апреля 1516 года. Через полтора месяца Урбино сдался, и к осени Лоренцо стал герцогом Урбинским и ожидал свою французскую невесту. Через два года он женился на Мадлен де ла Тур д’Овернь, наследнице и дальней родственнице французских королей[368].

Управление Флоренцией оказалось делом более сложным. После возвращения Медичи в 1512 году брат Льва Х, Джулиано (в 1515 году папа назначил его главнокомандующим папской армией, снова вытеснив Франческо Марию делла Ровере), стал правителем города. Но в 1516 году Джулиано неожиданно умер в возрасте всего тридцати семи лет. Усложняло ситуацию то, что его брак с Филибертой Савойской был бездетным. У Джулиано был внебрачный сын Ипполито, но у Медичи остался единственный законный наследник, способный вступить в брак, – герцог Лоренцо Урбинский. Худшее было еще впереди. Летом 1516 года Лев X серьезно заболел. Он и без того не был самым здоровым из кандидатов на папский престол, и теперь свищ мучил его с удвоенной силой. Лев изо всех сил стремился собрать своих союзников в Риме. Он сделал кардиналами рекордное количество друзей и родственников. Кроме того, он выступил против потенциальных соперников Медичи в коллегии кардиналов.

«Заговор кардиналов» 1517 года стоило бы назвать «Папским заговором»[369]. В конце весны – начале лета 1517 года пятерых кардиналов обвинили в заговоре с целью отравления Льва X. В начале следствие занималось слугами подозреваемых: подкупить, соблазнить и запугать их оказалось легче, чем их хозяев. Назначенный прокурор пользовался печальной репутацией человека жестокого. Неудивительно, что расследователи быстро нашли связь (хотя и очень неявную) с одним из врачей папы. Врач вполне мог дать папе яд – на этом и строилось обвинение. Теперь Льву предстояло решить, что делать с заговорщиками.

Один из них, кардинал Петруччи, происходил из тосканского города Сиена – давнего соперника родного города Льва Х, Флоренции. Годом раньше Лев отстранил родственников Петруччи от управления городом и перевел Сиену под «защиту» папства. Такова была его стратегия объединения папских интересов и интересов флорентийских родственников. Естественно, Петруччи остался этим недоволен. Несколько месяцев он вел переговоры по созданию союза во имя возвращения Сиены. Такое поведение никак не могло понравиться Льву. Самым очевидным союзником Петруччи мог бы стать тот, кого Медичи изгнали из Урбино и сместили с поста главнокомандующего. Кардинал обратился к Франческо Мария делла Ровере (мы уже говорили, как он убил кардинала Алидози). Петруччи вел переговоры также с семейством Бальони из Перуджи. Этот пограничный город традиционно враждовал и с папами, и с Флоренцией. Кроме того, Петруччи полагался на поддержку испанцев, которые всегда поддерживали Сиену в ее вражде с поддерживаемой французами Флоренцией.

Вторым обвиняемым был кардинал Саули из семьи генуэзских банкиров. Почему он объединился с Петруччи, до конца не ясно. Возможно, их сближению способствовало то, что Саули потерял пост в папском банке и его бенефиции после избрания Льва перешли родственникам Медичи. Третьим заговорщиком был Раффаэле Риарио, старейший член коллегии. Кардиналом он стал в возрасте семнадцати лет – назначение он получил от своего двоюродного деда, папы Сикста IV. Благодаря долгому служению в курии Риарио собрал впечатляющую сеть бенефиций. Как и выходец из банкирской семьи Саули, Риарио был богат. Четвертый заговорщик, кардинал Франческо Содерини, происходил из старинной флорентийской семьи, давних соперников Медичи. Считалось, что Содерини и пятый заговорщик, кардинал Адриано Кастеллези, были лишь свидетелями заговора. Судя по всему, главной проблемой Кастеллези была неприязнь со стороны кардинала Томаса Вулси, который давно положил глаз на его английские бенефиции.

Здоровье Льва X ухудшалось. Летом 1516 года пошли разговоры о преемнике. Но грань между разговорами о том, что произойдет в случае смерти Папы, и решением о желательности его смерти очень тонка. И эта тонкая грань определила судьбу кардиналов. Политический соперник Льва Х, кардинал Альфонсо Петруччи, был казнен 4 июля 1517 года – его удавили в камере в замке Сант-Анджело в Риме. Кардиналу было всего двадцать шесть лет. В папской крепости он провел шесть недель. Он совершил фатальную ошибку, доверившись обещаниям Льва X о полной его безопасности в Риме. Трех других «заговорщиков» тоже казнили. Остальные кардиналы отделались «штрафами»: Содерини и Кастеллези признали виновными в недонесении о заговоре и приговорили к штрафу в 12 500 дукатов. Саули пришлось выплатить 25 тысяч дукатов, а Риарио – колоссальную сумму 150 тысяч дукатов, после чего его изгнали в Неаполь. Кроме того, теперь Лев X мог перепродать конфискованные у так называемых заговорщиков бенефиции. Венецианский хронист Марин Санудо подсчитал, что Лев получил на этом деле полмиллиона дукатов – в десять раз больше ежегодного дохода самого богатого кардинала и в 250 раз больше дохода самого бедного.

Самым правдоподобным объяснением кажется предложенное Паоло Джовио, который был близок к кругу Медичи. По словам Джовио, Петруччи действительно угрожал убить папу; другие кардиналы просто посмеялись над ним. Слова «Я собираюсь убить папу» могли быть пустой похвальбой. Но стоит сказать их по-другому, и они превращаются в реальную угрозу. В напряженной атмосфере – а именно такой она была после смерти Джулиано Медичи и болезни Льва – подобные слова легко истолковать как заговор с целью убийства. Те, кто знаком с английской историей, без труда вспомнят, что именно беззаботные разговоры о смерти короля стали главным доказательством на суде над Анной Болейн. Она призналась, что обсуждала с придворным Генри Норрисом, что может произойти после смерти Генриха VIII. Нетрудно представить, что «заговор кардиналов» вырос из столь же пустого разговора.

Эта ситуация увенчалась назначением тридцати одного нового кардинала – состав коллегии увеличился больше чем вдвое. Со времени восстановления папства в Риме семьдесят лет назад рекордным количеством новых назначений было двенадцать кардиналов. Четверо из новых кардиналов были флорентийцами, остальные были союзниками и родственниками Медичи по браку. Среди них были и два сиенца, в том числе Раффаэле Петруччи из соперничающей ветви семейства кардинала Альфонсо. Влиянию старой гвардии пришел конец: новые кардиналы были всем обязаны Льву, и теперь папа располагал покорной коллегией. Если когда и было благоприятное время для того, чтобы реформаторы могли указать на то, что папу более заботит политика и дела семейные, а не христианская вера, добрые деяния и благочестие, то это в тот момент. Через четыре месяца Мартин Лютер напечатал свои «Девяносто пять тезисов» об индульгенциях. Скорее всего, он вовсе не думал о политических интригах в Риме, но время оказалось самым подходящим.

Глава X. Камбрейская лига

Конфликты из-за реформ в Церкви пересекались не только с семейными делами пап, но и с ходом Итальянских войн, которые тянулись уже десять лет. Если Лев пытался спасти состояние семьи, то и многие другие стремились к тому же, что показала Война Камбрейской лиги. На сей раз целью оказалась Венеция.

В 1494 году Милан спровоцировал французское вторжение в Италию. В 1499 году французы захватили город, и теперь король Людовик XII надеялся еще больше расширить свои владения. В 1507 году он встретился в Савоне с королем Фердинандом Арагонским. Этот портовый город располагался западнее Генуи, на Лигурийском побережье. Летние встречи монархов стали новинкой времени, но в будущем повторялись довольно часто. Подобные встречи требовали высокой степени доверия, поскольку один король легко мог стать заложником другого. Дипломатия развивалась – очередным шагом стало создание постоянных посольств и отказ от коротких миссий специальных послов. Людовика и Фердинанда – и императора Священной Римской империи Максимилиана – роднила неприязнь к Венеции. Морская республика располагала значительными территориями на итальянском полуострове, и многие из них были весьма привлекательны для других правителей. Фердинанд положил глаз на апулийские порты на южной Адриатике – порты эти соперничали с его неаполитанскими портами. Папы претендовали на венецианские территории в Романье. Священная Римская империя вела пограничные споры в Австрии и претендовала на такие города, как Верона и Виченца, которые Венеция присвоила без разрешения императора. Папа, король и император могли рассчитывать на поддержку правителей небольших северных государств Мантуя и Феррара, которые из-за экспансии Венеции в прошлом веке лишились своих территорий.

Первым шагом к формированию союза против Венеции стало разрешение потенциальных споров между сторонами. В следующем году в Камбре, городе, удобно расположенном между Парижем и фламандскими городами, начались переговоры. В переговорах участвовала Маргарита Австрийская, дочь Максимилиана и регент Нидерландов. Она представляла интересы своего племянника Карла. Людовика представлял кардинал д’Амбуаз. (О Маргарите, одной из самых влиятельных женщин в Итальянских войнах, мы еще поговорим. Кардинал же был одним из князей Церкви, которые в тот период занимали высокие посты в родных странах. Такое же положение занимали в Англии Томас Вулси и Антуан дю Прат во Франции.) Переговоры прошли успешно. Были заключены договоры о судьбах Наварры и нескольких фламандских городов. Людовик и его наследники были признаны полноправными правителями Милана. По секретному договору члены Лиги собирались напасть на Венецию в апреле 1509 года, чтобы полностью захватить все владения на материке. Территории эти были относительно недавним приобретением XV века – тогда Венеция расширила свою империю, захватив Тревизо, Виченцу, Верону, Падую, регион Фриули, а также Брешию и Бергамо. Бергамо располагался всего в тридцати милях от Милана и в ста сорока от Венеции.

Основной конфликт развернулся между Францией и Венецией, хотя с обеих сторон было немало наемников. За французов сражались швейцарцы, а за Венецию – стратиоты (балканская кавалерия). Армии противников казались более-менее равными. Людовик поначалу неудачно провел переговоры со швейцарскими наемниками, и ему пришлось нанимать добровольцев, а не профессиональные подразделения, которые заключали исключительно официальные договоры. Впрочем, количество наемников все равно оказалось вполне достаточным. Венеция избрала оборонительную стратегию, стремясь избежать открытого конфликта, но ей это не удалось. В мае 1509 года французский авангард атаковал венецианский арьергард в Аньяделло, примерно в двадцати милях к востоку от Милана, почти на самой западной границе венецианских территорий на материке. Сражение было жестоким. Людовик приказал своим солдатам не брать пленных, и те устроили на поле боя настоящую резню. Венецианцы пленных брали. В плен попал Бартоломео д’Альвиано, один из командиров венецианцев, которого и обвинили в военной катастрофе.

В Венецию полетели письма с новостями о поражении. Масштаб унижения стал ясен. Санудо писал об Андреа Гритти, генеральном проведиторе, а позже доже Венеции: «Он сообщал ужасные новости и предпочел бы умереть». Командующий артиллерией писал, как получил ранение в голову и упал с лошади. Он сумел найти другого коня и покинуть поле боя. С точки зрения военной тактики и техники сражение при Аньяделло не имело особого значения, но оно изменило геополитику Италии, потому что в результате поражения Венеция потеряла почти все свои территории на материке. (Бегство евреев с этих территорий в Венецию после 1509 года привело к созданию городского гетто.) Это был, как говорилось в письме из Брешии, «самый несчастный день»[370].

Впоследствии венецианцы уступили значительные территории Ферраре, Мантуе и Франции (в том числе Брешию и Кремону – Кремона расположена на равном расстоянии от Брешии и Милана). Меньше они уступили армиям Священной Римской империи, которые получили значительно более скромные территории восточнее Венеции (включая город Триест на Адриатическом побережье, близ современной границы между Италией и Словенией). С другой стороны Венеция сумела удержать Удине и соседний город Чивидале во Фриули, а также Тревизо, чуть севернее лагуны. Даже Гвиччардини, считавший венецианцев «ненавистной» нацией из-за их «природной гордыни и надменности», писал, что скорость падения Венеции стала «жестоким и поразительным ударом»[371]. В самой Венеции разгорелись ожесточенные споры по поводу поражения на материке: возможно, не стоило вообще ввязываться в эту войну. На материковых территориях согласия тоже не было. Элита городов с завистью смотрела на свободные имперские города Германии. У них были веские основания предпочитать правителя далекого, чем соседнюю Венецию с ее пристальным надзором. Сельские же общины предпочитали более далеких венецианцев правителям соседних городов, которые в любую минуту могли вмешаться в их дела. В этих войнах у «итальянцев» как у нации практически не было общих интересов. Пытаясь поладить хотя бы с частью Камбрейской лиги, венецианцы вернули территории в Романье Юлию II – в тот момент ему предстояло оставаться на папском престоле еще четыре года. Неаполитанские порты Венеция передала Фердинанду Арагонскому. Это был мудрый дипломатический шаг, потому что ни папа, ни король Испании не горели желанием видеть территориальные захваты французов или Священной Римской империи в Северной Италии. Затем Венеция вернула себе Падую, а в августе пленила маркиза Мантуанского Франческо Гонзага. Император Максимилиан осадил Падую, но безуспешно. Венецианцам удалось вернуть себе и Виченцу, хотя с Вероной они потерпели неудачу[372].

В 1510 году Юлий снял отлучение с Венеции, но кампания того года оставалась весьма драматичной. Армии Лиги вновь захватили стратегически важный город Виченца, расположенный на дороге между Венецией и Миланом, а также Полезине на реке По. Французы захватили Леньяно на реке Адидже. Лига заняла города Бассано и Беллуно, но проблемы, возникшие в конце лета в Генуе и Милане, оказались слишком серьезными, и венецианцам удалось вернуть себе практически все, что было у них отвоевано. Под контролем французов остались лишь крепостные города Леньяно и Верона[373]. В этот момент Юлий изменил свои отношения с французами, объявив, как велит традиция, об «изгнании варваров». Действительно ли он произнес эти слова, мы точно не знаем, но его отношение предельно ясно[374]. Затем папа начал кампанию, которая поначалу стоила ему контроля над Болоньей. Новое поражение он получил в 1512 году в сражении при Равенне, где армии французов и феррарцев одержали верх над испанской и папской армиями[375]. Сложная динамика завоеваний и потерь, а также смена союзников были очень типичны для Итальянских войн, когда сегодняшний друг с легкостью мог стать завтрашним врагом.

Одним из самых значимых малых государств в северных войнах была Феррара. Город, расположенный на притоке реки По, располагал весьма плодородными землями. По течет на восток через всю Италию, через Турин и Пьяченцу. Плоская речная долина одновременно являлась и сельскохозяйственным ресурсом, и естественной линией обороны. На берегах реки высилось немало замков и крепостей, игравших важную роль в Итальянских войнах. Герцог Феррары сыграл важнейшую роль в конфликте с Юлием II. Альфонсо д’Эсте был третьим мужем Лукреции Борджиа и братом маркизы Мантуанской Изабеллы д’Эсте. На Лукреции он женился в 1501 году, когда той был двадцать один год. Между Лукрецией и Изабеллой сразу же возникло яростное соперничество. Ходили слухи, что у Лукреции был роман с мужем Изабеллы, Франческо, хотя исторических свидетельств тому нет, а другой ее роман с будущим кардиналом Пьетро Бембо вряд ли вышел за рамки страстной переписки. С 1505 года, когда Альфонсо стал герцогом, Лукреция сосредоточилась на разнообразных проектах. Она перестроила герцогские апартаменты, добавила новые исторические картины, устроила ванную и грот, закрыла стены шелковыми драпировками и гобеленами с изображением истории Сусанны и старцев[376]. (Этот ветхозаветный сюжет и намекал на добродетель несправедливо обвиненной женщины – очень актуально для Лукреции, – и давал возможность любоваться сексуальной сценой женского купания.) Кроме того, Лукреция создала настоящую деловую империю. Она занималась мелиорацией долины По для улучшения местных пастбищ[377], а также создала целую фабрику по производству моццареллы[378].

А герцог Альфонсо занимался военными проектами. Вместе со своими ремесленниками он разрабатывал и совершенствовал новый тип пушек. Его даже прозвали il duca artigliere, то есть Герцог-Пушкарь. Паоло Джовио, входивший в ближний круг Медичи, внимательно следил за развитием политических событий. Он написал биографию Альфонсо, где рассказывал, что герцог имел обыкновение спускаться в кузницу и лично заниматься кузнечным делом. Он делал разные изделия из бронзы, в том числе и пушки[379]. Франческо Сперуло, наемник на службе Чезаре Борджиа, написал поэму об участии Альфонсо в сражении при Равенне. Он рассказывал, как герцог обратился к ремеслу, которым ему не давал заниматься отец, и «всегда был окружен безжизненными инструментами смерти, бронзовыми жерлами, грудами серы и селитры». Подобные занятия мало у кого вызывали энтузиазм, но, как писал Сперуло, «судьба постановила, что судьбы государств решаться будут этим ремеслом»[380]. Он был прав – и правота его наиболее ярко подтвердилась, когда в декабре 1509 года во время сражения при Полеселле венецианский флот ночью прошел по реке По. Феррарцы расположили свои пушки по обе стороны реки, за крепостными укреплениями. Они так точно рассчитали траекторию полета ядер, что, когда они начали стрелять еще до рассвета, им удалось буквально стереть флот с лица воды[381]. Альфонсо по праву гордился своими достижениями, что явственно чувствуется в его портрете кисти Доссо Досси. Лукреция тоже знала толк в делах военных. В отсутствие мужа она вместе с деверем, кардиналом Ипполито I д’Эсте, и местными чиновниками сумела эффективно организовать снабжение армии[382].

В «Истории Италии» Гвиччардини рассказал, как появление новых, более легких пушек изменило ход войны: «Перед этими орудиями, даже до их усовершенствования, бледнели все прославленные осадные машины древности». Французские пушки были более маневренными, а железные (вместо каменных) ядра «были не в пример меньше и легче. Пушки перевозили на повозках, запряженных не быками, как в Италии, а лошадьми, и с такой скоростью, что они двигались почти всегда наравне с войском, и во время осады устанавливались очень быстро». Теперь кампании, которые раньше велись сутками, можно было провести за часы. Неудивительно, что Гвиччардини называл это оружие «скорее дьявольским, чем человеческим»[383], Макиавелли писал, что итальянские правители стали слишком слабыми, полагая, что искусство, роскошь и хитроумие обеспечат их государствам достаточную защиту.

«Эти жалкие люди, – писал он, – даже не замечали, что они уже готовы стать добычей первого, кто вздумает на них напасть. Вот откуда пошло то, что мы видели в 1494 году – весь этот безумный страх, внезапное бегство и непостижимые поражения; ведь три могущественнейших государства Италии были несколько раз опустошены и разграблены. Но самое страшное даже не в этом, а в том, что уцелевшие властители пребывают в прежнем заблуждении и живут в таком же разброде»[384].

Однако для обоих флорентийских историков драматическая поворотная точка 1494 года в большей степени служила целям риторическим, чем исторической точности. Реальный переход от доминирования кавалерии к главенству пехоты и развитию артиллерии происходил медленно, на протяжении десятилетий. Не следует считать, что это произошло мгновенно[385]. Технология, конечно, была чрезвычайно важна: феррарские пушки сыграли важную роль в победе французов над Венецией при Леньяно в 1510 году[386]. И если Гвиччардини считал новую технологию изобретением дьявольским, другие связывали ее с более конкретной проблемой того времени: с оспой, жертвой которой стал Альфонсо. Вот что писал придворный врач феррарского герцога, Корадино Джилино:

«Мы видим, что Творец в великой мудрости Своей разгневался на нас за наши нечестивые деяния и наслал на нас самые ужасные несчастья, которые бушуют сегодня не только в Италии, но и во всем христианском мире. Повсюду звучат трубы, повсюду слышно бряцание оружия, повсюду создается новое оружие, бомбарды, инструменты и многие орудия войны. Более того, вместо сферических камней, которые использовались до недавнего времени, они теперь делают ядра железные, вещь неслыханная. Турок призвали в Италию. Хотелось бы мне не видеть стольких пожаров, стольких унижений, стольких убийств несчастных людей, сколько мы видели – и сколько нам еще предстоит увидеть! […] В том я вижу причину этой бушующей эпидемии»[387].

Болезнь Альфонсо оказалась весьма неприятной, но он пережил свою жену на пятнадцать лет и умер в возрасте пятидесяти восьми лет.

Хотя не все пачкали руки так буквально, как Альфонсо, военные завоевания были важны для всех правителей. В 1515 году новый король Франции, Франциск I, начал новую кампанию по возвращению территорий, потерянных в предыдущие годы. Предшественник Франциска, его кузен и тесть Людовик XII, умер в Новый год, не оставив прямого наследника. Для Франциска наследование престола не было неожиданностью: он был предполагаемым наследником с 1498 года, когда Людовик XII взошел на трон. У Людовика и Анны Бретонской остались лишь дочери. К 1512 году стало ясно, что престол унаследует Франциск. Мать, Луиза Савойская, дала сыну превосходное гуманистическое образование. Получил он и традиционную военную подготовку. К двадцати годам Франциск был хорошо подготовлен к коронации[388]. Кастильоне в «Придворном» писал о его «необычайно благородном нраве, величии души, доблести и щедрости». Гвиччардини замечал, что прошло много лет с тех пор, как на престол восходил принц «столь великих ожиданий»[389].

В Англии у Франциска был соперник, его современник Генрих VIII (о нем Кастильоне писал так: «в одном теле добродетелей столько, что хватило бы на многих»[390]). С 1516 года у него появился второй конкурент – Карл, король Испании с 1516 года и император Священной Римской империи с 1519-го. После смерти отца, Филиппа Красивого, в 1506 году Карл унаследовал герцогство Бургундское. В 1516 году он добавил к этому титулу корону Арагона, унаследованную от деда по материнской линии, Фердинанда (его бабушка, Изабелла Кастильская, умерла в 1504 году). Технически испанскими землями он правил совместно с матерью, Иоанной (или Хуаной) Кастильской. Но ее объявили безумной и заточили в монастырь. (Историки продолжают спорить, была ли она действительно безумной или просто неспособной к правлению.) После смерти в 1519 году деда по отцовской линии, императора Максимилиана, Карл получил наследство Габсбургов в Австрии и германских государствах. В том же году он был избран императором Священной Римской империи. Избрание Карла было довольно сложным. Ему пришлось раздать немало взяток, чтобы обеспечить себе престол – в том числе подкупил он и папу Льва X. Карл был не единственным кандидатом: английский кардинал Уолси считал Генриха VIII вполне подходящей кандидатурой, определенные амбиции были у Франциска I, но все же Габсбурги победили. Благодаря расширению своих земель, Карл стал самым влиятельным человеком в Европе и властителем испанских территорий в Америке. Не стоит недооценивать значимость личного соперничества между этими тремя людьми (а в 1520 году появился четвертый, османский султан Сулейман).

Для молодого Франциска (ему исполнился двадцать один год) военная победа и возвращение потерянных французских территорий на севере Италии были вопросом чести. Французы не сумели закрепить победу 1509 года в Аньяделло, а через четыре года в битве при Новаре потеряли Милан, где к власти вновь вернулись Сфорца. В 1515 году, за год до восхождения Карла на испанский трон, Франциск заключил союз с герцогом Миланским, папой, королем Фердинандом Арагонским и императором Максимилианом. Французская армия вошла в Италию через небольшой альпийский перевал, а не по предсказуемым обычным маршрутам. Там к Франциску присоединились швейцарские наемники. В Виллафранке, неподалеку от Вероны, французский авангард, воспользовавшись элементом неожиданности, атаковал кавалерию герцога Миланского. Швейцарцы на миланской службе были вынуждены отступить. Франциск отправил своих людей, чтобы перекупить наемников. Швейцарцы торговались отчаянно. Французскому королю пришлось пообещать им миллион экю. В битве при Мариньяно, которая состоялась на полпути между Пармой и Пьяценцей 13–14 сентября 1515 года, участвовали жители разных кантонов. Швейцарцы могли бы одержать победу, если бы не появление венецианских подкреплений, которые вместе с французами одержали победу в одном из самых кровопролитных сражений Итальянских войн, «битве гигантов», рядом с которой остальные казались детскими играми. Как писал французский хронист Мартин дю Белле, это была «славная победа» молодого короля[391]. Отступавшие швейцарцы пытались спрятаться среди деревьев, рек и болот, но, как писал один радостный венецианец (память об Аньяделло явно еще не изгладилась), их преследовали и «резали на куски»[392]. Сын Лодовико и нынешний герцог Миланский, Массимилиано Сфорца, принял предложение о содержании и уехал во Францию, оставив город в руках Франциска[393].

Правление Франциска началось триумфально – и это было важно для эпохи, когда доблесть на поле боя делала репутацию правителя. Даже его соперник Карл был вынужден высоко оценить «прекрасную и великую победу, дарованную ему Богом»[394]. Сегодня слово «честь» не в чести, но в те времена это была главная европейская идея на всех уровнях общества. Если сегодня «кредитный рейтинг» человека определяется компьютерным алгоритмом, до самого недавнего времени гораздо больше внимания уделялось социальной репутации в обществе. А в XVI веке главным компонентом репутации была именно «честь». Король мог утвердить честь на поле боя; он мог закрепить честь роскошью и щедростью. В менее высоких слоях общества честь связывали с достойным ведением дома и семьи: главным оскорблением для чести мужчины была измена жены. Женская честь самым тесным образом была связана с целомудрием и чистотой. Влияние этих идей проявляется во многих обществах и сегодня – особенно в ругательствах, связанных с женской неразборчивостью: сукин сын, сын шлюхи. Но, хотя военные кампании укрепляли репутацию нового монарха, стоили они недешево. В 1517 году французский канцлер Антуан Дюпра говорил, что кампания по возвращению Милана (включая и битву при Мариньяно) обошлась Франции в 3 миллиона 700 тысяч дукатов, то есть почти в 75 процентов французского дохода за два года (он учитывал и долгосрочные, и краткосрочные расходы). Государство никогда не тратило на войну и оборону таких денег: обычно расходы не превышали 50 процентов, хотя и это говорит о значимости войны для того исторического периода[395].

В годы Итальянских войн согласия не было ни в вопросе новых военных технологий, ни в использовании наемников. Как мы уже видели, наемники (швейцарские пикинеры и германские ландскнехты) играли важную роль в войнах, которые велись частными армиями и наемными капитанами. Эта система более похожа на современные войны, чем может показаться: сегодня частные военные компании носят гордые имена – «Блэкуотер» воевала в Ираке, «Сэндлайн» в Папуа – Новой Гвинее, Сьерра-Леоне и Либерии. В Италии в то время действовали не корпорации, а частные лица – часто члены весьма состоятельных аристократических семейств. Они получали контракт (condotta) с определенным государством на сбор армии и ведение военных действий в течение определенного времени. Военные контракты были важным источником доходов правителей небольших государств, таких как Феррара, недостаточно сильных, чтобы вести войны самостоятельно, но играющих важную роль в союзах. Система существовала давно, но ее часто критиковали.

Гвиччардини, к примеру, сравнивает наемных капитанов итальянских армий с французскими капитанами, служившими французскому королю, и сравнение его явно в пользу французов:

«Капитаны крайне редко находились в подданстве у своих нанимателей и зачастую руководствовались собственными целями и интересами; они соперничали и враждовали друг с другом, не имели четких условий найма, полностью распоряжались своими ротами и держали меньше солдат, чем было договорено. Не довольствуясь достойной платой, они бессовестно вымогали у своих хозяев новые подачки и редко задерживались на одном месте, переходя на службу к другим то из честолюбия и алчности, то по другим причинам, которые толкали их не только на переход, но и на измену»[396].

Многие осуждали действия наемников, сравнивая их с гражданской милицией, хранившей верность своему государству. Многие итальянские города в первой половине XVI века пытались создавать собственные милиции. Макиавелли занимался этим во Флоренции. В свое время на него напали германские наемники, и он стал самым жестоким их критиком:

«Наемные и союзнические войска бесполезны и опасны; никогда не будет ни прочной, ни долговечной та власть, которая опирается на наемное войско, ибо наемники честолюбивы, распущенны, склонны к раздорам, задиристы с друзьями и трусливы с врагом, вероломны и нечестивы; поражение их отсрочено лишь настолько, насколько отсрочен решительный приступ; в мирное же время они разорят тебя не хуже, чем в военное неприятель. Объясняется это тем, что не страсть и не какое-либо другое побуждение удерживает их в бою, а только скудное жалованье, что, конечно, недостаточно для того, чтобы им захотелось пожертвовать за тебя жизнью. Им весьма по душе служить тебе в мирное время, но стоит начаться войне, как они показывают тыл и бегут. Надо ли доказывать то, что и так ясно: чем иным вызвано крушение Италии, как не тем, что она долгие годы довольствовалась наемным оружием? Кое для кого наемники действовали с успехом и не раз красовались отвагой друг перед другом, но, когда вторгся чужеземный враг, мы увидели, чего они стоят на самом деле»[397].

Отчасти эта критика была справедливой: наемники действительно с легкостью меняли хозяев, более всего интересовались деньгами и старались избегать конфликтов. Но не все так однозначно. Разногласия с наемниками не мешали правителям прибегать к их услугам. На поле боя их ценили очень высоко, и другие войска многому у них учились[398]. Их обязанности регулировались контрактами между командирами и теми государствами, которым они служили. Детали могли быть различны, но обычно в контрактах оговаривался срок службы, возможности продления и аванс[399]. Ни один европейский правитель не имел средств на содержание большой постоянной армии, хотя некоторые войска использовались регулярно в соответствии с военными указами. Ряд таких указов был издан в XV – начале XVI века. Фердинанд и Изабелла издали такие указы в 1495, 1496 и 1503 годах, Людовик XII – в 1498-м, а Франциск I в 1515-м и дополнительный указ о создании пехотных легионов в 1534-м[400].

В действительности в то время было трудно различить, кто был наемником, а кто нет. Армии служили то одному государству, то другому. Например, испанское подразделение, которое получило расчет в Италии, могло продолжать сражаться за итальянского командира. Такое произошло в 1517 году в Урбино[401]. «Италия» не была единой страной, равно как и Священная Римская империя (которая включала в себя части Италии). Неудивительно, что «испанские» войска были более преданы новому союзу, чем родным Кастилии, Арагону, Гранаде или Леону. Нельзя называть наемниками всех, кто сражался за деньги: многие солдаты вступали в армию местных правителей в надежде на трофеи или хотя бы на улучшение своего положения.

Среди самых знаменитых наемников Итальянских войн был Томас Кромвель. В битве при Гарильяно, вскоре после смерти папы Александра VI в 1503 году, он сражался за французов. Он оказался на стороне побежденных и со временем перебрался во Флоренцию, где познакомился с банкиром Франческо Фрескобальди, на которого и стал работать. Хотя мы не знаем, встречались ли Кромвель и Макиавелли, но во Флоренции Кромвель находился примерно в то же время. Впоследствии он отправился в Нидерланды, где у итальянцев были хорошие торговые связи, и вернулся в Италию в 1514 году. Остановился он в Английском госпитале в Риме, где размещались паломники (ныне это Английский колледж, семинария). Снова в Рим Кромвель приехал в 1517–1518 годах за индульгенциями для Гильдии Богоматери в Бостоне. Он преподнес папе в подарок сладости, чем завоевал его симпатию, и довольно быстро получил необходимые бумаги. В тот период он стал свидетелем драмы «заговора кардиналов». Кромвель – довольно нетипичный наемник, сделавший поразительную карьеру, но карьере этой способствовали связи, которыми он обзавелся во время Итальянских войн[402]. В этих войнах на всех уровнях союзы заключались и распадались, вчерашние союзники становились сегодняшними противниками. Все зависело от потребностей человека и государства. Камбрейская лига просуществовала ровно столько, сколько служила интересам ее участников – так, на поле боя солдат, не получивший денег от своего капитана, мог с легкостью перейти на другую сторону.

Глава XI. Женщины и власть

Итальянские войны оказали серьезное влияние на жизнь женщин во всех слоях общества. Во многих ренессансных государствах женщины были реальными правителями, пока их сыновья и мужья сражались: Лукреция Борджиа управляла Феррарой, ее золовка Изабелла д’Эсте – Мантуей, Альфонсина Орсини – Флоренцией. Хотя формально женщины подчинялись отцам или мужьям, документы показывают, что о покорности часто не было и речи. Более того, гендерные роли не были равными по всей Италии. Мы еще столкнемся с парадоксом: в придворных обществах, которые мы привыкли считать менее «демократическими», женщины обладали гораздо большей властью, чем в республиках, где они были отстранены от политических должностей.

Ученые спорят, был ли Ренессанс у женщин. В 1970-е феминистка Джоан Келли использовала пример Ренессанса, чтобы проиллюстрировать проблемы исторических периодов в женской истории. Она указывала, что лишь немногие женщины по-настоящему участвовали в ключевых аспектах этого важнейшего художественного и культурного движения. А ведь они составляли добрую половину населения. (Впрочем, то же можно сказать о мужчинах, занимавших невысокое положение.) Такие аргументы выдвигаются и сегодня, но в последнее время ученые приводит множество примеров того, что женщины участвовали в «Ренессансе», особенно в литературе, и об этом мы поговорим дальше. Но основные ожидания от женщин прекрасно изложены в трактате флорентийского канцлера, гуманиста Леонардо Бруни. Он восхвалял Биччи де Медичи: «Совершенство женской жизни воплощено (если, конечно, я не заблуждаюсь) в хорошей семье, внешней красоте, скромности, плодовитости, детях, богатствах и, самое главное, в добродетели и добром имени»[403]. На практике же «богатства» чаще всего выливались в постоянную работу и заботы. Богатым женщинам часто приходилось не только вести большой дом, но еще и заниматься делами поместий и принимать важные решения, как мы уже видели на примере Лукреции Борджиа. Женщин, как и мужчин, можно было хвалить за одно и то же: щедрость, благоразумие, хозяйственность и даже за деловую хватку[404].

В состоятельных семьях брак был средством объединения собственности и укрепления деловых интересов. У родителей были серьезные финансовые мотивы для организации браков своих детей. У бедняков было больше свободы выбора. Браки заключались по-разному, в зависимости от социального положения и места жительства. Состоятельных девушек выдавали замуж очень юными, и мужья их были лет на десять старше. Девушкам из крестьянских семей приходилось работать довольно долго, чтобы накопить себе на приданое[405]. Любовь между людьми существовала всегда, и многие женились по любви: сегодня лишь немногие историки все еще утверждают, что романтическая любовь возникла гораздо позже. Католическая доктрина требовала, чтобы супруги занимались сексом (это относилось и к мужчинам, и к женщинам). Как это всегда бывает с людьми, отношения в любой семье гораздо сложнее любого анализа. С одной стороны, нам известны свидетельства насильных браков в Италии в эпоху Ренессанса. С другой стороны, мы знаем немало тайных браков, когда сыновья и дочери шли против воли родителей и отстаивали право на брак по собственному выбору. Теоретически (в юридическом и богословском плане) для брака требовалось согласие женщины, но на практике принуждение было нормой жизни[406]. В династических браках желания супругов вообще не учитывались. Конечно, порой супруги ладили вполне хорошо, но чаще они оставались деловыми партнерами. Мужчины могли найти романтические или сексуальные увлечения где угодно; женщины делали то же самое, только с большей осторожностью.

Лишь немногие женщины в Италии достигали самостоятельной власти, хотя порой им это вполне успешно удавалось, и они получали наследственную собственность, когда наследника мужского пола не оказывалось. Катерина Чибо, племянница пап Льва X (по материнской линии) и Иннокентия VIII (по отцовской) вышла замуж за герцога Камерино. Это крохотное государство расположено в горах Марке, в сорока милях от Адриатического побережья и в ста десяти милях от Рима. Единственным выжившим их ребенком была девочка, Джулия Варано. Герцог умер в 1527 году, и Катерине пришлось выдержать настоящий бой, чтобы защитить интересы Джулии, пока девочка не подрастет и не выйдет замуж. Еще севернее, в окрестностях Пармы и Пьяченцы, одна из ветвей семейства Паллавичино десятилетиями вела тяжбы, чтобы определить, можно ли передавать земли по женской линии[407]. На практике это было возможно, но редко обходилось без трудностей.

Женщины, которые обладали политической властью, чаще всего получали ее благодаря отношениям с мужчинами. Они становились посредниками, представлявшими интересы мужей, сыновей или отцов, а иногда просто заменяли их и управляли аристократическими городами-государствами Италии в качестве регентов. Самыми известными из них были Лукреция Борджиа, герцогиня Феррары, и ее золовка, Изабелла д’Эсте, супруга маркиза Мантуанского Франческо Гонзага. В контексте церковном Лукреция исполняла более неоднозначную роль, действуя от имени своего отца, папы Александра VI в папском городе Сполето. Политическая же роль герцогини Феррары была вполне ожидаемой. Дочь следующего папы, Юлия II, Феличе делла Ровере Орсини, в своей публичной деятельности была более осторожной, хотя Джовио считал ее «чрезвычайно внимательной и исключительно усердной […] умело управляющей делами семьи и городов»[408]. Она не раз исполняла роль дипломатического посредника и в 1509 году помогла уладить спор семьи мужа, Орсини, и другой видной римской семьи, Савелли. Она умело манипулировала мужем, чтобы Орсини не заключили дипломатического союза с Венецией, что не отвечало интересам ее отца[409]. Папы Медичи, как до них Борджиа и делла Ровере, использовали свое положение для заключения выгодных дипломатических союзов своих женщин. Таким был брак дочери графини Медичи Ридольфи, Эмилии Ридольфи, с правителем Пьомбино в 1514 году. И другие женщины из рода Медичи также вступали в брак с весьма состоятельными и влиятельными мужчинами.

Аристократки, несомненно, играли видную роль в Итальянских войнах. В «Придворном» Кастильоне Джулиано Медичи (будущий герцог Немурский) указывает на то, что:

«…если изучить древнюю и современную историю (хотя мужчины всегда были весьма скупы на похвалы в адрес женщин), обнаружится, что женщины, равно как и мужчины, постоянно давали доказательства своей ценности; и также были женщины, которые вели войны и одерживали славные победы, весьма умело и справедливо управляли царствами и делали то же, что и мужчины»[410].

Другие участники воображаемых диалогов Кастильоне воспринимали эту идею не с таким энтузиазмом. Но на практике женщинам по плечу было все, за исключением разве что ведения боевых действий. Когда в августе 1509 года венецианцы взяли в плен Франческо Гонзага, Изабелла д’Эсте управляла Мантуей одиннадцать месяцев. Она прекрасно поладила с местными чиновниками и активно способствовала освобождению мужа. Ей удалось сохранить хрупкий баланс между предложениями императора Священной Римской империи и короля Франции. В письме к графу Лодовико делла Мирандола она писала (царственно именуя себя «мы»), что она была «вне себя и не могла мыслить трезво»; тем не менее это «не помешало предпринять необходимые шаги по обеспечению безопасности нашего государства и освобождению нашего господина»[411]. Управлять государством в таком положении было делом нелегким. Изабелла делала вид, что пользуется советами своего деверя, кардинала Сиджисмондо Гонзага. Так она могла уверить придворных и всех остальных, что ей есть на кого положиться. Кроме того, она публично демонстрировала крепкое здоровье своего наследника Федерико. Но все это заметно осложнило ее отношения с плененным Франческо[412]. Как и остальные влиятельные женщины того времени, Изабелла становилась объектом неприятных замечаний женоненавистников, среди которых был и Пьетро Аретино, который называл «чудовищную маркизу Мантуи» «аморально безобразной и еще более аморально разукрашенной сурьмой и белилами»[413]. Изабелла – это самый известный пример «женщины Ренессанса». Придворный поэт Никколо да Корреджо называл ее prima donna del mundo, «первой дамой мира». Изабелла была дочерью герцога Феррарского, а по материнской линии внучкой короля Неаполя. Ее братья и сестры заключили браки не только с Борджиа, но и с герцогом Милана. Она сама устроила весьма впечатляющие карьеры собственным детям. Дочь Изабеллы, Элеонора, вышла замуж за герцога Урбинского, Франческо Марию делла Ровере. Союз этот был политически полезен, но герцог отличался особой жестокостью. Счастливее сложилась судьба младшего сына Изабеллы, Эрколя. Он стал кардиналом и сыграл важную роль в церковной реформе. Супруг Изабеллы, как многие правители мелких итальянских государств, во время войн стал кондотьером. В его отсутствие Изабелла вполне умело управляла государством в качестве регента. Она была страстным коллекционером произведений искусства. Изабелла шесть лет пыталась уговорить Леонардо да Винчи написать ее портрет, но несговорчивый художник так и не выполнил ее просьбы, ограничившись небольшим рисунком. Не удалось ей получить и портрет кисти Рафаэля, но она владела картинами Мантеньи и Перуджино, а также собирала работы других художников, в том числе Микеланджело и Тициана. Ее малый кабинет с изысканными мозаиками в стиле тромплей, золочеными потолками и керамической напольной плиткой был чем-то абсолютно невероятным для женщин того времени. Здесь она могла и продемонстрировать свой изысканный художественный вкус (кабинет украшали картины на античные сюжеты кисти Мантеньи и Перуджино), и принимать избранных гостей[414]. Изабелла вела оживленную переписку, ее корреспонденты были разбросаны по всей Италии. В историю Мантуи она вошла как выдающийся дипломат – ей удавалось добиваться настоящих успехов благодаря доступу к ценной информации и готовности делиться ею с другими[415]. Изабелла много путешествовала. В 1515 году она находилась при папском дворе, и Лев X устроил охоту в ее честь[416]. Она всегда требовала изысканных условий проживания, что весьма раздражало ее придворных, которым приходилось очень нелегко. В 1530 году они с большим трудом нашли для нее подходящий дворец в Венеции[417]. В Риме она находилась и двенадцать лет спустя – тогда ее дворец стал убежищем для многих во время разграбления 1527 года.

Биограф назвал Катерину Риарио Сфорца, еще одну выдающуюся женщину эпохи Итальянских войн, «ведьмой Ренессанса». Внебрачная дочь герцога Миланского Галеаццо Марии Сфорца и Лукреции Ландриани, Катерина, была на десять лет старше Изабеллы. Герцог принял ее в семью и воспитывал вместе с другими детьми. Хотя дети внебрачные не считались равными детям законным, подобная ситуация была весьма распространенной – распространенной настолько, что аристократические семейства часто заключали довольно выгодные брачные союзы с помощью внебрачных детей. В эпоху Ренессанса статус бастарда был не настолько унизительным и негативным, каким стал век спустя[418]. В 1477 году четырнадцатилетняя Катерина вышла замуж за правителя Имолы, Джироламо Риарио, племянника тогдашнего папы, Сикста IV. Во время конклава 1484 года, собравшегося после смерти Сикста, беременная Катерина жила в замке Сант-Анджело в Риме, чтобы присматривать за имуществом семьи. В 1488 году Джироламо погиб от рук убийцы, нанятого соперничающим семейством, а Катерина и ее дети оказались в плену. Она сумела обмануть своих тюремщиков, убедив их позволить ей пойти на переговоры с комендантом крепости, который держал оборону по ее приказу. Но, оказавшись в замке, Катерина не стала исполнять обещание. Когда же те, кто убил ее мужа, пригрозили убить и детей, она поднялась на крепостную стену, задрала юбки и заявила, что сможет нарожать новых. Более того, она заявила (по-видимому, лживо), что уже беременна. Новый наследник делал убийство ее детей бессмысленным. Кроме того, он мог отомстить убийцам в будущем. Впрочем, история с юбками была выдумкой Макиавелли, который черпал вдохновение в античных источниках (в том числе в трудах Плутарха), а за ней скрывается сложный дипломатический план Сфорца[419].

Второй (тайный) брак Катерины с братом коменданта крепости, Джакомо Фео, закончился катастрофой. Джакомо был убит сторонниками сына Катерины, которые считали, что он узурпирует права мальчика. Катерина отомстила убийцам с размахом, достойным Чезаре Борджиа: по ее приказу был убит даже пятилетний сын одного из заговорщиков[420]. В хронике того периода рассказывается, как Катерина и герцогиня Феррары смеялись и с удовольствием слушали рассказ о мужчине, которого приговорили к сожжению на костре за анальное изнасилование женщины. Эта история показалась им настолько занимательной, что мужчина был прощен и освобожден[421]. Правда это или нет, но, похоже, современники считали женщин-правительниц в отношении других женщин не менее жестокими, чем мужчины.

В начале Итальянских войн Катерина пыталась сохранять нейтралитет – ведь ее владение Форли располагалось на главной дороге между Неаполем и Миланом. Впрочем, порой у нее не оставалось выбора, кроме как заключить союз с одной или другой стороной, чтобы защитить свое государство и переиграть венецианцев[422]. В тот период женщины Европы играли важную роль. Они умело организовывали логистику, разрабатывали стратегию, планировали обеспечение армий и городов. Впрочем, основная слава все равно доставалась военачальникам-мужчинам. В 1497 году Катерина вступила в третий брак. На сей раз ее мужем стал Джованни Медичи, представитель младшей ветви знаменитого семейства. Брак продлился не дольше года – супруг ее заболел и умер, но ребенок родиться все же успел. Сын Катерины и Джованни получил имя Лодовико. Ему было суждено стать видным военачальником в Итальянских войнах. Уже после смерти он получил прозвище Джованни делле Банде Нере (Джованни с черными полосами на гербе).

Самые известные события жизни Катерины произошли в 1499 году, когда к Имоле подошла армия Чезаре Борджиа. Она отправила детей во Флоренцию и приготовилась защищаться в крепости Равальдино. Граждане Имолы капитулировали быстро. Форли держался дольше, но через месяц солдаты Чезаре взяли город и осадили Равальдино. Катерина оборонялась героически – Санудо восхвалял ее «щедрую и мужественную душу». Но ее предали собственные сподвижники[423]. Катерину держали пленницей в Риме – сначала в Бельведере, а после попытки бегства в замке Сант-Анджело, где она когда-то была хозяйкой. Ее обвинили в попытке отравления папы Александра VI (и обвинения могли быть небеспочвенными), отдали под суд, но потом освободили под поручительство французской армии. Тем не менее Катерина, при поддержке дядюшки Сфорца, Лодовико иль Моро, успешно вернула свои территории и тринадцать лет правила ими как регент собственного сына Оттавиано. В 1503 году она писала Оттавиано: «Ты должен быть осторожен с теми, кому доверяешь и кто дает тебе советы; ты должен понимать, что пагубные влияния повсюду»[424]. Катерина вела переговоры с Макиавелли о возможности военной службы Оттавиано во флорентийской армии[425]. После падения Борджиа она заручилась поддержкой Юлия II и вернула все свои утраченные территории, но вскоре столкнулась с ожесточенным противодействием местной знати и последние годы жизни провела во Флоренции, где и умерла в 1509 году.

Противодействие (даже враждебность) местной знати женщинам во власти было повсеместной проблемой, в том числе и в республиках, где, в отличие от монархических государств, роль женщин была еще более скромной. Удивительно, но политическая система с более широкой электоральной базой, которую обычно считают более прогрессивной в долгосрочной исторической перспективе, была весьма неприветлива к женщинам. Отчасти это было связано с тем, что, когда правитель республики отправлялся на войну, важные переговоры или просто объезжал соседние города, его замещали другие мужчины, занимавшие выборные должности. Женщинам в такой ситуации приходилось полагаться на неформальные связи и покровительство (конечно же, эти факторы были важны для женщин и в монархических государствах). Роль таких факторов была весьма значительной. В начале XV века Медичи упрочивали политические связи в родном городе с помощью браков. Но по мере перехода из статуса главных олигархов к статусу наследственных правителей Флоренции они переняли более аристократическую брачную стратегию. Теперь их связи опутывали весь Апеннинский полуостров и значительную часть Европы. Лоренцо Великолепный женился на римской наследнице, Клариче Орсини. Свою дочь Маддалену он выдал за представителя семейства Чибо, родичей папы Иннокентия VIII. Старший сын Лоренцо, Пьеро, женился на Альфонсине Орсини из неаполитанской ветви известного семейства. Младшего сына, Джулиано, Лоренцо женил на дочери герцога Савойского. Еще одна дочь Лоренцо, Лукреция, вошла во флорентийскую семью Сальвиати. Впоследствии она занималась делами своего сына, кардинала Джованни. Подобно Лукреции Борджиа и Изабелле д’Эстер, эти женщины обеспечивали дипломатические связи между семьями. Союз Альфонсины Орсини и Пьеро Медичи, к примеру, должен был обеспечить мир Флоренции с Неаполем после заговора Пацци. Маддалена и Франческо Чибо помогали Флоренции улаживать дела с папой. Даже союз с Сальвиати был полезен – так Медичи наладили отношения с семейством, которое участвовало в заговоре Пацци.

Пока Медичи пытались поддерживать во Флоренции риторику республиканского правления, женщинам было трудно продвинуться. Однако они успешно исполняли роль посредников, отстаивая интересы своих родственников-мужчин. Система патрон – клиент являлась фундаментальным элементом политической и социальной жизни: поддержка высокопоставленных покровителей помогала получить политическую должность, художественный заказ или контракт на товары и услуги. Идея посредничества имела религиозные коннотации и была связана с Девой Марией, которая считалась главной заступницей кающихся перед сыном, Иисусом Христом. Женщины из семейства Медичи не раз выступали посредниками в самых разных делах – от освобождения заключенных до назначения священников и возвращения незаконно конфискованных овец[426]. Они получали немало прошений о поддержке от бедных женщин и вдов[427]. Они обеспечивали приданое бедным девушкам и сиротам, покровительствовали монастырям и больницам. Такая деятельность приносила и политические дивиденды: благотворительность и благочестие компенсировали более негативно воспринимаемую обществом банкирскую деятельность Медичи.

А вот благотворительность Альфонсины Орсини в 1510-е годы была более противоречивой. Она прибыла к неаполитанскому двору и, в отличие от других невест Медичи, имела возможность усвоить обычаи среды, в которой у женщин благородного происхождения возможностей было куда больше. Альфонсина была матерью Лоренцо, герцога Урбинского с 1516 по 1519 год. Вместе с сыном она занималась строительством фамильной виллы в Поджо-а-Кайано, к западу от Флоренции. Она лично следила за работой архитектора и получала отчеты от секретаря сына. Во время понтификата Льва X Альфонсина построила дворец в Риме – палаццо Медичи Ланте делла Ровере находится между пьяцца Навона и Пантеоном. В папской столице, где у Орсини и без того имелось две большие резиденции, такой проект был вполне возможен, даже желателен. А вот во Флоренции современники воспринимали Альфонсину в ином свете. После изгнания в 1494 году ее мужа Пьеро и всех Медичи из Флоренции Альфонсина и ее мать Катерина ди Сансеверино сумели убедить французов позволить Альфонсине с детьми остаться в городе. Но республика ей не благоволила. Отношение к ней всегда было враждебным. Она была чужой в городе, да еще и женщиной – оба эти фактора использовались в пропаганде, направленной против Медичи. Участие Альфонсины в политической жизни считалось противоестественным для женщины. Даже сторонники Медичи проявляли осторожность – ее деятельность они представляли как естественное беспокойство жены и матери о делах мужа и детей. (Убеждение общества в женской слабости позволило другой родственнице Медичи, Лукреции Сальвиати, избежать смертного приговора: на ее участие в заговоре в пользу Медичи закрыли глаза, поскольку она была женщиной. Женщина не могла иметь собственного суждения и действовала исключительно под влиянием мужчин. Более поздний рассказ о тех же событиях показывает их в ином свете – автор постоянно упоминает о ее «благоразумии», хотя это качество в те времена обычно являлось мужским атрибутом[428].)

В конце концов именно брачный союз позволил Медичи вернуть себе власть – им помог договорной брак дочери Альфонсины, Клариче, с Филиппом Строцци, представителем семьи, всегда враждовавшей с Медичи. Республика изгнала Строцци, но Клариче, на которую запрет не действовал (она же была женщиной!), вернулась во Флоренцию и сыграла важную роль в обеспечении интересов Медичи. Республика попыталась конфисковать приданое Альфонсины (шаг беспрецедентный: приданое всегда исключалось из конфисковываемого имущества изгнанников). Но та сумела отстоять свои права юридическим путем. Короче говоря, женщины семейства Медичи умело использовали статус слабого пола, чтобы избежать ссылки и худшей судьбы, выпавшей на долю их родственников-мужчин.

Медичи вернулись к власти в 1512 году, и с этого времени у женщин семейства появилось гораздо больше возможностей для меценатства – типичного занятия аристократических дам при итальянских дворах. Летом 1515 года, когда сын Альфонсины Лоренцо, герцог Урбинский, продолжал воевать, она стала фактическим регентом города – вот до какой степени Медичи свыклись с ролью правителей Флоренции. Альфонсина отдавала приказы городским комитетам, занимавшимся вопросами налогообложения и обороны, вела переписку сына с комитетом иностранных дел по ходу военной кампании. Осенью папа Лев X писал, что «нам известно ваше благоразумие и умения, коими Всевышний одарил вас превыше обычного состояния вашего пола»[429]. Другие были не столь щедры. Паоло Джовио, который обычно оценивал семейство Медичи по-дружески и с симпатией, признавал «мужское благоразумие» Альфонсины, но замечал, что она была «корыстолюбивой и злобной» и занималась стяжательством от имени собственного сына[430]. В то время корыстолюбие считалось одним из главных женских грехов.

Влияние войн на женщин проявлялось не только в среде высшей аристократии. Гульельмина Скьянтески была супругой Луиджи делла Стуфа, сторонника Медичи во Флоренции. Луиджи изгнали из города, после того как его сын участвовал в заговоре с целью убийства гонфалоньера Пьеро Содерини. По письму Гульельмины 1512 года можно понять, с какими проблемами столкнулась семья. Луиджи был вынужден жить в изгнании, и семейным имуществом пришлось управлять ей. Она торговала зерном, занималась долгами, призывала мужа жить скромно и экономить средства. «Мы нуждаемся в Божьей помощи во всем, – писала она. – Убедитесь, в пути ли припасы, десять вяленых окороков и другие продукты». Она опасалась, что продукты могли быть захвачены бандитами. Гульельмина изо всех сил старалась достойно принимать приезжающих во Флоренцию аристократов и давала мужу советы по воспитанию детей. Она опасалась, что лишения военного времени могут повлиять на поведение сыновей: «Те, кто испытал нужду, более склонны к наслаждениям, чем те, кто не знал невзгоды». Гульельмина была истинным стоиком: «Никогда не бываю я в добром состоянии духа или тела, хотя и не хочу более жаловаться на это». Ее письмо дает нам представление о том психологическом грузе, который война и изгнание взваливали на плечи людей[431]. Женщинам любого положения приходилось мириться с отсутствием мужей, отправившихся на войну. Женщины управляли фермами, поместьями, деловыми интересами или просто старались свести концы с концами в отсутствие добытчика. Конечно, многим нравилась такая независимость. Для других же необходимость ведения хозяйства в условиях военных лишений и постоянной угрозы мародерства становилась тяжким и мучительным грузом.

Глава XII. Гетто и венецианская политика

Если некоторым войны открывали новые возможности обрести богатство и власть, то другим приходилось бежать и отправляться в изгнание. После поражения в войне 1509 года Венеция утратила территории на материке. Многочисленные беженцы укрылись на прибрежном архипелаге города. Среди них были и евреи, которые заметно воспряли духом после падения правителя, который ранее запрещал им постоянно жить в Венеции. Но юридические изменения оказались противоречивыми. Когда война закончилась, христианские проповедники снова стали призывать к ограничениям. В 1515 году они предложили поселить евреев на одном лишь острове Джудекка. Другие требовали полного изгнания[432].

Евреям было позволено жить в Венеции с конца XIV века. Тогда ограничения на ростовщичество ослабели, и евреи-менялы – обычно мелкие, более похожие на сегодняшних держателей ломбардов, чем на коммерческие данки, – предлагали жителям города скромные потребительские займы. Христианам было запрещено заниматься ростовщичеством, что не помешало созданию крупных коммерческих банков (надежда на прибыль перевешивала потенциальное беспокойство о спасении души). Но христианские банки не обеспечивали полный диапазон потребительских услуг – не обслуживали они, к примеру, крестьян, которым нужно было заранее покупать семена, а затем расплачиваться деньгами, полученными от реализации урожая. И тут на помощь приходили евреи. Евреям были запрещены многие профессии, из-за чего многим приходилось торговать подержанными вещами. Их не принимали в гильдии и христианские братства, которые обеспечивали социальные и профессиональные связи.

Закон также позволял евреям лишь приезжать в Венецию, но не жить здесь постоянно. Евреям было запрещено останавливаться в городе больше чем на пятнадцать дней (хотя на практике этот закон можно было обойти). Так, в 1516 году было принято решение выделить в Венеции определенный район, где могли бы жить евреи. Так появилось венецианское гетто[433]. Это был компромисс между полной свободой проживания после 1509 года и полным запретом постоянного жительства в Венеции, который существовал до 1509 года. Еврейская община сумела выторговать определенное смягчение первоначально предложенных условий – например, евреи добились более длительного открытия ворот гетто и разрешения для еврейских врачей покидать его территорию в те часы, когда это было необходимо их пациентам. С одной стороны, гетто позволило евреям постоянно жить в городе. При этом все они, за исключением немногих особо привилегированных, обязаны были носить желтые шляпы или нашивки. С другой стороны, когда вечером ворота запирались, гетто превращалось в настоящую тюрьму[434].

Изгнание и бегство на протяжении веков были для евреев нормой жизни – и на Апеннинском полуострове тоже. Единственным исключением была Сицилия, где евреи жили более тысячи лет. В XIV–XV веках на Сицилии насчитывалось от 30 до 35 тысяч евреев, больше, чем на всем Апеннинском полуострове, где их было 25–30 тысяч на 8–10 миллионов человек. Изгнания и преследования в других уголках Европы приводили к периодическому увеличению численности. Из Германии евреи бежали после эпидемии Черной смерти, из Франции их изгнали в 1394 году. Во второй половине XV века евреев изгоняли из разных итальянских городов, в том числе и из окрестностей Венеции: Тревизо, Виченцы, Фельтре, Чивидале-дель-Фриули и Удине. Некоторые евреи, изгнанные из Испании в 1492 году, тоже перебрались в Италию, хотя точное их количество определить сложно. Кто-то отправился в Португалию (поначалу евреев там принимали довольно радушно), но в 1536 году, когда и здесь появилась инквизиция, им пришлось искать убежища в других краях. Насколько нам известно, большая часть испанских евреев предпочла перейти в христианство, чтобы не покидать родину. И после 1492 года поток беженцев в Италию возрос незначительно[435].

Впрочем, и в новых краях евреи сталкивались с откровенной враждебностью. В 60-е годы XV века итальянский художник Паоло Уччелло, который работал при разных итальянских дворах, написал цикл антисемитских фресок для монастыря Тела Христова в Урбино. На них еврейский купец осквернял христианскую гостию (этот хлеб в христианской традиции символизирует тело Христово). В 1475 году по обвинению в ритуальном убийстве была арестована вся еврейская община северного города Тренто (Трент). Мужчин приговорили к смерти. Здесь и в других местах обвинители умело использовали новую технологию книгопечатания. Такие «кровавые наветы» лежали в основе религиозного антисемитизма. Евреев считали приспешниками дьявола, убийцами Христа (и неважно, что смертный приговор подписал римский наместник). Принадлежность к еврейству стала считаться врожденной и наследственной, поэтому в Испании были приняты законы «чистоты крови»[436]. До появления книгопечатания враждебное отношение подогревали проповедники. В 1488 году во Флоренции вспыхнули беспорядки, поводом для которых стала проповедь францисканского монаха Бернардино да Фельтре. Властям пришлось действовать сурово. Во имя сохранения социального порядка Бернардино изгнали из города[437]. В 1496 году евреев изгнали из Павии в герцогстве Миланском[438]. В Страстную пятницу 1509 года в Венеции проповедник заявил, что «будет законно лишить евреев всех их денег и не позволять им жить». Венецианское гетто стало компромиссом, но дебаты, которые велись в Совете по поводу прав евреев, показывают, насколько сильна была враждебность. Евреи «вырывали хлеб изо рта христианских старьевщиков» и «мошенничали» при выдаче займов. Тем не менее члены Совета были готовы защищать их, потому что ростовщические услуги евреев были необходимы городу. Точно такое же отношение было и к проституции[439].

В разных итальянских городах к еврейским иммигрантам относились по-разному. Генуя и Милан вовсе не впускали их, Флоренция и Венеция принимали беженцев, хотя прием этот трудно было назвать теплым и сердечным[440]. При папе Александре VI в Риме евреев преследовали, чтобы конфисковать их деньги (об этом писал флорентийский наблюдатель) и укрепить отношения с Испанией (по словам наблюдателя из Венеции)[441]. У евреев были веские основания перебираться в определенные места. Так, например, они предпочитали хорошо укрепленные крепостные города (во время войны евреи рисковали гораздо сильнее, поскольку у них всегда имелись наличные деньги), а также монархии, а не республики (завоевать благосклонность одного монарха было проще, чем целого выборного совета)[442]. И все же в Италии велись ожесточенные споры, как решить «проблему» потребности в еврейских финансовых услугах – а они были необходимы, поскольку христианам заниматься ростовщичеством было запрещено. Отчасти проблема была решена фондами Monti di Pieta («Горы милосердия»). В этих фондах бедные люди могли одолжить небольшие суммы под невысокий процент[443]. Латеранский собор благословил развитие этой системы, и в 1526 году такой фонд появился и в Риме[444]. Однако деятельность этих институтов была ограничена: заемные средства нельзя было использовать в коммерческих целях, а вкладчики не могли получать проценты. В целом ростовщическая роль евреев делала их очень уязвимыми для обвинений в финансовой эксплуатации бедных христиан.

Лишь немногие еврейские интеллектуалы смогли сделать успешную карьеру в Италии. Иегуда Абарбанель, известный как Леоне Эбрео (Лев Еврей), родился в Лиссабоне между 1460 и 1465 годами. Отец его был королевским казначеем (в те времена евреи могли занимать подобное положение). Когда же его обвинили в заговоре против короля, семье пришлось бежать в Севилью, где Леоне выучился на врача. В 1492 году Леоне отказался крестить сына, их разлучили, ребенка насильно крестили, а Леоне бежал в Неаполь. Здесь он продолжил заниматься медициной (среди его пациентов были испанский вице-король и кардинал Раффаэле Риарио) и начал интересоваться философией. После французского вторжения 1495 года Леоне снова бежал, на сей раз в Геную, где начал работать над самым известным своим трудом «Диалоги любви» (Dialoghi d’Amore), в котором исследовал отношения Бога, вселенной и человека через концепцию космической любви. Хотя в некоторых изданиях «Диалогов» утверждалось, что Леоне принял христианство и использовал идеи христианских и языческих философов (избегая прямой критики христианской доктрины), книга эта примечательна тесной связью с еврейской традицией. В христианских интеллектуальных трудах ее восприняли как литературу светскую – еврейскими элементами при чтении пренебрегали, обращая основное внимание на идеи Платона и Аристотеля. Книга выдержала множество изданий, была переведена на разные языки. Цитаты из «Диалогов» можно найти в «Дон Кихоте» Сервантеса[445].

Венеция была главным центром печати еврейских книг[446]. Иудейские и христианские мыслители тесно сотрудничали – не в последнюю очередь из-за интереса христианских гуманистов к переводу Библии. Когда Генрих VIII начал искать толкователей Ветхого Завета, чтобы обосновать свой развод, он сразу же отправил своих агентов в Венецию. Они добивались от венецианских властей разрешения не носить желтую шляпу для еврейского ученого Якоба Мантино – в надежде на его помощь. На такую же помощь рассчитывал венецианский дипломат (а позднее кардинал) Гаспаро Контарини, когда в 1525 году называл тираническим отношение испанской инквизиции к обращенным евреям. Его брата Андреа арестовали в Испании за попытку вывоза священных книг с комментариями раввина – в Кастилии такие книги были запрещены[447]. Так была ли Венеция «толерантной»? Венецианцам не нравилось вмешательство чужаков в их дела, будь то испанцы или папа. Но были и более прозаические объяснения: город всегда ценил коммерцию – хоть книгопечатание, хоть другие занятия. Изгнание евреев из Испании привело к появлению диаспор в различных портовых городах Средиземноморья, и Венеция могла пользоваться личными связями евреев для развития собственной торговли[448].

Как и другие портовые города, Генуя и Пиза, Венеция имела богатую историю торговых связей с Левантом. Со средневековой Византией у Венеции отношения были лучше и теснее, чем с Римом. Поскольку именно Венеция была отправным пунктом для средневековых паломников (не говоря уже о крестоносцах), направлявшихся в Иерусалим, сюда прибывали путешественники из Северной Европы и торговцы с Востока[449]. Разнообразие культурных влияний явственно просматривается в венецианской архитектуре, которая разительно отличается от архитектуры материковой части северной Италии – будь то купола базилики Сан-Марко, розово-белое кружево Палаццо Дукале или византийские церковные мозаики. Во время Четвертого крестового похода (1202–1204) и последующего появления Латинской империи Константинополя (1204–1261) многие итальянские купцы открыли торговлю в портах Леванта. Впоследствии они заключили сделки с мусульманскими правителями восточного Средиземноморья, чтобы сохранить эти торговые отношения, которые были выгодны обеим сторонам. Постепенно интересы итальянских купцов распространились и на Мамлюкский султанат Египта[450]. Купцы по суше добирались до Константинополя, кто-то через Кипр направлялся в Сирию, а оттуда на шелковые пути в Китай. Еще один путь вел в египетскую Александрию, где шла торговля товарами из региона Индийского океана (из Индонезии, Шри-Ланки и Индии). У Венеции были колонии на Крите и в Акре (этот портовый город ныне находится в Израиле близ границы с Ливаном). Торговля велась вином, маслом, фруктами, орехами, пшеницей, бобами, сахаром, шелком, солью, рыбой, мехами, шерстяными тканями, металлами, красителями, воском, медом, хлопком, специями, лазуритом и лошадьми. Эти торговые связи оказали сильное влияние на питание и одежду венецианцев. Неудивительно, что португальцы стали искать альтернативные пути на восточные рынки. Португальские сахарные плантации на Мадейре стали конкурентами венецианских плантаций на Крите и Кипре (к 1500 году Венеция безнадежно проиграла своему старому сопернику)[451]. Как и Генуя, Венеция активно занималась работорговлей: именно здесь агент Изабеллы д’Эсте купил африканскую девочку-рабыню[452]. Но, в отличие от Генуи, венецианские морские путешествия в значительной степени финансировались государством. Корабли строились в официальном Арсенале, торговые суда сопровождали вооруженные конвои. Кораблестроение, наряду с производством стекла и поставками леса, стало одной из главных отраслей производства в городе.

Чтобы стимулировать эту торговлю, Венеция приобрела целый ряд средиземноморских колоний: Крит (Кандия, принадлежал Венеции с 1204 по 1669 год), затем Корфу (1396–1797) и Кипр (1489–1571), где венецианская аристократка Катерина Корнаро после смерти мужа и маленького сына была королевой с 1474 по 1489 год, но затем ее отстранил от власти венецианский правитель. У Венеции были владения на побережье Далмации (ныне Хорватия), а также другие территории, где многие венецианцы успешно делали себе состояние[453]. В контексте такой геополитики мысль о стимулировании торговли путем создания колоний на островах (как поступали испанцы в Новом Свете) была совершенно естественной. В этом историческом периоде венецианцы предложили также множество разнообразных моделей имперских и колониальных проектов, особенно на окраинах других крупных империй – от перевалочных пунктов, где купцы могли работать, получив лицензию от правителя (часто от уполномоченного венецианского чиновника, например, bailo в Константинополе), до открыто аннексированных территорий.

Венеция поддерживала сбалансированные отношения с Османской империей. С одной стороны, венецианцы стремились сохранить торговлю, с другой – обезопасить собственные колонии от потенциальных захватчиков. Из всех итальянских государств лишь у Венеции были настолько развитые дипломатические отношения с османами. Они даже обменялись послами[454]. В 1479 году Венеция отправила к османскому двору своего лучшего художника Джентиле Беллини[455]. Отношения Венеции и Константинополя показывают, что в тот период отношения между державами христианскими и мусульманскими вполне могли быть мирными и гармоничными[456]. Однако и конфликты тоже случались. В войне 1499–1502 годов Венеция уступила султану Баязиду II несколько важных аванпостов, в том числе Модок, Корон и Наварино (эти острова располагались у юго-западного побережья Пелопоннеса), а также более северную колонию Лепанто. Впрочем, мирный договор не заставил себя ждать: Венеция была важным торговым партнером и в значительной степени зависела от импорта пшеницы из Османской империи. Никто не был заинтересован в продолжении конфликта[457].

В свете таких потерь неудивительно, что утрата материковых территорий в 1509 году стала тяжелым ударом по Венеции. В том же году Венеция потерпела еще одно поражение, на сей раз на море. С 1501 по 1521 год дожем Венеции был Леонардо Лоредан. При нем Венеция пыталась «натравить» египетских мамлюков на португальцев, влияние которых в Индийском океане росло с каждым днем[458]. Но армия мамлюков и их союзников в сражении при Диу, близ побережья Гуджарата, потерпела поражение. Венеция стремилась воздерживаться от материковых войн в Италии – разве что для возвращения каких-то потерянных территорий. Через десять лет после сражения при Диу баланс сил вновь сместился, когда Османская империя напала на союзников Венеции, египетских мамлюков.

Мамлюкский султанат со столицей в Каире существовал с 1250 года. Земли его простирались по обе стороны Красного моря. Мамлюкам принадлежала также и Мекка. Само слово «мамлюк» означало бывшего раба, который овладел военным искусством и сохранил преданность своему хозяину. Многие мамлюки служили при дворе и в армии, но в середине XIII века после долгой борьбы они сумели захватить власть и создать собственный султанат. Султаном стал Айбек, основатель династии Бахри. В конце XIV века династия пришла в упадок, и ее сменила другая, Бурджи. Через Венецию и Геную Мамлюкский Египет поставлял в Европу хлопок и сахар. Александрия стала очень полезным торговым портом, через который проходили товары, пришедшие с Востока, в том числе специи и индиго.

Сохранение и защита этих торговых связей была очень важна для Венеции, важна настолько, что венецианские купцы были готовы нарушить запрет на продажу огнестрельного оружия нехристианам. Они поставляли оружие и Мамлюкскому султанату, и Ак-Коюнлу (союз туркменов, которые до 1501 года правили на современной территории восточной Турции, Армении, Азербайджана, части Ирака и Ирана)[459]. Хранящаяся в Лувре картина ученика Беллини изображает венецианских послов у мамлюкского вице-короля в Дамаске. По-видимому, картина была написана в 1513–1516 годах и изображает события 1510–1512 годов. Это визуальное свидетельство прочных связей Венеции с Востоком, но видим мы здесь и более хитроумные элементы подобной дипломатии. В 1510 году мамлюки арестовали кипрского агента, который передавал венецианским консулам в Александрии и Дамаске сообщения шаха Персии. Консулов вызвали в Каир для объяснений. (Консулом в Дамаске был Пьетро Дзено, второй кузен шаха: брачные союзы не ограничивались одним лишь христианским миром.) В наказание за предательскую переписку (мамлюки восприняли произошедшее однозначно) египтяне конфисковали товары венецианских купцов в Дамаске, а самих купцов арестовали. Венеция прислала специальное посольство, чтобы добиться освобождения купцов и двух беспомощных консулов[460].

Соперничество между мамлюками и османами продолжалось. Обе империи стремились контролировать и торговые пути, и священные места ислама. Все это привело к войне, которая длилась с 1485 по 1491 год. Война закончилась перемирием, но к 1514 году Османская империя значительно окрепла, в том числе и благодаря победе над персидской армией Сефевидов в сражении при Чалдыране[461]. После сражения турецкие армии освободились и могли продолжать завоевания на западе. Обычно основным фактором, способствовавшим победе османов над мамлюками, считают более умелое обращение с огнестрельным оружием – мамлюкские армии состояли из кавалеристов-лучников. Считалось, что традиционалисты Мамлюкского султаната, которые получали значительное вознаграждение за каждое сражение, настояли на запрете опытов с мушкетами. Однако взгляды эти были пересмотрены, поскольку появились свидетельства того, что мамлюки начали использовать и пушки, и огнестрельное оружие в войне 1485–1491 годов, но возможности их были ограничены тем, что элитными подразделениями мамлюкской армии была кавалерия, а оружие того времени не было приспособлено для кавалеристов. Кроме того, у них были серьезные проблемы с доступом к железу. Другими словами, у мамлюков, как и у итальянцев, проблемы были материальными и технологическими, а отнюдь не культурными[462]. А вот у османов таких проблем не было: они быстро овладели огнестрельным оружием и в 1516 году захватили сначала город Диярбакыр в юго-восточной Анатолии (сражение на Мардж Дабик, 24 августа), а затем двинулись на юг и в сражении при Хан-Юнисе (28 октября) захватили территорию близ Газы. Поскольку Восток не испытывал погодных проблем Европы, где войны зимой приходилось прекращать, мамлюки попытались противостоять захватчикам, но безуспешно. 22 января 1517 года армии османского императора Селима I нанесли поражение войскам аль-Ашрафа Туманбая II в сражении при Ридании. Каир был захвачен и жестоко разграблен. Позже турки захватили также Мекку и Медину, два священных города мусульман.

Все это изменило динамику Восточного Средиземноморья. У Османской империи более не было достойного противника по соседству, и османы занялись откровенной экспансией: на востоке они атаковали империю Сефевидов (современный Иран), на западе вторглись в Грецию, на Балканы, в Центральную Европу и на побережье Северной Африки. Эти победы не только нарушили торговый баланс, но еще и отвлекли силы Священной Римской империи от Итальянских войн – теперь приходилось больше внимания уделять своим восточным границам. С другой стороны, наступление армий Сефевидов могло отвлечь османов от Европы, что, в свою очередь, освободило бы армии Священной Римской империи. (То же самое справедливо и для севера. Английское вторжение в континентальную Европу отвлекло армии и средства от итальянских конфликтов: если бы Англия выступила на стороне Священной Римской империи, это создало бы самые серьезные проблемы для французов.) Победа османов над мамлюками серьезно беспокоила папу Льва Х, которому пришлось не только заниматься семейными проблемами, но еще и раздумывать, как христианские правители могут противостоять угрозе с Востока. В 1518 году он выступил с мирной инициативой, призванной объединить европейские державы для борьбы с Османской империей. Папа разослал по Европе кардиналов-легатов для подготовки соглашения – так был заключен Лондонский договор, за которым стоял кардинал Томас Уолси. Впрочем, убедить европейских правителей начать обсуждение нового крестового похода было легче, чем добиться от них финансирования. Так что никакого совместного выступления против османов так и не случилось[463].

В последующие годы самым ярким событием стало возвышение двух правителей, конфликт между которыми определил ход войн в Средиземноморье в будущие десятилетия точно так же, как восхождение на французский престол Франциска I привело к новым войнам на севере Италии. В 1519 году императором Священной Римской империи Карлом V стал испанский король Карл I. Императора избирали европейские правители. Франциск тоже претендовал на императорский престол (при поддержке Льва Х), но победу одержал Карл. Теперь под его правлением оказались территории от юга Испании до Нидерландов, а благодаря браку его сестры с королем Венгрии он мог влиять и на восточные земли вплоть до границы с Османской империей. В следующем году умер султан Селим I, и османский престол перешел 25-летнему Сулейману. Изменение баланса сил в Средиземноморье показывает тот факт, что в XV веке «Великолепным» называли Лоренцо Медичи, знаменитого мецената Ренессанса, а в XVI веке этот титул перешел к императору Сулейману. Он правил до 1566 года и пережил всех своих монарших соперников.

Взойдя на престол, Сулейман начал военную экспансию на Балканах и в 1521 году отвоевал у венгров Белград. В следующем году он с моря и суши атаковал остров Родос, вотчину рыцарей-иоаннитов (госпитальеров). Этот религиозный орден обеспечивал проживание и лечение христианских паломников, направлявшихся в Иерусалим, а также крестоносцев, хотя, как писал Гвиччардини, «они были печально известны тем, что, проводя все дни свои в пиратстве против кораблей неверных, не гнушались и грабежом христианских судов»[464]. Родос для османов имел важное символическое и стратегическое значение. Остров, расположенный у побережья Анатолии, служил христианам удобной базой для нападения на османские территории. Для османов же крепость Родоса могла стать надежной защитой их египетских флотов. Стотысячная армия и флот из четырехсот кораблей Сулеймана внушили ужас Великому магистру Родоса, Филиппу де л’Иль-Адаму, и тот сдал орден, когда султан дал рыцарям гарантии безопасного отступления. Следующие семь лет госпитальеры провели в изгнании[465].

К 1526 году армии Сулеймана достигли Венгрии (о чем мы поговорим ниже). Османы постепенно становились главной европейской силой. Влияние османов на европейские войны значительно изменили восприятие христианами местных евреев и мусульман. Хотя и евреи, и мусульмане были религиозными меньшинствами, но мусульмане имели военный опыт (не только в Османской империи, но и за ее пределами, в Индии, где в том же году после завоевания Делийского султаната Бабуром возникла империя Великих Моголов). Если евреев воспринимали сквозь призму религиозной враждебности (и все чаще на основании идеи о «низшей крови»), мусульман считали потенциальной пятой колонной, способной прийти на помощь врагам-османам. Страх перед турками-османами в западном христианском мире был связан не только с религиозными различиями. Турок демонизировали и в других отношениях.

Отношение итальянцев к мусульманам в целом и к Османской империи в частности в XV–XVI веках изменилось. Поначалу гуманисты проявляли живой интерес и к развитию ислама, и к развитию империи, основанной Османом (ум. 1323/24), указывая на незаконность правления Османа. В действительности большинство этих авторов были обеспокоены неспособностью собственных институтов защитить Константинополь. Несмотря на риторику пап, продолжать крестовые походы никто не собирался (даже если бы их цель была такой, как провозглашалось)[466]. Развитие контактов Италии с Османской империей в XVI веке позволило получить более точное представление об османской политике, институтах и военной мощи. Неудивительно, что серьезная информация, которая позволила бы точнее определять политику, была очень востребована. Не менее востребованными были и скабрезные истории о страшных династических интригах, которые османский двор поставлял столь же регулярно, как и европейские державы. Они были окутаны аурой экзотики, хотя факты дворцовой жизни были не более скандальными, чем похождения Борджиа или шесть жен Генриха VIII (впрочем, неудивительно, что Генриха и Борджиа сравнивали с турками). Для итальянцев османы, с одной стороны, были воплощением Антихриста и антитезой европейской цивилизации, с другой, они же являли собой впечатляющий пример хорошо организованного военного государства – предмет зависти разрозненных и слабых христиан. Джовио замечал, что «особенно сейчас в каждой своей стратагеме и военном предприятии они всегда пользуются замечательной поддержкой богов и удачи»[467]. Писатель и дипломат Бальдассаре Кастильоне в книге «Придворный» 1528 года с похвалой отзывается о знати османского и персидского двора, называя их «отважными и учтивыми», демонстрирующими «в своих военных подвигах, играх и празднествах величие, большую свободу и элегантность»[468]. Макиавелли об османах почти не писал, хотя в «Государе» привел османский опыт колонизации Греции в пример тем правителям, которые хотят удержать завоеванные территории[469].

Ислам представлял серьезную угрозу христианству, которое стремилось стать всеобщей религией. Для христиан, живущих в Средиземноморье, обращение в ислам не было чем-то особенным: боснийская знать и венецианские колонии считали религиозную принадлежность не столь однозначной, как можно считать по стереотипам того исторического периода. Хотя в Османской империи обращение в ислам не считалось обязательным (как в Испании), за XVI век ислам приняло 300 тысяч христиан Средиземноморья. Это делалось с целью улучшения социального или экономического положения. Рабы могли получить вольную или хотя бы повысить шансы на успешное бегство[470].

Конечно, принятие иной веры шло в обоих направлениях. Одним из самых известных мусульманских путешественников в Европе того периода был Лев Африканский (аль-Хасан аль-Вазан). Он родился в Гранаде, покинул Испанию после 1492 года и поселился в Фесе (на территории современного Марокко). Дядя его был дипломатом. Семья владела виноградниками в Рифейских горах севернее Феса и жила в замке за городом. Аль-Хасан привык путешествовать с юности. Он бывал в Сафи на атлантическом побережье Африки и доходил до крупных торговых центров, таких как Тимбукту на южной границе пустыни Сахара. В 1518 году он возвращался в Фес из Каира, когда его корабль был атакован испанскими пиратами. Желая произвести на папу впечатление своей борьбой с мусульманскими кораблями, испанцы подарили пленника Льву Х, а тот поместил его в замок Сант-Анджело[471].

Дипломатические усилия семьи не прошли даром – к аль-Хасану относились неплохо. Ему позволили брать из папской библиотеки арабские манускрипты. Кардиналы из курии быстро поняли, что обращение такого человека в христианство могло бы стать важным пропагандистским ходом (не в последнюю очередь в свете продолжающейся борьбы с Лютером). После периода катехизации аль-Хасана крестил сам папа. Церемония происходила 6 января 1520 года в соборе Святого Петра[472]. Описывая это событие папский церемониймейстер отмечал образованность нового христианина[473]. Мы не знаем, был ли аль-Хасан/Лев искренним христианином или лишь имитировал преданность новой религии, как это было со многими новообращенными. Но вряд ли обращение было свободным выбором этого человека. Согласно доктрине такия[474], мусульмане, которых принуждают к принятию иной веры, могут уступить и исповедовать новую религию публично, благоразумно скрывая свою истинную веру[475]. Но его труды настолько двусмысленны, что мы никак не можем сделать однозначных выводов[476]. Лев Африканский переводил арабские манускрипты для своих покровителей, среди которых был дипломат Альберто Пио да Карпи. Христианские мыслители всегда считали полезным знать своего врага. Лев сотрудничал с Якобом Мантино (еврейский ученый, который помогал Генриху VIII получить развод) и редактировал перевод Корана на латынь[477]. В 1526 году он закончил работу над главным трудом своей жизни – книгой «Об описании Африки и о примечательных вещах, которые там имеются», и она сделала его знаменитым, хотя увидела свет лишь в 1550 году[478]. Европейские читатели смогли познакомиться с настоящей Африкой, и это значительно расширило их знания, почерпнутые из античных трудов Страбона или Плиния Старшего. Африка, писал Лев, – это «одна из трех главных частей мира, известного нашим предкам». Но предки недостаточно тщательно исследовали эту часть мира из-за «огромных пустынь, полных опасных песков» и «долгих и опасных плаваний вдоль африканских побережий»[479]. Он описывал леса, горы, пустыни, огромные озера и могучие реки, которые «своими ежегодными разливами замечательно удобряют и обогащают землю»[480]. Жителей Африки Лев разделил на пять народов: одни были идолопоклонниками, другие же были более знакомы читателю – мусульмане, христиане и евреи. Лев Африканский подробно описывал питание, торговлю, обычаи африканских народов, рассказывал о португальских купцах, которые создали свои торговые поселения на западном побережье. В примечаниях к первому английскому изданию записок Льва Африканского государственный секретарь Елизаветы I и Якова I, главный пропагандист колонизации Ричард Хаклюйт, называл эту книгу «лучшей, самой подробной и методичной [историей] из написанных или хотя бы из тех, что проливают свет на страны, народы и дела Африки»[481].

Короче говоря, на протяжении жизни одного поколения после первого путешествия Колумба европейцы значительно расширили свои знания о землях, лежащих не только на западе, но еще и на востоке и на юге. Но венецианские связи с Османской империей вызывали подозрения, особенно в свете того, как правители христианской Европы стремились продемонстрировать свою приверженность к истинной вере.

Глава XIII. Бой за церковь

Хотя папа Лев X и похвалялся своим новообращенным мусульманином, на других фронтах у него было немало проблем. И главная проистекала из университетского города Виттенберг на юге Германии. Катализатором событий 1517 года стало нечто такое, что для католической Церкви было нормой жизни. Альбрехту Бранденбургскому понадобились значительные средства для получения титула архиепископа Майнцского, который позволил ему стать курфюрстом Священной Римской империи. За этот титул нужно было заплатить сумму, равную годовому доходу от бенефиции – такой взнос папе платили все новые «назначенцы». Альбрехт был младшим сыном аристократической семьи. У него и без того хватало богатых бенефиций – папа давно отменил правила, которые не должны были бы этого допустить. В качестве архиепископа Альбрехт распространял на своих территориях папскую буллу, гарантирующую отпущение грехов всем, кто пожертвует деньги на реконструкцию собора святого Петра. Но у прихожан возникли подозрения: им показалось, что архиепископ собирает деньги для себя.

Кроме того, Альбрехт дал право продавать индульгенции проповеднику по имени Иоганн Тетцель, а тот так рьяно принялся убеждать население южной Германии жертвовать деньги, что это вызвало гнев Мартина Лютера. В октябре 1517 года Лютер совершил поступок, который стал первым шагом к кризису папства: он напечатал свои «Девяносто пять тезисов, или Диспут доктора Мартина Лютера, касающийся покаяния и индульгенций». Позже Гвиччардини писал, что, хотя Лютер быстро стал «слишком неумеренным в своем противостоянии с папами», мотив его был справедлив: Лев Х, «легкомысленный по натуре», слишком уж злоупотреблял правом продажи индульгенций (он даровал его даже своей сестре Маддалене), «и всей Германии стало известно», что деньги «идут на удовлетворение женской алчности», а не направляются в папскую казну[482].

Идеи Лютера были не новы. Они могли бы вообще остаться незамеченными, если бы не особые обстоятельства. Лютер умело использовал новую технологию книгопечатания для пропаганды своих идей. А лидеры Церкви в тот период совершили немало политических ошибок.

За первых три десятилетия с 1517 года труд Лютера был напечатан тиражом 3,1 миллиона экземпляров. Поначалу папский двор считал Лютера всего лишь очередным еретиком. К еретикам уже все привыкли: за двадцать лет до этого они успешно справились с Джироламо Савонаролой, и реакция папы Льва X на Лютера была довольно сдержанной. Богословы изучили труды Лютера на бумаге, потом лично. Учитывая важность индульгенций для финансов Церкви, Лев не мог позволить такого вольнодумства. Лютер оказался под следствием, причем ставки постоянно повышались. Сначала его допрашивали члены его собственного ордена, августинцы-отшельники. Это произошло в апреле 1518-го, и выводы были сделаны в пользу Лютера[483]. Через шесть месяцев он отправился на юго-восток, в Аугсбург, где собирались члены имперского рейхстага (высшего представительного собрания Священной Римской империи). Здесь Лютер предстал перед кардиналом Каэтаном (Томмазо де Вио). Папский легат прибыл из Неаполитанского королевства, чтобы обеспечить мир между христианами после победы османов над мамлюками. Каэтан допрашивал Лютера в течение трех дней. Сам он принадлежал к ордену доминиканцев, как и Тетцель, которого Лютер так жестоко критиковал за продажу индульгенций. Настроен кардинал был враждебно, кроме того, он был ярым сторонником примата папства. Кардинал потребовал, чтобы Лютер предстал перед судом в Риме по обвинению в ереси, но не арестовал его сразу. Благодаря этому Лютеру удалось покинуть Аугсбург – в этом ему помог Фридрих Мудрый, курфюрст Саксонии[484]. Отношение Фридриха к Лютеру остается загадкой (он был преданным католиком), но он был имперским курфюрстом, то есть мог участвовать в выборах нового императора после смерти Максимилиана, а чувствовал себя Максимилиан очень плохо. Выборы императора были не за горами, поэтому потенциальные преемники и их сторонники стремились обеспечить себе его голос и не спешили оспаривать его странные решения. В начале 1519 года были предприняты дипломатические усилия по разрешению ситуации с Лютером, но безуспешно. К этому времени труд Лютера уже перевели на итальянский язык[485].

В июле 1519 года начались новые слушания. Но теперь политическая ситуация изменилась сразу на двух фронтах. Во-первых, Лев столкнулся с серьезным семейным кризисом. Несмотря на усилия папы подавить своих противников в Риме, планы его нарушили обстоятельства непреодолимой силы. Последний наследник главной ветви Медичи, Лоренцо, герцог Урбинский, весной 1519 года умер, оставив после себя лишь двух незаконнорожденных сыновей (обоим не исполнилось еще и десяти лет) и маленькую дочку (Катерину, будущую королеву Франции). Проблемы с удержанием власти во Флоренции оказались очень серьезными. Достаточно лишь вспомнить, сколько проблем из-за малолетних наследников было у Сфорца в Милане в конце XV века, а у Медичи единственные наследники мужского пола были к тому же еще и незаконнорожденными. Младшего из двух бастардов, Алессандро, до этого момента даже не признавали публично: его мать (скорее всего, служанку) вообще называли «рабыней», «мавританкой» и «полунегритянкой». Алессандро явно не подходил для активной политической деятельности[486]. А тем временем папа вновь переключился на дела семейные, позабросив разработку стратегии реформирования Церкви, которая помогла бы избежать будущих конфликтов. К этому времени императором Священной Римской империи уже стал Карл V, и голос курфюрста Фридриха перестал кого-либо интересовать[487]. Его защита более не гарантировала Лютеру безопасности.

Поэтому положение Лютера в июле 1519 года, когда в Ингольштадте он предстал перед профессором богословия Иоганном Эком, было довольно сложным. Эк был опытным полемистом. Он провоцировал Лютера на открытое противостояние с папой и пытался доказать, что тот разделяет учение чешского богослова Яна Гуса, которого Церковь уже признала еретиком[488]. (Гуса сожгли на костре в 1415 году: его взгляды предвосхитили многие идеи лютеранства.) Но Лютер не отступил и проявил поразительную твердость взглядов. Если его называют гуситом, то так же следует назвать святых Павла и Августина. Более того, почти через два года после первой критики индульгенций идеи Лютера стали всеобщим достоянием – и в этом ему на помощь пришла технология книгопечатания.

В августе 1520 года Лютер написал на немецком языке труд «К христианскому дворянству немецкой нации об улучшении христианского состояния». Сначала было напечатано четыре тысячи экземпляров, и тут же начались допечатки. Теперь вся история вышла на всеобщее обозрение. Богословский факультет в Кельне объявил тезисы Лютера еретическими в конце августа 1510 года. Спустя три месяца к тому же выводу пришли в Лувене, хотя вердикт не был оглашен до февраля 1520 года. Лютера на эти слушания не вызывали. Не был он и на суде в Риме, который состоялся в мае 1520 года. Кардиналы вынесли свой вердикт на собрании 1 июня, и через две недели вышла папская булла, в которой Лютеру грозили отлучением от Церкви. Булла вышла 24 июля и была размещена в соборе Святого Петра и в Канцелярии[489].

Это были самые традиционные места размещения папских указов, но они символизировали полную усталость реформаторов Рима: главным для них было строительство величественного собора, для чего и открылась продажа индульгенций, и дворца папского вице-канцлера. Построенную в новом, модном стиле классицизма Канцелярию в это время занимал кузен папы, кардинал Джулио Медичи (именно он и составлял тексты булл). Булла об отлучении была оглашена в Германии лишь в сентябре, но Лютер не отступил. В следующем месяце он выпустил трактат на латыни «О вавилонском пленении Церкви», который тут же был переведен на немецкий. В следующем месяце появился трактат «О свободе христианина» – и открытое письмо папе.

Начав с ожесточенных нападок на индульгенции, Лютер перешел к разработке собственного, пересмотренного богословия, постепенно приближаясь к тому, что в будущем станет тремя основами протестантизма: sola fide – прощение можно получить только верой («добрые дела» на земле для спасения души не требуются); sola scriptura – лишь Библия является источником христианского знания; solus Christus – каждый христианин, будучи избранным и крещеным, получает право совершать богослужение без посредников (Церкви и духовенства). Опираясь на Священное Писание, Лютер отверг все, кроме трех основных таинств Церкви, сохранив лишь причастие, крещение и покаяние. Он призвал отказаться от посвящения в священнослужители, миропомазания и елеосвящения. Брак приобрел более неопределенный статус – не таинство, но тем не менее переход под защиту Господа[490].

Теперь вопрос заключался в том, как к этому отнесется новый император Карл V. В Итальянских войнах наступил перерыв, и он освободился от проблем в Италии. 23 октября 1520 года он был коронован как германский король. Коронация прошла в соборе Аахена (этот курортный город находится на границе с Францией). Карл еще не был коронован как император (это должен был сделать папа). Лев предпочел даровать ему титул «избранного императора» – так он надеялся заручиться поддержкой Карла в сложной ситуации, в какую попало и папство, и сами Медичи. Хотя сегодня титулы кажутся нам тривиальными, но для папства они были важным орудием влияния на светских правителей: король Франции носил титул «христианнейшего короля», дарованный ему папой; английский король вскоре стал «защитником веры». Кроме титула, Лев отправил на коронацию двух послов. В Вормсе собрался имперский рейхстаг, где присутствовали и папские послы. Впрочем, они неважно справились со своей работой, поскольку не донесли до папы масштабов угрозы, какую представлял Лютер[491]. То ли Лев расслабился, то ли отвлекся, но в тот момент его более всего занимала не менее сложная дипломатическая миссия во Флоренции. После смерти герцога Лоренцо его кузен, кардинал Джулио Медичи, всячески пытался удержать власть своего семейства. Не следует забывать, что Лев – это тот самый папа, который тридцать лет назад получил от отца совет не пренебрегать семейными интересами, занимаясь делами Церкви. Нельзя забывать и о том, что Рим уже сталкивался с серьезными угрозами и ранее: средневековым папам приходилось отчаянно бороться за власть со средневековыми монархами – а во время Авиньонского раскола в Церкви было одновременно три папы. Так что не было никаких оснований полагать, что этот кризис Церковь не переживет.

Вормский рейхстаг открылся 27 января 1521 года. К этому времени Лев уже официально объявил Лютера еретиком[492]. Конечно, благочестивый Карл V вряд ли проявил бы симпатию к Лютеру[493], следовало учитывать различные политические моменты. Правители Германии избрали Карла императором, но это не означало, что он мог диктовать им свою волю. Он был обязан следовать имперской конституции. Ему нужно было учитывать общественную враждебность к Риму, которой активно пользовался Лютер. А далее началась борьба за власть и юридический приоритет, которая продолжалась в Церкви много веков. Защитник Лютера, Фридрих Мудрый, решил разыграть конституционную карту. Он настаивал на том, что имперский закон выше закона римского. Лютер получил право безопасного прохода в Вормс.

Сам Лютер не проявлял ни малейшего уважения к папской власти. В декабре 1510 года он сжег не только папскую буллу, но и книги по каноническому закону[494]. С другой стороны, когда дело дошло до имперских слушаний, он всячески подчеркивал, что не желал социальных беспорядков. Этим он отличался от Савонаролы, который религиозные взгляды сочетал с требованием политических реформ. Лютер же питал глубокое уважение к имперскому устройству[495]. Все это раздражало реформаторов, которые работали в рамках католической Церкви. Эразм твердил, что у него нет ничего общего с Лютером, что он почти не читал трудов Лютера, а из прочитанного взял только ценное, отвергнув остальное. «Я не его вдохновитель, – писал Эразм, – не покровитель, не адвокат и не судья». Но в то же время Эразм яростно критиковал тех, кто чрезмерно жестко отвергал идеи Лютера, – подобный подход, по словам Эразма, лишь подталкивает людей купить и прочесть книги Лютера[496]. А Лютеру вполне хватало защиты герцога Фридриха – его так и не арестовали, а количество последователей в Германии и за ее пределами росло. Папа Лев Х, никогда не отличавшийся крепким здоровьем, умер 1 декабря 1521 года в возрасте сорока пяти лет.

После смерти Льва кардиналы разошлись во мнениях по поводу преемника. Вероятным кандидатом был кузен умершего папы, кардинал Джулио Медичи, но менять одного Медичи на другого как-то не хотелось. Как часто бывало в таких ситуациях, когда испанская и французская партии заходили в тупик, кардиналы сошлись на компромиссе. Подгоняемые Джулио Медичи (у него были собственные заботы – Флоренция планировала в январе 1522 года напасть на Сиену, поэтому он не был настроен на продолжительные дискуссии), кардиналы выбрали кандидата, который даже не присутствовал на конклаве. Это был Адриан Флорисзон Буйенс (1459–1523), известный богослов, бывший профессор университета Левена. В 1509 году он стал наставником будущего императора Карла V[497]. Буйенсу нравилась роль политического советника и дипломата. По предложению Карла, в 1517 году он стал кардиналом и Великим инквизитором Кастилии и Леона. В первый год кризиса Лютера он играл видную роль в делах испанской Церкви. Он активно работал над реформой Церкви в Америке (первая епархия Санто-Доминго была создана в 1511 году), а также пытался решить постоянные проблемы обращенных евреев и мусульман, поскольку искренность их была сомнительна. Буйенс подавлял попытки запретить анонимные доносы арагонской инквизиции и вернул на свои посты особо ретивых инквизиторов, уволенных его предшественником. Короче говоря, он не был наивным простаком ни в вопросах политики, ни в религиозных проблемах (во время крупного бунта он исполнял обязанности правителя Кастилии). Как и Медичи, он не гнушался тем, чтобы запустить руку в казну (фламандским придворным он платил из казны инквизиции).

Из-за длительной подготовки переезда из Нидерландов, Буйенс не смог приехать в Рим до августа 1522 года. Как раз в то время султан Сулейман захватил Родос. Один раздраженный римлянин даже повесил на Ватикан табличку «сдается»[498], а другой городской интеллектуал заметил, что новый папа прибыл «вместе с чумой»[499]. А тем временем кардиналу Джулио Медичи пришлось на себе ощутить, каково это – не быть родственником папы. Герцогство Урбинское он уступил прежним владельцам, родственникам папы Юлия II, делла Ровере, заручившимся поддержкой герцога Феррары. Медичи решил заключить сделку, чтобы не рисковать: поддержка бывшего главнокомандующего папской армией Франческо Марии делла Ровере (и опасного противника – достаточно вспомнить убийство кардинала Алидози) очень пригодилась бы ему в борьбе со своими соперниками во Флоренции[500].

Папа Адриан VI (такое имя принял Буйенс) прославился своим благочестием и аскетизмом. Атмосфера папского двора была для него мучительной (кардиналы его тоже недолюбливали, хотя реформатор Джан Маттео Джиберти, о котором мы будем говорить позже, с большой похвалой отзывался о его добродетелях)[501]. Мало кто смог бы соответствовать роскошному стилю Льва Х, который стремился к великолепию и блеску, достойному самых великих светских правителей. Прибыв в Рим, новый папа созвал первую консисторию, чтобы объявить открытую войну коррупции при папском дворе. Он потребовал положить конец роскоши, распущенности и излишествам. Хотя Адриан не поддерживал ни один из богословских тезисов Лютера, он сразу занялся реформами папской курии, уделяя особое внимание жалобам на симонию (торговлю церковными должностями) и непотизм. Конечно, такие реформы предлагались и ранее, но события в Германии сделали их особо актуальными. Адриан не боялся публично критиковать своих предшественников. В январе 1523 года он отправил в имперский рейхстаг заявление, в котором упрекал Лютера в «преследовании» Церки за «грехи священников и прелатов» и признавал «злоупотребления в духовных вопросах» и «нарушение заповедей» в Риме[502]. Некоторые сторонники реформ среди итальянских гуманистов весьма одобрительно отнеслись к действиям Адриана. Один из них, Захария Феррери, советовал папе «очистить Рим», чтобы очистить весь мир. Рим был символом всего христианского мира: даже план рассадки в папской капелле соответствовал плану из Откровения от Иоанна: «вокруг престола двадцать четыре престола, а на престолах видел я сидевших двадцать четыре старца»[503]. В вопросе экономии у Адриана просто не было выхода: роскошный образ жизни Льва X и постоянные войны, которые велись уже четвертое десятилетие, подорвали папский бюджет. Адриан VI изменил обычай, существовавший с XV века и позволявший членам курии распоряжаться в завещаниях собственностью бенефиций по своему усмотрению, введя фактический налог на наследство. Это было весьма полезно для папских финансов, но практически лишал дохода наследников. Подобная политика сделала папу весьма непопулярным среди римских банкиров, которые с удовольствием давали прибыльные для них кредиты обедневшему папству. Столь же недовольными были художники, архитекторы и строители, зависевшие от покровительства курии[504].

Самая известная история об Адриане связана со скульптурой Лаокоона – в ней он увидел «идолов древности». С другой стороны, он допустил венецианских послов в сад скульптур Ватикана, чтобы они смогли осмотреть коллекцию, и подарил им мраморный барельеф с изображением Персефоны[505]. Дурной репутацией Адриан VI был в значительной части обязан более поздним оценкам историка искусств Джорджо Вазари. Вазари называл Адриана «варваром», «не любившим ни живописи, ни скульптуры, ни других хороших вещей». Вазари и сам был художником, поэтому симпатии его были на стороне скульпторов и художников, которые из-за экономии Адриана остались в Риме без работы. «За время его понтификата в Риме произошло бы то же, что происходило в другой раз, когда все статуи, уцелевшие после готских разрушений (как хорошие, так и плохие), были обречены огню»[506].

Однако, несмотря на скупость Адриана, он тоже заказывал произведения искусства, том числе новые одеяния для папской службы, два портрета кисти Яна ван Скорела и один портрет Себастьяно дель Пьомбо (ныне утраченный). Четвертый портрет приписывают Йоргу Бреу, ныне он хранится в Ганновере. На ганноверском портрете Адриан изображен в сверкающем папском облачении и тиаре. Менее всего он похож на аскета, особенно если сравнить картину со значительно более скромным портретом папы Юлия II кисти Рафаэля. Адриан сохранил гобелены Рафаэля, созданные им для Сикстинской капеллы. Есть свидетельства того, что он давал заказы художнику Джованни да Удине и, возможно, Антонио да Сангалло. Во время его понтификата в Риме получали заказы художники из Северной Европы – так, банк Фуггера оплатил алтарный образ для германской церкви Санта-Мария дель Анима[507].

Однако даже такой опытный политик, как Адриан, не мог справиться с конфликтом интересов в папской курии. Он никогда не жил в Риме и просто не имел поддержки, необходимой для успеха задуманных им реформ. Да и времени у него не было. Адриан VI умер в сентябре 1523 года и был похоронен в церкви Санта Мария дель Анима. Гробницу его украшали аллегорические фигуры, символизировавшие три богословские добродетели (веру, надежду и милосердие) и четыре кардинальские добродетели (благоразумие, справедливость, силу духа и умеренность). Четыре кардинальские добродетели считались добродетелями светских правителей и советников. Эти скульптуры показывают, что Адриана стоит помнить не только за его религиозные и богословские заслуги[508]. Учитывая все возможности Адриана и его связь с имперской политикой, интересно было бы представить, как он мог бы возглавить реформы в католической Церкви сразу же после возвышения Лютера.

Но эта задача выпала на долю Джулио Медичи, кузена предшественника Адриана, Льва X. В ноябре 1523 года он был избран папой и принял имя Климента VII. Сын убитого брата Лоренцо Великолепного, Джулиано Медичи, Джулио стал кардиналом в 1513 году. В годы понтификата кузена он занимал высшую должность вице-канцлера Церкви – эта же должность сделала Родриго Борджиа папой несколько лет назад. Главным приоритетом для Климента, как и для Льва до него, была семья. Во время своего понтификата он более всего занимался упрочением власти Медичи во Флоренции, ради чего (и в определенной степени ради интересов папства) он стравил Священную Римскую империю с французами.

В 1524 году он отправил своего старшего племянника Ипполито (уже получившего законный статус) во Флоренцию, предполагая, что, когда тот достигнет зрелости, сможет стать представителем семьи. Репутацию папы сделал (или, скорее, разрушил) Франческо Гвиччардини. Клименту, писал Гвиччардини, были от природы присущи «нерешительность и беспомощность». Он был человеком «выдающегося интеллекта и удивительных познаний… но ему не хватало уверенности и твердости, ибо, когда требовалось совершить определенный поступок, уже многократно обдуманный и почти предрешенный, его охватывали сомнения и колебания»[509]. Как мы увидим далее, в этих словах есть доля правды, хотя они очень несправедливы. Порой задержки были для него лучшим политическим вариантом. Более того, он всегда оставался в первую очередь членом семейства Медичи, и если оценивать его с этой точки зрения, то успехов он добился куда больше, чем часто считается[510].

Климент всегда переписывался с реформаторами, в том числе и с Эразмом Роттердамским, которому в 1524 году заплатил двести флоринов за какие-то труды. Папа продолжал защищать Эразма от критиков. Он поддерживал реформаторские эксперименты епископа Вероны Джан Маттео Джиберти в его епархии: усилия епископа были направлены на улучшение тяжелой жизни священства и опирались на реформы, уже проведенные Климентом в бытность его кардиналом во флорентийском синоде в 1517 году[511]. Ученые спорят о роли Джиберти в долгосрочных реформах католической Церкви. Но сомнений в том, что некоторые его инициативы предвосхитили решения Тридентского собора (1545–1563), нет. Он предложил строить исповедальни, помогать бедным, поощрял благотворительность и стремился повысить качество проповедей[512]. Не преувеличивая значения подобных религиозных реформ, их проводили при поддержке папы, а не против его воли[513].

Избрание Климента и перспективы возрождения меценатства вселили надежды в сердца римских художников. Климент всегда покровительствовал искусствам: он заказывал картины Рафаэлю, Себастьяно дель Пьомбо, Баччо Бандинелли, Джованни да Удине, Джулио Романо и Микеланджело, который писал, что «все возрадовались» избранию нового Папы[514]. Интересы Климента не ограничивались одними лишь визуальными искусствами. Он славился хорошим голосом, «звучным, чистым и внятным». Первый напечатанный мадригал относится именно к его понтификату. Вполне возможно, что папа был покровителем и светской музыки тоже, хотя свидетельств тому нет[515]. Если же говорить о поддержке литературы, то Климент не оправдал надежд римских писателей (и их отзывы о его правлении вполне могут быть продиктованы чувством мести)[516]. Главным наследием пап из рода Медичи стали именно визуальные искусства.

Глава XIV. Высокий Ренессанс

Папы, чьи финансовые стратегии выводили из себя реформаторов, были одновременно покровителями величайших художников своего времени. Именно они привлекли в Рим Леонардо да Винчи, Рафаэля и Микеланджело. Рафаэль (Раффаэлло Санти) был значительно моложе Леонардо, но их пути пересеклись при дворе Льва X. Рафаэль написал знаменитый тройной портрет папы и его родственников, кардиналов Джулио Медичи и Луиджи Росси. Хотя все написаны в алом, но портрет, как все работы Рафаэля, поражает своей человечностью. Картину отправили во Флоренцию к свадьбе герцога Лоренцо Медичи с Мадлен де ла Тур д’Овернь. Но у Лоренцо не было времени насладиться ей в полной мере – он умер через год после счастливого события. Кроме того, это была одна из последних работ Рафаэля, который безвременно умер в возрасте тридцати семи лет.

Рафаэль родился в Урбино – маленьком, рафинированном аристократическом центре, за который Медичи соперничали с делла Ровере. Отец его, Джованни Санти, был придворным художником, но в 1494 году умер, и юному Рафаэлю пришлось пробиваться самому. Он поступил в мастерскую Перуджино, а в 1504 году перебрался во Флоренцию, где провел четыре года, оттачивая свое мастерство среди местных художников. Он всегда позиционировал себя культурным, изысканным мастером, отнюдь не ремесленником, и ему удалось найти себе влиятельных покровителей. В 1508 году его пригласили в Рим, где он приступил к оформлению апартаментов папы Юлия (Юлий решил не селиться в комнаты, где ранее жил его предшественник Борджиа.) На портрете Юлия кисти Рафаэля мы видим умудренного жизнью папу. Художник сделал упор на его человеческую хрупкость: Вазари писал, что портрет оказался настолько реальным, что те, кто его видел, «съеживались от страха»[517]. Сочетание красного и белого в одеждах Юлия символизирует, с одной стороны, кровь Христову, с другой – чистоту понтифика[518]. Хотя, как мы уже видели, Юлий не чурался кровопролития. В религиозном искусстве произошел серьезный сдвиг по сравнению с тем, каким оно было лет сто назад. Изображение библейских сюжетов стало гораздо более реальным. Нимбов стало значительно меньше, а когда они появлялись, то были легкими и прозрачными. Плоские золотые круги ушли в прошлое. «Мадонна в скалах» и другие Мадонны Леонардо изображали обычных женщин с детьми, и художник всячески подчеркивал их человечность. (Впрочем, как мы увидим далее, впоследствии такое человечное изображение вышло из моды.)

Работая над папскими апартаментами, Рафаэль вдохновлялся гротесками, обнаруженными в подземных помещениях Золотого дома Нерона (их ошибочно приняли за пещеры, отсюда и слово «гротеск» – от итальянского grottesca, то есть «похожий на пещеру»). Росписи обнаружили примерно в 1480 году, когда гуляющий мальчик вдруг провалился в расщелину Эсквилинского холма. Росписи сразу же привлекли внимание художников. В то время никто не знал, что Золотой дом (Domus Aurea), погребенный под слоями земли на римском Форуме, – это резиденция императора Нерона (годы правления 54–68 г. н. э.). Руины были полностью покрыты землей, поэтому, когда кто-то спускался туда, видно было лишь сводчатые потолки и около метра верхней части стены. Легко было предположить, что это не потолки, а пещеры и пещерные росписи. Вазари описывает, как Рафаэль вместе с другим художником, Джованни да Удине, побывал в Золотом доме. Они пришли в церковь Сан-Пьетро-ин-Винколи, где велись раскопки с целью поиска античных статуй. И там:

«…было обнаружено несколько подземных помещений, сплошь покрытых и наполненных гротесками, мелкими фигурами и историями, с лепными украшениями низкого рельефа. Отправившийся посмотреть на них Рафаэль взял с собой Джованни, и оба были поражены свежестью, красотой и качеством этих работ. Причем особенно они были удивлены тем, что они сохранились спустя столь долгое время; однако в этом не было ничего особенного, ибо до них не доходил и не касался их воздух, обычно с течением времени все разъедающий из-за переменчивости погоды. Гротески же эти (названные так потому, что были найдены в гротах) отличались таким рисунком, были так разнообразны, причудливы и прихотливы, причем упомянутые тонкие украшения из лепнины чередовались с полями, разнообразно расписанными историйками, такими красивыми и изящными, что запали они Джованни и в ум, и в сердце, и, увлекшись их изучением, он рисовал и воспроизводил их не раз и не два; а так как получались они и у него легко и изящно, ему оставалось лишь найти способ изготовления стукко, на котором выполнялись гротески»[519].

После смерти Юлия в 1513 году его преемник, папа Лев Х, продолжил отделку апартаментов. Так появилась самая знаменитая работа Рафаэля (и совершенно непохожая на традиции христианского искусства) «Афинская школа». В других залах были использованы более традиционные библейские сюжеты, в том числе история Элиодора, которому божественное вмешательство не позволило завладеть сокровищами Иерусалимского храма. В других фресках просматривались более современные параллели. На фреске с изображением битвы при Остии 849 года (ее приписывают ученику Рафаэля, Джулио Романо) присутствуют фигуры, скопированные с колонны Траяна (113 г. н. э.): пленные полуобнаженные «сарацины» склоняются перед папой в торжественном одеянии. При этом папа имеет явственное сходство с Львом Х[520]. Именно эту победу пытался повторить Лев X в 1518 году, когда начал крестовый поход против турок (не увенчавшийся успехом). Интересно, что в росписях лоджий можно увидеть растения и птиц Нового Света: карибских колибри и американских куропаток. Для въезда Льва X во Флоренцию в 1515 году в мастерской делла Роббиа изготовили терракотовый барельеф Адама и Евы, на котором первые люди изображены на кукурузном поле, а на дереве за их спинами сидит попугай[521]. Диковинки Нового Света интересовали не только папу. Один из самых богатых людей Рима, Агостино Киджи, выращивал кукурузу в своем поместье. Это растение изображено на фресках, заказанных им для собственной лоджии на вилле Фарнезина[522].

Хотя все эти художники были звездами сами по себе, работали они не в вакууме. У них были тесные связи и с миром, и друг с другом. Ранние работы Рафаэля выдают влияние Перуджино, а в написанном в 1515–1516 году портрете Бальдассаре Кастильоне явно чувствуются леонардовы мотивы, и в Лувре в аннотации к этой картине написано «тонкое подражание «Моне Лизе»[523]. При папском дворе у Рафаэля было немало обязанностей. Он делал эскизы для гобеленов со сценами из жизни святых Петра и Павла для украшения Сикстинской капеллы под потолком Микеланджело. Жизнь Моисея и Христа на фризе иллюстрировали Перуджино, Боттичелли, Козимо Росселли и Доменико Гирландайо[524]. В 1514 год умер Донато Браманте, и Рафаэль занялся перестройкой собора Святого Петра. В следующем году он стал хранителем римских древностей – в его обязанности входила защита античного наследия Рима. Впрочем, особого успеха он не добился, поскольку многие при папском дворе были страстными коллекционерами[525]. Рафаэль построил виллу на Монте Марио, которая сегодня носит название «вилла Мадама» (последней ее хозяйкой была Маргарита Пармская). Источником вдохновения для Рафаэля послужили античные образцы[526]. Вилла так и не была достроена, но стала первой построенной вне центра Рима по античному образцу. Процесс реализации этих крупных архитектурных проектов прекрасно отражен на картине «Строительство дворца» (ок. 1515–1520) Пьеро ди Козимо. Написанная для флорентийской гильдии каменщиков и плотников картина очень точно показывает рабочих, инструменты и машины, участвующие в процессе строительства.

Рафаэль безвременно умер в Страстную Пятницу 1520 года (многие отмечали символизм этого дня). Художники его мастерской продолжали работать в Риме. В одиночку Рафаэль никак не смог бы выполнить все заказы, совмещая это с работой чиновника. Как это было принято в те времена, у него была группа помощников. В архитектурных проектах ему помогал Антонио да Сангалло Младший, главным скульптором мастерской был Лоренцетто, гравюрами занимался Маркантонио Раймонди и Иль Бавьера. Джованни да Удине разрабатывал античные мотивы, особенно для фресок. Кроме них в мастерской Рафаэля работал Джулио Романо. Все они изображены на фреске Джованни да Удине в лоджии папы Льва X. Картины, в работе над которыми сам мастер участвовал лишь в малой степени или не участвовал вовсе, обозначали как произведения «мастерской». Автографов Рафаэля или Леонардо на них не было. В историческом контексте мастерские были очень важны для художественного производства. Помощники писали фоны, делали наброски фигур, а мастер наносил последние штрихи и детали. Вера в мастерство помощников Рафаэля была так велика, что после смерти мастера они быстро получили большие заказы на оформление ватиканских апартаментов. Но, к сожалению, между художниками (как об этом живо, но явно преувеличенно пишет Бенвенуто Челлини) вспыхнуло ожесточенное соперничество. В определенном смысле Рафаэль был последним в своем роде. Управляться со множеством заказов – архитектурных, археологических, живописных, портретных – становилось невероятно трудно. Конкуренция между художниками постоянно росла[527].

Микеланджело закончил работу над росписью потолка Сикстинской капеллы в 1512 году. Работа была тяжела не только в художественном, но и в физическом отношении. У него развился зоб. Он писал в стихотворении: «И весь я выгнут, как сирийский лук»[528]. Последними заказами, связанными с папой Юлием II, стали скульптуры для папской гробницы в церкви Сан-Пьетро-ин-Винколи – Моисей (находится там же) и две фигуры узников (ныне в Лувре). В XIX веке статуи узников назвали «рабами», но в оригинальной документации ни о чем подобном не говорится. И Вазари утверждал, что фигуры, выполненные по античным образцам, воплощают покоренные Юлием итальянские провинции[529].

После смерти Юлия Микеланджело продолжал работать над новым фасадом церкви Сан-Лоренцо во Флоренции – такой заказ он получил от папы Льва Х, который хотел сделать дар родному городу и семье. Но в 1520 году, после смерти герцога Лоренцо Медичи, проект был прекращен, и впоследствии Микеланджело получил более скромный, но не менее прекрасный заказ: погребальная капелла Медичи. Полулежащие фигуры «Утро», «День», «Вечер» и «Ночь» украшают гробницы двух кузенов, так рано ушедших из жизни: Лоренцо и Джулиано, умершего в 1516 году. Микеланджело проектировал также части соседней библиотеки Лауренциана, но Лев X явно не сошелся с ним характером. Он замечал, что Микеланджело «ужасен, как вы видите: никто не может с ним поладить». Известный римский художник Себастьяно дель Пьомбо писал Микеланджело: «Ты устрашаешь всех, даже пап»[530]. Микеланджело всегда соперничал с Рафаэлем. Его конфликты с другими художниками были известны всей Италии. Один такой конфликт даже перерос в драку. Пьетро Торриджано, который завидовал таланту Микеланджело и его признанию, «ударил Микеланджело кулаком по носу с такой силой, что переломил его так, что тот так и ходил всю свою жизнь с приплюснутым носом. Это стало известным Великолепному, и тот разгневался так, что если бы Торриджано не бежал из Флоренции, то был бы наверняка строго наказан»[531].

В 1510-е годы Рафаэля называли «божественным гением», и большинство современников ценило его выше, чем Микеланджело. Очень уж хороша и проста была манера его письма. Рафаэль пользовался покровительством многих высокопоставленных придворных[532]. Для художника Ренессанса важно было иметь мастерскую. И не менее важен был влиятельный покровитель, плодотворные отношения с которым могли оказать самое серьезное влияние на художественные и архитектурные проекты. Посредником в отношениях Льва и Микеланджело был кузен Льва, Джулио Медичи, будущий папа Климент VII[533]. Климент пристально следил за работой Микеланджело во Флоренции. Он обладал поразительной способностью читать рисунки и чертежи, не требуя от скульптора деревянной модели[534]. Как и Макиавелли, Микеланджело враждебно относился к авторитарному правлению Медичи во Флоренции. Но отношения с Климентом помогли преодолеть эту враждебность.

Перспективы покровительства Медичи привлекали многих художников во Флоренцию и Рим. Венеция жила в совершенной иной традиции. Здесь прошли последние годы Джованни Беллини. Джованни, его отец Якопо и брат Джентиле, а также зять Андреа Мантенья жили и работали в городе в лагуне и оказали огромное влияние на своих преемников. Мантенья больше всего работал в Мантуе, где расписал знаменитый Брачный чертог (Camera degli Sposi, 1465–1474). В Мантуе Мантенья прожил довольно долго и позже работал по заказам Изабеллы д’Эсте. А Беллини оставались в Венеции, где их учениками были Джорджоне и Тициано Вечеллио, известный как Тициан. Венецианское искусство того периода отличалось особым стилем и искусным использованием цвета. Вазари высоко ценил работы Джорджоне: «Природа наделила его талантом столь легким и счастливым, что его колорит в масле и фреске был то живым и ярким, то иногда мягким и ровным и настолько растушеванным в тенях, что многие из тогдашних лучших мастеров признавали в нем художника, рожденного для того, чтобы вдохнуть жизнь в фигуры и передать свежесть живого тела в большей степени, чем кто-либо из живописцев не только в Венеции, но и повсеместно»[535].

Однако Джорджоне сумел превзойти его ученик Тициан, который прожил очень большую жизнь. Тициан родился в состоятельной семье, в юности поступил в мастерскую Джорджоне и в качестве его ученика работал над фресками Скуола дель Санто в Падуе (первая работа Тициана, насколько нам известно по имеющимся документам). Тициан работал в разных стилях – написал даже батальную сцену для Палаццо Дукале (венецианцы, как и флорентийцы, любили вспоминать о своих военных подвигах; к сожалению, эта роспись погибла во время пожара 1577 года). К числу ранних портретов относится «Портрет мужчины в платье с синим рукавом», на котором изображен венецианский патриций. Тициан умел польстить своим заказчикам, не жертвуя при этом живостью и сходством, что сделало его очень популярным[536]. «Любовь небесная и Любовь земная» открыла венецианской живописи новый подход к увековечению брака. Название (зафиксировано лишь в 1693 году) может ввести в заблуждение. На загадочной картине в пасторальной обстановке, скорее всего, изображена невеста рядом с богиней Венерой[537]. В 1516–1518 годах Тициан написал для церкви Санта-Мария-Глориоза-деи-Фрари «Вознесение Богоматери» – картину, поражающую выразительностью движения[538]. Не чужды Тициану были и античные темы. Для кабинета герцога Альфонсо д’Эсте в Ферраре («герцог-пушкарь», муж Лукреции Борджиа) в 20-е годы XVI века он написал три картины – «Поклонение Венере», «Вакх и Ариадна» и «Вакханалия», в которых очень творчески подошел к античным сюжетам[539]. В отличие от Микеланджело, Тициан не был ни скульптором, ни архитектором. Более того, хотя позже он отправился в Рим и получил ряд заказов за рубежом, на этом этапе его карьера развивалась не так, как у художников Рима и Флоренции.

А вот его венецианский современник Себастьяно дель Пьомбо (1485–1547) сделал карьеру портретиста и стал одним из немногих, кому удалось соединить школы Венеции и Рима. Прежде чем стать учеником Джованни Беллини, он был музыкантом. Возможно, он учился и у Джорджоне (определить этого художника очень сложно, его работы часто приписывали либо Себастьяно, либо Тициану). На заре карьеры дель Пьомбо написал ряд религиозных картин и алтарных образов. В 1511 году он познакомился с Агостино Киджи, когда тот приехал в Венецию с дипломатической миссией. С ним он уехал в Рим. Здесь он работал над религиозными сюжетами – в частности, над «Пьетой» (ныне хранится в Витербо) совместно с Микеланджело. Себастьяно часто работал с Микеланджело, и картины его, как пишет Вазари, «очень хвалили»[540]. Микеланджело видел в нем надежную защиту от соперничества Рафаэля, которого Себастьяно презрительно называл «князем синагоги»[541]. (В действительности Рафаэль евреем не был.) Карьеру Себастьяно часто рассматривают сквозь призму его отношений с Микеланджело, но она многое говорит нам об изменении политического климата в римском художественном мире. После смерти Рафаэля в 1520 году Себастьяно стал ведущим художником Рима и надеялся получить крупные заказы от Ватикана[542].

Леонардо покинул Флоренцию в 1508 году и отправился в Милан. Ему было уже за пятьдесят. Здесь он сделал множество анатомических рисунков, опираясь на опыт молодости, когда он изучал человеческое тело, будучи еще учеником. К этому времени слава его была так велика, что он уже мог сам выбирать себе покровителей и проекты. В эти годы он сдружился с математиком Лукой Пачоли (1446/8–1517). Математика дала новый толчок французским вторжениям и развитию артиллерии – для стрельбы нужно было рассчитывать траектории[543]. С 1513 по 1516 год он работал в Риме для нового папы Льва X . В эти годы он сделал многое, в том числе механического льва. Лев предназначался для торжественного въезда короля Франции Франциска I в Лион в июле 1515 года[544].

Франциск уже оправился от поражения при Мариньяно и теперь хотел выглядеть в глазах мира покровителем искусств. Ему хотелось достичь величия во всем, и он уговорил Леонардо переехать к французскому двору, предложив ему содержание в две тысячи золотых экю (огромная сумма, равная содержанию не самых состоятельных кардиналов). Леонардо выделили особняк Кло-Люсе близ городка Амбуаз на Луаре (примерно в ста сорока милях к юго-западу от Парижа) и королевского замка. В «Рассуждениях об архитектуре» Бенвенуто Челлини писал, что Франциск «глубоко любил его великие таланты», и утверждал, что в его присутствии король «говорил, что не верит, что на земле когда-либо жил человек столь обширных знаний, как Леонардо, причем в области не только скульптуры, живописи и архитектуры, но и философии, потому что он был великим философом»[545]. Челлини был склонен к преувеличениям, но в этом случае он отразил всеобщее убеждение.

В Кло-Люсе Леонардо мог разработать идеи для замка Шамбор, в том числе поразительную двойную винтовую лестницу, хотя работы по строительству замка начались уже после его смерти. Если говорить о живописи, то годы, проведенные во Франции, не были особо продуктивны, несмотря на большой энтузиазм Франциска по поводу «Святой Анны»[546]. Но там он сделал немало заметок и рисунков. В поздние годы Леонардо много думал о великом наводнении, которое может уничтожить мир. Он много писал об этом, сделал ряд рисунков потопа и всеобщего ужаса. Его занимали мысли о собственной смертности, но, возможно, его тревожила смена веков – в то время многие думали, что близок конец света. На одном из апокалиптических рисунков Леонардо изобразил огонь, извергающийся из грозовых туч, крепость, рушащуюся в бездну, и мертвых, поднимающихся из могил[547].

Леонардо продолжал перерабатывать другие свои работы – он не был плодовитым художником, и, возможно, наше увлечение его творчеством отчасти связано с малым количеством сохранившихся работ: абсолютно точно мы можем быть уверены в авторстве менее двадцати картин. В 1517 году кардинал Луиджи д’Арагона посетил французский двор. Дневник его секретаря Антонио де Беатиса дает нам представление о том, как современники относились к великому мастеру («флорентийкой» он называет «Мону Лизу»):

«Господин наш вместе с нами прибыл в одну деревню, чтобы повидать мессера Леонардо Винчи из Флоренции, старика более семидесяти лет от роду, самого великого художника нашего времени. Он показал кардиналу три картины: портрет флорентийской женщины, написанный с натуры по просьбе умершего Джулиано де Медичи Великолепного; другая картина изображала святого Иоанна Крестителя в молодости; третья – Мадонну и младенца на коленях святой Анны. Все три картины совершенно прекрасны […]. И, хотя мессер Леонардо не может писать с прежней мягкостью, он все же может рисовать и учить. Этот господин написал об анатомии так, как не пытался до него никто другой: довольно обширно, с иллюстрациями, изображающими не только конечности, но и мышцы, сухожилия, вены, суставы, внутренности и все другие части человеческого тела, мужского и женского. Мы видели это собственными глазами. И он сообщил нам, что вскрыл более тридцати трупов, в том числе мужчин и женщин всех возрастов. Он также написал (или сказал об этом) бесчисленное множество томов, на простом языке, по гидравлике, о разных машинах и по другим темам, которые, будучи напечатанными, станут полезными и превосходными книгами»[548].

По рассказу секретаря становится ясна широта наследия Леонардо – от проектов в области математики и инженерного дела, описанных в книгах знаменитым зеркальным письмом, до экспериментов в области оптики, движения и сил. Вершиной исследований по анатомии и физиологии стал рисунок «Витрувианского человека». Леонардо обладал поразительной способностью объединять разные темы, часто на одном листе бумаги. Он перечислял вопросы для изучения и новые идеи. И все это создал человек, который постоянно подчеркивал полное отсутствие традиционного образования (хотя он определенно пытался его получить)[549].

Было бы ошибкой считать Леонардо оригинальным во всем. Изучая мускулатуру человека он следовал совету Леона Баттисты Альберти, который в XV веке писал трактаты о живописи и архитектуре. Художник Антонио дель Поллайоло раньше Леонардо стал снимать кожу с трупов. Но, несмотря на более ранних художников-инженеров, разнообразие интересов Леонардо поражает. На его рисунках мы видим чертежи элементов строительных устройств, станков для производства тканей и парчи. Он нарисовал пресс для отжимания масла и жернова, которые заметно облегчили жизнь земледельцев. Его труды показывают взаимосвязи между разными интересами: например, ток воды и полет волос. Живопись и наука связаны самым тесным образом: все, что изображал на своих картинах Леонардо, подчиняется строгим законам анатомии и оптики. Но порой эксперименты пагубно сказывались на его работах: «Тайная вечеря» сохранилась не так хорошо, как могла бы. Эта фреска начала разрушаться уже в 1517 году, «то ли в силу влажности стены, то ли по какой другой причине, мне неизвестной», – писал в дневнике Антонио де Беатис[550].

Леонардо умер в 1519 году. Свои работы и бумаги он оставил ученику, графу Франческо Мельци. Граф получил не все, потому что другой помощник Леонардо, Джан Джакомо Капротти (по прозвищу Салаи – «дьяволенок») забрал десяток работ, в том числе «Мону Лизу» и несколько других, которые ныне хранятся в Лувре. Непонятно, как эти работы оказались в руках Салаи – ведь ему Леонардо оставил имущество, но не картины. Тем не менее это произошло именно так. Историк искусства Джорджо Вазари, который на момент смерти Леонардо был ребенком, описывает романтическую историю умирания художника на руках короля Франциска. Это, конечно, чистый миф – король в тот день был в отъезде[551]. И все же слова Вазари дают нам представление о том, как покровители ценили художника. И мы понимаем, что короли Европы демонстрировали свою власть не только на полях сражений, но и в сфере культуры.

Глава XV. От Павии к Мохачу

После затишья, наступившего после французской победы при Мариньяно, заключения мирных договоров и избрания императора, Итальянские войны в 1521 году возобновились с новой силой. В том же году испанцы захватили Милан и сделали герцогом Франческо Сфорца, второго сына Лодовико и брата Массимилиано. Франческо правил Миланом до самой своей смерти в 1535 году. В ответ французы осадили город, решившись пережить ужасные зимние метели и лишения. В результате погибли почти все солдаты (и без того измученные долгой кампанией), лошади, мулы и быки[552].

Следующим решающим моментом в Итальянских войнах стала битва при Бикокке (близ Милана) 27 апреля 1522 года, когда командующий армией Священной Римской империи, Просперо Колонна (член римской баронской семьи, участник сражений при Чериньоле и Гарильяно), успешно использовал раздоры между швейцарскими наемниками на французской службе. Колонна долго уклонялся от сражения, из-за чего не получившие денег швейцарцы, которые рассчитывали на стремительную битву и последующие трофеи, начали роптать. Швейцарцы отказывались ждать, и у французов не осталось выбора – пришлось сражаться на вражеской территории. Имперская армия вновь умело использовала пикинеров и стрелков, испанские полки и ландскнехтов, окопы и укрепления (все это было сделано в Чериньоле еще двадцать лет назад), артиллерию и аркебузы. У французов погибло около трех тысяч человек[553]. Бикокка стала водоразделом: после этого сражения армии стали избегать прямых сражений, не будучи абсолютно уверенными в своем преимуществе. А это повлияло на прием наемников: было гораздо проще собрать армию для конкретной кампании и кульминационного сражения (с перспективой трофеев), чем нанимать солдат для долгого и неопределенного периода маневров, стычек и вылазок. Главными бенефициарами нового стиля ведения войны стали испанцы, которые в меньшей степени полагались на наемников, предпочитая собственные подразделения[554].

Франциск уже планировал итальянскую экспедицию в 1522–1523 годах. Ему хотелось закрепить свою репутацию защитника итальянской свободы от имперской тирании и угроз швейцарцев[555]. После победы при Бикокке, а затем при Романьяно испанцы в апреле 1524 года атаковали французов, когда те пытались форсировать реку Сезия. Испанцам удалось изгнать французов из Италии, хотя и ненадолго[556]. Самоуверенные имперцы той же осенью попытались вторгнуться в Прованс, но неудачно. Им пришлось отступать в Ломбардию, и французы преследовали их по пятам. Французы отвоевали Милан, где свирепствовала чума. Многие жители покинули город. Имперским армиям пришлось отступить. Они оставили около 6 тысяч человек в Павии, в двадцати пяти милях к югу от Милана. По большей части это были германские ландскнехты, а также несколько сотен испанских кавалеристов и пехотинцев. В Павии не было современных укреплений[557], и осадившие город французы могли рассчитывать на легкую победу.

Источники расходятся в оценках французской армии. Бдительные венецианцы сообщали, что у французов более 25 тысяч пехоты и 2400 копейщиков. Другой наблюдатель из Брешии называл число 27 тысяч[558]. В начале осады среди имперских наемников начались волнения. Люди Джованни «делле Банде Нере» (сына Катерины Риарио Сфорца) перешли на сторону французов[559]. Запертым в городе пришлось пережить тяжелую осаду. «Казалось, – писал неизвестный хронист, – что небо может рухнуть и весь мир погибнет, потому что за воротами Святого Августина они [французы] расположили намного больше артиллерии, в том числе и две огромные пушки». Он же отмечал важность гражданских работ для этих войн. По ночам между обстрелами жители города заделывали бреши в городских стенах – солдаты, священники, монахи, женщины, бедные и богатые работали плечом к плечу. Хронист писал, что ландскнехты, по-видимому, были рыцарями – с такой яростью они сражались[560].

Чтобы пережить осаду, нужны были припасы. У жителей Павии, ландскнехтов и испанцев кончался порох. Но и у французов тоже. Те, кто находился в городе, прилагали все усилия, чтобы выдержать осаду. Они строили временные мельницы на конной тяге взамен разрушенных водяных мельниц за городом, и это давало возможность выпекать хлеб на продажу. У них был двухмесячный запас вина, запас зерна на три месяца, а сыра на шесть. В отсутствие мяса некоторые начали есть ослов и лошадей, хотя богатые граждане питались очень хорошо. Сохранились сведения о банкете на триста гостей 8 декабря. Гостям подавали марципаны, оленину, говядину, свинину, каплунов, телятинку, уток, дроздов (считавшихся деликатесом), а на десерт – вишни[561]. Такой прием, несомненно, должен был поднять дух приглашенных, но это был обман: осажденные знали, что слухи о подобной роскоши дойдут до французов, и те решат, что в городе множество запасов[562]. Больше всего не хватало древесины для отопления и ремонта укрепления. Многие дома разобрали на дерево, «страшная жестокость, невыносимая для глаза»[563]. Но сильные дожди помешали французам отвести реку Тичино. Павия находилась на месте слияния Тичино с рекой По, и Тичино была для города естественной линией обороны. (Подобные планы объясняют интерес военных к проектам Леонардо по изменению русел рек.) Более того, дожди угрожали самому лагерю французов, поскольку По вот-вот могла выйти из берегов[564].

В самом городе ландскнехты были готовы взбунтоваться. Жителям города пришлось выплатить им значительную сумму и переплавить для этой цели церковные украшения и золотые университетские жезлы[565]. Но помощь была уже близка. Испанцы отправили армию, чтобы снять осаду. В рождественскую ночь в город проник гонец, который принес сорок писем от герцога Милана, вице-короля Неаполя, герцога Бурбона и маркиза Пескары. Все они обещали, что осада будет снята, самое позднее, к 12 января. Прекрасный рождественский подарок осажденным, которые уже сравнивали свое положение с положением душ в чистилище, ожидающих освобождения от Иисуса Христа[566].

Это время было тяжелым и для французов, и для испанцев, выжидающих момента для атаки. Когда не шел дождь, грозящий наводнением, солдаты страдали от мороза. Дороги, по которым подвозили припасы, становились почти непроходимыми от грязи[567]. У командиров жизнь была получше: они нашли себе другое жилище, чтобы не подвергаться лишениям лагерной жизни. Ожидая решающего сражения, они развлекались охотой и вкусной едой[568]. В конце года лагерь близ Павии посетила Кьяра Висконти, известная красавица из древнего миланского рода[569]. И это стало отличным поводом для празднеств. Кьяра расположилась в доме маркиза Пескары, Фернандо Франческо д’Авалоса. Пескара и вице-король Неаполя Шарль де Ланнуа устроили в ее честь «великие празднества и пиры». Когда же красавица отбыла, ее сопровождала тысяча вышколенных испанских пехотинцев. Кьяра выглядела как сама богиня Венера, не меньше. Вся армия «вздыхала по ней»[570].

2 января в Павии узнали дурные известия: герцог Феррары прислал французам порох[571]. Не имея союзников в Северной Италии, имперским армиям было гораздо сложнее добыть припасы, и конфликт продолжался. Но 12 января двое испанцев проникли в город с тремя тысячами дукатов и сообщением о приближении армии. Папа заключил тайный союз с королем Франции и пообещал тому безопасный проход в Неаполь по папской территории. Теперь венецианцы поддерживали испанцев. Похоже было, что в конце января французы могут отступить. Инвентаризация припасов показала, что в городе осталось вина на две недели, пшеницы на два месяца и никакого мяса, кроме случайно уцелевших кур, павлинов, ослов и лошадей. В те времена осажденным нередко приходилось есть крыс, кошек и собак[572]. Большая часть денег и тканей ушла на оплату солдат. Но, к счастью осажденных, французы действительно отступили, чтобы сразиться с имперской армией, которая 28 января заняла стратегически важный замок на реке Ламбро. В том сражении по разным оценкам погибло более двух тысяч человек.

Теперь боевые действия сместились от осажденного города в поля, где подкрепления жгли костры и стреляли среди ночи, чтобы обозначить свое местонахождение. Однако прошло несколько недель, прежде чем пришла реальная помощь. К этому времени припасы в городе почти истощились. Разведчики регулярно сообщали о развитии событий и с боями добывали порох у противника. Вечером 8 февраля испанцы начали перестрелку за городом, пытаясь добыть пятьдесят лошадей, груженных порохом, и доставить их в Павию[573]. На следующий день испанцы пленили одного из придворных французского короля по имени Сен-Жермен. Наблюдатель кардинала Сальвиати, сообщавший новости из лагеря, так рассказывал эту историю: «Когда он был захвачен, поднялся крик, что это синьор Джованни [Джованни делле Банде Нере, перешедший на сторону французов]; и тут же поднялся весь лагерь с криком: «Победа! Смерть предателю!». Все кинулись к пленнику». Несчастный Сен-Жермен умер от страха[574].

18 февраля около двух тысяч жителей Павии, преимущественно бедняки, женщины, дети, маркитантки и ремесленники, вышли из города в сады, чтобы добыть дерево. Во время осады им это позволялось, и солдаты не вмешивались. Но в тот день неожиданно появился Джованни Медичи, жаждавший мести за поражение, которое его войска потерпели несколькими днями ранее. С ним было триста кавалеристов и две тысячи пехоты. Как пишет хронист из Павии, погибло не менее тридцати человек – лишь семь солдат, а остальные женщины, дети и несчастные старики. «Это принесло Медичи позор, а не славу», – писал хронист, но последними все же смеялись жители Павии: при отступлении Джованни был ранен в ногу и был вынужден покинуть армию для лечения. После этого многие его солдаты тоже покинули поле боя. Джованни умер в следующем году после еще одной раны в ногу[575].

Теперь испанцы могли атаковать французский лагерь. Возглавил наступление маркиз Пескары (Джовио писал, что равных ему в военном деле не было)[576]. По сообщениям очевидцев, его солдаты убили тысячу швейцарских наемников и несколько десятков взяли в плен. Финальное сражение состоялось 24 февраля. Накануне вечером Пескара форсировал реку, разделявшую испанский и французский лагеря, и под прикрытием тумана расположил свою армию так, что она угрожала левому флангу французов. Как часто случалось и раньше, огонь испанских аркебуз в сочетании с хитроумной тактикой поверг французов в ужас. Они на своих ошибках не учились. Франциск I, прибывший, чтобы лично командовать армией, возглавил кавалерийскую атаку и попал под огонь собственных пушек. Швейцарские наемники не спешили вступать в бой. Ландскнехты на французской службе быстро уступили своим же соотечественникам на службе Империи. Оценки потерь разнятся, но все сходятся в том, что французы потеряли больше (от 4 до 17 тысяч, а по оценке одного наблюдателя из Нидерландов – до 50 тысяч человек). Потери же имперской армии были гораздо меньше: от 400 до 4 тысяч погибших. По-видимому, погибла пятая часть всех, кто принимал участие в сражении[577]. За каждой смертью своя история и последствия, но самое большее унижение потерпел король Франции – он был пленен имперскими войсками. В письме Шарля де Ланнуа звучит нескрываемое удовлетворение: «победа тем более значительна, что случилась она в день рождения императора»[578]. Франциска отправили в столицу его врага, Мадрид, где он остался пленником. Это были тяжелые новости для его союзника Климента VII: он поддержал Франциска и проиграл – проиграл сильно. Как писал венецианский хронист Санудо, никто не ожидал пленения Франциска, но такова была прихоть фортуны[579].

Конечно, звучали и обвинения. Блез де Монлюк, французский офицер, который всю свою военную карьеру писал «Комментарии», еще раньше замечал, что французской армии не хватает аркебузиров и приходится полагаться (по крайней мере, в его полку) на испанских дезертиров. Но и он не испытывал восторга по поводу этого оружия:

«Желал бы я, чтобы это ужасное оружие никогда не было придумано […] и чтобы множество смелых и отважных воинов никогда не погибали от рук трусов и подлых душ, которые никогда не осмелились бы посмотреть в глаза тем, кого они лишили жизни своими подлыми пулями. Но это работа дьявола, чтобы заставить нас убивать друг друга»[580].

В плане тактики Павия не стала водоразделом, как ее часто называют: гораздо больше такой славы заслуживают сражения при Чериньоле и Бикокке. Но Павия имела символическое значение, которое невозможно недооценивать. Был пленен король Франциск, а традиционная французская кавалерия потерпела поражение от современного испанского оружия[581]. Это был колоссальный удар по самолюбию Франциска I. Гвиччардини писал о поведении Франциска перед битвой, отмечая, что тот «большую часть времени проводил в отдыхе и пустых наслаждениях, не занимаясь делами и серьезным планированием»[582]. Победитель, Карл V, решил увековечить свой триумф циклом из семи гобеленов работы Бернарда ван Орлея (ныне хранятся в музее Каподимонте в Неаполе)[583]. Французы же, несмотря на позорное поражение, смогли, по крайней мере, сохранить ауру рыцарства в истории этой битвы: король рисковал жизнью на поле боя, он убивал врагов собственными руками. Испанцы одержали победу только благодаря бесчестному огнестрельному оружию[584].

И тогда французы заключили новый союз. Отбывая в Северную Италию, Франциск оставил регентом свою мать, Луизу Савойскую. Луизе нужны были союзники – с севера Франции угрожали англичане, решившие воспользоваться кризисом после сражений при Павии. Самыми очевидными союзниками были Священная Римская империя и император Сулейман. Выбор казался очевидным. Христианским правителям следовало сплотиться против неверных. Всего несколько лет назад папа Лев отправил легатов к европейским монархам, пытаясь склонить их к новому крестовому походу. Но религиозные раздоры оказались чужды политическим интересам. Если бы франко-османский союз смог бы сдержать экспансию Священной Римской империи, Луиза пошла бы на это. Она отправила послов в трудный путь в Константинополь[585].

Центр европейских конфликтов на время сместился из Италии. В Германии возникли свои проблемы. 1524–1525 годах там вспыхнуло серьезное крестьянское восстание, отчасти вдохновленное лютеранскими (и более радикальными) религиозными идеями. Летом 1525 года восстание было подавлено: крестьяне не могли противостоять хорошо вооруженной армии. Да и сам Лютер осудил «крестьянскую толпу грабителей и убийц». Италия наблюдала за происходящим со стороны. Народные ереси возникали и прежде – достаточно вспомнить чехов-гуситов. А конфликты на итальянской почве были папству ближе и важнее. Политическим приоритетом для папы Климента VII было укрепление положения следующего поколения Медичи во Флоренции. И все же германский конфликт напоминал, что причиной войны могут стать как религиозные, так и социальные раздоры.

А тем временем сестра Франциска, Маргарита, вела дипломатические переговоры по поводу освобождения короля. Она три месяца провела с ним в Мадриде, но не смогла добиться уступок от Карла и была вынуждена драматично бежать, когда ее трехмесячное безопасное пребывание подошло к концу, и Карл пригрозил арестовать и ее тоже. Но 14 января 1526 года Франциск и Карл заключили Мадридский договор, и французский король был освобожден. Франциск отказался от всех своих притязаний в Италии, Фландрии и Артуа, а также передавал Карлу Бургундию. Честно говоря, договор этот не стоил бумаги, на которой был написан. Через пару месяцев Франциск от своих обязательств отказался, утверждая (и справедливо), что подписал его под давлением.

После всех своих побед император Священной Римской империи оказался в изоляции. Франция и Англия неожиданно заключили союз, а с востока приближались османские армии. Сулейман, одержав победу в Белграде в 1521 году, использовал территорию Сербии для подготовки вторжения. 29 августа 1526 османские армии вступили в бой с армией короля Венгрии Людовика II Ягеллона. Османы имели преимущество в живой силе и огневой мощи. Ядром их армии были дисциплинированные подразделения янычар (элитные пехотные войска из детей христианских рабов, которых с детства воспитывали для службы в армии), причем половина из них была вооружена аркебузами. Они действовали так же эффективно, как испанские пикинеры и аркебузиры. Известия о «жестокой и великой бойне» постепенно достигли итальянских городов. Поначалу судьба короля Людовика была неизвестна, но через восемь дней после сражения папский легат в Венгрии сообщил, что известий о короле все еще нет, но если бы он был жив, то это стало бы известно[586]. Это поражение венгров в течение нескольких лет привело к разделу Венгрии. Угроза сердцу империи, Австрии, возросла еще сильнее.

Это было одно из самых важных сражений в истории Центральной Европы, настоящей кульминацией века. Западноевропейские монархи не смогли дать коллективный военный отпор турецкому вторжению. Споры между западными правителями, мнение о том, что Венгрия способна сама позаботиться о себе, и страх перед мощным врагом привели к полному бездействию[587]. Как выяснилось, Людовик погиб на поле боя. Династия Ягеллонов, правившая Венгрией с 1440 года, пресеклась. Людовик был женат на Марии Австрийской, младшей сестре Карла V. Это был двойной союз: брат Карла, Фердинанд, женился на старшей сестре Людовика, Анне. После смерти Людовика на Венгрию стали претендовать Габсбурги.

Но, чтобы заполучить ее, им пришлось потрудиться.

В Венгрии существовала традиция выборов короля, и часть венгерской знати совсем не желала присоединения к империи Габсбургов. Гражданская война длилась более десяти лет. Знать разделилась на сторонников Габсбургов и тех, кто предпочитал правление более далекой Османской империи – лишнее доказательство того, что, несмотря на всю значимость религии в повседневной жизни, политика порой заставляла предпочитать союз с нехристианскими правителями. На фоне этих раздоров при поддержке мелкопоместного дворянства (высшая аристократия была на стороне Габсбургов) возвысился богатый магнат Янош Запольяи, уже имевший опыт государственного управления. В ноябре 1526 года он провозгласил себя королем, чего Габсбурги никак не могли признать. Началась война. После сложных дипломатических переговоров стороны все же заключили мир, и Венгрия была разделена – одна часть осталась под османским владычеством, другая отошла Габсбургам. Запольяи правил османской частью. Его долгое время представляли простой марионеткой, но в последние годы его историческая репутация улучшилась, и теперь его считают героическим борцом с экспансией Габсбургов.

Среди приближенных Запольяи был Лодовико Гритти, незаконнорожденный сын дожа Венеции, успешно торговавший в Константинополе ювелирными изделиями и вином. В 1527 году он поступил на венгерскую службу и быстро возвысился. Сначала он стал казначеем, а затем правителем – то есть вторым после короля. Есть предположения, что он мог принять ислам, но сам он утверждал, что остался христианином. Вряд ли он попал бы на службу к Запольяи, если бы венгры не были в этом убеждены. Ходили слухи, что он надеялся стать преемником Запольяи на венгерском престоле. Так ли это, мы никогда не узнаем: при осаде Медиаша в 1534 году он был убит, прежде чем подобные планы могли бы осуществиться[588]. Его судьба показывает, насколько широка была политическая сеть Италии в мире торговли, войны и дипломатии.

К осени 1526 года Священная Римская империя столкнулась с уверенной и победоносной Османской империей. Но проблемы у Карла V были не только на востоке, но и на Западе. Итальянские государства были очень недовольны победой испанцев при Павии. Они боялись еще большего возвышения императора. Недовольство это было столь велико, что в мае того же года папство, Венеция, Франция, Флоренция и Милан объединились против Карла. Следующие несколько лет стали решающими в итальянских войнах.

Глава XVI. Война слов

По мере развития Итальянских войн развивалась и медиареволюция, начало которой положило изобретение книгопечатания. Печать развивалась активно, и использовали ее (в том числе и религиозные реформаторы) столь же активно. В 60-е годы XV века германские мигранты, Конрад Швейнхейм и Арнольд Паннартц, привезли в Италию передвижной печатный пресс. Они обосновались в Риме в 1467 году. В том же десятилетии пресс был установлен в монастыре Субиако, расположенном к сорока милях восточнее Риме. Этот монастырь был центром германских монахов. Следом пресс появился в Венеции – в 1469 году. В 70-е годы XV века печатные прессы появились и в других крупных городах. К концу века печатных прессов в Италии было больше, чем в Германии или Франции. Технология печати возникла в разных местах (в Европе это произошло в Германии, хотя к тому времени передвижные прессы использовались в Китае уже несколько веков). Однако у итальянских городов было преимущество в ее использовании: здесь были средства, значительная часть грамотного городского населения, писатели и читатели, запасы бумаги и сложившаяся сеть распространения. До 1501 года в Италии печаталось около 45 процентов европейских книг. Главным центром книгопечатания была Венеция. Печатники использовали уже сложившиеся приемы массового производства манускриптов, но печать требовала меньших затрат труда – для публикации манускриптов требовалось множество переписчиков. (Надо сказать, что культура манускриптов сохранялась и развивалась, и печать ее никоим образом не вытеснила. Некоторые роскошные печатные издания специально делались так, чтобы походить на иллюминированные манускрипты.)[589] Значимость книгопечатания была связана с возможностью широкого обсуждения одного и того же текста. Так в Европе возникла литературная традиция, и просвещенные мужчины (и меньшее количество женщин) могли делиться текстами на общую тему и обсуждать их.

Грамотность в итальянских городах была значительно выше, чем в остальной Европе. Тому были и практические причины (нужно было понимать письма, контракты и законы), и моральные. Чтение открывало путь к моральному совершенствованию и давало возможность читать ради удовольствия. В Европе читать и писать умело около пяти процентов населения. Даже в Италии были существенные региональные различия. Но во Флоренции в 1480 году 28 процентов мальчиков в возрасте от шести до четырнадцати лет посещали школы, а многие получали домашнее образование. Многие обладали чисто практической грамотностью: по некоторым оценкам, в 1427 году во Флоренции грамотность взрослого мужского населения составляла от 69 до 83 процентов, а в 1520-е годы все римские покупатели, посещавшие лавку торговки Маддалены, записывали свои покупки в ее бухгалтерской книге. Конечно, между умением написать расписку за три мешка муки и чтением изысканного текста есть существенная разница, но ведь книги можно было читать вслух: один грамотный человек мог прочесть книгу целой группе людей, неспособных это сделать, и содержание книги становилось известно не только тем, кто умел читать.

Письмо было навыком более сложным, чем чтение. Разборчиво писать пером было нелегко. Даже те, кто умел это делать, часто предпочитали диктовать секретарям, писцам или более умелым друзьям и коллегам. В городах женская грамотность была сопоставима с мужской. Матери часто отвечали за обучение детей чтению. Научившиеся читать девочки занимались обучением младших дома, а иногда в монастырях[590]. Но женское образование было направлено на грамотность и счет, необходимые для управления домом и хозяйством. Их не обучали по полной программе, как мальчиков, которые, став взрослыми, могли заняться общественной деятельностью (исключением были женщины, которые могли стать правителями государств). Хотя некоторые школы находились под покровительством городов и университетов, большая их часть была вполне самостоятельной. Самые богатые семьи могли позволить себе приглашать учителей для своих детей. Школы не были религиозными институтами, хотя порой в них преподавали священники. В Италии были эксперименты по бесплатному обучению мальчиков из бедных семей, но случалось такое крайне редко. Лишь немногие девочки и мальчики из семей ремесленников ходили в школы[591]. В Италии появился первый в Европе университет – университет в Болонье был основан в 1088 году. Университеты Падуи и Неаполя были созданы в XIII веке. В первых университетах студентов готовили к работе в Церкви, но внимание уделялось также управлению, гражданским законам и медицине.

Вот в такой обстановке в конце XV века в Венеции открыл свою печатную мастерскую самый знаменитый итальянский печатник Альдо Мануцио. Гуманист по образованию, он и сам написал латинскую грамматику. Его мастерская занималась распространением трудов греческой античности, в чем его поддерживала греческая община в Венеции и итальянские ученые[592]. Мануцио печатал и более современные труды: стихи Данте и Петрарки, труды Эразма Роттердамского. Первые тиражи были невелики, несколько сотен копий. Но были и исключения: «Божественную комедию» Данте в 1481 году напечатали тиражом 1200 экземпляров. Конечно же, главным исключением была Библия. Большими тиражами расходились стихи латинских поэтов: Катулла, Тибулла и Проперция. Порой тираж доходил до трех тысяч экземпляров. К XVI веку типичный тираж колебался в районе тысячи. Печатный бизнес был делом рискованным: требовалось время, чтобы получить доход с первоначальных инвестиций, и многие мастерские разорялись. Определенную помощь оказывало частное финансирование – от частных лиц или религиозных институтов, но государственное финансирование было весьма ограниченным. Однако государственные заказы все же были, и печатники могли получить «привилегии», то есть исключительное право на печать определенных текстов на определенной территории[593].

Порой книгопечатники держали собственные книжные магазины, но гораздо удобнее было распространять книги через чужие магазины или агентов, торгующих за комиссионные в других городах. Лоточники продавали небольшие памфлеты прямо на улицах с лотков или коробов, висящих на шее. Уличные артисты читали стихи, а потом предлагали слушателям купить книги[594]. Но не все писатели спешили печатать свои книги. Некоторые предпочитали высказывать свои политические взгляды в ограниченном кругу друзей. Те, кто писал для театра, предназначали свои труды исключительно для представлений, а не для печати. Женщинам (как мы увидим ниже) приходилось думать о репутации и маскировке. Бальдассаре Кастильоне полагал, что придворный «должен быть искусен в написании стихов и прозы», но при этом следовало проявлять осторожность в демонстрации своих трудов – лучше ограничиться одним верным другом[595]. Ведущие писатели думали по-разному. Флорентийский философ XV века Марсилио Фичино всю жизнь печатал свои труды. А самые известные работы Макиавелли («Государь» и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия») были напечатаны только после его смерти, хотя некоторые (история Флоренции в стихах, пьеса «Мандрагора» и «Искусство войны») увидели свет раньше. Другие работы распространялись в виде манускриптов, но тоже находили своих читателей[596]. Франческо Гвиччардини за всю жизнь не напечатал ни одного своего труда.

Хотя люди известные и проявляли осторожность, но повсюду циркулировала масса информации, не говоря уже о материалах по текущим делам. Благодаря новой технологии итальянцы узнавали о ходе войн. Информация о сражениях и осадах распространялась довольно быстро. На городских площадях продавались маленькие книжки, libelli, откуда пошло английское слово libel – клевета, пасквиль. Все участники Итальянских войн активно использовали их в своих пропагандистских целях. Потребность в информации о войнах и последних дипломатических инициативах делала эти дешевые книжечки очень востребованными[597]. Широко печатались стихи о вторжении 1494 года и об американских открытиях. Немало было и сомнительных новостей – о том, как солдаты превращались в свиней, о разных странных предзнаменованиях[598]. В Европе были очень востребованы пасквинады – едкие сатирические стихи, которые прикрепляли к статуе Пасквино в Риме без указания авторства. В 1532 году английский дипломат прислал такую пасквинаду главному министру Генриха VIII, Томасу Кромвелю, чтобы его позабавить. В сопроводительном письме он написал, что Кромвель должен быть знаком с этой статуей[599]. На более практическом уровне печать способствовала широкому распространению трудов по ведению бухгалтерии математика Луки Пачоли. Купцы получили подробное объяснение метода двойной бухгалтерии. Им стало гораздо легче управляться с мелочью, учитывать расходы и доходы и вести бухгалтерские книги: итальянская модель бухгалтерского учета используется и по сей день[600].

Печать дала новые возможности религиозным меньшинствам: в 1520–1523 годах было напечатано первое полное издание Вавилонского Талмуда, основного источника иудейского закона и богословия[601]. Одним из первых христианских реформаторов, в полной мере оценивших достоинства книгопечатания, стал Савонарола. Он активно распространял свои труды на итальянском языке, а не на латыни[602]. Лютер начал использовать книгопечатание не на пустом месте. Папы уже показали хороший пример. Как мы уже видели, печатные материалы сыграли важную роль в стараниях Юлия II упрочить свою власть в Папской области. Но сила книгопечатания была настолько очевидна, что все старались взять ее под свой контроль, что показывают решения Латеранского собора. Печатные мастерские могли работать только с государственной лицензией (или «привилегией»). Впрочем, из-за политических разногласий в Италии эту цензуру легко было обойти, печатая противоречивые материалы в разных государствах. Печать изменила и итальянский язык. В XVI веке «официальным» вариантом языка, используемым в литературе, стал флорентийский (тосканский)[603].

Особенно хорошо в тот период развивался жанр исторической литературы. Значительная часть того, что мы знаем об Итальянских войнах, почерпнута из трудов историков, которые описывали и увековечивали конфликты, воспевали достижения одной из сторон и неудачи другой. Вторжение 1494 года изменило письменную историю. Профессиональных историков в то время не было, и историческая литература не пользовалась такой популярностью, как поэзия. Тем не менее для подобных трудов были основательные причины: семейные или гражданские традиции, патриотизм или campanilismo («верность колокольне» итальянских городов и деревень). Гуманисты избирали себе два пути – учителя или секретаря, – и оба они способствовали развитию исторической литературы. Для секретаря-гуманиста важно было хорошо писать: это укрепляло репутацию. В исторической литературе ценились не точность оценки или анализа фактов прошлого, а элегантность стиля. Смысл этих трудов заключался не только в передаче фактов, но и в преподавании читателю определенных уроков, которые из этих фактов можно было извлечь, уроков моральных или политических[604]. Историки XVI века учились у классиков: в Древней Греции и Риме было немало исторических трудов и исторических биографий. В этом жанре работали Ливий, Плутарх, Фукидид и Светоний. Сильным было влияние исторических хроник: такие хроники велись во многих средневековых итальянских городах для отражения важных событий – визитов иностранных гостей, смертей великих граждан, чумы и болезней, природных катаклизмов. Хотя хроники все еще велись, но после 1500 года в историях стало все больше рассказов об иностранных вторжениях, и они приобрели современное звучание, даже если не были связаны с современностью[605].

В разных итальянских городах дело обстояло по-разному. Во Флоренции, например, Макиавелли сосредоточивался на драматичности войн и кровопролитии, а Франческо Гвиччардини и другие историки от моральных уроков (это было свойственно гуманистам XV века, выросших на античных образцах) перешли к описаниям более осторожным, сдержанным и прагматичным. Реалии жизни изменились: государства, прежде наслаждавшиеся свободой, теперь были вынуждены искать политические стратегии, соответствующие европейским политическим играм, разыгрывающимся в Италии[606]. То же происходило и с исторической литературой. В Риме, что и неудивительно, главную роль в истории играл Бог, и римские писатели не спешили (по крайней мере, не очень) следовать за флорентийцами, для которых главной была неуловимая фортуна. При римском дворе создавались различные биографии. В конце 20-х годов XVI века появилась книга Паоло Джовио «Замечательные мужчины и дамы нашего времени»[607], а в 1550-м собрание биографий великих художников Джорджо Вазари.

В эти же годы были созданы величайшие произведения европейской поэзии. «Неистовый Роланд» Лодовико Ариосто частично увидел свет в 1516 году, полное же издание всех сорока шести песен было осуществлено в 1532 году. В книге «Замечательные мужчины и дамы нашего времени» Джовио называет поэму Ариосто «трудом тщательной композиции, украшенным со всей утонченностью, изысканностью и элегантностью»[608]. Поэма Ариосто стала продолжением более раней поэмы «Влюбленный Роланд» Маттео Марии Боярдо. «Неистовый Роланд» – это рыцарский роман, действие которого разворачивается не только в контексте войны христиан и сарацин, но еще и в фантастическом мире с монстрами и путешествиями на Луну. Роланд – один из рыцарей Карла Великого. Он влюблен в языческую принцессу Анджелику: когда же она сбегает с сарацинским рыцарем, Роланд впадает в неистовство. Другой сюжет связан с любовью христианской дамы-воина Брадаманты к сарацину Руджеро. (Эта пара изображена как предки покровителей Ариосто, герцогов Феррары д’Эсте.) Поэма стала такой популярной, и не только в Италии, что за тот же сюжет взялся третий поэт, Франческо Берни. Он переработал оригинальную поэму Боярдо «Влюбленный Роланд». Как и исторические труды, эти поэмы можно считать откликом на войны, на фоне которых проходила почти вся жизнь их авторов[609]. Несмотря на всю фантастичность описываемых событий и мест, Ариосто называет пушки «зверской, злодейской кознью», подлым оружием: «Чрез тебя ныне рыцарство без славы, // Чрез тебя ныне война без чести, // Чрез тебя храбрость и доблесть без цены, // Ибо худший с тобой сильнее лучшего»[610]. (Пер. М. Л. Гаспарова.)

Самое яркое и необычное явление в литературе того времени – появление женщин-писателей. Джовио неслучайно писал о «замечательных дамах». Начало XVI века – и в особенности 30–40-е годы – стали периодом расцвета женской литературы в Италии. Вопрос о степени участия женщин в «Ренессансе» (в смысле культуры) давно занимал историков. Если не принимать во внимание такие исключения, как Изабелла д’Эсте, все сходились в том, что «Ренессанс» – это дело мужской элиты. В книге Вазари мы встречаем лишь одну женщину, Проперцию де Росси, скульптора из Болоньи. Ей Вазари посвятил целую главу, тогда как о Плаутилле Нелли и Софонисбе Ангиссоле, а также о малоизвестной Мадонне Лукреции упомянул лишь мельком. Но теперь вопрос стоит не о том, участвовали ли женщины в Ренессансе, но о том, когда и в каких областях они действовали. Одна из сфер, где участие женщин особенно заметно, – это литература[611].

Книгопечатание заметно расширило возможности литераторов, хотя споры о роли женщин в обществе (querelle des femmes) нашли отражение в трудах женщин-писателей, созданных до появления новой технологии. Вспомнить хотя бы Кристину Пизанскую (1364–1430), происходившую из венецианской семьи на службе у французского короля, и ее книгу «Город женщин». Среди первых печатных книг, написанных женщинами, были письма святой Екатерины Сиенской (1347–1380), опубликованные сначала в 1492 году, а затем напечатанные в престижной книгопечатной мастерской Альдо Мануци. Женщины всегда были благодарной аудиторией религиозной литературы[612]. Но женское чтение вызывало определенную тревогу. Даже Ветхий Завет не считался безопасным чтением для женщин; «суетных и жестоких» тем следовало избегать, а также всего, что связано с «сексуальным желанием, обжорством и другой чувственностью». Благопристойная юная дама должна была ограничиваться богослужениями Богоматери, псалмами и трактатом о «славе жен» – такие рекомендации давал монах-картезианец в трактате 1471 года. Ей следовало воздерживаться от стихов латинских поэтов, не говоря уже о «Декамероне» Боккаччо (книга появилась в 1353 году и считается одним из лучших образцов итальянского языка позднего Средневековья; сам автор считал истории о многочисленных супружеских изменах и сексуальных связях с монахинями и монахами неподходящими для женщин). Но некоторые издания Боккаччо были посвящены женщинам[613], и при итальянских дворах XV–XVI веков циркулировало огромное множество светских, куртуазных книг[614]. В республиканской Флоренции ситуация была иной. Здесь литературные возможности женщин были более ограничены, что отражало отстраненность женщин от структур городской власти. При аристократических дворах женщины чувствовали себя гораздо более свободно[615].

Одной из первых женщин-писателей была Лаура Черета (1469–1499) – мы уже говорили, что она писала о турках. Она родилась в северном городе Брешиа, в семье законника. Обучали ее монахини. По некоторым сведениям, она читала публичные лекции. Собрание ее писем ходило в виде манускриптов, а не в печатном виде, но она писала, чтобы ее письма прочли другие. В письмах она рассуждала на разные темы – от дружбы до философии Эпикура, от брака до женского образования. Хотя письма начинались с книги Боккаччо – Черета явно не собиралась отказывать себе в этом удовольствии, – они были исключительно оригинальны. Лаура Черета вышла замуж в пятнадцать лет и овдовела через полтора года. Она весьма критично относилась к институту брака, отстаивала право женщин на образование – она считала образование правом каждого человека. Как есть «республика писем», писала она, так есть и «республика женщин». Для того времени это было очень радикальное утверждение. Черета едко писала о зависимости жен от мужей, о женщинах, которые предпочитают легкую жизнь борьбе со сложившимися нормами[616]. Вдовство сыграло важную роль в ее карьере. Немногие женщины, получившие гуманистическое образование, столкнулись с дилеммой, которую один ученый назвал «воспрепятствованными амбициями»: с одной стороны, образование расширило их интеллектуальные горизонты, с другой – после замужества им следовало переходить к более традиционной роли. Монахини могли обладать определенной интеллектуальной самостоятельностью, но их работа должна была оставаться совместимой с религиозной жизнью, что исключало знакомство со значительной частью светской литературы[617].

Еще одна замечательная женщина-писатель конца XV века – Кассандра Феделе. Она родилась в Венеции 1465 году, в семье ее считали законником, хотя семья не относилась к патрицианским. В конце 80-х – начале 90-х годов XV века она входила в круг гуманистов при Падуанском университете. Она выступала публично, ее приглашали к королевским дворам и в аристократические семьи – Кассандра выступала даже при дворе короля и королевы Испании. Окончательному переезду в Испанию помешала война. Писательскую работу Феделе считала «мужской работой» и постоянно подчеркивала свою женскую неполноценность. Она «заливалась румянцем», когда другие философы предлагали ей выступить публично, «осознавая свою принадлежность к женскому полу, обладающему слабым разумом». Впрочем, это не мешало ей цитировать Помпея, Платона, Филиппа Македонского и Аристотеля. «Из этих плодов я сама вкусила немного, – писала она, – и, будучи в этом деле более чем жалкой и безнадежной, вооруженная лишь прялкой и иголкой – женскими орудиями, я иду вперед, защищая веру; даже если литературные занятия не предлагают наград для женщины и не обещают ей достоинства, всякая женщина должна искать и избирать эти науки только для радости и удовольствия, которые идут от них».

В этом выступлении Кассандра выражала всеобщее мнение о том, что ученость и брак несовместимы. И все же в 1499 году она вышла замуж, и после этого года нам известно очень немного ее трудов. Возможно, к этому времени она уже больше не могла поддерживать репутацию юной красавицы, которая способствовала ее былой карьере: даже в XV веке внешность женщины должна была соответствовать определенным ожиданиям общества. В 1556 году в возрасте девяноста одного года она выступила публично по поводу приезда в Венецию польской королевы Боны Сфорца (дочери Джана Галеаццо Сфорца, молодого Миланского герцога, чье желание править родным городом стало катализатором Итальянских войн). В этом выступлении Феделе выражала восхищение «исключительным благоразумием в управлении важным народом в мирное время и стойкостью чудесного разума среди ветров войны»[618].

В начале XVI века появились трактаты в защиту женщин, хотя самые известные из них были написаны мужчинами. В 20-е годы Галеаццо Флавио Капра написал трактат «О совершенстве и достоинстве женщин» (Della eccellenza e dignità delle donne, 1525), а Корнелий Агриппа – «О благородстве и превосходстве женского пола» (De nobilitate et praecellentia foeminei sexus, 1529). Трактат Агриппы был переведен на итальянский язык в 1549 году, после чего его популярность повысилась. Кардинал Помпео Колонна в 1529 году написал «Апологию женщин» (в данном контексте «апология» означает «в защиту»). Впрочем, в этой области монополии у мужчин не было. В период позднего Ренессанса в Италии несколько женщин достигли литературных высот, и среди них была кузина кардинала Колонны, Виттория. Супруга маркиза Пескары и командующего армией при Павии Фернандо Франческо д’Авалоса, Виттория Колонна стала известной поэтессой и писательницей. Она переписывалась со многими интеллектуалами, в том числе с Микеланджело и Бальдассаре Кастильоне. Переписка ее особо расширилась, когда она овдовела. (Маркиз умер в конце 1525 года, по-видимому, из-за ран, полученных во время войны.) Виттория была дочерью другого кондотьера, Фабрицио, прославившегося в сражении при Бикокке, и Аньезы ди Монтефельтро, происходившей из старинной правящей семьи Урбино. До замужества она проводила много времени при дворе тетушки своего жениха, Костанцы д’Авалос, на острове Искья в Неаполитанском заливе. Костанца славилась «красотой и утонченностью», а также своими политическими навыками. Она познакомила Витторию с известными интеллектуалами при неаполитанском дворе. Впоследствии Костанца поселилась в Риме, где играла заметную роль в литературных кругах[619]. В собрании биографий знаменитых мужчин и дам Паоло Джовио писал, что «Виттория не только чудесно возвысилась над женскими способностями, но и сравнялась с самыми признанными и мудрейшими из мужчин». Надо сказать, что Джовио похвалил не только интеллект Виттории, но и ее домовитость, и физическую красоту, посвятив целый абзац воспеванию ее «нежнейшей ложбинки» и грудей, «наполненных небесным нектаром»[620]. Виттория становилась объектом и не столь утонченных сексистских замечаний – о ней написали непристойную пасквинаду, где в самых грубых выражениях утверждали, что ее интерес к религии связан с неспособностью найти любовника («найти пестик для своей ступки»)[621].

В годы вдовства Виттория Колонна много времени проводила в монастырях, живо интересуясь религиозной реформой. Но, будучи женой выдающегося военачальника, она давно привыкла жить вдали от мужа. Одно из ее стихотворений, написанных после пленения ее мужа и отца в сражении при Равенне, – это поразительный рассказ об этих необычных военных отношениях. Хотя в «сомнительных кампаниях» мужа не было ничего необычного, в его отсутствие Виттория страшилась и страдала. Она желала мира, чтобы он поскорее возвратился[622]. На смерть супруга она написала такой сонет:

От долгих мыслей, долгого стремленья

Со мной любимый образ мой всечасно:

Его мой разум видит живо, ясно,

Спасая там, где не поможет зренье.

Божественное с ним делить свеченье,

К нему быть ближе дух мой рвется властно, —

Откроет крылья, ринет в небо страстно,

Отринув тяжесть и к земле влеченье.

Так, радости причастна совершенной,

Я, мнится, слышу речь, что помогает

Гармонии небес мне приобщиться.

Иль, может, сжалившись, тот несравненный

В печаль мою свет дальний посылает,

Чтоб, пусть не во плоти, но мне явиться?[623],[624]

Виттория, как многие писатели благородного происхождения, предпочитала оставлять свои стихи в манускриптах, но их печатали неофициально, в пиратских изданиях, и так она стала образцом для подражания для других женщин-поэтов. Ей отдавал должное Ариосто, который в «Неистовом Роланде» восхвалял ее не только как великого поэта и добродетельную вдову, но и как новую Артемиду[625]. Забавно, но она сама ответственна за пиратское издание «Придворного» Кастильоне. Первый том стихов Колонны был напечатан в 1538 году, а в 1546 году вышли ее «Духовные стихи» (Rime spirituali). Виттория Колонна была великим поэтом во многих отношениях. Она стала первой женщиной, которая достигла славы благодаря светским литературным трудам. Она внесла значительный вклад в развитие формы сонета (ею восхищались и за изысканный стиль, и за благопристойность). Но главное – она стала путеводной звездой для будущих женщин-писателей[626].

Несмотря на выдающиеся таланты, Виттория Колонна часто остается в тени Микеланджело. Великий художник и скульптор писал стихи. Виттория и Микеланджело долго переписывались: она отправляла ему сонеты, он ей – рисунки. В 1551 году Микеланджело писал, что у него есть «маленькая книжка из пергамента, которую она подарила мне около десяти лет назад, и в ней сто три сонета; не считая тех, что она прислала мне из Витербо на бумаге, их сорок; я переплел их вместе с той же самой маленькой книжечкой и с тех пор давал многим, и все они напечатаны»[627]. Это стихотворение дает нам представление о том, какие сонеты он писал Виктории:

Знать, никогда святой не вспыхнет взор

Той радостью, с какой в него гляжу я.

Строг дивный облик, знаменуя,

В ответ улыбке, сумрачный укор.

Вот чаяньям любовным приговор!

Не может, видно, красота без края,

Свет без границ, что естеством своим

Враждебен навыкам моим,

Гореть со мной, одним огнем пылая.

Меж двух столь разных лиц любовь хромая,

Гневясь, спешит найти приют в одном.

Но как мне ждать ее к себе с дарами,

Когда, войдя в меня огнем,

Она течет в обратный путь слезами?[628],[629]

Микеланджело был не единственным художником, имя которого связано с Колонной. В 1531 году она получила картину «Мария Магдалина», написанную Тицианом по заказу Федерико Гонзага (маркиза Мантуи с 1519 года и позднее герцога). Ею восхищались и сам Гонзага, и его мать, Изабелла д’Эсте[630]. Один из искусствоведов отмечал сходство между эротизмом картин Тициана и духовной поэзией Колонны[631].

По объему опубликованных стихов Вероника Гамбара уступала лишь Колонне. Она тоже была замужем за кондотьером, правителем небольшого государства Корреджо в Эмилии-Романье. После смерти супруга в 1518 году правителем Корреджо стала Вероника[632]. Ее брат, Уберто, видный священнослужитель, стал папским правителем Болоньи. Вероника была похожа на Витторию. Обе были знатного рода, обе были вдовами. И обе могли писать, хотя Вероника начала печатать свои стихи еще в браке. Джовио считал, что она «превзошла свой пол» и сочиняла «с большим красноречием»[633]. Сначала она писала любовные поэмы и стихи: ее мадригал «Теперь надежда ушла» был напечатан в 1505 году и стал одним из первых женских стихов, положенных на музыку[634]. С 1518 по 1529 год ее стихи не появлялись, но затем она написала цикл сонетов во славу империи Карла V. Она призывала Карла и Франциска забыть свое «презрение и старинную ненависть» и заключить мир, чтобы обратить в бегство «нечестивых и неверных» турок[635].

Помимо благородных женщин литературную карьеру делали куртизанки – еще одна значительная социальная группа. Туллия д’Арагона (1501(05)–1556) считала себя свободной от ограничений общества. По-видимому, она была дочерью кардинала Луиджи д’Арагона (того самого, кто посещал Леонардо да Винчи при французском дворе). В ее римском салоне бывали известные интеллектуалы, в том числе флорентиец Филиппо Строцци, который в 1508 году женился на Клариче Медичи – противоречивый союз, потому что в то время Медичи все еще были в изгнании. Туллия стала любовницей Филиппо (по-видимому, за несколько лет до смерти Клариче в 1528 году). В 1537 году он оказался в тюрьме, а через несколько лет она вышла замуж, что придало ее репутации определенную респектабельность. С одной стороны, статус куртизанки давал Туллии возможность общения с высокопоставленными членами папской курии, но с другой – ограничивал ее возможности как писательницы. Ее дважды обвиняли в нарушении закона, который требовал, чтобы проститутки носили желтую вуаль и не носили определенной дорогой одежды. В обоих случаях Туллия добивалась оправдания: в Сиене она заявила, что замужем и ведет «самую честную жизнь», а во Флоренции для нее сделали исключение за ее «редкие познания в области поэзии и философии». Туллия д’Арагона использовала двойной опыт куртизанки и писательницы в своей книге «Диалоги о бесконечности любви», напечатанной в 1547 году, а также в стихах. Книгу она посвятила герцогу Флоренции, стихи – герцогине. В последнее десятилетие жизни (после смерти Виттории Колонны) Туллия считалась самой выдающейся женщиной-писателем Италии. Ее решение опубликовать свои стихи и реакция на них общества были совершенно новой тенденцией того времени[636].

Другие женщины избрали для себя роль покровительниц искусств и хозяек салонов. Среди них была Арджентина Паллавичино (жена известного кондотьера Гвидо Рангони). Паллавичино писала стихи, интересовалась ботаникой. Она играла видную роль на культурной сцене Венеции, была хорошо знакома с известными интеллектуалами, в том числе с кардиналом Пьетро Бембо и сатириком Пьетро Аретино, который посвятил ей одну из своих комедий «Кузнец» (Il Marescalco)[637]. К 1559 году редактор Лодовико Доменики, который давно занимался изданием женских книг, собрал произведения пятидесяти трех авторов в потрясающий сборник «Различные стихи самых благородных и добродетельных дам» (Rime diverse d’alcune nobilissime et virtuosissime donne). Никогда прежде в Европе не издавали сборников исключительно женских произведений. Сборник Доменики показывает не только литературное богатство этих женщин, но и их отношения друг с другом. В одном из стихов Вероника Гамбара обращается к Виттории Колонне: «Хотела бы я, донна, восхвалить вас так, как почитаю, люблю и обожаю вас». Ответ Колонны более сдержан, она лишь вторит словам Гамбары, не выдавая собственной, менее страстной привязанности[638].

Итак, можно сказать, что последние годы Итальянских войн стали периодом, когда женщины смогли заняться литературной работой, недоступной для них в прошлом. Долгое отсутствие и ранняя смерть мужей на войне, религиозные реформы и связанные с ними вопросы веры – все это способствовало развитию женского творчества.

Глава XVII. Открытие порнографии

Книгопечатание открыло другие деловые возможности, которыми воспользовались два бывших члена мастерской Рафаэля. В 1524 году Маркантонио Раймонди издал эротические гравюры по работам художника Джулио Романо. В сборнике I Modi (название переводится по-разному – «Способы», «Позиции» и «Шестнадцать наслаждений») были показаны любовники в шестнадцати различных сексуальных позициях. Из них церковь одобряла лишь одну – миссионерскую. Все остальные считались греховные, особенно та, где женщина была сверху[639]. Книга сразу же была запрещена папой Климентом VII, который и без того испытывал сильное давление со стороны лютеран, обвинявших Церковь в аморальности. Тираж был уничтожен – но не целиком. По меньшей мере один экземпляр сохранился, потому что в 1550 году был опубликован сборник довольно грубых гравюр, созданных по этому оригиналу (ныне он хранится в частной коллекции). Позже было выпущено улучшенное издание «Любовь богов» – намек на античность сделал книгу приемлемой, что было невозможно для изображения простых смертных.

Автор рисунков, Джулио Романо, был учеником Рафаэля и 1510–1920-е годы вместе с ним работал над многими важными проектами, в том числе и над росписями апартаментов Ватикана. Эта работа научила его управлению масштабными работами. По слухам, позиции из пресловутой книги художник набросал на стене зала Константина в отместку за задержку оплаты, но, конечно же, это всего лишь городской миф. Раймонди считался лучшим гравером Рима, если не всей Италии, – и это неудивительно, ведь когда-то он работал в знаменитой мастерской Рафаэля. Но судьбы художника и гравера сложились по-разному. Раймонди оказался в тюрьме, а Романо уже покинул Рим и отправился в Мантую работать в Палаццо Те. Вполне возможно, что после смерти Рафаэля Романо просто оставил рисунки коллегам, чтобы те их продали. Неясно, кто профинансировал издание, возможно, это был Ипполито Медичи (в то время ему было тринадцать лет, и он вполне мог таким образом поразвлечься, чтобы позлить дядю Климента). Но, скорее всего, это был сатирик Пьетро Аретино, который в письме объяснял, что происходило далее:

«Когда я уговорил папу Климента освободить Маркантонио из Болоньи, находившегося в тюрьме за то, что гравировал на меди «Шестнадцать позиций», пожелал я увидеть эти фигуры, которые заставляли Джиберти и его последователей стенать, что виртуоза [Раймонди] следовало бы распять. Увидев их, я был охвачен тем же духом, что заставил Джулио Романо нарисовать их. И, поскольку древние и современные поэты и скульпторы не чурались порой чего-то сладострастного, как мраморный сатир в палаццо Киджи, пытающийся овладеть мальчиком, я написал сонеты, которые можно разместить ниже [фигур]. С должным уважением к лицемерам, я посвящаю эти страстные сонеты тебе, не сковывая себя ложным ханжеством и ослиными предубеждениями, которые запрещают глазам смотреть на то, что им более всего приятно»[640].

Упомянутый здесь Джиберти – это Джан Маттео Джиберти, известный религиозный реформатор курии 20-х годов XVI века. Конфликт между ними отражает сложность социальных отношений в Италии того времени. В военное время курия была разделена на фракции. Аретино и Джиберти оказались на разных сторонах: Аретино поддерживал империю, Джиберти был настроен профранцузски[641]. Из-за этих сонетов Джиберти в 1525 году приказал убить Аретино, но убийцы промахнулись, и поэт скрылся из Рима и целый год провел на войне, сражаясь вместе с Джованни делле Банде Нере (в 1526 году кондотьер умер, и Аретино находился у его смертного одра)[642]. Аретино писал стихи, высмеивающие Джиберти и папу Климента[643]. В то время в Италии можно было найти место (пусть даже не всегда легальное) для того, кто одновременно был и реформатором, и распутником. В особой степени это относилось к периоду между вызовом, брошенным Лютером Церкви, и началом формальной реакции на этот вызов, то есть Тридентским собором 1545 года. Для поколения, взрослая жизнь которого определялась войной, а убеждения постоянно подвергались испытаниям, эти годы стали временем экспериментов. Одно из толкований сонетов Аретино для I Modi заключается в том, что они (хотя и не сами рисунки) связаны с конкретными сексуальными работницами – куртизанками папского двора Медичи – и их специальностями. Две поименованные женщины упомянуты в римской переписи 1526 года. В другом сонете говорится, как кондотьер Эрколь Рангони занимался сексом с Анджелой Грекой (на этой куртизанке, ко всеобщему изумлению, он позже женился): в сонете непристойно обыгрывается классический сюжет, связанный с богом войны Марсом и богиней любви Венерой. В сонетах можно угадать и Франциска I: ослепленный страстью любовник слишком занят сексом и не спешит освобождать короля Франции из плена после сражения у Павии.

Аретино – одна из самых удивительных фигур итальянского литературного мира середины XVI века. Несмотря на скромное происхождение (он был сыном сапожника), ему удалось найти высоких покровителей. Проза его часто была оскорбительна, и другой писатель, Ариосто, прозвал его «бичом правителей». После скандала с I Modi Аретино перебрался в Венецию, где его покровителем стал маркиз, а позже герцог Мантуанский, Федерико Гонзага, сын Изабеллы д’Эсте.

В 1530-е годы он работал над продолжением «Неистового Роланда» Ариосто и над пьесой «Кузнец». В пьесе хозяин объявляет кузнецу, что найдет ему невесту, но обещание это оказалось «розыгрышем», а невеста – мальчиком-пажом Карло[644]. В некоторых регионах Италии однополые отношения были весьма распространены. Шутка заключалась в том, что подобная свадьба никак не могла быть осуществлена в действительности. Более того, секс между мужчинами чаще всего был временным занятием и после брака прекращался. Конечно, такое случалось не всегда. Если отношения сохранялись, то общество было готово мириться с ними, если активный партнер был старше и выше по статусу, а младший пассивный партнер по статусу ему уступал[645]. (Судя по историческим документам, подобное поведение, когда оно становилось широко известным, подвергалось осуждению, но происходящее за закрытыми дверями никого не касалось.)

Но в своей пьесе Аретино высмеял брачные намерения собственного покровителя Федерико. Отношения между ними стали напряженными – особенно когда Аретино напечатал скабрезный псевдогороскоп для известных личностей, в том числе и для Климента VII. Текст был настолько оскорбителен, что папа подал дипломатический протест[646]. По приказу маркиза Аретино покинул Мантую и занялся более популярными темами, в полной мере использовав возможности, предоставляемые венецианскими печатниками[647]. В Венеции Аретино напечатал свои диалоги «Шесть дней». Действие этой книги разворачивалось в течение шести дней, а диалоги вели куртизанка и ее дочь. Первая часть диалогов была напечатана в 1534 году, вторая – в 1536-м. Отчасти этот труд был вдохновлен примером писателя II века Лукиана. В его «диалогах шлюх» (как назвал их сам автор) Нанна и Антония обсуждают возможности, открытые для женщин (стать женой, шлюхой или монахиней), а затем Нанна дает своей дочери Пиппе, которая решила пойти по стопам матери, полезные советы.

Публикация I Modi вызвала скандал, сатиры Аретино на пап стали причиной дипломатических осложнений. Но ничто не может сравниться с тем, что произошло с эротическими фресками Джулио Романо для палаццо Те в Мантуе (фрески эти сохранились до наших дней). Пригородный дворец был построен в 1527–1534 годах и был высоко оценен современниками[648]. Дворец предназначался для летнего отдыха. Залы анфиладой идут вокруг внутреннего двора. Во дворце есть приватные апартаменты герцога мантуанского Федерико и залы для общественного использования. Впрочем, в эпоху Ренессанса не было столь четкого деления, какое возникло позже для королевских апартаментов (и сохранившееся до сих пор). Важные гости могли посещать и самые «приватные» помещения замка – небольшие кабинеты, наполненные сокровищами, и спальни.

Говоря словами Бенвенуто Челлини, дворец Те был «чудесным и грандиозным строением»[649]. Среди залов, расположенных вокруг внутреннего двора, выделяются залы Купидона и Психеи. Вазари восхищался «большим изяществом и лучшим рисунком» Джулио Романо, который использовал перспективу, чтобы при рассматривании снизу фигуры выглядели реалистично. Фрески дворца Те были «выполнены с поразительным искусством и талантом»[650]. Сюжет повествовал о стараниях смертной девушки Психеи заслужить одобрение ревнивой матери Купидона Венеры. Порой этот цикл связывают с неодобрительным отношением Изабеллы д’Эсте к роману сына с Изабеллой Боскетти (он даже собирался жениться на ней), но точно утверждать это невозможно. Остается открытым вопрос и о том, действительно ли на самой сексуальной фреске Юпитера и Олимпии изображена та самая пара[651]. Как бы то ни было, совершенно ясно, что дворец играл важную роль в формировании аристократической идентичности Федерико.

Когда в 1530 году в Мантую по пути на коронацию прибыл Карл V, он даровал Федерико титул герцога. Принимали императора во дворце Те. В рассказе об этом визите зал Купидона и Психеи был упомянут особо, поскольку именно здесь император имел «разные беседы» с Федерико, Альфонсо д’Эсте (герцогом Феррары) и другими итальянскими правителями[652]. Произведения искусства, особенно сексуальные, явно давали поводы для разговоров. Судя по рассказу кузена герцога, Луиджи (он был заложником при императорском дворе), на императора увиденное произвело большое впечатление, несмотря на то что работа еще не была закончена[653].

Помимо сексуальности античного искусства, во дворце Те не забывали и о войне. Во дворце были размещены статуи известных кондотьеров. Герцог Федерико стал командующим имперской армией в Италии, поэтому такое внимание было неудивительно. Кастильоне в «Придворном» писал о старинном обычае устанавливать статуи «знаменитых капитанов и других выдающихся людей» в общественных пространствах, «чтобы почтить великих и вдохновить других стремиться к такой же славе через достойное подражание»[654]. Главным залом дворца был зал Гигантов: колоссальная фреска в стиле тромплей была написана на всех четырех стенах. Античные боги, изображенные на потолке, поражают титанов, которые валятся со стен. Вазари писал:

«Пусть никто и не надеется когда-либо увидеть творение кисти более страшное и ужасное и в то же время более естественное, чем это. И тот, кто входит в эту комнату и видит, как перекошены и того гляди обрушатся окна, двери и другие подобные им части и как падают горы и здания, не может не убояться, как бы все это на него не обрушилось, особенно когда заметит, что даже все боги, изображенные на этом небе, разбегаются кто куда»[655].

Это была не только потрясающая художественная инновация, но и одно из немногих произведений Ренессанса, которое в полной мере передает животное ощущение жестокой битвы.

Эротическое искусство присутствовало не только при аристократических дворах, и занимались им отнюдь не избранные. Леонардо да Винчи был весьма склонен к приземленной вульгарности, и в его записках мы видим немало эротических набросков, в том числе целый лист разнообразных изображений того, что в итальянском называется cazzo (пенис)[656]. В городском доме состоятельного купца можно было найти картины с изображением обнаженной натуры (ветхозаветные сюжеты о Вирсавии или Сусанне, которых во время купания сначала увидели будущие мужья, а потом сладострастные вуайеристы, пользовались большой популярностью, что мы уже видели в апартаментах Лукреции Борджиа)[657]. Кардинал Бернардо Довизи ди Биббиена заказал Рафаэлю эротические фрески для своей ватиканской бани. Среди сюжетов была и Венера, за которой подсматривал сатир. Бани издавна воспринимались как пространство для эротических утех. Франческо Гонзага, супруг Изабеллы д’Эсте, получил от своего друга, священника Флориано Дольфо, письмо с рассказом о сексуальных забавах в курортном городке Порретта. Дольфо весьма красноречиво и сладострастно рассказывал, как граф Порретты соблазнил монахиню. В том же письме содержались антисемитские замечания о сексуальной жизни еврейских женщин. Франческо, пользующийся дурной сексуальной славой (и любивший секс не только с женщинами, но и с юными мальчиками), с удовольствием читал подобные дружеские письма[658].

В этот период произошел сдвиг в отношении художественного изображения женщин – сдвиг этот вписывался в широкий контекст изменения отношения к наготе. Пробуждение интереса к античной скульптуре (а в Древней Греции нагота отражала социальную норму) стало причиной споров среди мыслителей эпохи Ренессанса, поскольку в их обществе нормы публичной наготы не существовало, а человеческое тело часто считалось чем-то постыдным. Гуманисты сформировали новое понимание наготы, соответствующее нормам христианского общества. Изображение обнаженной натуры стало испытанием для художников, проверкой их умения создавать идеал. Поначалу обнаженными изображали мужчин, но с начала XVI века зародились новые идеи о совершенстве женской красоты, которые были связаны с культурой куртизанок и литературными спорами о роли женщин в обществе. В XV веке все соглашались с тем, что мужчины красивы, но со временем понятие красоты все более феминизировалось[659]. Художники все чаще писали портреты любовниц аристократов. В 1523 году Тициан написал портрет Лауры Дианти, любовницы герцога Феррары. «Дама с горностаем» Леонардо да Винчи – это портрет Чечилии Галлерани, любовницы герцога Милана.

Учитывая, что браки между высокопоставленными супругами обычно заключались по династическим соображениям, а не по любви, жены редко обращали внимание на похождения мужей. Мир любовниц имел собственные правила. Любовницами аристократов чаще всего были жены придворных. Обе стороны понимали характер отношений и принимали эти правила. Порой аристократы признавали своих незаконнорожденных детей, а семья могла получить финансовые или социальные блага – так произошло с Изабеллой Боскетти в Мантуе[660]. До Контрреформации, когда католицизм стал самоутверждаться через более суровое решение моральных вопросов, отношение к незаконнорожденным детям было более либеральным. У многих известных итальянцев того времени родители не были женаты (или, по крайней мере, не были женаты друг на друге)[661]. Однако ограничения становились все более распространенными: в XVI веке в Венеции аристократическая правящая каста стала все более закрытой, а незаконнорожденные стали сталкиваться с серьезными ограничениями на участие в политической жизни[662].

Мужчины-аристократы не собирались ограничиваться одними лишь любовницами. И хозяин, и его гости порой вступали в сексуальные отношения со служанками. В еще более бесправном отношении находились рабыни, которые не могли покинуть дом. И у Карла V, и у герцога Урбинского Лоренцо Медичи были дети от служанок. Детей от более респектабельных матерей признавали и узаконивали чаще, чем детей от служанок (дети Карла и Лоренцо, которые стали герцогиней и герцогом Флоренции, были исключением). Портрет Лауры Дианти – доказательство присутствия рабов при ренессансных дворах: рядом с Лаурой изображен мальчик-негритенок. Одетый в полосатый костюм (такой стиль ассоциировался с рабством и Востоком), он держит пару перчаток. Мы уже говорили о документах, согласно которым Изабелла д’Эсте купила африканскую девочку-рабыню. У юного Ипполито Медичи был «мавританский» паж, для своего двора он покупал африканских барабанщиков и танцоров. Младший кузен Ипполито, Алессандро, незаконнорожденный сын герцога Лоренцо Медичи, по слухам, был сыном рабыни, возможно, африканского происхождения[663].

Даже самые обеспеченные куртизанки порой становились жертвами ужасного насилия. Примером того может служить судьба Анджелы дель Моро, Ла Дзаффетты. О ней написана поэма «Тридцать один любовник Ла Дзаффетты», где рассказывается о групповом изнасиловании женщины тридцатью одним мужчиной (ритуальное наказание для куртизанок). Предположительно, именно Анджела позировала Тициану для «Венеры Урбинской» – эта картина была написана в 1538 году для герцога Урбинского Франческо Марии делла Ровере. С уверенностью утверждать это мы не можем, поскольку нет ни одного источника с указанием имени модели – да и сама картина поначалу называлась просто «Обнаженная». Специалисты долго спорили, богиня ли это, куртизанка, или картина была заказана к свадьбе герцога. Тициан написал женщину с длинными светлыми волосами и светлой кожей (идеал красоты), полулежащую на кушетке. На заднем фоне написана домашняя сцена: женщина и девочка заглядывают в сундук. На кушетке изображена маленькая собачка – символ верности. Рука женщины лежит на лобке – двусмысленный жест, который может символизировать скромность или мастурбацию[664]. Сегодня любители искусства недооценивают сексуальность Ренессанса, ограничиваясь вежливым любованием, но в свете того, что нам известно о сексуальной культуре того периода, подобный подход явно ошибочен. Более того, хотя I Modi можно считать развлекательной книгой, вписывающейся в рамки культуры сексуальной свободы, единственное дошедшее до наших дней издание XVI века (вероятно, подделка) было переплетено вместе с рядом женоненавистнических текстов, в том числе с поэмой, описывающей изнасилование Анджелы дель Моро[665].

Такое визуальное представление секса и сексуальности было связано с широкой и процветающей секс-индустрией Италии XVI века. Знаменитые куртизанки, подобные Империи, любовнице кардиналов и дипломатов, были вхожи в высшие социальные круги Рима. Маркитантки же были повседневностью военной жизни. Аретино высмеял этот мир в «Шести днях», и в последующие века многочисленные авторы эротических произведений скрывались за псевдонимом «л’Аретин» – не самый достойный экспорт Италии, но, несомненно, популярный. Опыт тех, кто работал в секс-индустрии, был многолик и разнообразен. Историку трудно писать на эту тему, потому что о ней нам больше известно от мужчин, чем от женщин, которые в этом процессе участвовали (впрочем, порой и мужчины оказывались в той же роли). Лишь немногие куртизанки написали о своей жизни, и только очень богатые. Как и сегодня, в сексуальной индустрии социальный статус определяет все: влиятельная куртизанка, которая развлекала одного или нескольких постоянных клиентов не только сексуальными услугами, но еще и светской беседой и эскортом. Ее жизнь мало походила на жизнь уличной проститутки. Но и богатой куртизанке приходилось нелегко, и писательница и куртизанка Вероника Франко предостерегала девушек от этого тяжелого пути. С другой стороны, это давало женщинам определенную самостоятельность в личной жизни, недоступную для жен.

Проститутки низшего уровня жили совсем тяжело. Денег не было, их нещадно эксплуатировали и преследовали. Очень часто девушки шли этим путем из-за стесненных финансовых обстоятельств – например, из-за отсутствия приданого, а никак не по собственному выбору[666]. Кто-то становился жертвой принуждения, кто-то шел этим путем ради денег, порой эти факторы совпадали, а порой вытекали один из другого[667]. В венецианском законе 1542 года описана эксплуатация девушек своднями: они одалживали им одежду, сумма долга росла, и ее нужно было отрабатывать[668]. В некоторых городах складывались особые условия – так, например, в Риме жило множество мужчин, которым не было позволено жениться. Протестант Уильям Томас посетил Рим в 1547 году и оставил такие воспоминания:

«Римляне обычно маскируются, чтобы остаться неузнанными, и отправляются веселиться в дома куртизанок, а в сумерках отправляются кататься вместе с ними; Рим страстно желает веселых дам. Там есть улица Юлия [Виа Джулия, названная в честь папы Юлия II] более полумили длинной. По обе ее стороны стоят красивые дома, населенные только куртизанками; некоторые стоят десять, а некоторые двадцать тысяч крон, в зависимости от их репутации. И часто можно видеть, как куртизанка отправляется за город, и ее поджидают десять-двенадцать лошадей. Говорят, что в Риме проживает 40 тысяч шлюх, которых содержат по большей части священники и их приближенные. А жен своих римляне заставляют страдать, редко отпускают их куда-то, даже в церковь или другие места. И некоторым приходится довольствоваться лишь видом из узкого окна. Римская поговорка гласит: In Roma vale piu la puttana che la moglie romana, то есть «У римской шлюхи жизнь лучше, чем у римской жены». В своих нарядах они прекрасны, как только можно себе представить, и шествуют так торжественно, как я никогда не видел. В заключение скажу, что жить в Риме дороже, чем в любом другом месте, но тот, у кого есть деньги, может получить здесь все, что захочет»[669].

В пьесе Франсиско Деликадо «Андалузская красавица» (La Lozana Andaluza) этот мир показан глазами главной героини, испанской иммигрантки, которая использует свою «великую проницательность и дьявольское хитроумие», чтобы вытянуть из богатых мужчин как можно больше денег. Другая героиня шутит, что «этот город по большей части публичный дом», поэтому его и прозвали Великой Шлюхой[670].

В некоторых городах публичные дома лицензировались. Так было в Венеции, где всегда было много моряков, нуждавшихся в женщинах на одну ночь. Проституция в Венеции превратилась в настоящую индустрию, и сюда часто приезжали ради шлюх. Но это же порождало и политические проблемы. В 1543 году Сенат постановил, что «в нашем городе слишком много шлюх»[671]. Надо сказать, что понятие «шлюха» толковалось по-разному. Так могли называть незамужнюю женщину, у которой были сексуальные отношения или сделки с одним или несколькими мужчинами. И так же называли замужнюю женщину, расставшуюся с мужем и ведущую такой же образ жизни[672]. Элитные куртизанки могли быть очень богаты. Самые знаменитые, как Вероника Франко, вращались в культурных и аристократических кругах. В некоторых городах принимали законы о роскоши, запрещавшие женщинам легкого поведения носить роскошную одежду или заставлявшие проституток носить особые шляпы или знаки – точно как евреев: обе эти группы оказывали социально полезные, но стигматизированные услуги (с одной стороны секс, с другой – ростовщичество). Как мы уже видели, те, кто добивался особых успехов, были избавлены от следования правилам[673]. Между местными светскими властями, считавшими регулируемую сексуальную индустрию полезной городу, и Церковью, для которой (по крайней мере, с институционной точки зрения) важнее было поддержание моральных устоев, постоянно возникала напряженность.

Как показывают городские правила, венецианские власти были обеспокоены тем, что потенциально куртизанок можно было спутать с приличными женщинами. Надо сказать, что в XVI веке венецианские куртизанки одевались по последней моде, как аристократки. В поэме 1535 года «Цены венецианских проституток» (La tariffe delle putane di Venegia) подробно рассказывалось о доступности и ценах на услуги венецианских проституток, и там говорилось о проститутках, одетых в шелка и бархат[674]. Шелк и бархат (после золотой парчи) считались самыми модными и роскошными тканями, доступными венецианцам[675]. В «Шести днях» Аретино мать Нанны, впервые решив взять дочь на рынок, одевает ее в «пурпурное атласное платье без рукавов, аккуратное и простое». Позже Нанна обманом заставляет клиента подарить ей зеленое шелковое платье[676]. В описи имущества Джулии Ломбардо, венецианской куртизанки первой половины XVI века, подробно описана одежда, какую могла иметь подобная женщина. В сундуках кабинета рядом с главной спальней дома Джулии (что само по себе являлось подражанием аристократической архитектуре) хранилось пятнадцать пар туфель и шестьдесят четыре рубашки. Это намного больше, чем имели в своих шкафах многие невесты-аристократки: обычно количество колебалось от дюжины до двух[677]. Саму Франко обвиняли в нарушении законов о роскоши, потому что она носила «жемчуга, золотые браслеты и другие украшения». В одном из документов Франко содержится просьба к душеприказчикам забрать у мужчины, которого она называла отцом своего сына, «нить из пятидесяти одной жемчужины ценностью в сто дукатов, платье из бледно-желтого атласа с серебряной и золотой вышивкой и малиновый корсет»[678]. Описания домов куртизанок того времени подтверждают ощущение роскоши. В новелле 1520-х описывались роскошные гобелены и стулья, обитые бархатом в доме венецианской куртизанки: здесь все было рассчитано на то, чтобы богатые клиенты чувствовали себя как дома[679].

В Риме, как рассказывают герои Аретино, гости «обычно хотели видеть не только старину, но и современность, равно как и сами дамы»[680]. Папский двор был (по крайней мере, официально) исключительно мужским, так что недостатка в клиентах у куртизанок не было. Более раннее описание дома римской куртизанки мы находим в новелле Маттео Манделло 1506 года:

«Салон, комната и малая комната, все так роскошно обставленные, что в них нельзя было увидеть ничего, кроме бархата и парчи; полы были застланы лучшими коврами. В малой комнате […] стены были покрыты занавесями из золотой ткани, богато расшитой и ниспадающей пышными складками. Над занавесями имелся карниз, украшенный золотом и ультрамарином. […] На карнизе стояли самые прекрасные вазы из разных драгоценных материалов: алебастра, порфира, благородного змеевика и тысячи других видов. В комнате стояло множество сундуков и ларей, покрытых богатой резьбой и мозаикой, великой ценности»[681].

В залах этих происходило и приятное, и печальное. Селия Романа (предположительно, римская куртизанка) написала своему любовнику ряд писем, которые были напечатаны в 1562 году: в одном она описывала, как скучала по нему во время «восхитительных празднеств» карнавала. «Знаю, – писала она, – что тебе нравится проводить время с твоими друзьями и другими мужчинами. Я радуюсь твоему благополучию и скорблю о своем несчастье, ибо больше всего я страдаю от боли и тревог»[682]. Даже любовные истории (насколько мы можем судить) были связаны со страданиями и тоской. Одна из любовниц Филиппо Строцци, Камилла Пизана, в письме к зятю своего любовника жалуется более откровенно. Она пишет, что Строцци заставлял ее спать с его друзьями и делал «предметом всеобщего презрения»[683]. Когда-то Вероника Франко была настолько богата, чтобы нарушать законы о роскоши, но, когда ей было уже за тридцать, у нее начались серьезные финансовые проблемы. В сатирических стихах говорилось, что, если бы она даже продала всю свою мебель старьевщикам из гетто, ей не хватило бы денег на паром[684]. И действительно, Вероника весьма жестко писала о реалиях жизни куртизанки – ее письмо впервые было опубликовано в 1580 году. В нем она пыталась убедить матерей не превращать своих дочерей в куртизанок:

«Даже если фортуна была бы к тебе благосклонна и щедра во всем, такая жизнь всегда ведет к несчастью. Она ведет к убогому состоянию, противному самому человеческому чувству, обращая тело и разум в такое рабство, о каком страшно даже подумать. Сделать себя добычей множества мужчин, рисковать быть избитой, ограбленной или убитой, знать, что в любой день все, что ты приобрела, может быть отобрано у тебя, подвергаться другим опасностям и ужасным заразным болезням, пить чужими губами, спать с чужими глазами, двигаться по чужим желаниям, всегда рисковать всеми своими благами и самой жизнью – может ли быть большее несчастье?»[685]

Диалоги же Аретино показывают, что женщины могли располагать большей свободой, хотя все же ограниченной. Восприятие «Шести дней» может быть различным: с одной стороны, это женоненавистническое осуждение алчности и аморальности женщин; с другой – жизнерадостная и откровенная эротическая сатира и забавный рассказ о том, что должны делать женщины, чтобы подзаработать. Так, например, Нанна убеждает своих клиентов, что ей страшно нужна новая, хорошая мебель. В одном фрагменте она продает всю свою мебель еврею – и уговаривает своих почитателей купить ей новую[686]. В другом Нанна притворяется, что решила начать новую, добродетельную жизнь: «Первое, что я сделала, – это сняла все занавеси в моей комнате; затем я убрала кровать и стол, достала простое серое шерстяное платье, сняла свои ожерелья, кольца, диадемы и другие украшения». Притворившись добродетельной женщиной и позволив отговорить себя от подобного решения, Нанна ухитряется получить от благодарных клиентов новый, полностью обставленный дом[687]. В своей книге Аретино пародирует более серьезные тексты своего времени – «Азоланские беседы» Пьетро Бембо и «Придворного» Кастильоне. Как в любой сатирической книге, здесь есть серьезные политические обертоны. Нанна замечает, что некоторые люди «заставляли меня сделать ее [дочь Нанны, Пиппу] тоже куртизанкой». «Этот мир прогнил, – говорили они, – и даже если он исправится, сделав ее куртизанкой, ты сделаешь ее дамой»[688]. Нанна весьма прагматично советует Пиппе: «Но, главное, учись обману и лести […] ибо это та вышивка, что украшает платье женщины, умеющей заработать»[689]. В этих словах явно чувствуется влияние «Государя». И действительно, на этом этапе Итальянских войн повсеместно велись споры о необходимости компромиссов и практических решений в дипломатии в собственных интересах[690]. У Нанны был и еще один полезный совет для дочери: «Чтобы произвести на мужчину впечатление, нужно подтолкнуть его к разговорам о военных подвигах, будь то осада Флоренции или борьба за Рим»[691].

Вся эта культура куртизанок (и их менее возвышенных сестер по профессии) расцветала в Риме и Венеции в годы самых жестоких войн. Это была своего рода отдушина. Так происходило во время борьбы за Рим в 1527 году. Это был поворотный момент войн и, как считают многие, момент поворота от ренессансного Рима к Риму Контрреформации[692].

Глава XVIII. Борьба за Рим

После сражения при Павии 1525 года у папы Климента VII возникли серьезные тревоги по поводу укрепления власти Священной Римской империи на Апеннинском полуострове. Баланса между двумя великими европейскими правителями больше не было. Франциск I находился в плену, Карл V одержал решающую победу. И тогда Климент решил заключить союз с Венецией. 22 мая 1526 года возникла Лига Коньяка – Папская область, Венеция, Франция, Флоренция и Милан. Главной целью Лиги было противостояние Карлу.

Лига оказалась прагматичным и довольно хрупким союзом. Учитывая, что Климент был из семьи Медичи, неудивительно, что Флоренция, которой управлял карманный совет Медичи, Лигу поддержала. А вот армия Лиги состояла преимущественно из венецианцев, и командовал ею Франческо Мария делла Ровере – старинный противник Медичи, воспользовавшийся смертью Лоренцо, чтобы вернуть своей семье герцогство Урбинское. Кроме того, решительный переход на сторону одного из европейских правителей был делом рискованным, особенно для папы, поскольку из-за этого от него отвернулись бы старинные римские семьи, которые традиционно поддерживали империю. Среди них были и Колонна (родственники Виттории). В сентябре 1526 года они организовали Риме заговор против папы. Хотя заговор быстро раскрыли, но Клименту пришлось предложить в заложники собственных родственников, в том числе Строцци (предлагать его в заложники было рискованно, поскольку у Медичи все еще не было взрослого наследника мужского пола). Но затем Климент решил не прощать заговорщиков Колонна, что еще больше отдалило от него римские семьи. Лига была на грани распада. Да и сам Климент вел двойную игру: в марте 1527 года он заключил союз с Шарлем де Ланнуа, вице-королем Неаполя, что никак не могло понравиться его союзникам. Но быстро обнаружилось, что на обещания вице-короля полагаться нельзя. В апреле 1527 года, когда войска империи продвигались на юг, их командующий, Шарль де Бурбон (он сыграл важную роль в сражении при Павии), решил заключить союз с Колонна и (отлично сознавая, насколько важен для Климента родной город) с изгнанными флорентийскими соперниками Медичи. Несмотря на все сомнения в его верности, делла Ровере помог подавить бунт во Флоренции 26 апреля – это событие вошло в историю под названием «Пятничного бунта»[693]. Но, не сумев захватить Флоренцию, войска империи продолжили свой марш на Рим. В пути они бросили тяжелое снаряжение, чтобы двигаться быстрее, и достигли окраин города уже через неделю.

Борьба за Рим 1527 года многими воспринималась как гнев Божий, обрушившийся на развращенный город и столь же развращенное папство. Вечером 5 мая «капитолийский колокол звонил всю ночь и весь день, призывая римлян к оружию»; римляне, «как истинные сыны Марса», поклялись защищать город[694]. В тот же день вечером войска империи остановились севернее города, и Шарль, герцог Бурбон, обратился к солдатам. Об этой речи пишет Луиджи Гвиччардини, флорентийский политик. Этот рассказ нельзя считать свидетельством очевидца. Скорее, мы имеем дело с попыткой преподать моральный урок читателям. «Дражайшие мои командиры и солдаты, – так, по словам Гвиччардини, начал свою речь Бурбон, – если бы я не имел убедительных доказательств вашей смелости и силы и если бы я не знал, как легко можно взять Рим, то сейчас обращался бы к вам по-другому». Он говорил о страданиях, голоде и невозможности отступления – но в то же время о слабости противника: в Риме им будут противостоять всего три тысячи человек, «простых рекрутов, непривычных к ранениям и смерти». Он отлично осознавал истинную привлекательность Рима: «неисчислимые богатства золота и серебра». В этом городе не было «справедливых и добродетельных людей». «Сегодня, – сказал Шарль Бурбон своим солдатам, – они погрязли в похоти и уподобились женщинам, более всего желая накапливать серебро и золото мошенничеством, грабежом и жестокостью под флагом христианского благочестия». Он дал солдатам и другие обещания:

«Среди испанцев в этой армии были те, кто видел Новый Свет, который уже полностью покорился нашему незримому великому Цезарю. Как только Рим будет взят, а я надеюсь, он будет взят, лишь немногое останется до завершения покорения Западного полушария. И когда я начинаю представлять это будущее, то вижу всех вас в сияющих золотых доспехах, всех правителей и государей покоренных земель, полученных в дар от нашего просвещеннейшего императора. Ибо об этом вселенском триумфе и неминуемом завоевании Рима наш непогрешимый пророк, Мартин Лютер, говорил много раз»[695].

Имперские завоевания, господство Запада, религиозные реформы – в нескольких словах Шарль де Бурбон (хотя бы по словам Гвиччардини) изложил суть политической ситуации. Цинично? Возможно. У Бурбона были основания обижаться на Франциска I и его союзников. Ранее он находился на французской службе, внес значительный вклад в победу при Мариньяно, но Франциск, остерегаясь чрезмерного его усиления, отстранил его от правления Миланом, попытался конфисковать земли Бурбонов, а потом, когда Бурбон заключил союз с Англией и Священной Римской империей, чтобы эти земли вернуть и расколоть Францию, объявил его предателем. Павия, где Бурбон был одним из командующих армией империи, была сладкой местью. У Бурбона могли быть и более прозаические причины для столь пламенной речи: его войскам давно не платили. Четыреста тысяч дукатов – огромная сумма. И самый простой способ расплатиться – отдать город на разграбление[696].

6 мая армия Священной Римской империи ворвалась в Рим и разграбила город. Но Бурбон не увидел этого: он был убит в бою. Климент VII бежал из Ватикана в замок Сант-Анджело по тайному ходу. В этой крепости на берегу Тибра он пережидал осаду в полном комфорте – в замке была даже баня и колодец, обеспечивавший обитателей водой. Голод ему тоже не угрожал. Кроме того, пленение папы стало бы позором для императора, пусть даже и довольно удобным. (Как оказалось, это породило бы проблемы для короля Англии. Несколько месяцев назад Генрих VIII начал изучать вопрос развода с Екатериной Арагонской, теткой Карла. Когда Рим был разграблен, первый министр Генриха, кардинал Уолси, проводил секретные слушания по вопросу законности королевского брака. Известия о разграблении Рима и пленении папы положили конец этим планам.)

В тот момент в Риме находилась Изабелла д’Эсте, маркиза Мантуи. Она открыла свой дворец для тех, кто пытался спастись. Сама она чувствовала себя относительно защищенной, потому что младший из трех ее сыновей, Ферранте Гонзага, был командиром в имперской армии. И хотя Эсте не всегда ладили с Карлом V, сейчас они были благодарны тому, что дон Ферранте оказался на службе императора. (Ферранте отправили ко двору Карла еще ребенком, «заложником»: так император мог контролировать поведение его брата Федерико. К Ферранте, как всегда происходило в подобных случаях, относились очень хорошо и воспитывали вместе с королевскими детьми.) Убежище несчастным предложил и голландский кардинал Виллем ван Энкевойрт, но, хотя он и заплатил выкуп, это не смогло полностью защитить его резиденцию от разграбления[697]. Испанских кардиналов на время оставили в покое, но очень скоро и им пришлось платить[698].

Флорентийский политик Луиджи Гвиччардини, ювелир Бенвенуто Челлини и молодой голландский семинарист Корнелиус де Фине были свидетелями этих событий и позже написали воспоминания. Особенно яркий рассказ оставил Челлини: он командовал артиллерией в замке Сант-Анджело и лично «убил множество врагов». Челлини утверждал даже, что так точно нацелил свой «кречет» (разновидность легкой пушки) на испанского солдата, что ядро попало в шпагу, которую тот «на некий свой испанский манер» повесил спереди, и «человека разрезало пополам». В другой раз он стрелял одновременно из пяти пушек и «уложил больше тридцати человек», а также метким выстрелом убил принца Оранского[699]. Но даже столь склонный к преувеличениям человек, как Челлини, не мог написать героической истории, в которой защитники Рима сумели бы спасти город. Другие свидетели рисуют еще более неприглядную картину. Германские ландскнехты нацарапали слово «Лютер» на фресках папского дворца. Мародеры начали хватать все, что им попадалось: золото, серебро, ценные вещи, – а когда все было разграблено, они перешли к захвату заложников и под пытками заставляли их обещать выкуп. «Некоторых, – писал Корнелиус де Фине, – подвешивали за яички, других мучили, разводя огонь под их ногами, были и те, кого подвергали другим пыткам»[700].

Корнелиус, молодой человек, имеющий хорошие связи в курии, впервые прибыл в Рим в 1511 году, когда был студентом Левенского университета. Он стал свидетелем разграбления и описал эти события в своем труде Ephemerides Historicae. Он обвинял во всем папский двор и очень критически отзывался о финансовой политике Климента и его совершенно произвольной налоговой системе. Война обходилась папству дорого и (если мы поверим Корнелиусу) порождала недовольство и у мирян, и у клириков. По мнению де Фине, единственным виновным в разграблении Рима был папа. А вот римский аристократ Марчелло Альберини во всем винил недостаточную военную подготовку местной армии. Корнелиус в этом с ним не согласен: он описывал, как римляне укрепляли свой город и доблестно оборонялись[701]. Эразм Роттердамский считал, что жестокость нападения была не чисто военной, потому что Рим был «не только оплотом христианской религии и матерью литературных талантов, но и мирным домом муз и матерью всех народов»[702]. Некоторые авторы, близкие к Клименту, в том числе братья Гвиччардини, Франческо и Луиджи, и реформатор Джан Маттео Джиберти, винили во всем герцога Урбинского Франческо Марию делла Ровере. Ведь он был противником Медичи в борьбе за Урбино, и вряд ли его можно считать заслуживающим доверия. (Хотя, конечно, в таком случае виновником военной неудачи можно считать Климента, который доверил ему командование армией.) С другой стороны, делла Ровере находился на службе Венеции, а следовательно, должен был выполнять венецианские приказы: историки расходятся во мнениях, насколько это оправдывает его неспособность помешать армии Бурбона атаковать Рим[703]. После определенного успеха заговора Колонны в прошлом году многие римляне не задумывались о возможности разграбления. Они спокойно относились к приближению армии императора: он казался им более приемлемой заменой папе. Обеспечение обороны тоже было не на высоте. Многие хорошие солдаты перешли на службу в богатые семейства. Дворцы некоторых кардиналов охраняли более сотни солдат[704].

Тяжелее всего во время разграбления пришлось тем, кто не имел ни официальной защиты, ни денег на оплату личной охраны. Один римский нотариус был вынужден заплатить за жену, схваченную испанскими солдатами, выкуп в размере сотни дукатов – вдвое больше, чем мог заработать за год квалифицированный работник. Он потерял все, что имел, и впоследствии покинул Рим, сначала перебравшись на двадцать миль к востоку в Тиволи, а затем в Палестрину, где его ожидала еще большая трагедия: в городе началась эпидемия чумы, и жена его умерла[705]. Еврейский автор Элия Левита писал: «Это было время великих страданий, ибо негде было укрыться от мороза, в доме не было ни хлеба, ни дров, жена моя кормила грудью младших и почти не выходила из дома». А воры украли все его книги[706]. Лев Африканский покинул Рим сразу же после разграбления и пять лет провел в Тунисе. Мы не знаем, как он пострадал во время тех событий[707]. Когда солдаты прекратили мародерство, они столкнулись с дефицитом хлеба и вина в Риме. Они уже выдержали тяжелый марш на юг. Через месяц после разграбления командиры серьезно опасались массовой гибели солдат от голода и болезней. Чума была для Рима постоянной проблемой. Во время эпидемии 1522 года тысячи людей покинули город, и вспышка эта была не последней. Цена хлеба стремительно взлетела, всем нужны были деньги. Те римские семьи, которым удалось сохранить свое богатство в этом хаосе, получали значительные прибыли, одалживая средства своим менее удачливым землякам[708]. Впрочем, и в этой ситуации есть примеры истинного благородства – истории, напоминающие осаду Прато пятнадцать лет назад. Беспокоясь о спасении души, испанский епископ Антонио де Самора пожертвовал расшитые одеяния и серебро, украденное солдатами, на пушки Святого Петра. Имперский солдат, укравший нидерландский триптих из капеллы папских апартаментов, позже раскаялся и пожертвовал его церкви августинцев в Кальяри, на Сардинии, где триптих этот хранится и по сей день[709].

После месяца осады Климент VII заключил мир с испанцами, но оказался под домашним арестом в замке Сант-Анджело, где оставался до декабря 1527 года. Он уже подготовился к изгнанию, избрав своей резиденцией городок Орвието, примерно в семидесяти пяти милях к северу от Рима. Орвието расположен на высокой горе, куда ведет крутая, извилистая дорога. Защищать такой город было очень удобно. Климент просил местные власти построить укрепления и запастись пушками, хотя находился он не в том положении, чтобы гарантировать оплату. Самый известный элемент обороны Орвието (хотя и недостроенный на тот момент) – это Поццо ди Сан-Патрицио (колодец святого Патрика), истинный инженерный шедевр Антонио Сангалло Младшего. В стенах колодца диаметром сорок три фута были устроены два винтовых прохода, по которым мулы могли спускаться вниз за водой и подниматься наверх, не сталкиваясь на пути[710]. Военные же новации в архитектуре все еще были ограничены «итальянскими укреплениями».

В Риме ситуация оставалась опасной. Положение города стремительно ухудшалось. Эффективного управления не было, пищи и воды не хватало. Все ожидали прихода чумы в ближайшие недели. Ландскнехты начали собственную кампанию, чтобы вынудить папу расплатиться с ними. Они провели по городу своих заложников в цепях и пригрозили всех повесить[711]. Климент продал церковную собственность, заложил все, что только смог, а потом еще и получил займ под 25 процентов у банка Гримальди в Генуе и у каталонского торговца (такие люди в то время богатели на операциях с Новым Светом). Несмотря на практическое банкротство, папе так и не удалось собрать все 400 тысяч дукатов на выкуп заложников[712]. Точные детали бегства Климента из Рима оставались неясны – дипломатические уловки позволили всем сторонам сохранить лицо. Император избежал обвинений в том, что его солдаты пленили наместника Христа (не самая лучшая репутация для правителя Священной, да еще и Римской империи). Похоже, что «бегство» было очень хорошо организовано. В Орвието даже был послан гонец с известием о прибытии папы. Условия для папского двора в крохотном городке трудно было назвать роскошными. Кардиналы и дипломаты неустанно жаловались на плохое размещение и всяческие лишения. Кроме того, вокруг папы постоянно крутились всяческие мошенники[713]. Единственным утешением могли служить роскошные фрески Луки Синьорелли в капелле Сан-Бризио: написанные на рубеже веков, они изображали события Апокалипсиса, начиная с проповеди Антихриста и заканчивая Страшным судом (эти фрески вдохновили Микеланджело)[714].

Несомненно, Климент нуждался в утешении: соперники Медичи во Флоренции воспользовались разграблением Рима, чтобы захватить власть. На руку им были и разногласия в семье Медичи (не последнюю роль сыграло отношение Климента к мужу кузины Клариче, Филиппо Строцци, которого он отдал в заложники после заговора Колонна в Риме в 1526 году). 16-летнего племянника Климента, Ипполито, который должен был стать главным представителем семьи, изгнали из города. Ипполито бежал вместе с кузеном Алессандро (Алессандро жил на семейной вилле Медичи в Поджо-а-Кайяно). Сводная сестра Алессандро, восьмилетняя Екатерина Медичи, осталась во Флоренции в качестве заложницы.

Нет сомнений, что события мая 1527 года стали огромным психологическим шоком. Но к апрелю 1528 года ситуация стала более благоприятной для папы и его союзников по Лиге Коньяка. В сражении при Капо д’Орсо франко-генуэзский флот одержал победу над испанцами. Командующий Филиппино Дориа расстреливал противников практически в упор. Но и французские потери тоже были значительны: если испанцы потеряли убитыми семьсот человек, то французы и генуэзцы – около пятисот. (Точные потери среди рабов-гребцов не фиксировались – настолько низок был их статус на корабле[715].) Лига не смогла использовать победу к своей пользе, и все надежды на перемену политической ситуации рухнули, когда летом испанцы снова вернули себе господство над Неаполем. А на суше основные потери были связаны не со сражениями, а с болезнями. Возможно, ситуация усугубилась еще и тем, что французский командующий попытался лишить город воды – изменение русла привело к заболачиванию, а в болотах, как известно нам, но не было известно тогда, живут насекомые – разносчики болезней. В лагере началась эпидемия болезней, напоминающих тиф и дизентерию. Пошли слухи, что испанцы отравили воду – и не просто испанцы, а мавры и евреи[716]. 15 августа французский командующий Одет де Фуа, виконт Лотрек, умер, и армия в беспорядке отступила.

А Климент, почувствовав себя в безопасности, перебрался из Орвието в более комфортный курортный город Витербо – туда он прибыл в июне 1528 года, а осенью уже вернулся в Рим. Все надежды на поддержку французов окончательно рассеялись весной 1529 года, когда Франциск начал всячески уклоняться от дальнейшей кампании в Италии и прислал весьма незначительную армию. Срок контракта с французами у генуэзца Андреа Дориа подошел к концу, и он быстро переметнулся на сторону империи. Под защитой кораблей Дориа Карл мог не опасаться нападения османов. И тогда он решил отправиться в Италию для официальной императорской коронации[717].

Но для начала нужно было заключить мир, и для этого были подписаны два договора. 16 июля папа и император подписали Барселонский договор, по которому Карл получил значительные финансовые преимущества. Но Климент хорошо разыграл свои карты и выторговал у Карла обещание поддержать Медичи во Флоренции. Карл был человеком искренне благочестивым, и разграбление Рима его глубоко огорчило. Несмотря на явный перевес сил, он проявил осторожность и не стал добиваться от папы слишком многих явных уступок. Более всего Карла в тот момент беспокоила возможность османского вторжения с востока. Сделка Карла с Франциском требовала еще более тонкой дипломатии – настолько тонкой, что дело это поручили женщинам[718]. Камбрейский договор, известный также как «Дамский мир», был заключен матерью Франциска, Луизой Савойской, и теткой Карла, Маргаритой Австрийской. Обе они проявили чисто женскую сдержанность в улаживании мужских дел (мужчины вполне могли счесть себя обязанными вернуться к сражениям). Участие женщин избавило правителей от неловкости – все неприятные обязанности легли на плечи женщин. Франциск мог заявить, что он не соглашался на условия, принятые матерью, и во всем обвинить ее. Именно так он и поступил, чтобы нарушить условия своего освобождения из плена в 1526 году. Карл отлично понимал, что такое может случиться. В марте 1592 году он заметил, что «женским желаниям вовсе нельзя доверять». Но в любом случае другого выхода у сторон не было: занятый собственным разводом, Генрих VIII не собирался выступать нейтральным арбитром.

Вообще-то дамы справились со своим делом просто отлично. И Маргарита Австрийская, и Луиза Савойская имели богатый опыт управления и дипломатии. После смерти Филиппа Красивого заботу о детях, включая будущего императора Карла, взяла на себя его сестра Маргарита. Джовио высоко оценивал ее «умеренность, сдержанность, самообладание и благоразумие»[719]. Одно время она была регентом Карла в Нидерландах, а позже, когда тот долгое время проводил в Испании, занималась организацией Камбрейской лиги (1508) и участвовала в брачных переговорах племянника (1515). С кардиналом Уолси она встречалась не только во время переговоров по Камбрейской лиге, но еще и в 1513, 1520 и 1521 годах, а также играла важную роль в кампании Карла по избранию императором Священной Римской империи. В 1525 году ей предложили опекать девятилетнюю принцессу Марию Английскую, помолвленную с Карлом V. Венецианский дипломат Гаспаро Контарини в письме называл ее «мудрой женщиной». Луиза Савойская тоже была регентом и, судя по документам, активно занималась дипломатией. Венецианский посол во Франции писал, что она была «наимудрейшей дамой, и король, ее сын, относится к ней с великим почтением»[720]. Джовио восхищался ее «упорством, отвагой, воодушевлением и проницательностью мужественного и неустрашимого духа», проявившимися после пленения Франциска[721]. Впрочем, у других было иное мнение: посланник герцога Бурбона старался убедить вдовствующую королеву Элеонору Португальскую не вступать в брак с Франциском не только из-за его болезни, но и потому, что будущая свекровь была «властной женщиной»[722],[723].

После предварительных переговоров между представителями обеих сторон и внесения исправлений, предложенный Луизой договор в конце 1528 году был представлен Карлу. У императора оставались определенные сомнения, но к середине мая 1529 года он предоставил Маргарите полную свободу действий. Встреча царственных дам состоялась в июле того же года. Хотя Франция и Священная Римская империя уже обговорили все детали, но следовало учесть интересы итальянских государств и Англии. Из-за этого процесс затянулся почти на месяц. Но 5 августа в городском соборе состоялась пышная церемония, дамы произнесли свои клятвы, и Камбрейский договор закрепил «твердый и вечный мир между императором и королем». После этого начались представления, садовые празднества и фейерверки. И все же Франциск проиграл: помимо других уступок, он должен был выплатить Карлу значительный выкуп, вывести армию из Италии, распустить наемников и отдать императору Милан и пьемонтский город Асти, а также оставшиеся французские владения в Неаполе[724]. Теперь Карл мог переходить к осуществлению планов коронации.

С точки зрения Карла, временный мир в Италии был весьма полезен. В 1529 году император Сулейман осуществил самое ощутимое вторжение на территорию Священной Римской империи. Вдохновленный успехом в Мохаче тремя годами раньше (и при поддержке Венеции), Сулейман начал кампанию в поддержку Яноша Запольяи в Венгрии. В мае того же года он активизировал действия с целью захвата Вены. Османская армия численностью более ста тысяч воинов двинулась с Балкан. Но необычно сильные дожди замедлили продвижение турок и вынудили бросить ценные пушки. Кроме того, в армии начались болезни. И все же 8 сентября османам удалось захватить Буду, удерживаемую германскими войсками короля Фердинанда, откуда они двинулись на Вену. В том же месяце началась осада Вены. Успехом этот план не увенчался. Османам пришлось изо всех сил бороться (в самом прямом смысле слова) за то, чтобы держать порох сухим. Город хорошо подготовился к осаде: в Вене имелись значительные запасы продовольствия и боеприпасов. Городские стены были хорошо укреплены. Под ураганным огнем из города армии Сулеймана три недели пытались штурмовать Вену, но безуспешно. В конце концов османы потерпели поражение и отступили. Отступление оказалось мучительным: дожди сменились снегом, и османы умирали тысячами[725]. Но каким бы облегчением для империи ни было отступление турок, тот факт, что они сумели достичь Вены, показывал, что Сулейман – опасный противник и с ним надо считаться.

Глава XIX. Придворные и искусство власти в Италии и за ее пределами

Передышка в Итальянских войнах после разграбления Рима дала возможность секретарю и дипломату Бальдассаре Кастильоне напечатать своего «Придворного». Кастильоне не был заинтересован в публикации, но экземпляр его рукописи попал к Виттории Колонне, которая, по словам Кастильоне, «вопреки своему обещанию, позволила переписать значительную его часть»[726]. Текст распространился в Неаполе. Чтобы его книга не была издана пиратским образом, в 1528 году Кастильоне решил напечатать ее сам. «Придворный», с его историями искусного лицемерия и обсуждениями правильного поведения при дворе, сразу же стал настоящим европейским бестселлером. К концу века книга выдержала сотню изданий. В 1534 году ее перевели на испанский, через три года на французский, а в 60-е годы на латынь, английский и немецкий. Известно, что экземпляр этой книги имелся у Томаса Кромвеля в Англии, потому что в 1530 году клирик и дипломат Эдмунд Боннер интересовался, нельзя ли ему ее позаимствовать. Герои Кастильоне очень тонко подмечали манеры французских и испанских придворных. (Французы «признают лишь благородство оружия и ни о чем больше не думают», а испанцы склонны к высокомерию[727].)Это был международный текст, написанный в международном контексте Итальянских войн. Сам автор периодически вносил исправления в текст в соответствии с меняющейся дипломатической и политической обстановкой[728].

«Придворный» – это настоящий путеводитель жизни при дворе, рассказ о роли аристократов (преимущественно, но не исключительно мужчин) в помощи своему государю. Одно издание было посвящено «благородным дамам», из чего можно сделать вывод, что книга предназначалась не только для мужчин[729]. Придворным рекомендовалось производить впечатление беззаботности (наиболее близкое толкование итальянского слова sprezzatura) и скрывать свой ум и усилия за маской легкости и спокойствия. Текст, написанный в 1507 году, состоит из ряда диалогов, которые в течение четырех вечеров велись в герцогском дворце в Урбино после первой кампании папы Юлия II против Болоньи. В книге есть реальные персонажи, в том числе Пьетро Бембо (корреспондент Лукреции Борджиа и будущий кардинал), Бернардо Довици (еще один кардинал), герцогиня Урбинская Елизавета Гонзага (сестра Франческо Гонзага и золовка Изабеллы д’Эсте) и ее компаньонка Эмилия Пиа, не говоря уже о Джулиано Медичи, герцоге Немурском, смерть которого в 1516 году породила столько проблем для его семьи. Персонажи обсуждали, как стать идеальным придворным с помощью речи, литературы, красоты, что носить и как любить. Они обсуждали вопросы тирании, благоразумия и устройства вселенной. Неудивительно, что литераторы и историки толкуют эту книгу по-разному: кто-то сосредоточивается на политике, кто-то на литературных наблюдениях, кто-то на спорах о благородстве, а кого-то привлекают рассуждения о роли женщин в обществе.

Форма диалога, весьма популярная в то время, не дает возможности понять позицию самого Кастильоне по обсуждаемым в тексте вопросам. Текст сознательно сделан двусмысленным, но автор книги отлично представлял себе типичные взгляды своего времени. Кастильоне родился в придворном мире. Мать его была дальней родственницей мантуанского семейства Гонзага, и Бальдассаре не раз исполнял дипломатические миссии для этого семейства. В двадцать лет он переехал в Урбино, где писал пьесы, стихи и письма. Недолгое время он принимал участие в походе папы Юлия II против Венеции. В 1515 году его портрет написал Рафаэль – портрет идеального придворного, одетого изысканно, но сдержанно; казалось бы, открытого зрителю, но в то же время очень замкнутого – обо всем этом Кастильоне писал в своей книге[730]. Урбино был тем самым прекрасным городом, за который так ожесточенно сражались итальянские правители. К моменту издания «Придворного» Урбино вернули себе делла Ровере. Некоторые историки считают, что «Придворный» – это собрание полезных советов для дипломатов. Кастильоне ездил в Англию по поручению герцога Гвидобальдо да Монтефельтро, чтобы получить орден Подвязки. Этой высшей рыцарской награды удостоил герцога король Генрих VII. Как мы уже знаем, Гвидобальдо был не первым в семье, удостоенным такой чести. Подвязка и девиз ордена нашли отражение в архитектуре герцогского дворца в Урбино. Такие ранние связи с Англией могли сыграть определенную роль в популярности «Придворного» при дворе внучки Генриха, королевы Елизаветы I[731].

Обычно «Придворного» считают последним вздохом умирающего культурного мира – элегантного мира Ренессанса, где все сидели по своим замкам и обсуждали нравы и обычаи общества. Эта книга пропитана духом ностальгии, тоски по утраченному золотому веку, и в этом книга Кастильоне – противоположность макиавеллиеву «Государю» с его «современной» прагматичностью. Но в последнее время историки стали воспринимать аристократические дворы правителей более серьезно, как реальные органы власти. Да, они представляли собой гнездо ядовитых гадюк, но их ритуалы и церемонии не были бессмысленными и легкомысленными. Учитывая растущую роль иностранных королей и императоров в Италии, умение ориентироваться в придворной политике было не теоретическим, а практически полезным навыком – а в некоторых обстоятельствах и единственным способом оказать какое-то влияние на политическую ситуацию. Итальянцы эпохи Ренессанса очень серьезно относились к общественной службе (гуманисты долго спорили о значимости активной политической жизни, в противоположность жизни созерцательной). Следовательно, став хорошим придворным, можно было лучше влиять на своего правителя[732]. Конечно, мыслители-республикацы предпочитали не давать советов тиранам, но после тридцати с лишним лет войны такой подход трудно было считать разумным.

Элегантность двора Кастильоне (и беззаботности придворных) скрывает грязные политические интриги реального Урбино. Сам Кастильоне был секретарем герцога Франческо Мария делла Ровере, жестоко убившего кардинала Алидози во время конфликта в Болонье в 1511 году. Герцог убил также любовника своей сестры Марии и ее слугу, который помогал влюбленным встречаться. Одну из придворных дам собственной жены он приговорил к смерти за то, что та передавала записки его сына Гвидобальдо юной девушке. История эта стала широко известна и привлекла внимание королевы Маргариты Наваррской[733]. Кастильоне, всегда остававшийся дипломатом, называл Франческо Марию «редким, выдающимся и талантливым правителем», но структура его книги такова, что буквально через несколько страниц читатель вступает в дискуссию о правителях, получавших плохие советы, «опьяненных властью, которой они обладали»[734], и о том, как придворным иметь с ними дело. Злополучный кардинал Алидози становится предметом шуток – к тому времени, когда «Придворный» стал широко известен в Европе, знающие люди воспринимали его как черную комедию[735]. В XIX и начале XX века историки, занимавшиеся эпохой Ренессанса, часто полагали, что республики воплощали в себе динамический аспект истории полуострова, а аристократические дворы считали тиранией: республиканская Флоренция была из них самой замечательно современной, а Венеция – новаторской. Конечно, отрицать роль меценатов в развитии искусства во Флоренции было невозможно, но, как мы видели на протяжении всей этой книги, идея о том, что только республики были двигателями социального и культурного развития, делала представление об Италии весьма однобоким: «половина Ренессанса», как откровенно сказал один из историков[736].

Помимо управления собственными территориями, небольшие придворные общества Апеннинского полуострова играли важную роль в военной и культурной жизни того времени, где одно зависело от другого. Неслучайно один из героев Кастильоне замечает, что «первая и главная профессия придворного – это война», и такой придворный-воин должен «выделяться из остальных своей предприимчивостью, смелостью и преданностью тому, кому он служит»[737]. Многие правители небольших итальянских государств были выдающимися кондотьерами, командирами на службе более крупных королевств. Хозяин Кастильоне, герцог Урбинский Франческо Мария делла Ровере, был главнокомандующим папской армии при Юлии II, а затем (после выборов папы Медичи и споров из-за родного города) командовал армией Венеции. Он был весьма популярным кондотьером, потому что всегда мог набрать армию на собственных землях. Франческо Гонзага, маркиз Мантуи, тоже служил и венецианцам, и папству. Но динамика войн изменилась, свидетельством чему служит тот факт, что его сын, Ферранте, отправился воевать за пределами Италии и оказался на службе императора Священной Римской империи. Эти аристократы располагали доходами, которые позволяли им финансировать ведение военных действий, даже если оплата от государства-заказчика поступала не вовремя[738]. В свою очередь, военные доходы позволяли им покровительствовать художникам и осуществлять крупные художественные проекты. Такова была особенность итальянской экономики. В Северной Европе деньги, которые платили кондотьерам, оставались в руках более единой знати, и меценатство осуществлялось в более ограниченном круге мест. Нигде не было ничего похожего на города-государства Урбино, Феррара или Мантуя[739].

Но самым мелким государствам приходилось изо всех сил бороться за выживание, особенно когда из-за проблем с наследованием они оказывались без очевидного правителя. После смерти в 1533 году маркиза Монферрато его территории вошли в состав герцогства Мантуанского (хотя в 1574 году Монферрато вновь стало герцогством – когда это стало выгодно императору). В герцогстве Камерино тоже не оказалось подходящего наследника, и оно вошло в состав Папской области, а затем стало частью герцогства Пармского. Когда эти государства процветали, то становились центрами меценатства – и давали художникам куда больше возможностей для развития, чем в более конкурентной среде крупных центров. В Ферраре у Альфонсо I д’Эсте (супруга Лукреции Борджиа) имелся малый кабинет Вакханалий (Camerino dei Baccanali), украшенный картинами известных художников, в том числе Тициана и Беллини. Яркие, живые картины (ныне хранящиеся в галереях по обе стороны Атлантики) изображали сюжеты античных мифов. В этом малом кабинете герцог отдыхал от своих государственных обязанностей. Тициан написал три картины. Кисти Джованни Беллини принадлежит «Пир богов», а Доссо Досси (придворный художник, написавший портрет Альфонсо д’Эсте с его пушкой) написал «Вакханалию с Вулканом». Рафаэль успел сделать черновые рисунки к «Триумфу Вакха», но умер до завершения работы[740]. Как писал Вазари о работе Тициана для герцога д’Эсте: «Поистине велика сила дарования у тех, кого поддерживает щедрость правителей»[741]. При дворе Мантуи покровительство оказывали не только Джулио Романо и Пьетро Аретино. Ранее покровительством правителей Мантуи пользовался Андреа Мантенья. Тициан написал портрет герцога Франческо Марии делла Ровере в 1536–1538 годах. Он старался всячески подчеркнуть воинский дух герцога. Тициан изобразил его в темных доспехах, в руке герцог держит жезл, символизирующий его служение Венеции. На заднем плане видны жезлы Флоренции и папства, которым он служил ранее. Дубовая ветвь связана с именем семейства делла Ровере[742]. Сыну Франческо Марии, будущему герцогу Гвидобальдо II, принадлежала знаменитая картина Тициана «Венера Урбинская»[743].

Многим гуманистам положение при дворе обеспечивало надежный доход, а круг обязанностей был не настолько широким, чтобы не оставалось времени на литературные труды. Секретари должны были писать письма в стиле, соответствующем получателям (а когда письма были обращены к тем, кто не владел итальянским, их следовало писать на латыни). Неудивительно, что на такие должности выбирали людей литературно одаренных. Одним из таких был Марио Эквикола. По-видимому, он был незаконнорожденным родственником маркиза Пескары (супруга Виттории Колонны). Он трудился при разных дворах и в конце концов окончательно обосновался при дворе Изабеллы д’Эсте. Главные его труды – истории семейств Гонзага и Эсте, а также трактат «О женщинах» (De Mulieribus), написанный по заказу близкой подруги Изабеллы, Маргариты Кантельмо. Трактат этот написан очень живо, совсем не в римских академических традициях, в которых был воспитан автор, но которые не были близки женщинам. И тему он избрал более подходящую для работы в Мантуе: придворные дамы. Эквикола выступал за равенство между женщинами и мужчинами, а вот другой автор, Агостино Строцци, получивший от Маргариты Кантельмо такой же заказ, этой точки зрения не разделял. Хотя взгляды Эквиколы не совсем согласуются с духом современного феминизма (он считал, что женщины обязательно должны быть красивы и хорошо сложены), но они весьма оригинальны в отношении участия женщин в делах политических и в прошлом, и в настоящем[744]. Позже Эквикола отправился во Францию с дипломатическим поручением герцога Феррарского – тоже типичная роль для честолюбивого образованного человека. Это позволило ему войти в литературные круги Парижа. Он работал на нескольких потенциальных покровителей, а в 1508 году получил постоянную работу у Изабеллы д’Эсте – поначалу он преподавал латынь и был переводчиком. (Несмотря на все достижения, Изабелле трудно давалась латынь.) Эквикола всегда выступал на стороне Изабеллы в ее соперничестве с Лукрецией Борджиа[745]. (Жизнь дочери Лукреции, Леоноры д’Эсте, показывает нам еще один важный для художников путь: работа для монастыря. Леонора стала аббатисой в возрасте всего восемнадцати лет. Она обладала замечательными музыкальными способностями и, возможно, сама писала музыку[746].)

В Европе были востребованы не только итальянские кондотьеры, но и художники, писатели и ученые. Неудивительно, что модель, описанная в книге Кастильоне, тоже носила международный характер. Кастильоне говорил о политической структуре, характерной для всей Европы (в отличие от итальянской республиканской модели управления). Книга Кастильоне пользовалась большой популярностью во всей Европе. Она вдохновила других авторов. Сэр Томас Элиот в 1531 году напечатал свою «Книгу правителя». Экземпляр «Придворного» он, по-видимому, получил от Томаса Кромвеля. Книги были не единственным источником итальянского влияния в других странах. В первой половине XVI века в Лондоне проживало немало итальянцев, и на их примере мы видим, как распространялась культура. Некоторые итальянцы, например, Барди, Кавальканти и их помощники, в основном занимались делами практическими. Они создали компании, которые торговали самыми разными товарами, от оружия до тканей, но в то же время занимались и художественными заказами. Имея тесные связи с Медичи (а следовательно, и с папским двором), они порой действовали как неофициальные дипломатические представители этого семейства. Английские придворные обращались к итальянцам не только за торговыми и дипломатическими услугами. Итальянские художники получали в Англии хорошие заказы. Скульптуры Пьетро Торриджани украшают гробницу Генриха VII в Вестминстерском аббатстве. Джованни да Майано написал несколько картин для «Лагеря золотой парчи», где в 1520 году встречались английский и французский король. Кроме того, Майано украшал дворец кардинала Уолси Хэмптон-Корт. Его терракотовые медальоны с изображением античных императоров сохранились и по сей день[747].

Итальянская культура распространялась и через университетскую систему. В университете Падуи обучались студенты из самых разных стран (здесь учился врач Генриха VIII, Томас Линакр). Так же обстояло дело и в других университетах, в том числе в Болонье. На дипломатической службе Генриха состоял тридцать один клирик, при этом тринадцать из них получили образование в Европе, а секретарь короля, Пьетро Ванни (на английский манер его часто называют Питером Ваннзом), был уроженцем Лукки[748]. Важный труд «История Англии» принадлежит перу Полидора Вергилия, ученого из Урбино. Вергилий приехал в Англию, будучи на службе у кардинала Адриано Кастеллези. Кастеллези получил епископство Бата и Уэльса, но, как это было принято в те времена, не собирался отправляться туда лично, а отправил помощника. Этим помощником и был Вергилий, который познакомил Англию с традицией ренессансной исторической литературы[749]. Паоло Эмили делал то же во Франции[750]. Итальянский военный опыт также был весьма востребован. Габсбурги приглашали итальянских военных архитекторов для укрепления обороны на восточных рубежах, откуда империи постоянно угрожали османы. Многие итальянские инженеры работали в Нидерландах и Польше[751].

Важную роль в культурном обмене играли брачные союзы между знатными итальянками и европейскими правителями. Бона Сфорца познакомила Польшу с итальянской модой. Бона Сфорца, единственная дожившая до зрелости дочь неудачливого правителя Милана Джана Галеаццо Сфорца, стала супругой короля Польши и Великого герцогства Литовского Сигизмунда I Старого. Она была королевой Польши с 1518 по 1548 год. Хотя политическая судьба семьи Сфорца в Милане сложилась не лучшим образом, Бона играла важную (хотя и не всегда успешную) роль в европейской политике. Так же активно участвовала в политике ее дочь, Катерина Ягеллонка, королева Швеции. Она старалась примирить своего лютеранского супруга с католической Церковью[752]. Самой известной итальянской невестой того времени была Екатерина Медичи, которая в 1533 году стала супругой Генриха, герцога Орлеанского. Генрих был вторым сыном Франциска I, но, когда в 1536 году его старший брат умер, он стал наследником престола. Екатерина стала одной из самых влиятельных женщин Европы – королевой, а затем королевой-матерью и регентом Франции.

Итальянцы всегда присутствовали при французском дворе – еще до появления Екатерины Медичи. Судя по списку 1523 года, при дворе служили итальянские музыканты, врачи, дипломаты, оруженосцы и даже королевский шут. Франциск I живо интересовался итальянской модой – в этом ему помогала Изабелла д’Эсте. И дамы при французском дворе с удовольствием следовали ей[753]. По следам Леонардо да Винчи во Францию приехали и другие художники, в том числе Бенвенуто Челлини, Россо Фьорентино (Джованни Баттиста ди Якопо) и Франческо Приматиччо. Все они сделали при французском дворе успешную карьеру.

Но если в вопросах моды и искусства Франциск мог соперничать с императором, то в вопросах власти в Италии он проиграл безнадежно. В декабре 1529 года Карл V прибыл в Болонью, где был коронован императором Священной Римской империи. Это событие символизировало полную его победу над Франциском в Итальянских войнах. Это была одна из важнейших королевских церемоний XVI века, окончательно закрепившая авторитет Карла.

А тем временем в Германии ширился и креп протестантизм. В октябре 1529 года Мартин Лютер вместе с Филиппом Меланхтоном и Юстусом Йонасом сформулировали основные постулаты веры. Их активно поддержали городские советы и правители. У князей-протестантов был даже план по выдвижению в «короли римлян» (младший титул наследника престола) не брата Карла, Фердинанда, а другого кандидата[754]. Вот в такой непростой ситуации происходила коронация Карла. Сама церемония могла показаться довольно легкомысленной: наряды, празднества, демонстрация власти. Но современному государству нужна была театральность: так Карл мог продемонстрировать свою власть обычным людям, и не только местным жителям (на коронацию их собралось немало), но и всей Европе. Коронацию описали в многочисленных памфлетах и изобразили на гравюрах. Примером может служить праздничная книга Николауса Гогенберга, напечатанная в Гааге в 1532 году[755],[756].

Традиционно императорские коронации проводились в Риме, хотя последним там короновали Фридриха III еще в 1452 году – вряд ли кто-то из участников церемонии 1530 года мог помнить это событие. Даже старейший из правителей Италии, генуэзец Андреа Дориа, родился на четырнадцать лет позже. После разграбления Рима проведение церемонии в традиционном месте вряд ли было возможно: слишком живы были воспоминания о трагедии 1527 года. Да и римляне вряд ли с большой радостью встретили бы испанских придворных, не говоря уже об охране императора. Кроме того, собор святого Петра находился не в лучшем состоянии. Относительно скромная коронация во втором по значению городе Папской области, Болонье, казалась вполне разумной альтернативой. В соборе Сан-Петронио были проведены работы, чтобы алтарь его повторял алтарь собора Святого Петра, традиционный для императорской коронации.

Перед коронацией Климент и Карл вели длительные переговоры. По Барселонскому договору Карл обещал способствовать восстановлению власти Медичи во Флоренции. Карл надеялся добиться этого средствами дипломатическими, а не военными, но отношения между Климентом и радикальными флорентийскими республиканцами настолько обострились, что это стало невозможным. За три недели до коронации переговоры между сторонами зашли в тупик[757]. Вот в такой обстановке советники Климента готовились к великому событию, назначенному на 24 февраля. Этот день был днем рождения Карла – и пятой годовщиной победы при Павии. Сложная политическая борьба нашла отражение в самой церемонии. С того времени, как папа Юлий II окончательно утвердил свою власть над Болоньей, политическую власть в городе делили местные элиты и папский правитель. Для начала советники Климента VII должны были обеспечить достойное участие в церемониях гражданам Болоньи, которые всегда обладали такими привилегиями в папских процессиях и церемониалах. На коронации должны были присутствовать представители множества государств, и вопрос церемониала был очень сложным. Папский церемониймейстер Биаджо Мартинелли вел непростые переговоры с представителями имперского и папского двора. Когда венгерский посол стал настаивать, что он должен занимать место более почетное, чем представитель Англии, как при императорском дворе, папа отправил к нему Мартинелли, который продемонстрировал тому более ранние папские документы, где однозначно говорилось, что англичане должны быть первыми[758]. Конфликт возник между послами Мантуи и Монферрато. Мантуанский посол настаивал на своем верховенстве, ссылаясь на прецедент, возникший при дворе императора Фридриха в прошлом веке. Мартинелли же утверждал, что в присутствии папы главными являются ритуалы апостольского престола. Когда интересы Мантуи стал отстаивать французский посол, Мартинелли ответил: «Старинная поговорка гласит: «Когда ты в Риме, поступай как римляне». А потом он назвал французского короля обычным мирянином. Послу однозначно указали его место, и тот в раздражении удалился[759].

У французов были основания обижаться. В коронационной процессии самые почетные места занимали союзники Карла. Маркиз Монферрато нес скипетр: это был Бонифачо Палеолог, дальний родственник последнего христианского правителя Константинополя, так что символизм подобного действия был очевиден. Несмотря на участие в Лиге Коньяка, герцог Урбинский, Франческо Мария делла Ровере, который явно пользовался благосклонностью Карла, нес меч. Германские государства были представлены графом Пфальца Филиппом, который нес державу. Герцог Савойский, земли которого в районе Турина граничили с Францией, нес корону. На гравюрах Гогенберга изображены и другие участники процессии: Генрих, граф Нассау (еще один германский правитель и гофмейстер Карла), епископы, послы и бургундский герольд, щедро осыпающий толпу монетами. Но самое удивительное ожидает нас в конце процессии, где Гогенберг изобразил не церемонию, а статичную «выставку» имперских войск и военных машин: сначала кавалерия, затем германская и испанская пехота и главнокомандующий Антонио де Лейва, князь Асколи, который указывает не на папу и императора, а на свою пушку.

В книге Гогенберга изображены и уличные беспорядки (по-видимому, военные машины между процессией и толпой появились неслучайно). На улице был установлен фонтан: имперский орел возвышается над двумя львами, из пастей которых изливалось белое и красное вино для всех желающих. Для толпы на вертеле изжарили быка, церемониально начиненного разными мелкими животными. Людям раздавали хлеб, из-за чего началась настоящая драка. И в этом нет ничего удивительного: в годы войны итальянские города тяжело пострадали. Цены на зерно взлетели, и бесплатный хлеб был нужен всем. Несмотря на всю свою церемониальную ценность, гравюры Гогенберга отражают и более мрачную сторону конфликта.

Коронация нашла отражение не только в работах Гогенберга и других, более скромных памфлетах. Имперский двор стал главным источником заказов для итальянских художников. Тициан познакомился с Карлом через свои связи в Мантуе (там он работал над портретом герцога Федерико Гонзага). Через несколько лет после коронации, когда Карл во второй раз приехал в Болонью, Тициан написал его портрет[760]. В том же году Карл даровал художнику дворянство и сделал его рыцарем Золотой шпоры, графом Латеранского дворца и графом Палатинским за «великую веру и почтение к нам и Священной Римской империи. Тициана стали называть «Апеллесом нашего времени» в честь величайшего художника античности[761].

Новым политическим климатом в Италии в полной мере воспользовался и другой художник, Себастьяно дель Пьомбо. Себастьяно входил в круг Микеланджело, но союз их распался, и он стал успешным портретистом. Он писал портреты самых известных людей Италии, в том числе папы Климента и генуэзского адмирала Андреа Дориа. На его портрете седобородый Дориа изображен в черном одеянии. Рукой он указывает на античный морской барельеф. В портрете отражен союз Дориа с папой Климентом в Лиге Коньяка, а также содержатся намеки на возрождение древней морской империи[762]. Кисти Себастьяно принадлежит и женский портрет – возможно, это Виттория Колонна или другая просвещенная дама того периода. Одна рука дамы указывает на раскрытую книгу, лежащую на столе, покрытом турецким ковром, другая лежит на корсете. Взгляд уверенно направлен прямо на зрителя. Себастьяно был настоящим новатором, он первым начал писать на свинце. Религиозные его картины соответствовали испанскому вкусу, и впоследствии ему подражали многие художники Контрреформации (хотя сам художник относился к подобным темам вполне спокойно – они были для него выгодными заказами, а не возможностью продемонстрировать свою глубокую веру). Еще на заре карьеры его покровителями стали гибеллины, сторонники империи при папском дворе. Одним из главных меценатов Себастьяно был испанский дипломат, дон Иеронимо де Вик. Впоследствии художник работал по заказу дона Гонсало Диеса, каноника собора в Бургосе – для этого собора Себастьяно дель Пьомбо написал прекрасный образ Мадонны. Ферранте Гонзага (сын Изабеллы д’Эсте) заказал ему «Оплакивание» в дар главному министру Карла V Франческо де лос Кобосу. Еще один испанский посол, граф Сифуэнтес, заказал Себастьяно картину «Христос, несущий крест». Короче говоря, новый политический климат открыл новые возможности для амбициозного художника, нуждающегося в покровителях и заказах[763].

Однако не следует считать эти изменения кардинальными. Историческая непрерывность сохранялась. Новые заказы объединял придворный мир, так блестяще описанный в книге Кастильоне. В этом мире правители соревновались друг с другом не только на полях сражений, но и в мире искусства. И в этом мире были важны церемонии. Но, как бы ни подчеркивал Кастильоне значимость культуры, он не переставал утверждать, что главная профессия придворного – военная. В этом мире никто не мог укрыться от войны.

Глава XX. Империя в войне

После коронации Карла внимание папы Климента VII переключилось на Флоренцию. Император пообещал вернуть Медичи власть в этом городе. Но Климент не был уверен, когда император начнет эту кампанию. Кроме того, велись переговоры о будущем Милана (в 1521 году при поддержке Карла герцогом стал Франческо II Сфорца, но позже он переметнулся на другую сторону) и возвращения захваченных Карлом территорий, на которые претендовали Папская область и Венеция. Впрочем, более всего Климента интересовали вопросы домашние. Уроки папства Борджиа и кампаний Чезаре показали, что семейные территории нужно как следует обеспечить до смерти папы, а весной 1529 года Климент серьезно заболел – настолько серьезно, что, полагая себя уже на смертном одре, он сделал кардиналом старшего племянника, Ипполито. Так он надеялся упрочить власть семьи хотя бы в Церкви. (Ипполито не был этим особо доволен, поскольку теперь потенциальным правителем Флоренции становился младший племянник Алессандро. Соперничество племянников в следующие семь лет привело к ужасным последствиям.)

Во Флоренции Микеланджело отложил работу над капеллой Медичи в Сан-Лоренцо и над новым заказом парной скульптуры к «Давиду» для нового правительства (скульптуру «Геркулес, победивший Какуса» позже изваял Баччо Бандинелли). В январе 1529 года Микеланджело вошел в Коллегию девяти – городской комитет, отвечающий за оборону города. Эта работа мало чем походила на его первый военный опыт: в начале XVI века он вместе с Макиавелли работал над проектом изменения русла реки Арно во время конфликта Флоренции и Пизы[764]. Микеланджело разработал планы земляных работ у городских работ, но у него возник конфликт с гонфалоньером Никколо Каппони, который выступил против строительства укрепления на возвышенности Сан-Миниато для защиты города с юга[765]. В апреле Каппони был смещен со своего поста, а Микеланджело стал главным управляющим и смотрителем укреплений и крепостных стен Флоренции. Он наблюдал за ходом работ по проекту Антонио да Сангалло Младшего[766].

Часть лета Микеланджело провел в Ферраре. Работы тем временем продолжались без него. В 1529 году Микеланджело окончательно покинул Флоренцию.

«Я уехал, не сказав никому ни слова и в большом смятении духа… Но во вторник утром 21 сентября ко мне, за ворота Сан-Никколо, где я находился на бастионах, пришел некто и шепнул на ухо, что, если я хочу остаться в живых, мне нельзя больше задерживаться в городе. Он сопровождал меня ко мне домой, закусил со мной, привел мне лошадей и не покидал меня, пока не вывел меня из Флоренции, говоря все время, что в этом мое спасение. Бог ли то был или дьявол, я не знаю».

Вспоминая этот эпизод позже (симпатизирующий республике историк Джамбаттиста Бузини опрашивал свидетелей тех событий и смены режима во Флоренции), Микеланджело назвал причиной своего отъезда разногласия с кондотьером Бальоне Малатестой. Малатеста действительно оказался предателем, и это могло повлиять на слова Микеланджело. Впрочем, не нужно было быть хитроумным политиком, чтобы осенью 1529 года чувствовать, что республиканский режим доживает последние месяцы[767].

Последняя большая осада Итальянских войн началась в октябре 1529 года. Флоренция располагалась на обоих берегах реки Арно. Защитники города закрепились на высоком южном холме, где находилась церковь и монастырь Сан-Миниато, укрепленные под руководством Микеланджело. Город защищали около пятнадцати тысяч солдат. Если в начале осады две трети армии составляли наемники, то со временем две трети стали составлять собственные солдаты[768]. Самые зрелые из них должны были помнить разграбление Прато семнадцатью годами раньше, а самые младшие слышали эти истории. Кроме того, приверженность граждан идеям старинных свобод Флоренции была настолько велика, что помогала им справляться с тяготами и лишениями. Ни Карл, ни Климент этого идеологического фактора не учли. (Память об осаде жива и сегодня: каждый год во Флоренции проводится футбольная игра, знаменующая день, когда осажденные сыграли свой традиционный матч.) Долгая осада началась с артиллерийского обстрела. Флорентийцы установили пушку на городской колокольне и стреляли оттуда, а испанцы сосредоточили огонь на стратегической высоте Сан-Миниато[769]. Во Флоренции начались проблемы с провизией. Жители опасались, что враг отравит воду, еще больший страх вызывало наступление вражеской армии. Какое-то время припасы удавалось доставлять в город контрабандой. Как это часто бывает в подобных обстоятельствах, сильнее всего страдали самые социально незащищенные слои общества. Флорентийцы серьезно задумывались над тем, чтобы отправить женщин и детей из города, но все боялись нападения имперской армии. В конце концов было решено отправить только «проституток» и сохранить честь благородных женщин. Флорентийских мужчин мало волновало, изнасилуют сексуальных рабынь или нет.

Карл не собирался мириться с поражением. У него было немало проблем в Германии – ему нужно было обеспечить поддержку имперского рейхстага своему брату Фердинанду, который должен был стать королем римлян. Сложность заключалась в том, что сторонники Лютера искали собственного кандидата. Поражение во Флоренции стало бы тяжелым ударом по авторитету императора в свободных имперских городах, таких как Аугсбург, где в июне 1530 года было согласовано «Аугсбургское исповедание» с изложением основных постулатов лютеранской веры. В конце концов судьбу флорентийской кампании решило постепенное перерезание путей доставки припасов. Командиров наемников удалось подкупить (что лишний раз подтверждало слова Макиавелли о том, что наемники могут стать причиной «гибели Италии»). Экономические санкции со стороны Папской области в отношении купцов, которые продолжали поставки во Флоренцию, отпугнули очень многих. В начале августа 1530 года флорентийцы потерпели очередное поражение, и республика решилась пойти на переговоры и принять правление сторонников Медичи. Противники режима отправились в изгнание, а главный их лидер, Раффаэле Джиролами, умер в тюрьме при самых подозрительных обстоятельствах. Лишь крепкие личные отношения с Климентом VII помогли Микеланджело избежать репрессий против сторонников республики. И это неудивительно, поскольку Климент желал завершения работы над капеллой и библиотекой в Сан-Лоренцо[770].

В следующем году фактическим правителем Флоренции стал Алессандро Медичи. Он обручился с незаконнорожденной дочерью императора Маргаритой (позже известной как Маргарита Пармская), а в 1532 году получил титул герцога. Микеланджело предпочел управлять работами в Сан-Лоренцо со стороны. Возвращаться в город он опасался. Несмотря на семейные раздоры, которые через семь лет привели к смерти герцога Алессандро, Медичи сумели установить стабильный режим – многие граждане смирились с тем, что соперников испанцам в Италии нет, а некоторое подобие флорентийских свобод под управлением соотечественника (иная свобода в условиях иностранного владычества) лучше сохранения республики, которая постоянно будет подвергаться нападениям варваров-захватчиков[771]. А пока Габсбурги находились в мире со своими союзниками в Милане, Генуе и Флоренции, можно было не опасаться повторения французского вторжения в Италию, которое угрожало бы Неаполю[772].

В конце 20-х годов XVI века в Италии разразился жестокий экономический кризис – следствие ряда неурожаев, из-за чего цены на основные товары взлетели до небес. Ситуация еще более усугублялась (а порой и была вызвана) политикой «выжженной земли» и отсутствием рабочей силы для уборки урожая и посевной. С 1524 по 1528 год цена зерна в Риме почти утроилась – с 18 джулиев до 52, а то и больше. Английские послы, сэр Николас Кэрью и Ричард Сэмпсон, приехавшие в Италию в 1529 году на коронацию императора, описывали «безлюдные» земли в окрестностях Павии: в деревнях оставалось всего «пять-шесть несчастных», не было «ни ухоженных виноградных лоз, ни посаженной кукурузы, не было людей, чтобы собрать виноград, и сами лозы дичали и хирели». На улицах Павии «дети с плачем молили о хлебе и умирали от голода». Когда послы встретились с папой Климентом VII, он рассказал им о страшных разрушениях от «войны, голода и чумы». Послы решили, что пройдет «много лет», прежде чем Италия «сможет восстановиться настолько, чтобы стать привлекательной для людей»[773]. В больших городах, в том числе и в Риме, государство изо всех сил старалось бороться с голодом, но из-за неурожаев безуспешно. В Риме серьезный недостаток продовольствия ощущался в 1528–1533, 1538–1539, 1545, 1550 и 1556–1558 годах[774].

Подобные проблемы неудивительны, учитывая колоссальные военные расходы того времени. Известная нам информация по армии Карла V дает представление об уровне расходов. Кампанию при Павии оценили в 943 046 испанских дукатов, а всего в итальянские кампании с 1522 по 1528 год было вложено почти 1,7 миллиона дукатов. Подобные расходы не вызывали восторгов в Испании, но у Карла были и другие источники доходов: его тетка Маргарита Австрийская договорилась с банкирами Антверпена о финансировании армии. Карл имел серьезное преимущество над соперниками: он мог рассчитывать на богатства Нового Света. На заре европейской колонизации наибольшую доходность приносили серебряные рудники Мексики и Перу. С 20-х по 40-е годы XVI века доходы Карла от налогов на серебро выросли в семь раз: с 39 тысяч до 282 тысяч дукатов в год. Эти доходы служили надежным обеспечением банковских кредитов, необходимых для покрытия постоянного бюджетного дефицита короны[775]. И действительно, в следующие два века Габсбургам приходилось финансировать войны во всей Европе, и это служило оправданием их стремления к такому богатству[776]. Неудивительно, что спустя почти пятьдесят лет после испанцев французы решили, что им тоже пора заняться колонизацией. 15 января 1541 года Франциск I поручил Жану-Франсуа де Робервалю основать «Новую Францию» – ныне это Канада[777].

Для некоторых итальянцев испанские колонии открывали большие возможности. В испанской финансовой системе важную роль стали играть генуэзские банкиры, которые и финансировали ранние колониальные проекты. С 1520 по 1525 год они выдали Карлу V в общей сложности 312 500 дукатов и опередили своих германских коллег, сумма займов у которых составила 288 071 дукат. Все изменилось в следующем десятилетии, когда банкиры Фуггер и Вельзер генуэзцев опередили: 2,3 миллиона дукатов против 1,5 миллиона генуэзских в 1526–1532 годах и 1,1 миллиона против 697 тысяч генуэзских в 1533–1536 годах. Впрочем, все суммы весьма значительны[778]. Генуэзцы активно участвовали в перемещении денежных средств в итальянских городах, оказавшихся под испанским контролем, Неаполе и Милане. К концу XVI века некоторые купцы полностью отказались от материальной торговли, полностью переключившись на финансовые услуги[779].

Другие итальянцы оценили гостеприимство Нового Света иначе. Флорентийский республиканец Лука Джиральди после возвращения Медичи к власти в 1512 году отправился в Лиссабон. Три года спустя он все еще находился в Лиссабоне и вел переговоры с видными флорентийскими банкирами, в том числе Барди и Кавальканти. Он занялся торговлей сахаром на Мадейре, совершил путешествие в Индию и стал португальским дворянином. Сын его поступил на дипломатическую службу, а впоследствии стал правителем португальской колонии Баия в Бразилии[780]. Другой итальянец, Джованни Паоли из Брешии, привез в Америку первый печатный пресс и установил его в мексиканском Теночтитлане[781]. А тем временем богатые европейцы начали коллекционировать артефакты Нового Света. На встрече в Болонье в 1533 году доминиканский монах преподнес Карлу V дары из «Новой Индии», в том числе покрывала из перьев попугаев[782]. Образы Америки присутствовали на свадьбе Козимо Медичи и Элеоноры Толедской в 1539 году, а в 1545 году на гобелене при дворе Медичи можно было рассмотреть индейку[783]. То есть процесс колонизации повлиял не только на европейские финансы (американские богатства способствовали дальнейшим испанским войнам в Европе), но и на европейскую культуру. Усиление испанского владычества в Италии нравилось далеко не всем. В этом убедился отец Элеоноры, дон Пьетро ди Толедо (или Педро де Толедо), когда в 1532 году стал вице-королем Неаполя. Дон Пьетро, дальний родственник испанской королевской семьи, получил город, где еще были живы воспоминания о французской осаде. Более того, ему пришлось разбираться с напряженными отношениями между местными баронами, которые вообще редко приветствовали любых правителей. Делал он это довольно умело, опираясь на принцип «разделяй и властвуй». Ему удалось создать и поддерживать весьма элегантный и образованный двор.

Главная задача дона Пьетро была иной: защита неаполитанских территорий от нападений османов. Нападения происходили постоянно, не только в Апулии, на дальнем «каблуке» Италии (в июле 1538 года произошло весьма символическое нападение на Отранто), но еще и на острова Капри и Искья в Неаполитанском заливе. Во время османских набегов турки хватали местных жителей и обращали их в рабство. Поэтому дон Пьетро разработал программу строительства береговых укреплений, которые, по крайней мере, могли бы дать жителям время на то, чтобы укрыться в безопасных местах в случае нападения[784].

Для многих итальянцев испанское правление открывало полезные возможности. Генуэзские торговцы использовали уже имеющиеся связи с Испанией, чтобы прочнее закрепиться на юге. Некоторые заняли видное положение при дворе и в армии Неаполя и Палермо. Во второй половине XVI века многие из них купили титулы и поместья и стали дворянами, а кто-то купил себе епископства и другие церковные бенефиции[785]. С другой стороны, у неаполитанцев копилась обида на испанцев и других приезжих (в первой половине XVI века население города увеличилось в четыре раза, главным образом, за счет миграции из сельской местности, где царил голод и экономическая депрессия). В 1547 году, когда испанцы попытались учредить в Неаполе инквизицию, местные жители взбунтовались. На подавление восстания пришлось отправлять трехтысячную армию. В ходе беспорядков погибло двести пятьдесят местных жителей, но им все же удалось «жестоко растерзать в клочья» восемнадцать испанцев[786].

В Риме испанские послы долго ощущали на себе последствия разграбления и неприятие испанского владычества[787]. Итальянцы издавна ощущали свое превосходство над иберийскими соседями. Винченцо Кверини, который в 1506 году провел три месяца в Испании с дипломатической миссией, писал, что испанцы «безобразны телом, и мужчины и женщины, и полны ревности», а его секретарь считал этот народ «деревенским и грубым»[788]. Теперь же, когда народы вступили в самый прямой контакт, это отношение еще более усугубилось. Один из свидетелей разграбления Рима замечал: «Германцы дурны, итальянцы еще хуже, но испанцы хуже всех»[789]. Венеция относилась к испанцам не лучше. Посол Венеции в Испании с 1524 по 1528 год, Андреа Наваджеро, описывая свои путешествия, весьма нелестно отзывался об испанцах, особенно об их наигранном благочестии. Он писал, что, вместо того чтобы по-настоящему обратить мавров Гранады в христианство, они сделали их «полухристианами», действуя исключительно силой, «не посвящая их в таинства нашей веры […] и втайне они оставались теми же маврами, что и прежде, или вовсе лишались всякой веры. Они оставались врагами испанцев, которые относились к ним не очень хорошо». Сами же христиане, добавлял Наваджеро, «не слишком предприимчивы» и предпочитают обогащаться не сельским хозяйством или ремеслом, а военными приключениями или походами в Индию[790]. Как мы увидим, в 40–50-е годы XVI века испанцы изо всех сил старались управлять папой, который стремился идти своим курсом. Несмотря на все свои победы, испанцы не умели завоевывать друзей.

Закрепив свое влияние в Италии, Карл переключился на Северную Африку. Воспользовавшись тем, что Сулейман отвлекся на войну с Персией, Карл летом 1535 года начал вторжение и захватил сначала крепость Ла Голетта, а затем город Тунис. Лев Африканский, который покинул Рим сразу после разграбления 1527 года, по-видимому, оказался свидетелем вторжения армий Карла. Возможно, Паоло Джовио даже использовал его труды для подготовки офицеров имперской армии[791]. После того как османский адмирал Хайр ад-Дин Барбаросса решил не принимать бой и отступил, Тунис остался без защиты. Имперская армия жестоко разграбила город. Солдаты выламывали окна и двери, убивали гражданских, уничтожали в мечетях книги и манускрипты, похищали все богатства, какие попадали им в руки. Они брали в плен мусульманских мужчин, женщин и детей и продавали их в рабство, насильно разделяя семьи. Всего рабами стали около десяти тысяч человек[792]. Несмотря на потери испанцев на островах Майорка и Менорка (там Барбаросса точно так же разграбил город и пленил жителей), Карл считал африканский поход серьезной победой. Перезимовав в Неаполе, он устроил триумфальный вход в Рим на манер античного завоевателя. К его появлению навели порядок на Форуме, чтобы императору были лучше видны античные развалины[793]. Император мнил себя новым Августом, миротворцем Италии. Впрочем, злые языки замечали, что как мир Августа был достигнут силой, так и мир Карла.

К этому времени французские интересы остались лишь на севере Италии – поход 1494 году стал туманным воспоминанием. По мере отступления противника испанская власть на Апеннинском полуострове укреплялась – а вместе с ней росла и неприязнь итальянцев к испанцам. Но это не слишком радовало Карла. Когда французы решили окончательно пожертвовать Неаполем, они смогли сосредоточить свои силы для решающего удара в другом месте. В феврале 1536 года, надеясь после смерти Франческо II Сфорца вернуть себе Милан, французы вторглись в Савойю и Пьемонт и захватили несколько городов, в том числе и Турин. Карл отреагировал мгновенно. К июлю французы были выбиты отовсюду, кроме Турина. Но затем император слишком уж растянул свою армию, попытавшись захватить Прованс. Французы ответили тактикой выжженной земли. Недостаток припасов и живой силы (в какой-то момент Карл даже обратился к супруге, Изабелле, регенту Испании, с просьбой прислать подкрепление – четыре тысячи солдат), а также успешная оборона французов не позволили испанцам захватить порт Марсель. Испанцы были вынуждены отступить[794].

А тем временем в средиземноморской геополитике произошел серьезный сдвиг. Франция и Османская империя окончательно закрепили свой союз. В 1535 году Франциск I предложил Сулейману совместно атаковать Сицилию и Сардинию. Сулейман отказался, но в том же году державы подписали договор, по которому османский флот мог стоять в Марселе, а французы получали право торговли в Османской империи. В 1537 году между Францией и Священной Римской империей случились два коротких перемирия. Затем Карлу пришлось разбираться не только с новым союзником Франции в Средиземноморье, но еще и с собственными протестантскими князьями. И тогда в 1538 году Франциск и Карл в Ницце заключили перемире на десять лет. По договору Франция сохраняла за собой Турин и прилегающие территории[795].

Франко-османский союз положил конец ситуации, в которой Венеция являлась главным западным торговым партнером Османской империи[796]. После поражения при Аньяделло в 1509 году и потери значительных территорий на материке Венеция почти не участвовала в Итальянских войнах, переключившись на оборону. К концу 1536 года ей удалось почти удвоить собственный флот (с двадцати семи до пятидесяти кораблей)[797]. Венецианцы занимались усовершенствованием укреплений и созданием милиции (а с 1545 года на галерах в качестве гребцов стали использовать осужденных преступников)[798]. Все эти шаги обходились дорого. В XVI веке налоги в Венеции практически удвоились. Вот на таком фоне началась османо-венецианская война 1537–1540 годов.

Война началась с нападения османов на венецианскую колонию Корфу. Корфу пал через несколько недель[799]. В это время у Венеции сложились хорошие отношения с папством. Папа тоже был обеспокоен наступлением Сулеймана. Совместно со Священной Римской империей была создана новая Священная лига для борьбы с турками[800]. Впрочем, это не помешало успехам османов в Эгейском море, где турки захватили венецианские острова Андрос, Наксос, Парос и Санторини, а также разграбили венецианские поселения на Пелопоннесе. (Вечные проблемы войны с использованием наемников возникли, когда выяснилось, что генуэзский адмирал Андреа Дориа, командовавший флотом Священной лиги и уже десять лет находившийся на службе империи, пытался заключить с османами сделку и заполучить остров Хиос для Генуи.)[801] В 1538 году османы одержали победу над флотом Дориа в сражении при Превезе, а в 1539 году успешно осадили Кастельнуово (нынешний Герцег-Нови в Черногории), хотя при осаде турки понесли серьезные потери.

Оружие и тактика наземных войн постепенно менялись. То же самое происходило на море. Корабли менялись, чтобы их можно было вооружить тяжелыми пушками. Пушки располагались на пушечной палубе почти у ватерлинии, чтобы корабли не переворачивались[802]. Современная тактика не всегда реализуется так, как всем хотелось бы. В 1545 году сэр Роджер Эшем, который, как многие английские писатели того времени, серьезно изучал Испанию, в трактате о преимуществах стрельбы из лука писал, что поражение испанцев при Кастельнуово (в трактате он называет его «Ньюкаслом») объясняется их чрезмерным увлечением огнестрельным оружием: «Стрельба из луков – вот главное орудие, избранное Господом в наказание за нашу грешную жизнь. […] Мощь их стрельбы хорошо известна испанцам, которые в городе Ньюкасле в Иллирии пали жертвой турецких стрел: тогда испанцы не смогли использовать пушки по причине сильного дождя»[803].

В октябре 1540 года Венеция заключила договор с султаном, уступив османам две крепости на Пелопонессе. Перемирие между Францией и Священной Римской империей все еще сохранялось. Когда в 40-е годы некоторые итальянские служители церкви потребовали крестового похода против еретического короля Англии Генриха VIII (к этому моменту тот уже порвал с Римом, чтобы развестись с Екатериной Арагонской), дипломаты императора настаивали на том, что у Западной Европы есть более серьезный враг: турки[804]. В центральной части Италии внутренние конфликты семейства Медичи достигли кульминации в 1537 году, когда герцог Флоренции Алессандро Медичи был убит своим дальним кузеном Лоренцино (давний его соперник Ипполито был отравлен еще в 1535 году). Но Лоренцино так и не удалось положить конец тирании герцогского режима. Не удалось реализовать свои планы и изгнанным противникам Медичи: летом 1537 года они потерпели поражение от имперской армии в сражении при Монтемурло. После этого сражения к власти пришел Козимо Медичи (1519–1574) из младшей ветви знаменитого семейства. Теперь он стал герцогом вместо убитого Алессандро. Козимо был сыном Джованни делле Банде Нере, отличившегося в сражении при Павии. Среди предков по материнской линии у него был Лоренцо Великолепный, а по отцовской – Катерина Риарио Сфорца. Козимо пользовался репутацией хорошего воина. Он хотел жениться на вдове Алессандро, Маргарите, незаконнорожденной дочери Карла V, но это ему не удалось. Тогда он женился на Элеоноре Толедской, дочери вице-короля Неаполя. Свадьба стала настоящим триумфом династии Медичи. Торжеству Медичи были посвящены и украшения герцогских апартаментов – этим процессом руководил Вазари. Герцогские апартаменты и сегодня можно увидеть во флорентийском Палаццо Веккьо.

Мир с Францией позволил Карлу V торжественно въехать в Милан. Процессия и украшения на сей раз были посвящены завоеваниям императора в Новом Свете. На одной триумфальной арке император был изображен верхом на коне, который копытами сокрушает трех туземцев. Надпись гласила: «Наш век будет более богатым и совершенным / Когда Новый Свет открыт и покорен»[805]. Мир с Франциском позволил Карлу переключиться на Северную Африку, но попытка завоевать Алжир провалилась, несмотря на участие в кампании значительного флота: дождь снова погубил испанский порох.

Но мир продлился недолго, Новая война началась в 1542 году. В 1544 году временный союзник Франциска, османский адмирал Хайр ад-Дин Барбаросса, по пути в Константинополь совершил ряд набегов на побережье Неаполя. В Константинополе адмирал ушел на покой, написал мемуары и в 1546 году умер[806]. Франциск вторгся в Пьемонт и в 1544 году нанес поражение имперской армии в сражении при Черезоле (к северо-западу от Турина, на границе Савойи и Франции). Но затем французам пришлось переключиться на север, куда вторглись армии Англии и Священной Римской империи (если Франциску удалось заключить союз с османами, то почему бы и Карлу не соединиться с отлученным от церкви Генрихом VIII, разрыв которого с Римом становился все более глубоким). Большая часть Апеннинского полуострова находилась под испанским владычеством, и театр военных действий сместился в другие точки Европы.

Глава XXI. Оружие войны

Одной из главных новаций этих войн стало появление ручного огнестрельного оружия[807]. Такое оружие играло важную роль уже на заре века, но постепенно его значение все больше возрастало, и это имело ужасающие последствия для мирной жизни. К концу 30-х годов XVI века от огнестрельных ран умерли двое имперских главнокомандующих[808], и распространение подобного оружия требовало определенных законов относительно владения им. Как и печатный пресс, относительно небольшое огнестрельное оружие пришло в Италию из Германии. Это оружие было изобретено «в наше время», писал Пий II, одновременно отмечая, что никакие доспехи не могут ему противостоять[809]. Несмотря на все сложности, возникающие во время дождя, огнестрельное оружие сыграло важную роль не только при Павии, но и раньше, при Чериньоле и Бикокке. В отличие от тяжелой артиллерии, которую в то время разные государства производили на собственных кузницах, легкое огнестрельное оружие в больших количествах изготавливалось частными компаниями. В Италии производство сосредоточилось в Гардоне Валь Тромпиа, близ Брешии, в районе итальянских озер. Компания «Беретта» располагается там и по сей день. Выбор места был самым непосредственным образом связан с внешними факторами. Здесь компании имели легкий доступ к железу, воде и дереву. Производство оружия развивалось и в других европейских центрах: в Туре, Малине, Льеже, Малаге и Милане. Но Брешиа выделялась на общем фоне. Этот город большую часть своей истории находился под властью Венеции и в первую очередь поставлял оружие своим правителям. В 1542 году Брешиа получила разрешение продать 7800 мушкетов «на сторону»[810].

Первые архивные упоминания о Беретте относятся к еще более раннему времени. В 1526 году Бартоломео Беретта продал 185 оружейных стволов Венеции за 296 дукатов[811]. То есть каждый ствол стоил примерно столько, сколько за месяц получал неквалифицированный работник. Стволы, поставляемые Береттой, предназначались для аркебуз. (Как уже говорилось ранее, аркебузиры должны были сами обеспечивать себя оружием, но при этом они получали более высокое вознаграждение.) Конечно, один лишь ствол – это еще не оружие: требовался замок (для воспламенения пороха) и деревянный приклад. Так появилась фраза: «замок, приклад и ствол». Во время войны аркебузы чаще всего имели фитильный замок. В этом механизме использовался длинный, медленно горящий фитиль, который соприкасался с порохом. Чтобы оружие стреляло, фитиль должен постоянно тлеть. При этом аркебузир всегда носил при себе пороховницу – так что жизнь его была довольно опасной. На рубеже XV–XVI веков появился альтернативный механизм – колесцовый замок, работающий по принципу завода часов (часовщики давно уже использовали этот механизм). Пружину заводили ключом, а после нажатия на спусковой крючок пружина приводила в действие колесико и опускала на неаго курок с кремнем. Искра воспламеняла порох. Нужда в фитиле отпала. Историки долго спорили, был ли этот механизм изобретен Леонардо да Винчи (чертеж колесцового замка есть в «Атлантическом кодексе»), или его создателями были германские механики, а Леонардо лишь зарисовал пример того, что видел в действии. Мы вряд ли найдем ответ на этот вопрос, но вполне возможно, что работавший с Леонардо в 1490-е годы мастер Джулио Тедеско (то есть Юлий Германский) привез этот механизм в южную Германию и еще более его усовершенствовал. Мы точно знаем, что в начале XVI века в Германии уже было налажено производство колесцовых замков. Археологические эксперименты, проведенные в 1980-х годах, показали, что Леонардо мог разработать ключевые моменты производства таких замков и передать эти навыки Джулио, который работал с ним с 1493 по 1499 год[812].

Колесцовые замки были довольно ненадежны и так и не получили столь же широкого распространения на полях сражений, как фитильные. Чаще всего ими пользовались индивидуально, поскольку они становились все меньше и меньше. Появилось оружие, которое сегодня мы назвали бы пистолетом. Его можно было зарядить заранее, а потом спрятать под одеждой и в случае необходимости выхватить и выстрелить совершенно неожиданно. Короче говоря, это было идеальное оружие для преступлений – так, в 1569 году недовольный чем-то монах стрелял в кардинала Карло Борромео. Кардинала чудесным образом защитило расшитое одеяние, он выжил и видел, как казнили покушавшихся на него заговорщиков[813]. Но для тех, кого не защищала аура святости, это оружие было крайне опасным. Тем не менее оно многих интересовало. Одним из первых пистолет с колесцовым механизмом в 1507 году купил кардинал Ипполито д’Эсте, младший брат «герцога-пушкаря» Феррарского, Альфонсо. Осознавая опасность нового оружия, Феррара в 1522 году запретила использование колесцового механизма. Габсбурги сделали это еще раньше – в 1517 году они приняли закон о контроле над оружием[814]. Другие же правители, и в том числе Генрих VIII, осознавали мощный потенциал нового механизма. В 1537 году один из приближенных Генриха, сэр Питер Мьютес, был послан в Италию, чтобы убить одного из главных католических противников английского короля, кардинала Реджинальда Поула. Миссия эта провалилась, но выбранным оружием был именно пистолет[815].

Хотя огнестрельное оружие помогало побеждать на полях сражений (Карл V отдавал должное «фитилям своих испанских аркебузиров»), европейцы относились к нему двойственно[816]. Причем такое отношение существовало не только к легкому оружию, но и к пушкам XIV века. Как мы уже знаем, Франческо Гвиччардини считал артиллерию оружием дьявольским, а не человеческим[817]. В жизнеописании маркиза пескары Джовио оплакивал потерю кавалерийской добродетели, а новый стиль сражений называл «прекрасным и жестоким». В биографии кондотьера Паоло Вителли, находившегося на службе Флоренции, Джовио писал, что Вителли выкалывал глаза взятым в плен аркебузирам и отрубал им руки «за бесчестное убийство благородных рыцарей с отдаления»[818]. Поэт Ариосто был одним из множества итальянских писателей, которые утверждали, что порох – это германское изобретение, и читатели, знакомые с античной литературой, сразу же понимали, насколько оно «варварское». Кто-то говорил, что порох был изобретен алхимиком, протестанты позже с удовольствием подчеркивали, что этот алхимик был католическим монахом, неким Бертольдом Шварцем. Образ безумного германского монаха-алхимика, случайно получившего дьявольский черный порошок, стал популярным элементом народной культуры. Английский драматург Бен Джонсон оказался единственным писателем, осмелившимся вывести на сцену монаха, «который из задницы дьявола добыл оружейное зелье». Впрочем, винить следовало не германцев. Согласно другой теории, виноваты во всем были китайцы. Сегодня все убеждены, что порох был изобретен в Китае задолго до того, как появился в Европе. Кто-то связывает это дьявольское изобретение с мавританскими правителями южной Испании. Конечно, для европейцев-христиан и китайцы, и мавры были неверными. Если все были убеждены, что огнестрельное оружие – дело рук дьявола, то кого же обвинять в его изобретении, как не неверных?[819]

Дьявол создал огнестрельное оружие или нет, но христианские правители с удовольствием заполучили новую технологию. В 1546 году Никколо Тарталья из Брешии напечатал сборник советов по использованию такого оружия и боеприпасов[820]. К этому времени правители Италии уже закупали оружие для войны в весьма серьезных количествах. В том же году сын папы Павла III и командующий папской армией, Пьер Луиджи Фарнезе, заключил контракт на покупку четырех тысяч аркебуз[821]. В 1550 году одна лишь милиция флорентийского региона (за исключением Пистойи и Флоренции, а также солдат, принимавших участие в боевых действиях) насчитывала 6463 аркебузира[822]. 16 декабря 1551 года Козимо Медичи отправил своему секретарю Пьеру Франческо Риччо письмо, в котором выражал удовлетворение соглашением с Баттистой ди Кино из Брешии. Кино обязался ежегодно поставлять Флоренции 900 аркебуз и 100 мушкетов[823]. Короче говоря, на поздних этапах Итальянских войн огнестрельное оружие уже производилось в больших количествах, находилось в руках не только солдат, но и милиции, и порождало серьезные социальные проблемы. Масштабы распространения такого оружия можно понять по документам дома Медичи. В 1492 году в описи имущества Лоренцо Великолепного числились пять стальных аркебуз, а в описи имущества герцога Козимо Медичи 1538–1539 годов мы находим уже 91 огнестрельное оружие – то есть в восемнадцать раз больше, чем сорок лет назад[824]. Бенвенуто Челлини написал воспоминания в 1558–1563 годах. Описанные им события происходили намного раньше. В воспоминаниях огнестрельное оружие упоминается множество раз. Челлини вспоминал, как в 1530-е годы охотился с огнестрельным оружием, описывал, как такое оружие использовалось в Риме уже в 20-е годы, когда его брат Чеккино (солдат на службе Медичи) с приятелями ввязались в драку с городской стражей. Чеккино был ранен в ногу и позже умер от полученных ран[825]. Несмотря на доступность огнестрельного оружия, самым распространенным все же было оружие холодное – ножи и кинжалы. То же происходило и на полях сражений. Долгое время солдаты использовали старомодные фитильные замки, более простые в использовании и дешевые.

Развитие огнестрельного оружия изменило и медицинскую практику. Теперь хирургам приходилось лечить иные раны. Алессандро Бенедетти оставил описание военной кампании Карла VIII в первые годы Итальянских войн. Тогда ему пришлось лечить рану графа Питильяно. Врач спрашивал его, «терял ли он сознание, была ли у него рвота или кровохарканье, имелась ли кровь в моче или стуле». Помимо «превосходных хирургов» из Павии и Милана, Бенедетти видел «шарлатана», который обещал исцеление от «лекарственной воды»[826]. Умение лечить огнестрельные раны стало жизненно важным. В главном медицинском руководстве того времени (Practica copiosa in arte chirurgica, Джованни да Виго, 1514) лечению таких ран была посвящена целая глава. Рекомендовалось прижигание кипящим растительным маслом, а затем наложение на рану растопленного сливочного масла и повязки со смесью скипидара, розового масла и яичных желтков. В методе Джованни отсутствовал главный элемент: болезненное удаление всех осколков, попавших в рану. Во время осады Турина 1536 года растительного масла не хватало, и тогда другой хирург, Амбруаз Паре, отказался от прижигания, вернувшись вместо этого к методичному удалению всех осколков и наложению повязки со скипидарной смесью – оказалось, что прежний метод более эффективен. Почему Джованни да Виго отказался от метода XV века, непонятно: можно предположить, что в пылу сражения прижечь рану маслом было проще и быстрее[827].

Законы о контроле над оружием принимались в разных итальянских государствах. Герцог Козимо Медичи запретил оружие с колесцовым замком на своих территориях в 1547 году, и сохранились свидетельства того, что указ этот исполнялся неукоснительно. В описи имущества Медичи, составленной в 60-е годы XVI века, есть описания конфискованного оружия: «Одна малая аркебуза с колесцовым замком, которая была обнаружена в багаже неких германцев. […] Две большие аркебузы с колесцовым замком, которые были оставлены в Кальционе [деревня близ Ареццо] некими бандитами»[828]. Но, хотя многие государства запрещали оружие с колесцовым замком, исключений хватало. В 1551 году Феррара сделала исключение для проезжающих путешественников и местных чиновников. В 1560 солдатам позволили днем носить оружие для обороны (хотя и не с колесцовым замком)[829]. Состоятельные и имевшие хорошие связи граждане активно отстаивали свои права и боролись с запретом на огнестрельное оружие. Когда в 1540 году во Флоренции за владение аркебузой был арестован молодой французский студент, за него заступился кардинал Ивреа Бонифачо Ферреро. Из Болоньи кардинал написал письмо Козимо Медичи, в котором с похвалой отзывался о молодом человеке и просил о снисхождении[830]. Похоже, это молодого человека ничему не научило, потому что в 1545 году он вновь был арестован в Пизе, и на сей раз к Козимо с просьбой о снисхождении обратился кардинал Бенедетто Аккольти[831]. Путешественники могли избежать подобных проблем, заранее получив разрешение на провоз запрещенного оружия. В 1559 году Козимо писал вице-королю Сицилии, чтобы флорентийскому торговцу Джованни Каччини и его слугам было позволено иметь при себе оружие с колесцовым замком, поскольку их могут ограбить «злонамеренные люди»[832].

Итальянские правители стали стимулировать экспорт оружия. В начале XVI века итальянское оружие и опыт сыграли важную роль в развитии производства оружия в Англии. В 1512 году некий Питер Корси, итальянец, получил от английской короны заказ на 420 штук ручного огнестрельного оружия. Генрих VIII всегда интересовался искусством венецианских пушкарей. В 1518 году, когда венецианский флот происходил мимо Саутгемптона, король попросил устроить ему демонстрацию стрельбы[833]. Барди и Кавальканти в том же десятилетии завозили в Англию и ручное огнестрельное оружие, и аркебузы. У Барди и Кавальканти имелись тесные отношения с флорентийскими Медичи, и можно предположить, что здесь имело место лоббирование местных интересов. Два пистолета из собрания Генриха VIII ныне хранятся в Королевском арсенале. Относятся они к концу 30-х – началу 40-х годов XVI века, и оба были произведены в Брешии.

А в Италии очень высоко ценилось оружие германское. Южная Германия стала первым центром производства огнестрельного оружия. Германские мастера перенесли новую технологию в Италию еще до развития собственного производства. Алессандро Медичи, герцог Флоренции с 1532 по 1537 год, подарил новое германское оружие отцу одного из своих придворных, правителю Монтеротондо, и своему первому министру, кардиналу Инноченцо Чибо. Судя по времени подарка, оружие мог привезти во Флоренцию кто-то из свиты невесты герцога, Маргариты Австрийской (более известной под именем Маргариты Пармской), которая недавно посещала город. Оружие могла подарить и сама Маргарита: ее тетка Анна, эрцгерцогиня Австрийская, в 20-е годы охотилась с огнестрельным оружием[834].

Челлини с восхищением писал об арсенале Алессандро в своих воспоминаниях. Роскошное оружие придворных было богато украшено – примером этого могут служить пистолеты с двойными и тройными стволами из собрания Карла V. Преемник Алессандро, Козимо Медичи, обязанный своим положением покровительству Карла, имел роскошные позолоченные пистолеты, которые в документах назывались belissimo, то есть прекраснейшие. Один пистолет в 1551 году подарил Козимо дон Диего Уртадо де Мендоса, испанский правитель Сиены[835]. Украшали оружие в XVI веке просто роскошно. Порой оружейники изображали сцены охоты: охотники верхом на конях с гончими гонят оленя. Другие украшения носили религиозный характер – чтобы обеспечить хозяину божественную защиту. Иногда на оружии изображали даже эротические сцены. Элегантные приклады изготавливали из вишневого дерева, инкрустировали слоновой костью, предлагали гармонирующие с оружием пороховницы. Поскольку ружья использовались не только для войны, но и для охоты, они становились удобным и ценным подарком. Порой дарили и чисто боевое оружие – так, например, в 1566 году Козимо получил от командующего германской герцогской гвардии рогатину с прикрепленными к ней двумя небольшими аркебузами (удивительно много подобного оружия сохранилось до наших дней)[836]. Впрочем, охота мало чем отличалась от войны: авторы того времени, в том числе и Макиавелли, считали охоту полезной подготовкой к войне: охотники должны хорошо оценивать территорию и долгое время проводить в седле. Богато украшенное оружие для войны точно не предназначалось. Отправляясь в путешествие, Козимо брал с собой четыре колесцовых пистолета в германском стиле[837], его придворные и охрана были вооружены еще лучше. Козимо не забывал, что его предшественника убили, пусть даже и не с помощью огнестрельного оружия. Поэтому он остерегался убийц гораздо сильнее, чем большинство других правителей.

Огнестрельное оружие традиционно играло центральную роль в историях строительства европейских империй, особенно в Новом Свете. Но сегодня эта картина представляется более сложной. Огнестрельное оружие давало преимущество в европейских войнах, поскольку пули с легкостью пробивали доспехи, призванные защищать солдат от стрел. Да и пользоваться таким оружием было проще, чем луками. Мушкетеры имелись не только в Западной Европе – в 1550 году такие воины были у русского царя Ивана Грозного[838]. Активнее всего использовала огнестрельное оружие Османская империя. Лев Африканский пишет, что мушкеты были среди дипломатических даров царю Гаога (центральный Судан), доставленных египетским путешественником в начале XVI века[839]. В Западной Африке европейские торговцы обменивали оружие на рабов: в этой части света огнестрельное оружие использовалось особо эффективно, поскольку было чрезвычайно удобно на лесистой территории[840]. Но там, где противники не носили доспехов (в Мамлюкской империи или Китае), а для охоты искусно пользовались луками, переходить на порох не имело особого смысла[841]. В итальянских рассказах о Новом Свете постоянно подчеркивалось отсутствие оружия у туземцев. «На одном острове, – писал крупный чиновник из Сиены Алегретто Алегретти, – были люди, которые ели других людей с соседнего острова; они жестоко враждовали друг с другом, но не имели никакого оружия». Венецианский автор писал, что, не имея железа, эти «робкие» народы «делали оружие из палок, привязывая к ним заостренный тростник»[842].

Микеле да Кунио отправился с Колумбом на Ямайку в поисках золота. Он вспоминал, что люди Колумба «нагрузили свои корабли щитами, луками и бомбардами»[843]. Но огнестрельное оружие не сыграло особой роли в покорении Нового Света испанцами. Гораздо важнее было умение конкистадоров заключать союзы с туземными народами[844]. Такая стратегия была хорошо знакома всем, кто знал, как велись Итальянские войны: союзы между малыми и большими государствами шли на пользу всем сторонам. В Новом Свете положение конкистадоров можно сравнить с положением малых итальянских государств (например, Феррары), которые жили за счет того, что предлагали качественные армии и новаторские технологии государствам более крупным. Победа испанских войск в Теночтитлане в 1521 году была достигнута благодаря союзу с покоренными ацтеками народами и их соперниками тлаксаланами[845]. Однако европейцы рассказывали эту историю иначе. В 1580 году французский писатель Мишель де Монтень, жестко критиковавший «обман и мошенничество» колонизаторов, писал так: «Огненные вспышки наших пушек, гром аркебуз могли бы смутить самого Цезаря, если бы застали его врасплох, когда он не ведал о них, как не ведали народы Нового Света»[846].

Монтень не первый критиковал колонизаторов. Итальянские авторы, которых вовсе не радовало укрепление власти испанцев на Апеннинах, также описывали жестокость испанцев в Новом Свете. Примером тому может служить напечатанная в Венеции в 1565 году книга миланского историка Джироламо Бенцони «История Нового Света»[847]. Впрочем, осуждение испанских жестокостей было не слишком искренним – многие итальянцы неплохо на этом зарабатывали: генуэзские банкиры, флорентийские торговцы, моряки и авантюристы. В «Государе» Макиавелли выступал за колонизацию, поскольку так государство могло получить новые территории. Колонизация выгоднее отправки и содержания войск. Но в пропагандистской войне против испанских колонизаторов образ конкистадоров, вооруженных дьявольскими мушкетами, стал еще одним оружием в арсенале противников Испании.

Глава XXII. Тридентский собор

После 1544 года основной театр военных действий сместился с центра Италии к северной границе с Францией и к Средиземноморью. А в Риме политическое внимание (наконец-то, как скажут многие) переключилось на реформу Церкви.

Климент VII умер в 1534 году. Его преемником стал Алессандро Фарнезе – Павел III. Кардинальской шапкой он был обязан сестре: у Джулии был роман с папой Александром VI, из-за чего Алессандро прозвали Кардиналом Нижней Юбки. Он происходил из старинной римской семьи (и стал первым папой из римлян после смерти Мартина V в 1431 году), поэтому в городе его приняли очень тепло. На момент избрания ему уже исполнилось шестьдесят шесть лет. Конклав продлился всего два дня. Многие кардиналы полагали, что новый папа не протянет больше пары лет[848]. (Гвиччардини утверждает, что Павел сам распустил слухи о своем слабом здоровье, причем «с большой ловкостью»[849].) На самом деле здоровье его было гораздо крепче, чем у Медичи (он был чуть старше Льва и Климента, с которыми вместе учился во Флоренции). На папском престоле Павел III провел пятнадцать лет.

В начале своего понтификата Павел столкнулся с угрозой османского вторжения – флот султана вошел в эстуарий Тибра. В это время венецианцы активно занимались строительством укреплений, а герцоги Флоренции построили себе крепость за городскими стенами. Папа начал планировать перестройку оборонительных укрепления Рима. Но убедить граждан в необходимости таких расходов оказалось нелегко, и планы Павла так и не осуществились – был построен только один бастион у ворот Порта Ардеатина[850].

Как у Медичи и Борджиа до него, у Павла тоже имелись династические амбиции: он хотел обеспечить собственное государство сыну, Пьеру Луиджи Фарнезе. После избрания Павел сразу же сделал двух своих внуков-подростков кардиналами и устроил брак еще одного (Оттавио Фарнезе) с незаконнорожденной дочерью императора, Маргаритой, вдовой Алессандро Медичи[851]. Но, хотя Павел был более тонким политиком, чем Климент, в жестокости он ему не уступал. Те, кто вставал у него на пути, быстро погибали (как кардинал Ипполито Медичи – темная история, в которой Павел, если и не был заказчиком, то, по крайней мере, закрыл глаза на заговор) или оказывались в казематах замка Сант-Анджело (как кардинал Бенедетто Аккольти, который вполне заслуженно попал в темницу за злоупотребление властью, но через год был освобожден Карлом V).

Павел думал не только о семейных интересах. Он возвышал серьезных богословов и дипломатов. В коллегию кардиналов вошли Пьетро Бембо (с ним мы знакомы по «Придворному») и еще один известный ученый, Якопо Садолето. Повышения получили и дипломаты: Жан дю Белле (во Франции), Гаспаро Контарини (в Венеции) и Дэвид Битон (шотландец, но на французской службе), а также доверенное лицо императора, Николаус фон Шенберг. Назначение двух английских кардиналов было очень спорным. Реджинальд Поул находился в изгнании, а Джон Фишер вскоре был казнен – кардинальство не позволило Генриху VIII и далее закрывать глаза на отказ Фишера признать Генриха главой английской Церкви. Через четыреста лет, в 1935 году, Фишер и еще один принципиальный противник Генриха, Томас Мор, были канонизированы. Начало правления Павла совпало с возвышением одного из самых влиятельных институтов католической Церкви – Общества Иисуса. Иезуиты были не единственным новым религиозным орденом в Италии XVI века: ранее возникли менее известные ордены, в том числе небольшой аристократический орден театинцев (основан в 1524 году при Клименте VII), среди членов которого был будущий папа Павел IV[852]. Но орден иезуитов оказался намного более значительным.

Хотя статус ордена в Церкви поначалу был довольно противоречивым, миссионеры-иезуиты сыграли важнейшую роль в ее мировой экспансии. Орден основал Игнатий Лойола (1491–1556), богослов испано-баскского происхождения. Он рос в атмосфере Реконкисты и открытий Нового Света. Лойола воевал, а на религиозный путь вступил после тяжелой травмы: пушечное ядро повредило ему ногу в сражении с французами во время войны за Наварру 1521 года. Он на всю жизнь остался хромым[853]. Лойола совершил паломничество в Иерусалим, а в процессе подготовки к этому походу разработал «Духовные упражнения», которые стали основой жизни иезуитов: набор медитаций и молитв должен был помочь христианам лучше понять Господню волю. Но планам Лойолы навсегда остаться в Святой Земле не суждено было осуществиться, и он вернулся в Испанию, а затем отправился в Парижский университет. В 1537 году он с товарищами оказался в Венеции, откуда они собирались вновь отплыть в Святую землю, но османо-венецианская война закрыла все пути на восток. Зато после войны в Италии открылось множество возможностей для благотворительной работы, которой они и отдались всей душой.

(В октябре 1537 года они стали называться «Компанья де Хесус», то есть «Общество Иисуса». В этом названии звучали сильные военные ноты.) В послевоенной обстановке благотворительная деятельность иезуитов была встречена с благодарностью. Они служили в госпитале для неизлечимо больных в Венеции, где лечились жертвы сифилиса. Эта обязанность стала священной для ордена, и все новички, прежде чем вступить в орден, должны были месяц работать в госпитале[854]. Иезуиты проповедовали во всех крупных городах: в Венеции, Ферраре, Болонье, Сиене и Падуе. Одной из первых их приняла в Ферраре Виттория Колонна. Иезуиты заручились поддержкой кардинала Гаспаро Контарини[855]. Вскоре иезуитов поддержал сам папа. Появление ордена иезуитов удачно совпало с усилиями Павла III по духовному возрождению Рима.

27 сентября 1540 года Павел издал буллу, которая закрепляла существование ордена, и Лойола приступил к работе над «Установлениями» – этот процесс занял у него шесть лет. Как доминиканцы и францисканцы, иезуиты были нищенствующим орденом и жили только на милостыню и пожертвования. В тоже время они были «формальным» орденом, то есть жили по правилам, определяющим ход их повседневной жизни. В отличие от других религиозных орденов, иезуиты давали обет послушания папе. Они были освобождены от подчинения епископам, то есть могли проповедовать в любом епископате, не прося разрешения. Папа отдал им римскую церковь Санта-Мария делла Страда. Число иезуитов стало быстро расти. За пятнадцать лет их численность достигла тысячи, а к концу века увеличилась в пять раз[856]. В 1551 году был основан Римский колледж, и первый ректор назвал его «великим украшением» Рима[857]. Иезуитом был Франсиско Борджиа, герцог Гандии, внук папы Алекснадра VI и Фердинанда Арагонского. Франсиско был, пожалуй, самым уважаемым членом этого семейства. В орден он вступил в 1546 году после смерти жены, а в 1565 году стал генералом[858]. По мере распространения католицизма по европейским империям, миссионеры-иезуиты стали играть все более важную роль.

А малая группа итальянских христиан все больше склонялась к протестантизму[859]. Это особое течение в итальянской Церкви сохранилось и по сей день: вальденсы, которые называли себя «братьями», «христовыми нищими» или «лионскими низими». Вальденсами их назвали противники – по имени основателя ордена Пьера Вальдо. Этот лионский торговец в конце XII века решил жить в бедности. Ранние вальденсы не только проповедовали бедность, но еще и тщательно изучали Писание и проповедовали. Вот эти проповеди и вызывали неприязнь официальной Церкви, поскольку проповедь была делом клириков. Поначалу вальденсы сумели получить папское разрешение. Но их проповеди (а у них проповедовать могли и женщины) привели к конфликту с церковными властями. В начале XIII века их отлучили от Церкви, и им пришлось уйти в подполье.

Вальденсы превратились в крестьянское движение. Жили они на юге Франции, в Савойе и Ломбардии. Там они создали тайную сельскую церковь – группа проповедников колесила по провинции и проповедовала верным. Люди эти вели жизнь бедную и аскетичную, сходную с жизнью нищенствующих католических орденов. С другой стороны, хотя их доктрину нельзя считать предшественницей идей Лютера, в ней просматривается сходство с более поздними идеями протестантов. Вальденсы осуждали светскую службу и скептически относились к культу Девы Марии и святых. Как и протестанты, вальденсы не признавали существования чистилища, называя его изобретением Антихриста (в Библии ничего не говорится о чистилище, где души очищаются от грехов). Вальденсы периодически подвергались гонениям, против них даже организовывали крестовые походы, в том числе поход в альпийские долины в конце 1480-х годов.

Развитие протестантизма привело к фундаментальным переменам в вальденсианской Церкви. Они приняли идеи Лютера о священстве для всех верующих, а Библия всегда была для них единственным источником истины. Но в то же время вальденсы отвергали идею, что спасения души можно достичь одной лишь верой. Они доставали книги протестантов и в 1530 году встретились с ними в Базеле и Страсбурге, предварительно довольно радикально изменив свою доктрину в соответствии с новым учением. В 1535 году в Невшателе они напечатали Библию на французском языке, хотя это не был их традиционный язык (они говорили на южном диалекте Лангедока). Ближе всего им оказались швейцарские течения протестантизма, связываемые с именем Жана Кальвина. Это была самая суровая ветвь протестантизма. Кальвинисты считали, что человек ничего не может сделать, чтобы заслужить прощение или лишиться его, поскольку судьба его предопределена. Контакты с протестантами серьезно изменили жизнь вальденсов, хотя процесс этот был не быстрым. В течение жизни одного поколения вальденсы отказались от действий, которые позволяли им жить тайно (они вступали в брак в католических церквях, заказывали мессы по умершим и т. п.). К 1560-м годам они уже почти не отличались от других протестантов.

А католические реформаторы в 1530–1540-е годы обсуждали, в какой степени можно было бы поддержать идеи Лютера. Как и протестанты, реформаторы (spirituali) считали главным жертвоприношение Христа во имя спасения человечества. Принеся в жертву своего сына, Бог спас человечество (по крайней мере, значительную его часть), и никакие дальнейшие действия уже не требуются. Их богословие основывалось на чтении Библии, и они считали, что Библию следует правильно и достойно проповедовать. Доктрина спасения через веру, а не через добрые деяния имела солидную богословскую основу в католицизме. Начало ей положил еще святой Августин Гиппонский (354–430 г. н. э.). Но кардинал Гаспаро Контарини, который вместе с испанским реформатором Хуаном де Вальдесом и кардиналом Поулом входил в общество spirituali, опасался, что, услышав это, люди забудут о добрых делах. В то время в высших кругах сложилось довольно спокойное отношение к религиозным дискуссиям и дебатам при условии, что они не нарушают социальный порядок. Просвещенные мужчины (а порой и женщины) могли читать еретические книги и обсуждать их содержание: как правители или чиновники они просто обязаны были знакомиться с существующими ересями. А вот если за чтением подобных книг заставали простых ремесленников, прощения им не было. При мантуанском дворе в 1538 году приняли радикального проповедника Бернардино Окино. Покровительство ему оказывал кардинал Эрколь Гонзага, сын Изабеллы д’Эсте. Кардинал защитил Окино, когда тот решил бежать в Германию, отказавшись явиться к папе для отстаивания своих взглядов[860]. Окино проповедовал также в Венеции, где в 1543 году была напечатана и распространена важнейшая книга реформаторов Il Beneficio di Gesu Cristo Crocifisso[861]. Большую часть жизни Окино провел в изгнании. Он искал убежища сначала в Англии, а затем в Польше и Моравии.

Кардинал Гонзага обсуждал со своим кузеном, герцогом Феррары Эрколем д’Эсте (сыном Лукреции Борджиа), как выполнить просьбу его жены Рене Французской о приглашении ко двору протестантского проповедника. Новая религия очень интересовала Рене, дочь Людовика XII и Анны Бретонской. Ее религиозные убеждения окончательно сформировались после визита ко двору в 1540 году Жана Кальвина, известного реформатора из Страсбурга. Рене стала давать приют религиозным беженцам и поддерживать их финансово[862]. Но такое поведение не могло понравиться папе. Супруг отказался позволять ей видеться с детьми. В 1554 году она на какое-то время даже оказалась в тюрьме по обвинению в ереси, но раскаялась и была освобождена. Впрочем, скоро стало ясно, что это была всего лишь уловка, чтобы добиться освобождения. После смерти мужа в 1560 году Рене вернулась во Францию и стала открытой протестанткой.

Кардинал Гонзага поддерживал также еще одного реформатора, Пьетро Паоло Верджерио, епископа Каподистрии, бывшего папского нунция. Кардинал защищал его от инквизиции Венеции и Рима и дал ему приют в монастыре близ Мантуи. Своим людям в Риме кардинал дал поручение уговорить папу не относиться к Верджерио столь сурово. Но отношения между ними окончательно испортились, когда местный священник заявил, что Верджерио советовал ему прочесть книги ведущих протестантских мыслителей. Кардинал и его друзья могли иметь представление о таких «ересях», но это не было позволено тем, кто занимал низкое положение[863]. Впоследствии Верджерио обвинили в ереси, но он принял протестантизм и бежал из Италии в Женеву. В 1550-е годы он занимался созданием лютеранской Церкви в Польше и Литве[864]. Гонзага поддерживал и кардинала Джованни Мороне, которого обвинил в ереси преемник Павла III.

Но более традиционный папский подход и постоянство также находили широкую поддержку в Италии. Многие предпочитали нечто знакомое, перемены людей пугали. При дворе Павла III хватало помпезных церемоний – достаточно вспомнить триумфальный въезд в Рим Карла V после победы в Тунисе. Павел поощрял публичные процессии, в том числе карнавал. Папские празднества становились все более пышными по мере того, как Церковь обратилась к контрреформации. Более того, стиль проповедников spirituali становился все более неопределенным (из соображений самозащиты). Они не спешили открыто атаковать церковную иерархию, как это делал, скажем, Савонарола. В отличие от протестантов Германии и Центральной Европы, spirituali не подталкивали слушателей к прямым действиям против институтов Римской католической Церкви[865].

Противоречивая натура двора Павла III хорошо отражена в путевых заметках Уильяма Томаса из Уэльса. Томас побывал в Риме в конце 1547 года, в начале правления Эдуарда VI. После разрыва Англии с Римом Томас стал свидетелем серьезных социальных перемен, произошедших после роспуска монастырей, хотя серьезные богословские сдвиги в англиканской Церкви еще не произошли – они были впереди. Томас подробно описал свои путешествия, с неодобрением отозвался о папской роскоши, которую не удавалось ограничить никаким реформаторам, но в то же время не смог скрыть восхищения итальянской культурой – несмотря на свои враждебные религиозные взгляды. В 1554 году Томас был казнен за участие в восстании Уайатта. Причиной к восстанию стал брак королевы Марии с Филиппом Испанским. Исходя из этого, Томаса нельзя назвать совершенно беспристрастным наблюдателем.

«Из земель, заключенных в стены [города Рима], заселена едва ли третья часть, и не здесь заключена красота Рима, но по большей части на равнине, и на берегах рек, и в Ватикане, потому что с тех пор, как епископы начали править, каждый стремится поселиться так близко ко двору, как только возможно. Тем не менее эти улицы и дома настолько красивы, что, по моему мнению, ни один город не сможет превзойти его по той причине, что у них есть прекраснейшие творения античности, которыми они украшают свои дома, особенно епископ, его кардиналы, прелаты и другие члены его Церкви, у которых все это находится в распоряжении»[866].

Томас стал свидетелем празднеств по поводу прибытия кардиналов к мессе в собор Святого Петра в Рождество 1547 года. Мессу служил Павел III. Томас весьма неодобрительно отозвался о роскоши самой службы и процессий[867]. Как бы ни желал папа каких-то реформ, он не спешил отказываться от роскоши дворов своих предшественников, о чем путевые заметки Томаса дают довольно точное представление.

Но осуществить программу религиозных реформ мог только собор, а созвать его из-за постоянных войн никак не удавалось. Соборы представляли собой собрание деятелей Церкви, дипломатов и опытных богословов для решения доктринальных вопросов и принятия разнообразных реформ. Часто возникали споры по поводу того, за кем должно оставаться последнее слово: за папой или собором. Последний Латеранский собор проходил в 1512–1517 годах, в прошлом веке было всего два собора, а также быстро прервавшийся третий, и многие сомневались в авторитетности такого института. Климент VII – по крайней мере, теоретически – настаивал на необходимости созыва нового собора, но он, в первую очередь, был папой политическим, и приоритетом для него была безопасность Папской области и стабильность положения его семьи во Флоренции. С приходом Павла III у сторонников собора забрезжила надежда, но в первые годы понтификата Павлу это никак не удавалось. Он сразу же запросил у комитета кардиналов, куда входили Гаспаро Контарини, Джан Пьетро Карафа (тоже будущий папа) и Реджинальд Поул, доклад о реформах Церкви[868]. Но проводить реформы ни на национальной, ни на международной арене напрямую не удалось бы. В Италии папские приближенные опасались, что в результате жестких реформ они могут лишиться щедрых бенефиций, полученных при существующей системе покровительства и торговли должностями[869]. На кону стояли очень важные интересы. Многие из тех, кто входил в курию, имели тесные связи с римскими семьями и вполне могли серьезно осложнить жизнь любому реформатору.

Павел пытался созвать собор в 1536 году – в Мантуе или Виченце, – но столкнулся с противодействием со стороны князей-протестантов. Лютер, который поначалу поддерживал идею собора, теперь относился к этой идее скептически, отчасти потому, что папское решение имело приоритет над любыми решениями собора, а отчасти по богословским соображениям: он считал, что слово Божие, выраженное в Библии, должно являться единственным источником истины[870]. Все попытки были прекращены в 1538 году, когда Священная Римская империя и Франция заключили перемирие в Ницце. И у Карла, и у Франциска были свои основания уклоняться от созыва собора. Карл опасался разжигания конфликта с князьями-протестантами, которые в 1531 году образовали Шмалькальденскую лигу, чтобы противостоять любым попыткам вернуть их в лоно католицизма. Имея французов с одной стороны и османов с другой, Карлу вовсе не хотелось добавлять себе противников. Франциск же опасался, что, если собор выступит против князей-протестантов, они перестанут быть надежными военными союзниками. Сами же протестанты считали, что присутствие на соборе неизбежно приведет к тому, что их заклеймят как еретиков и католические державы начнут их преследовать. Поэтому они отказались участвовать в соборе[871].

Собор чуть было не открылся в Тренте в 154 году, но был отложен, когда Франциск I вновь объявил войну Карлу[872]. Император вновь не захотел рисковать поддержкой князей-протестантов, которые вполне могли объединиться с французами против него. Несмотря на пыл, с каким французский король преследовал реформаторов на собственной земле, он был заинтересован в поддержании религиозных раздоров в империи своего соперника. Только когда Карл и Франциск разрешили свои разногласия в 1544 году, заключив договор в Креспи, и Карл начал войну против Шмалькальденской Лиги (в которой он одержал победу в сражении при Мюльберге в 1547 году), собор смог начать свою работу. Но даже тогда военное соперничество между Испанией и Францией вылилось в дипломатический спор о прецеденте: на соборе победу одержали испанцы, но в 1564 году (двадцать лет – не слишком долгое время для папской дипломатии) папа Пий IV вынес решение в пользу Франции[873].

Итак, Тридентский собор открылся 13 декабря 1545 года, почти через тридцать лет после оглашения «Девяноста пяти тезисов» Лютера. Сам Лютер в феврале 1546 года умер. Павел, которому исполнилось семьдесят семь лет, на соборе не присутствовал. После непродолжительных споров о том, кто имеет право голосовать, была выработана формула дискуссий. Основное внимание уделялось доктринальным ошибкам реформаторов, а не самим реформам. Возникли неудобные вопросы о том, может ли этот собор подвергать сомнению действия папы. Само решение начать с доктрины, а не с реформ Церкви несло в себе зерно раздора: если Церковь сначала разберется со своими проблемами (как предпочитал Карл V), ей будет легче бороться с проблемами других. В конце концов было принято решение обсуждать обе проблемы параллельно, но это не устроило Павла III, который остановил дискуссии, пока его не переубедили.

Дискуссии по существу все же начались. Обсуждались самые разные вопросы: от первородного греха до точности перевода Библии и вопроса апостольской традиции как источника мудрости Христовой. Собор подвергался критике за неспособность достичь какого-то прогресса, и тогда было решено перейти к реформам и вопросам образования священников и проповедования. Было выдвинуто предложение, чтобы епископы проповедовали по воскресеньям – для этого им нужно было находиться в своих епископатах, но во времена, когда отсутствие епископов считалось нормой, такое предложение показалось противоречивым. Кроме того, требования реформ влекли за собой требования денег, а в этом вопросе достичь согласия было очень трудно. К лету 1546 года собор перешел к сложной проблеме спасения через веру, которая была разрешена с поразительным успехом. Собор признал важность веры, не отрицая при этом значимости свободы воли. Затем встала проблема епископов, окормляющих несколько епископатов (плюрализм), а потом собор вернулся к доктрине, чтобы обсудить вопрос таинств. (Католическая Церковь признает семь таинств, то есть ритуалов, через которые Господня благодать изливается в мир: крещение, миропомазание (или конфирмация), евхаристия (или святое причастие), покаяние, елеопомазание больных (или последнее причастие), священство и брак; протестантские реформаторы не признавали многих таинств, ограничиваясь лишь крещением и причастием.)

Но в марте 1547 года возникла опасность чумы, и собор было решено перенести в Болонью. Решение было практичным – добраться туда было несложно, а Болонья располагала всеми возможностями для приема подобного события. Но в то же время с политической точки зрения это был не лучший вариант. Карл V и Павел III не могли прийти к согласию. Отчасти это было связано с тем, что в 1547 году умерли Франциск I и Генрих VIII, после чего Карл стал самым могущественным правителем Европы, что позволило ему взять верх в войне против протестантов. Павел опасался подобного безраздельного могущества – ведь Карлу не мог противостоять никто из христианских правителей. К ярости Карла, папа отказался финансово поддержать его кампанию против протестантов. Еще больше император разгневался, когда собор проголосовал за переезд из согласованного всеми сторонами Трента во второй город Папской области. Папа же, в свою очередь, окончательно уверился в том, что император причастен к убийству его сына, Пьера Луиджи Фарнезе. После долгих и безуспешных переговоров Болонья была отвергнута, и в сентябре 1549 года собор прекратил свою работу. Прошло более тридцати лет с того момента, когда Лютер бросил вызов Церкви, а эта проблема так и осталась нерешенной. Снова перевесила политика.

Глава XXIII. Искусство, наука и реформы

Изменение религиозного климата в Италии имело важные последствия для искусства и литературы. Для этого периода был характерен не только всплеск женской литературы в 30–40-е годы, но еще и масса экспериментов в визуальном искусстве. Художники и скульпторы пытались наилучшим образом приспособиться к меняющимся религиозным воззрениям. В первые годы после появления «Тезисов» Лютера реформаторы в приступе иконоборчества обрушились на религиозное искусство, уничтожая картины и скульптуры, в которых они видели идолов. Это был не первый приступ иконоборчества в истории христианства: впервые такая концепция возникла в Византии в VIII веке, когда резко возросло влияние ислама. В исламе сложились гораздо более строгие ограничения на поклонение кумирам, как это принято в трех авраамических религиях. Поначалу протестанты требовали не уничтожать религиозные картины и образы, а убрать их из церквей, переместив в приватную обстановку, где ими можно наслаждаться вполне законно[874]. Но иконоборчество почти не оказало воздействия на Италию, где, как мы уже видели, влияние протестантизма было совсем не таким, как на севере. С другой стороны, за два десятилетия до Тридентского собора видные деятели итальянской культуры активно обсуждали расширяющуюся пропасть между искусством религиозным и светским. Уже в 20-е годы XVI века реформаторы критиковали античные (то есть языческие, нехристианские) элементы в религиозном искусстве и поэзии. Таких взглядов придерживались члены группы веронского епископа, реформатора Джана Маттео Джиберти, а также Эразм Роттердамский (хотя его взгляды основывались не на личном опыте, а на доходящих до него слухах, которые не всегда были верны). Другие возражали против религиозного искусства из соображений экономии и общественного блага. Они считали, что деньги следует тратить не на украшение церквей, а на облегчение жизни бедных[875]. Такой аргумент был весьма убедителен в трудные военные времена.

Со временем – и, в частности, после окончания Тридентского собора в 1563 году – преобладающий стиль изменился. В моду вошли более достойные, возвышенные портреты религиозных деятелей, а не чувственные картины, подчеркивающие их человеческие качества. Нет, конечно же, такие портреты полностью не исчезли. Но даже когда подобные элементы присутствовали, они были компромиссными. Картина «Мария Магдалина», написанная Тицианом в 1565 году, все еще передает человеческие эмоции, но женская фигура прикрыта гораздо сильнее, чем на картине 1531 года, где Магдалина изображена с обнаженной грудью[876]. Хотя в католицизме давно существовала францисканская традиция подчеркивания человечности Христа, в контексте Контрреформации этот аспект стал яблоком раздора. Хотя католики и протестанты (за исключением кучки радикалов) соглашались с тем, что Христос был и Бог, и человек, проповедники и художники могли выбирать, что именно подчеркнуть: божественность или человечность. В искусстве божественную природу Христа порой изображали с помощью явного нимба (как мы уже видели, Леонардо на картине «Мадонна в скалах» от такого приема уже отказался). Отклики таких споров звучали в искусстве вплоть до середины XVI века. В 1543 году Тициан изобразил Аретино (автора трактата «Человечность Христа», 1535–1538) в виде Понтия Пилата на картине «Се человек», которая, как и труды самого Аретино, подчеркивала человечность Христа. Тициан всегда был склонен к реформаторскому мышлению. Он дал убежище скрывающемуся от инквизиции Брешии Андреа ди Угони. В 1565 году Андреа попал в инквизицию венецианскую. Его допросили, он отрекся от своих взглядов, его освободили, и он вернулся в дом Тициана[877]. К числу сторонников реформаторских идей относился Микеланджело, который в 1535–1541 годах писал свой «Страшный суд» в Сикстинской капелле, и поэтесса Виттория Колонна, входившая в группу spirituali. Инквизиция активно интересовалась делами Колонны и даже начала собирать против нее доказательства, но Виттория умерла в 1547 году, так и не став объектом официального судебного разбирательства[878].

Таких же взглядов придерживался Бронзино (Аньоло ди Козимо), придворный живописец Козимо Медичи. Он относился к другой ветви spirituali. В своих картинах он подчеркивал идею искупления Христом грехов человечества через свою смерть. Для флорентийского семейства Панчиатики Бронзино написал великолепное «Распятие». Панчиатики также обвиняли в ереси, поскольку взгляды их были довольно радикальны. Бартоломео Панчиатики происходил из флорентийского семейства, но родился во французском Лионе и был пажом Франциска I. Во Флоренцию он вернулся, когда ему было уже за тридцать. Используя французские связи, он стал послом герцога Козимо I при дворе Франциска. Панчиатики знал Бронзино по Академии дельи Умиди (впоследствии Академия Фиорентина). В этот интеллектуальный салон они оба входили как поэты. Панчиатики поддерживал связи с религиозными реформаторами в Лионе. С Аретино он обсуждал перевод его трактата «О человечности Христа» на французский язык. Подобные связи становились все более опасными. В 1552 году, когда началась кампания против spirituali, Бартоломео и его жена Лукреция оказались под судом. Их обвинили в том, что они являются сторонниками Лютера и хранят протестантские книги. Но связи в высшем обществе избавили Панчиатики от публичного покаяния. Вмешался Козимо Медичи, и Бартоломео и Лукрецию освободили[879]. «Распятие» Панчиатики настолько не похоже на другие картины того периода – мрачная, суровая картина, одна лишь фигура Христа на кресте на фоне холодной, серой ниши, – что долгое время авторство Бронзино оставалось неизвестным. Имя автора стало известно лишь в 2005 году после серьезной реставрации.

Идея отражения жертвы Христа, ценой чего человечество могло заслужить спасение, была центральной в реформаторском мышлении. Микеланджело отправил Виттории Колонне рисунок «Христос на кресте», а она хотела показать его кардиналу Эрколю Гонзага и его единомышленникам, заинтересованным в духовных реформах[880]. Микеланджело написал сонет о распятом Христе:

Терн, и в ладони гвоздь, и крестный брус

Со скорбным ликом, жалостью согретым, —

Все страждущей душе звучит обетом,

Что многим покаяньем я спасусь[881],[882].

Источником вдохновения Виттории Колонны, по-видимому, был трактат Il Beneficio di Giesu Christo Crocifisso, тот самый текст, который стал источником проблем флорентийского семейства Панчиатики. В 1543 году ученый из Корреджо Ринальдо Корсо напечатал комментарий к духовным стихам Колонны – случай беспрецедентный для живого поэта, да еще и женщины. Это лишний раз подчеркивает значимость ее творчества. Корсо связал ее стихи с проповедями Бернардино Окино, но в более поздних изданиях все упоминания об евангелических тенденциях были убраны[883].

В скульптуре «Снятие с креста» (флорентийская «Пьета») Микеланджело изобразил не только Христа, Деву Марию и Марию Магдалину, но и самого себя в виде Никодима – в то время этот библейский персонаж считался примером религиозного инакомыслия. В Евангелии от Иоанна рассказывается, как Никодим пришел к Иисусу ночью, чтобы услышать его наставления. Впоследствии он заявил Синедриону (собранию раввинов), что, прежде чем кого-то осуждать, человека нужно выслушать. Он же помогал бальзамировать тело Иисуса перед погребением – этот сюжет часто присутствует в живописи. В XVI веке «никодемитами» называли тех, кто скрывал свои религиозные убеждения. Порой это слово использовалось в оскорбительном смысле, но для тех, кто не разделял ортодоксальных религиозных убеждений, скрытность была вопросом жизни или смерти. В 1555 году Микеланджело изуродовал скульптуру, о чем ходило немало слухов: один ученый предположил, что Микеланджело просто испугался, что его сочтут сторонником протестантов[884].

После отъезда из Флоренции в 1529 году Микеланджело работал в Риме, в том числе в соборе Святого Петра. Базилика давно находилась в плохом состоянии. Реконструкция началась еще при Юлии II, продолжилась при Льве Х, но после его смерти в 1521 году работы затормозились. Судя по рисункам нидерландского художника Мартена ван Хемскерка, который побывал в Италии в 1532–1536 годах, стройплощадка была совершенно заброшена. Работы возобновились лишь тогда, когда город оправился после разграбления 1527 года. В 1538 году строительство шло настолько активно, что пришлось построить стену, отделяющую функционирующую часть старой базилики от строительства новой[885].

В годы понтификата Павла III Микеланджело работал над проектом площади Кампидольо, центрального элемента возрождения города. Папа твердо решил сделать Рим крупным аристократическим центром[886]. В период с 1536 по 1541 год Микеланджело работал также над фреской «Страшный суд» в Сикстинской капелле. Вазари утверждал, что в этой работе художник «превзошел даже самого себя», но другие ценители были не столь в этом уверены. Огромная фреска стала предметом сатирических стихов, где отмечали, что святая Екатерина изображена «обнаженной, какой создала ее природа», а другие святые «демонстрируют задницы дону Паулино» (явный намек на папу Павла III)[887].

Несмотря на отсутствие Микеланджело, его художественное наследие в церкви Сан-Лоренцо стало источником вдохновения для множества архитектурных проектов, в том числе для создания новых апартаментов в Палаццо Веккьо, когда Медичи перебрались туда из личного семейного дворца. Отделка апартаментов началась в 1555 году, работами руководил Джорджо Вазари. Основной темой отделки стала династическая история семьи. В оформлении залов немало античных элементов – итальянская знать не спешила расставаться с «языческим» искусством. А Микеланджело тем временем работал над сугубо республиканским проектом для противников Медичи. Для кардинала Ридольфи он изваял скульптуру Брута, убийцы Юлия Цезаря, символ противостояния тирании. Другому противнику Медичи, Филиппо Строцци, Микеланджело представил скульптуры пленников, ранее предназначавшиеся для гробницы Юлия II (фигуры эти символизировали покоренные провинции, но сегодня их называют «Рабами»)[888]. (В 1537 году Строцци присоединился к заговору против правления Козимо Медичи, был брошен в тюрьму и умер в 1538 году, оставив записку, призывающую Флоренцию к свободе.) Искусство того времени стало призывом к реформам и в политике, и в религии.

Конечно же, споры велись и о самом искусстве. Бронзино написал очень живые и стильные портреты Медичи и их домашних. Герцога Козимо он изобразил обнаженным в виде Орфея – поразительный отход от традиций! Но был и традиционный портрет, в латах. Супругу Козимо, Элеонору Толедскую, художник написал в изысканном, богатом платье (к несчастью, впоследствии у нее развилась серьезная болезнь). Сохранился двойной портрет придворного карлика Морганте в обнаженном виде. Художник изобразил его до и после охоты. Эти портреты были призваны подчеркнуть величие правящей семьи, а портрет Морганте был написан Бронзино для дебатов между ведущими художниками – Микеланджело, Понтормо, Челлини и Бронзино – о достоинствах живописи и скульптуры. Письменно Бронзино отстаивал скульптуру, но двойной портрет повернул дебаты в новом направлении: художник показал, что живопись, в отличие от скульптуры, может показывать течение времени[889].

Ведущим портретистом того времени, несомненно, был Тициан. В 1543 году он написал портрет папы Павла III. Папа изображен слегка сгорбленным, с седой бородой, но взгляд у него острый и проницательный. Свет и тени играют на красном бархатном одеянии. Тициан написал также несколько портретов Карла V и его придворных. Многие портреты были написаны в воинственном стиле. На картине «Обращение Альфонсо д’Авалоса к солдатам», написанной в 1540–1541 годах, изображен момент, когда командующий обращается к взбунтовавшимся войскам. В том же десятилетии Тициан написал конный портрет императора в ознаменование его победы над Шмалькальденской лигой в сражении при Мюльберге. Карл изображен в форме испанской легкой кавалерии, на бедре колесцовый пистолет: это первый портрет европейского монарха с огнестрельным оружием. Как писал Вазари, одним из главных достоинств Тициана была его способность находить общий язык с покровителями (как и у Рафаэля):

«Не было такого правителя, ученого или знатного лица, который, побывав или пожив в Венеции, не посетил бы его дома, ибо он, помимо своего исключительного художественного дарования, был обаятельным человеком, вежливым и изысканным в обращении и манерах. Он имел в Венеции целый ряд соперников, однако не очень значительных, так что он легко побеждал их силой своего искусства и своим умением приобретать и сохранять расположение знатных особ»[890].

Впрочем, Вазари не всегда был так благосклонен к художнику. В первое издание своих «Жизнеописаний», напечатанное в 1550 году, он включил Микеланджело (единственного из живущих), но не Тициана. Венецианский автор Лодовико Дольче выступил в защиту соотечественника и всего венецианского художественного стиля, славящегося своим colorito (способом создания формы с помощью цвета, света и стиля), а не disegno, как у Микеланджело, где основной упор делался на линию и рисунок. Во втором издании «Жизнеописаний» 1568 года Вазари продолжал отстаивать достоинства disegno, но Тициана все же включил и с большой похвалой отозвался о поздних работах художника.

В 50-е годы XVI века началась карьера одной из первых известных нам женщин-художников со времен Проперции де Росси. Ей удалось добиться поразительного успеха. Софонисба Ангвиссола была дочерью дворянина из Кремоны, близ Милана. С четырнадцати лет она обучалась в доме местного художника, Бернардино Кампи. Ее заметил сам Микеланджело и (по словам отца Ангвиссолы) оказал ей «достойное и вдумчивое внимание». Микеланджело не раз писал девушке и хвалил ее работы[891]. Самая известная картина Софонисбы Ангвиссолы «Лючия, Минерва и Европа Агиссола играют в шахматы» (1555) – портрет сестер художницы. Особенно хороша сияющая улыбка девушки в центре. Картина очень точно передает уютную, теплую, домашнюю атмосферу – новаторский подход для того времени[892]. Софонисба написала также замечательный автопортрет «Бернардино Кампи пишет портрет Софонисбы Ангвиссолы» (1559). Портрет художницы появляется на холсте другой картины. По-видимому, этот портрет – дань уважения учителю художницы, Бернардино Кампи, но фигура самой девушки гораздо крупнее и затмевает мужскую[893]. В 1559 году Софонисбу пригласили ко двору короля Испании Филиппа II, где она стала гувернантской инфанты Изабеллы Клары Эухении и фрейлиной третьей супруги Филиппа, Елизаветы Валуа. Примерно в 1560 году она написала портрет Алессандро Фарнезе, внука папы Павла III. Это роскошный, парадный портрет пятнадцатилетнего юноши в шапочке, расшитой жемчугом, и подбитом мехом плаще. Рука юноши лежит на эфесе меча.

Вазари написал свой труд в 1566 году, когда карьера Софонисбы еще только начиналась. Упоминая о ней, он писал: «Софонисба же из Кремоны, дочь мессера Амилькаро Ангвиссолы, трудилась над рисунком с большей старательностью и с большей легкостью, чем любая из современных женщин, и потому она не только научилась рисовать, и писать красками с натуры, и отлично воспроизводить чужие вещи, но и самостоятельно создавала редкостнейшие и прекраснейшие живописные произведения»[894].

Софонисба вышла замуж за сицилианца Фабрицио де Монкада. В 1579 году она овдовела. Вторым ее мужем стал Орацио Ломеллино, генуэзский дворянин. Последние годы жизни она провела в Генуе. В XVII веке она имела возможность встретиться с представителями нового поколения европейских художников, в том числе с Антонисом ван Дейком (1599–1641) – он оставил нам эскиз пером и портрет Софонисбы, когда ей было уже за девяносто[895]. Карьера Ангвиссолы не только показывает значимость испанского покровительства для итальянских художников, но еще и демонстрирует связь между последним поколением ренессансных художников и теми, кого чаще относят к барокко.

«Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» Вазари – основополагающий текст западной истории искусств. Эта книга была совершенно необычной для Италии середины XV века. Между 1538 и 1557 годами Пьетро Аретино (автор сонетов I Modi, известных также как «Шестнадцать наслаждений») предложил книгопечатной индустрии совершенно новый жанр: собрание собственных писем. Первый же том выдержал двенадцать переизданий за первые два года. Аретино был печально известен как «бич князей», но его письма – на итальянском, а не на более высоколобой латыни – пришлись по душе людям самого разного положения, поскольку затрагивали они разные темы. Аретино довольно нелестно отозвался о Микеланджело – они рассорились, и Аретино стал превозносить Рафаэля, делать намеки, что Микеланджело чрезмерно близок с юношами из своего окружения, и нелестно отзываться о религиозном духе «Страшного суда»[896]. Второе замечание вполне вероятно, если вспомнить, какие страстные сонеты Микеланджело писал Чеккино Бракки и Томмазо Кавальери. В одном из них он обыгрывал имя Кавальери (кавалер, то есть рыцарь) и писал, что сам он, Микеланджело, нагой и одинокий, стал пленником вооруженного рыцаря в доспехах[897]. Обвинения в аморальности и ереси были весьма опасны, и Микеланджело ответил саркастическим письмом, в котором сожалел, что предложения Аретино по «Страшному суду» несколько запоздали, и призывал сатирика не менять своих планов и приехать из Венеции в Рим, где он, Микеланджело, все еще проживает[898].

Аретино был также писателем религиозным. В 40-е годы он написал целый ряд жизнеописаний святых – довольно удивительный выбор темы для автора откровенной порнографии. Поздние труды Аретино написаны в стиле «благочестивого никодемизма» (то есть автор искусно скрыл свои истинные религиозные убеждения). Хотя мы не можем точно сказать, что он думал о духовности, есть основания полагать, что, как Контарини, Микеланджело и Колонне, ему тоже была близка идея спасения верой, неразрывно связанная с протестантизмом. Аретино переписывался не только с Колонной, но и с еретиком Верджерио[899].

На писателей оказывали влияние не только изменения религиозного контекста, но и войны. Причем влияние это не всегда было благоприятным. Война требовала денег, которые меценаты могли бы потратить на искусство. В 1548 году Паоло Джовио писал герцогу Флоренции Козимо Медичи, что «эти неспокойнейшие времена кастрировали покровителей и повредили правую руку писателей»[900]. Однако новые возможности распространения своих трудов в печатном виде позволяли авторам выйти за рамки традиционной системы меценатства, хотя одновременно заставили писать то, что хотели читать покупатели книг[901]. Те, кто, подобно Аретино, затрагивали вопросы противоречивые или пускались в рассуждения на новые, подозрительные религиозные темы, серьезно рисковали.

40-е годы ознаменовались серьезными открытиями в науках от анатомии до ботаники. Интеллектуальный климат за время, прошедшее с «Тезисов» Лютера до Тридентского собора, изменился и стал благоприятен для дебатов по реформам и участия женщин в литературной жизни. Столь же благоприятен он стал и для научных исследований. Главным центром была Падуя, город, расположенный неподалеку от Венеции и известный фресками Джотто (ок. 1267–1337) в капелле дельи Скровеньи и историческим университетом, основанным в 1222 году и привлекавшим студентов со всей Европы.

В 1543 году профессор из Падуи Андреас Везалий опубликовал главный ренессансный текст по анатомии «О строении человеческого тела» (De Humani Corporis Fabrica). Везалий родился во Фландрии, он был внуком придворного врача императора Максимилиана. Везалий обучался в нескольких европейских университетах, а докторскую степень получил в 1537 году в Падуе, где сразу же стал профессором хирургии и анатомии. Методы Везалия открыли путь к дальнейшему развитию анатомии. Он постоянно подчеркивал важность вскрытий, с помощью чего ему удалось опровергнуть ряд ошибочных утверждений античного врача Галена (ок. 129 – ок. 200–216 г. н. э.), в частности, в области строения скелета и сердца. (Хотя труды Галена были написаны полторы тысячи лет назад, они по-прежнему оставались основой медицинского обучения.) Чтобы проиллюстрировать свой труд, Везалий пригласил художников, среди которых был ученик Тициана, Ян Стефан ван Калькар. Вдохновленный античными статуями Калькар создал прекрасные иллюстрации[902].

В 1545 году в Падуе был создан первый в мире университетский ботанический сад. Сад устроили по указанию венецианских властей, автор его неизвестен, но в устройстве сада участвовал архитектор из Бергамо Андреа Морони. В обществе рос интерес к растениям, и появление ботанического сада эту тенденцию отражает. Одна из задач заключалась в том, чтобы пересмотреть и скорректировать труды античных ученых, в том числе «Естественную историю» Плиния. Интерес к ботанике отчасти подогревался появлением растений Нового Света. Еще в XV веке из Нового Света завезли кукурузу[903], а с 1530 года такие растения стали описывать в специальных книгах – гербариях, где впервые стали появляться не только рисунки, но и засушенные образцы. Вот в такой атмосфере и открылся падуанский ботанический сад. Круглая его форма должна была символизировать мир, окруженный океаном.

Не желая отставать, свой ботанический сад в том же году открыли в Пизе. В 1548 году Медичи демонстрировали придворным томаты из своего загородного поместья (хотя в те времена плоды считались ядовитыми)[904]. Ботаники начали экспериментировать с новыми семенами и плодами, особенно с кукурузой. Тосканская знать соревновалась друг с другом, кто вырастит больше экзотических растений. Ученые одновременно пытались классифицировать новые растения. Мода на ботанические сады распространилась по Европе. Лейденский сад был создан в 1577 году[905]. Растения Нового Света постепенно осваивались в Старом Свете, и это оказало самое серьезное влияние на питание европейцев. Сегодня невозможно представить итальянскую кухню без помидоров.

Связи между итальянским миром науки и искусства с растущими европейскими империями в Новом Свете постоянно развивались и крепли. Секретарь Пьетро Аретино отправился в Парагвай[906]. Маттео Перес де Алессио, ученик Микеланджело, участвовавший в работе над фресками Сикстинской капеллы и виллы д’Эсте, остаток жизни провел в Перу. Там он стал придворным художником испанского вице-короля из влиятельного семейства Уртадо де Мендоса[907]. Благодаря этим связям в 50-е годы XVI века стали появляться серьезные труды о Новом Свете. Итальянские печатники сыграли важную роль в распространении таких материалов, потому что испанские и португальские власти старались держать детали своих открытий в тайне и всячески ограничивали подобные публикации в своих королевствах.

У венецианских печатников таких проблем не было. В 1556 году книгу Франсиско Лопеса де Гомары «Всеобщая история Индий» (La Historia generale delle Indie Occidentali) запретили в Испании, поскольку она не соответствовала официальной версии завоеваний Америки. Поэтому автор спокойно напечатал ее в Венеции. Даже в Испании эту книгу критиковали за прославление Кортеса (такова была главная цель автора), тем не менее с 1555 по 1576 год она выдержала двенадцать изданий[908]. Географ из Тревизо Джованни Баттиста Рамузио в 1550 году начал печатать свой труд «О навигации и путешествиях» (Delle navigationi e viaggi). Первый том был посвящен Африке и Востоку. Тома о Новом Свете и Центральной Азии появились в 1556 и 1559 годах[909]. Четвертый, предположительно посвященный Южной Америке, так и не был написан. В книгах были напечатаны тридцать иллюстраций, основанных на информации Гонсало Фернандеса де Овьедо, официального хрониста Америки по поручению испанского короля. Книги выдержали немало переизданий и распространились за пределами Италии, в том числе и в Северной Европе. Они стали образцом для авторов будущих географических трудов, в том числе «Книги путешествий» (Principal Navigations) Ричарда Хаклюйта. Второе издание этой книги в трех томах вышло в 1598–1600 годах. Хаклюйт следовал примеру Рамузио (только без иллюстраций), но книга его носила более пропагандистский характер. Основная политическая цель этого издания заключалась в прославлении английских открытий и путешествий.

Обе книги заметно уступали (с издательской, а не информационной точки зрения) книге гравера из Нидерландов, Теодора де Бри. Тринадцать томов «Путешествий» де Бри появлялись с 1590 по 1634 год. В них были собраны иллюстрации к рассказам о путешествиях из разных источников[910]. Подобное печатное издание носило довольно сомнительный характер. В 1558 году Никола Дзено (венецианский патриций, портрет которого написал Тициан) заявил, что венецианцы открыли остров Фризланда, то есть достигли Нового Света раньше Колумба. Достоверность его заявлений долгое время оспаривалась, но он был истинным венецианским патриотом и желал заявить, что именно его родной город, а не какое-то другое итальянское государство обладает самыми глубокими знаниями об Америке[911].

Поскольку обращение туземцев в христианство служило основным оправданием колонизаторских проектов, папы неизбежно оказывались втянутыми в дебаты. Отдельные авантюристы могли мечтать об Эльдорадо, но идеология, которая обеспечивала общественную поддержку этих предприятий, сводилась к спасению душ. Церковь начала миссионерскую деятельность во всем мире: на Эспаньоле в 1505 году была создана францисканская провинция. Глобальное присутствие христианства еще более усилилось, когда в 1533 году Климент VII принял посольство от царя Эфиопии (в этой стране давно сложились христианские традиции), который присягнул на верность папе[912]. В 1541 году первая иезуитская миссия во главе с будущим святым Франсиско Хавьером отправилась на Гоа (юго-западное побережье Индии), где португальцы основали торговое поселение. Экспедиция была организована при поддержке короля Португалии Иоанна III и была чисто португальским предприятием. Папа Павел III предпочел бы, чтобы иезуиты занимались благотворительностью в Италии, поэтому он отнесся к этой миссии прохладно. С точки же зрения миссионеров, их проект увенчался полным успехом: к 1556 году в иезуитском колледже на Гоа уже обучалось более сотни студентов. Но коренным жителям Гоа это дорого стоило: португальский король поручил Хавьеру жестко ограничить исповедание индуизма в этом регионе. Проводились даже обыски в домах в поисках «нечестивых» статуй[913]. В 1552 году иезуиты попытались достичь Китая: это были первые шаги по превращению католической Церкви в глобальную силу. В 1622 году Франсиско Хавьер и Игнатий Лойола были причислены к лику святых. Не следует думать, что Церковь или миссионеры спокойно воспринимали процесс строительства империй. Хавьер резко критиковал колониальную администрацию и не боялся делиться своими тревогами с королем. Противоречие между убежденностью миссионеров в непогрешимости своей религиозной истины и критика колониальных проектов лежало в основе колониальной истории.

Столь же противоречивым было отношение Церкви к рабству. Как мы уже говорили, канонический закон запрещал порабощение коренных американцев (но определенные лазейки там имелись). В 1537 году Павел III решил закрепить эту норму. Он издал буллу, согласно которой коренные народы сохраняли и свободу, и собственность. В булле подчеркивалось, что они являются настоящими «людьми»[914]. Но с точки зрения Карла V, у которого сложились напряженные отношения с Павлом, это было бесцеремонное вмешательство в испанские дела. Карл издал собственные Новые законы 1542 года, по которым порабощение местных народов запрещалось. В Америке эти законы соблюдались не слишком строго, зато успешно использовались коренными народами в Испании – они теперь могли отстаивать свою свободу в суде. Спустя десять лет законы все еще применялись, но в значительно более ослабленной форме, которая допускала насильственный труд[915]. Многие испанские колонисты попросту игнорировали эти законы, а уж на африканцев они и вовсе никогда не распространялись. Порабощение африканцев оправдывалось тем, что это облегчает участь индейцев. Католические священники периодически осуждали подобные действия, но ситуацию лучше всего описывает то, что самый крупный иезуитский колледж в Африке был основан работорговцем[916]. Другими словами, реформаторские движения того времени неотделимы от процесса колонизации и строительства империй, что повлияло и на мир научных исследований, а в долгосрочной перспективе даже на повседневное питание европейцев.

Глава XXIV. Като-Камбрезийский мир

Павел III всегда стремился сочетать активные религиозные реформы с продвижением своего семейства, аристократической семьи Фарнезе: никому из пап XVI века это еще не удавалось. В юности Павел стал отцом по меньшей мере троих детей: Пьера Луиджи, Костанцы и Рануччо. И с того времени он преданно заботился об их династических интересах. Костанца вышла замуж за члена миланской семьи Сфорца, Пьер Луиджи женился на Джероламе Орсини из знатной римской семьи. Как уже говорилось, в начале понтификата Павел организовал брак своего внука, четырнадцатилетнего Оттавио и Маргариты, незаконнорожденной дочери Карла V, вдовы убитого правителя Флоренции, Алессандро де Медичи. Это было серьезным ударом по Медичи (преемник Алессандро, Козимо, надеялся сохранить Маргариту для себя). Маргарита тоже была не рада: этот брак ее не привлекал, и она уклонялась от консумации, что привело к весьма громкому скандалу. Поэты и писатели изощрялись в насмешках, но Маргарита вполне могла уклоняться от беременности, потому что в первом браке у нее уже случился выкидыш – в 1536 году, когда ей было всего четырнадцать лет[917]. Продолжая стратегию Климента, который стремился связать родственников браком и с Францией, и со Священной Римской империей, Павел в 1543 году женил другого внука, Орацио Фарнезе, на Диане Французской, незаконнорожденной дочери Генриха II. После избрания папой он уже сделал двоих родственников кардиналами, а в 1545 году кардинальская шапка досталась и его внуку Рануччо[918].

Если говорить о Фарнезе, то скандал с Оттавио и Маргаритой был самым незначительным. Гораздо хуже сложилась ситуация с отцом Оттавио, Пьером Луиджи. Он родился в 1503 году и с ранней юности стал воином: в 20-е годы он сражался за Парму и Перуджу и вместе с имперской армией участвовал в разграблении Рима (и очень своевременно обеспечил охрану фамильного дворца Фарнезе). Впоследствии он пытался подчинить себе Кастро, город близ Витербо, но папа Климент VII отлучил его от Церкви – папе, естественно не понравилось, что кто-то пытается узурпировать его территории. Пьер Луиджи продолжал служить в имперской армии, продолжая искать себе территории севернее Рима. Когда папой стал его отец, он занимался дипломатическими и военными миссиями. В 1537 году он стал гонфалоньером Церкви (высший военный пост) и в конце концов заполучил в свое владение Кастро, став герцогом. Но в том же году разразился скандал – Пьера Луиджи обвинили в изнасиловании 24-летнего епископа Фано, Козимо Гери, который через несколько дней умер.

Как пишет флорентийский историк Бенедетто Варки, Гери был не единственной жертвой Пьера Луиджи: тот «шел по землям Церкви, насилуя всех юношей, вид которых ему нравился». Отец уже предупреждал его два года назад (когда Пьер Луиджи с дипломатической миссией отправился ко двору императора). Уильям Томас тоже намекал на нечто подобное, описывая Рим Фарнезе: «И ни один из них не появляется без трех или четырех пажей, подстриженных, как юные принцы, для целей, о которых я не могу говорить без содрогания»[919]. Неизвестный сатирик был менее сдержан и откровенно заявлял, что Пьер Луиджи любит смотреть, как его пажи совокупляются друг с другом. Автор пасквинады о несчастном епископе Фано писал, что наградой Пьера Луиджи стало назначение главнокомандующим папской армией[920]. Через три года Пьер Луиджи напал на другого молодого человека, который, спасаясь, выпрыгнул из окна[921].

Пьер Луиджи был не единственным военачальником, обвиненным в изнасилованиях и домашнем насилии. Интерес Франческо Гонзаги к юношам был широко известен, и придворные в Мантуе это даже поощряли[922]. Герцог Урбинский Франческо Мария делла Ровере был повинен и в политических, и в домашних убийствах. В годы Итальянских войн сексуальное и домашнее насилие оставалось безнаказанным – этим отличались и командиры, а во время разграбления городов и их солдаты. Иногда кое-кому предъявляли обвинения: Джованни делле Банде Нере в юности изгнали из Флоренции за изнасилование другого юноши[923]. Как мы еще узнаем, племянников папы Павла IV обвинили в изнасиловании и убийствах, но лишь тогда, когда преемник их отца решил, что это будет в его интересах. Хотя изнасилование могло привести к публичному скандалу, особенно если жертва занимала довольно высокое положение, чаще всего никаких последствий для насильника не было.

Обвинения против Пьера Луиджи не помешали папе в 1546 году сделать его герцогом Пармы и Пьяченцы. Павел уже добавил немало территорий к семейным владениям (некоторые, хотя и не все, исторически были землями Фарнезе). Помимо Кастро, Фарнезе получили Рончильоне, Бисенцо и Непи к северу от Рима. Архитектор Антонио да Сангалло руководил строительством не только папской крепости в Анконе и Рокка Паолина в Перудже, но работал и на других фамильных территориях. Создание нового герцогства Парма и Пьяченца стало возможным благодаря продаже папских земель семейству Фарнезе, за что те обязывались выплачивать 9000 дукатов в год в папскую казну. Собрать такую сумму можно было только из высоких налогов, что вызвало недовольство в обоих городах. Местная знать воспользовалась экспансионистскими планами Карла V в районе Милана (Милан теперь находился в руках Габсбургов). Они обратились к правителю города, Ферранте Гонзага (сыну герцога Франческо и Изабеллы д’Эсте) с тем, чтобы побудить императора выступить против нового герцога. Пьер Луиджи стремился упрочить свое положение, выдав свою дочь за герцога Урбинского (а точнее, за крупный архитектурно-стратегический проект), а тем временем Ферранте убедил Карла организовать против него заговор. И в 1547 году Пьер Луиджи был убит, тело его повесили за окном его дворца в Пьяченце. Сатирики, естественно, своего не упустили: после смерти Павла III в 1549 году в одной пасквинаде Пьера Луиджи изобразили верхом на козле в окружении «бесчисленных содомитов», приветствующим отца в аду. Пасквинаду быстро перевели на английский – очень уж она соответствовала антипапским протестантским вкусам[924].

Выступление Ферранте и захват герцогства в пользу Габсбургов совсем не понравились Павлу. Он настаивал, что герцогом Пармы должен стать его внук, Оттавио, но этот план осуществился лишь после смерти Павла – Оттавио стал герцогом в 1551 году в результате одного из множества местных конфликтов, столь характерных для поздних этапов Итальянских войн. Фарнезе преуспели в том, что не удалось Борджиа – они получили собственное государство, даже расставшись с папским престолом. Историю пишут победители: Борджиа запомнили за их убийства и непотизм, а ничем не уступавшие им Фарнезе были известны за пределами Италии гораздо меньше. Несомненно, в этом сыграли роль антииспанские настроения, а также тот факт, что репутацию Павла III поддерживала его позитивная роль в созыве Тридентского собора. Кроме того, если бы Александр VI прожил еще несколько лет, он тоже помог бы своему сыну Чезаре упрочить правление в Романье – точно так же, как это удалось Павлу. Фарнезе оставались герцогами вплоть до угасания их рода в 1731 году – живое доказательство того, что упорный папа мог сделать для своей семьи.

А тем временем, как мы уже говорили, в правящих домах Европы происходили серьезные изменения. В 1547 году умер Франциск I, и его преемником стал сын, Генрих II, женатый на Екатерине Медичи, первой из двух королев Франции из рода Медичи. Они поженились в 1533 году, когда Екатерине было четырнадцать. Королевой она стала вскоре после двадцать восьмого дня рождения. Брак с Генрихом был непростым: он был влюблен в женщину намного старше себя, Диану де Пуатье, которая пользовалась огромной властью при дворе. Но реалии придворной жизни таковы, что королева и любовница короля спокойно заключили дружеский союз[925]. Главная функция принцессы заключалась в рождении детей, что она со временем и сделала (у Екатерины было десять детей, хотя и не без проблем). Она стала играть центральную роль в европейской политике, когда супруг ее умер молодым, а она стала регентом при своих сыновьях, как когда-то Луиза Савойская была регентом при Франциске. Но, в отличие от Луизы, у Екатерины была серьезная проблема: французы не считали ее настоящей королевой. Они презирали Медичи за их низкое происхождение. И Екатерине пришлось защищаться. Вообще-то у нее были напряженные отношения с герцогами Медичи: при ее дворе нашли убежище многие изгнанные их противники[926]. Среди изгнанников был и ее кузен, Пьеро Строцци, который сделал карьеру на французской военной службе. При Генрихе французы укрепили контроль над Северной Италией и создали немало проблем для Священной Римской империи – и союзом с османами, которые теперь атаковали крепости империи по всему Средиземноморью, и поддержкой князей-протестантов из Шмалькальденской Лиги. Победа Карда V при Мюльберге не означала победы в войне. В 1552 году атака Генриха II и Мориса Саксонского оказалась для императора полной неожиданностью, и он вынужден был отступить[927].

Кульминационным событием Итальянских войн стали сражения за Сиену и осада этого города[928]. Республика был давним соперником Флоренции. Юридически она являлась частью Священной Римской империи, и император технически был ее правителем[929]. Борьба за власть в Италии неизбежно оказала влияние на фракционную политику в городе в 20-е годы. После окончания осады Флоренции в 1530 году, когда в Тоскане окончательно воцарились испанцы, сиенцам пришлось принять имперского командующего их армией[930]. Присутствие испанского командующего и гарнизона в Сиене никому не нравилось. В 1545 году в городе вспыхнул бунт, испанцев изгнали из города, а вместе с ними и членов городского совета. Козимо Медичи умело провел переговоры, избавив жителей города от репрессий и вернув испанский гарнизон в Сиену. Но дальнейшие дипломатические усилия ни к чему не привели, и в 1547 году в городе вспыхнуло второе восстание, после которого Козимо вновь пришлось брать на себя роль посредника: империя поддержала реставрацию Медичи в 1530 году, и теперь этот шаг приносил плоды.

Однако Козимо был более осторожным дипломатом, чем наместник Карла в Сиене, Диего Уртадо ди Мендоса, «гордый муж великого хитроумия»[931]. Мендоса прибыл в Сиену в 1548 году и сразу же решил, что половину городского совета будет назначать лично. Он еще более оттолкнул от себя жителей города, установив строгие законы по контролю над оружием и объявив, что Карл, по примеру флорентийских герцогов, собирается строить новую крепость. Фортецца да Бассо (как ее теперь называют) во Флоренции строилась на заре герцогства и воспринималась как символ тирании, что должен был бы знать любой опытный дипломат того времени. Но, в отличие от флорентийской крепости, которую строили быстро и эффективно (но с помощью насильственного труда), сиенский проект к моменту очередного восстания в июле 1552 года был далек от завершения. В тот момент Неаполь атаковали османы, что отвлекло внимание испанцев, так что время для бунта оказалось удачным. Всего за неделю жители Сиены вынудили испанцев отступить к своим недостроенным укреплениям, которые сиенцы впоследствии разрушили. Козимо Медичи прислал послов с протестом против задержания двух флорентийских капитанов и их солдат, сражавшихся на испанской стороне. Им было позволено уйти вместе с испанцами. В духе пословицы «когда твой враг хочет уйти, построй ему золотой мост», сиенские власти выделили отступающим испанцам сотню вьючных лошадей и мулов для перевозки груза. Не все были с этим согласны: некоторые граждане предпочли бы растерзать их в клочья, но подобные настроения сдерживали[932]. Вместо испанцев город защищать стала армия под командованием местного патриция Энеа Пикколомини и француза Луи де Лансака (впоследствии французским представителем здесь стал кардинал Ипполито д’Эсте, сын Лукреции Борджиа). И снова Козимо Медичи взял на себя роль посредника. Он предложил сделку, по которой в Сиену не входят ни испанские, ни французские войска, и она остается свободным имперским городом по германскому образцу. Но французы предпочли использовать свою победу и вторглись на сиенскую территорию. По их мнению, независимая, дружески настроенная Сиена могла стать оплотом против власти Священной Римской империи в Северной Италии. Все шло к войне.

В январе 1553 года испанцы сделали первую попытку наступления, высадившись в тосканском порте Ливорно. Армией империи командовал Пьетро ди Толедо (или Педро Альварес де Толедо), вице-король Неаполя, отец Элеоноры Толедской, герцогини Флорентийской. Другая армия под командованием Гарциа ди Толедо (Гарсия де Толедо), брата Элеоноры, маршем двинулась из Неаполя. Козимо предложил определенную поддержку, но все рухнуло, когда вице-король умер. Козимо воспользовался ситуацией (и отзывом некомпетентного Мендосы в Испанию), чтобы заключить сделку в собственных интересах. В ноябре 1553 года он тайно согласился захватить Сиену и сохранить ее для Карла V. Отчасти такие действия были продиктованы соперничеством в семье Медичи: второй кузен Козимо, Пьеро Строцци, который, благодаря королеве Екатерине Медичи, теперь пользовался поддержкой французов, надеялся использовать Сиену в качестве базы для свержения режима Козимо. Его отец, Филиппо, использовал ту же тактику в сражении при Монтемурло в 1537 году, но был пленен и умер в тюрьме в следующем году – скорее всего, это было самоубийство. Очередной вызов со стороны той же ветви семьи герцог терпеть не собирался и был готов его принять.

Осада Сиены длилась несколько месяцев. Армией города командовал Блез де Монлюк. Пьеро Строцци командовал французской армией за пределами городских стен. Следует отметить роль женщин в организации обороны. Они разделились на три группы. Одной управляла синьора Фортегуэрра, другой – синьора Пикколомини, а третьей синьора Ливия Фауста. Они следили за состоянием и ремонтом городских стен. Даже сегодня один из бастионов называют «Фортино делле донне» – «маленькая крепость женщин». Монлюк писал, что эти дамы «заслуживают вечной славы»[933]. В августе 1554 года в сражении при Марчиано Строцци потерпел поражение, и флорентийцы смогли все силы бросить на осаду. Они решили уморить сиенцев голодом. Осада длилась восемь месяцев. Чтобы уменьшить потребность в пище, Монлюк сначала избавился от ландскнехтов, а затем в феврале 1555 года еще от 4400 «бесполезных ртов», из которых почти половина умерла в течение недели после выхода из города – люди не могли найти пропитания, кроме травы и растений. К апрелю в Сиене почти не осталось хлеба. Те малые запасы, что еще оставались, разграблялись и продавались по заоблачным ценам. 21 апреля город решил сдаться. Монлюк отказался делать это публично и покинул город после официальной капитуляции. Хронист Алессандро Соццини описывал, какое облегчение почувствовали жители города, когда на площадь наконец-то привезли еду, вино, которое в последние дни продавали за 33 сольди, стало стоить всего три, а яйца, стоившие 21 сольди за пару, стали стоить всего два[934]. Сиена вошла в территории герцога Козимо Медичи. В 1569 году папа признал права Медичи на Тоскану и даровал Козимо титул великого герцога. И снова богатство Священной Римской империи помогло итальянскому государству подавить своих противников: победа Козимо была доказательством испанского владычества в Италии.

С 1554 года Карл V, жестоко страдавший от подагры, начал процесс отречения, разделив империю на части. Прошло два с половиной века, прежде чем другой европейский правитель сумел вновь собрать личную империю. Брат Карла, Фердинанд, получил германские государства и Австрию. Сын Карла, Филипп II, стал королем Испании – и растущей империи. Филипп также обеспечивал итальянские интересы империи в Милане, Неаполе и на Сицилии. Кроме того, он женился на новой английской королеве, Марии I, и какое-то время сохранялись надежды вернуть Англию в лоно католической Церкви. Сам же Карл поселился в монастыре Юсте в Эстремадуре, где и умер в сентябре 1558 года.

Финальный конфликт франко-имперской войны происходил не в Италии, а на севере, во Фландрии, где в 1557 году армии империи разгромили французов в сражении при Сен-Квентине[935]. Обе стороны войны не желали (расходы на войны были слишком велики), и продолжать никто не собирался. Французский поэт Жоашен дю Белле, секретарь в римском доме своего кузена, кардинала, так описывал атмосферу города:

Разъеден воздух; бог войны здесь поселился,

Голод, боль и страх […]

Не видно никого, вокруг одни солдаты в шлемах,

Не слышно ничего, лишь барабанов буря,

И каждый день ждет Рим осады новой[936].

Но и у другой стороны нервы тоже были на пределе. Венецианский дипломат в 1559 году предполагал, что Испания тратила на войну десять миллионов дукатов в год: даже если это преувеличение (и с учетом инфляции), то для сравнения скажем, что Неаполь в начале войны за десять лет потратил 2,73 миллиона[937]. Неаполь стал жертвой колоссальных налогов, связанных с войной: на войны тратили деньги, взятые в кредит, а отдавали кредит из полученных налогов.

«Невозможно представить себе способ вытягивания денег из граждан для использования их в другой стране. Подданные в такой ситуации впадают в отчаяние, многие оказываются на улице, лишаясь крыши над головой, что порождает больше воров и злодеев, чем во всей остальной Италии.

Кроме того, вместо того чтобы разумно тратить деньги на оборону, вице-король взял в привычку швыряться крепостями и назначать друзей для управления ими. Но при этом он не снабжает их должным образом, делая легкой добычей врага»[938].

Вот в такой обстановке Филипп и Генрих в 1558 году начали переговоры. 23 апреля 1559 года они подписали Като-Камбрезийский мир. Это было сложный мирный договор, учитывающий множество европейских партнеров. Закреплен он был двумя браками: сестра Генриха Маргарита выходила замуж за герцога Савойского, а старшая дочь Генриха Елизавета становилась супругой либо Филиппа II, либо его сына, дона Карлоса. Если же говорить об Италии, то судьба многих спорных территорий уже решилась в сражениях. Переговорщикам предстояло решить множество сложнейших проблем: возвращение Монферрато Мантуе; французские претензии на Салуццо (в западной части Пьемонта); старинные французские претензии на Милан и Бургундию (обе эти территории повисли в пустоте). Французы согласились вернуть остров Корсика Генуе и часть тосканской и сиенской территории герцогу Флоренции. Впрочем, после всех разменов Испания осталась доминирующей силой в Италии[939].

Спустя шестьдесят пять лет после марша французских армий по Италии французские надежды на полуострове значительно поубавились. Франция потеряла Пьемонт (регион в Северной Италии с центром в Турине), хотя эта область была стратегически важна для наступлений с севера. Салуццо, доставшийся герцогам Савойским, был слабым утешением. Потеря Корсики ставила Францию в зависимость от своих османских союзников – ни одна кампания в Средиземноморье без их поддержки была невозможна. А вот Испания наслаждалась победами. За шесть с половиной десятилетий она окончательно закрепилась сначала в Неаполе, на Сицилии и Сардинии, а затем обеспечила себе союзников в Тоскане (Флоренция и Сиена), а также на Корсике и в Генуе. Мощь Испанской империи была безгранична. Теперь Испания контролировала большую часть западного побережья Средиземного моря, и это стало серьезной проблемой для главных морских соперников – османов.

Со временем, особенно после укрепления испанской власти в Италии, все больше итальянцев переходило на службу Империи – непосредственно, а не в качестве кондотьеров. К 40-м годам XVI века в совет Карла V входило несколько итальянцев. Некоторые пытались спасти свою гордость, утверждая, что испанцы нуждаются в наставлениях итальянских капитанов и не могут без них справиться. Венецианский посол при дворе брата Карла, Фердинанда, Лоренцо Контарини, в 1548 году критиковал «общее мнение» об отваге испанских армий и опытности испанских командиров. В действительности они были «не так отважны, как сами о себе думали», и лишь немногие испанские капитаны могли командовать войсками на высоком уровне: герцог Альба, главнокомандующий армиями императора, «знает очень мало о ведении войны, и все считают его довольно робким». Карл не ввел ни одного испанца в свой тайный военный совет – он состоял исключительно из итальянцев. И повсеместно утверждалось, что если испанцы и становятся хорошими солдатами, то лишь «в подражание» итальянцам. В заключении Контарини писал: «Подводя итог, я считаю, что испанцы – полезная нация в войне, но не настолько превосходная, как они сами утверждают. Это самая тщеславная нация, с какой мне только доводилось иметь дело, и испанцы, не моргнув и глазом, выскажут тысячу ложных похвал себе и заставят поверить, что все сделали лишь они одни»[940].

История испанского высокомерия и итальянского превосходства была хорошо знакома читателям Контарини: больше того, она повторялась снова и снова. Почти пятьдесят лет спустя пьемонтский философ Джованни Ботеро утверждал, что испанская пехота под командованием итальянцев сражалась лучше, чем под командованием испанских офицеров[941].

Испания была не единственным местом, куда могли отправиться итальянцы. Как мы уже говорили, кузен Екатерины Медичи, Пьеро Строцци, отправился служить французам, когда стало ясно, что ее супруг будет наследником престола. Многие итальянцы находили за границей приложения своим гуманитарным навыкам. Они становились секретарями и дипломатами, и их высоко ценили в разных странах. Флорентийские секретари работали в Польше, Венгрии и Англии. Они использовали свои международные связи, чтобы обеспечить привилегии и процветание родным и друзьям, а в ответ передавали новости со всей Европы назад в Италию.

Апеннинский полуостров переживал послевоенные времена со всеми характерными для такого времени проблемами. Одной из проблем было обилие оружия. Особо сложная ситуация сложилась в регионе, связанном с производством оружия, Гардоне-Валь-Тромпиа, где находилась фабрика Беретта, производившая ружья, мушкеты и пистолеты. В 1553 году венецианский Сенат получил официальную жалобу от местного чиновника. «Все вокруг носят аркебузы, – писал он, и […] не довольствуются одной. Даже женщины носят две, одну в руках, а другую на поясе, и обе с колесцовым замком. И все они – дурное семя, дикие, заносчивые лютеране»[942]. Обилие оружия было опасно само по себе, но в сочетании с религиозным радикализмом становилось еще более серьезной проблемой.

В 70-е годы XVI века неизвестный автор предложил заключить международный договор о контроле над оружием[943]. Он (или, возможно, она, поскольку мы знаем по меньшей мере одну женщину, которая писала антивоенные трактаты) заявлял, что ущерб от огнестрельного оружия с колесцовым замком настолько велик, что, если папа, а за ним и другие князья не предпримут срочных мер, жизнь будет безнадежно испорчена. Жить станет еще труднее, а вскоре не останется ни места, ни государства, где можно чувствовать себя в безопасности, когда любой встреченный в сельской местности пастух будет разгуливать с аркебузой на плече.

Но проблема заключалась в том, что одно итальянское государство не могло запретить оружие с колесцовым замком. Соглашение должно было быть международным, потому что невозможно заставить людей, живущих рядом с границей, расстаться с оружием, если бандиты из соседнего государства будут разгуливать с оружием в руках. Другими словами, учитывая разделение Апеннинского полуострова на множество государств, избыток оружия был проблемой, решить которую можно было только через дипломатические инициативы. Автор предлагал итальянским правителям договориться о полном отказе от больших аркебуз с колесцовым замком в военных действиях и о найме исключительно пехоты с «более безопасным» фитильным оружием. Автор предлагал решительные меры, а именно смертную казнь для каждого, кто будет изготавливать оружие с колесцовым замком или владеть им.

Обилие оружия – совершенно естественное следствие войны, где оружие распространялось среди граждан для обороны на случай вражеского наступления. Документы из Феррары, Флоренции и Папской области показывают, что оружием владели самые разные слои общества: во время осады Флоренции 1530 года оружие было выдано двум портным, цирюльнику, пекарю, двум сапожникам, красильщику, двум кузнецам, плотнику, хозяину гостиницы, ткачу, шляпнику и мельнику[944]. Не нужно большого воображения, чтобы понять, что происходило с оружием в такой системе: солдаты, получив оружие, уже не собирались с ним расставаться. Одним из таких был Бенвенуто Челлини. В автобиографии он рассказывает, как, проезжая через Сиену, ввязался в ссору с почтмейстером, который конфисковал у его лошади стремена и седло. Когда почтмейстер взялся за алебарду, Челлини поднял свой пистолет (по его словам, только для самообороны), и (опять же по его словам) тот «выстрелил сам по себе». Пуля срикошетила от дверного косяка и пробила почтмейстеру горло[945]. Демобилизованные солдаты, не имея работы, становились преступниками, а местные бароны использовали их, чтобы помешать попыткам верховных правителей установить социальный порядок. Бандитство стало в эти годы серьезной проблемой не только в Италии, но и во всей Европе[946]. В ноябре 1578 года в венецианской газете писали, что четыре члена семьи Перетти из деревни Канда севернее Феррары были убиты бандитами, переодетыми пастухами и вооруженными колесцовыми пистолетами. Совершенно понятно, что общество (и не только в Италии, но во всей Европе) стало требовать решения проблемы свободного хождения оружия[947].

Неизвестный автор, выступавший за контроль над оружием, писал о неадекватности использования оружия для самообороны так, словно жил в XXI веке: «Трудно найти такого, кто, подвергшись нападению с аркебузой, не выстрелит во врага, даже если сам не будет ранен». Бандит, который знает, что у жертвы может быть оружие, нападет так, чтобы не дать его использовать. В заключение автор трактата переходил к проблеме исполнения предложенных мер. Он писал, что папство обладает моральным авторитетом выше любого правителя и, следовательно, именно папа должен начать эту борьбу. Автор был на удивление прав: папы изо всех сил старались представить себя хранителями баланса сил в Италии и за ее пределами. А самое удивительное предложение – контроль за производителями оружия. «Тот, кто хочет убрать дерево, – писал неизвестный автор, – не должен ограничиваться срубанием веток, но должен выкорчевать дерево с корнями». Он предлагал не только смертную казнь за изготовление и починку колесцового оружия, но еще и полный запрет на ввоз такого оружия из-за границы. Довольно жесткая риторика. Удивительно, что автор предлагает самым жестким образом наказывать не тех, кто владеет оружием, а производителей. Он с пониманием относится к тем, кто вооружился, опасаясь нападения. Нет ничего хорошего, когда аркебуза есть у каждого пастуха, но решение – не в наказании этих людей, а в скоординированных международных действиях против производителей оружия.

Критика милитаризма звучала не только от тех, кого беспокоил общественный порядок, но и от интеллектуалов. Поэтесса Кьяра Матраини была среди тех, кто считал науки выше военного искусства. Матраини прожила поразительную жизнь. В детстве она осиротела, в пятнадцать лет вышла замуж и через три года, в 1533 году, родила сына. В 1534 году семья ее участвовала в восстании в Лукке, после чего некоторых выслали, кто-то попал в тюрьму, а кого-то и казнили. В 1542 году она овдовела. Позже она стала хозяйкой салона, который организовала с другим поэтом, Бартоломео Грациани. Грациани был женат, но Матраини не скрывала своих отношений с ним. Персонажи книги Бальдассаре Кастильоне могли считать, что «первая профессия» придворного – военная. У Матраини были более сложные взгляды. Первая ее книга была напечатана в 1555 году, последнем году Сиенской войны. И там был раздел в похвалу военного искусства. Матраини оправдывала использование оружия (по крайней мере, для обороны), а искусство войны называла уступающим только искусству философии (такие взгляды должны были вызвать симпатии ученых читателей). Она отмечала роль «мудрых и опытных капитанов» в сохранении государств, подчеркивала роль ораторского искусства для вдохновления солдат. Мы не можем с уверенностью утверждать, что таковы были ее собственные взгляды – возможно, она писала то, что хотела слышать публика. Примечательно, что в более поздних трудах Матраини не так однозначно высказывается о вооруженных конфликтах. В издании 1597 года этого раздела уже нет, зато есть письмо, в котором говорится о превосходстве учения над войной. Хотя она по-прежнему считала военные знания необходимыми, но говорила так:

«Лучшими и отважными воинами, достойными высшей чести, будут те, кто, следуя лучшим наукам, избавятся от честолюбия, ненависти, жажды трофеев, суетной славы и всех неумеренных пристрастий и желаний; они вооружатся верой, справедливостью, милосердием и всеми добродетелями, и с этим самым сильным оружием они победят своих внутренних и внешних врагов. Но я знаю, что такие люди редки, ибо, если бы все вели себя подобным образом, вокруг царил бы только мир, чудесный покой и счастливейший союз между людьми»[948].

Глава XXV. Индекс и Инквизиция

1559 год вошел в историю не только официальным завершением почти семидесятилетнего международного конфликта на Апеннинском полуострове, но еще и важным шагом католической Церкви по противодействию своим соперникам протестантам. В этом году был составлен Индекс запрещенных книг. Индекс не был чем-то совершенно новым: издания, которые Церковь (и некоторые светские правители) считали религиозно или морально неприемлемыми, запрещали и раньше, в том числе на Латеранском соборе. Существовала цензура до публикации, были списки запрещенных книг, папа сообщал о запретах в буллах 1487, 1501 и 1515 годов[949]. В Тревизо и Венеции делались попытки запрещения непристойных иллюстраций (иллюстрации вымарывали, не уничтожая сами книги). В 10–20-е годы XVI века в Риме, Флоренции и Венеции существовала реальная политическая цензура. В Милане были приняты законы против протестантских книг в 1523 году. В 1538 году первый Индекс запрещенных книг составили миланцы, а вовсе не Церковь[950]. В следующем году то же произошло в Бергамо. Первые предложения по созданию Римского индекса прозвучали в 1542 году, когда была создана римская инквизиция. Помимо цензуры и списка запрещенных книг появился контроль за ввозимыми книгами и книжными магазинами. Но лишь в 1559 году был составлен официальный Индекс – в угоду Като-Камбрезийского мира.

Это произошло в период кратких понтификатов после смерти папы Павла III. Павел умер в 1549 году. Его преемником, папой Юлием III, стал Джованни Мария Чьокки дель Монте, бывший папский легат на Тридентском соборе. Юлий хотел продолжить процесс реформ, но этому мешал продолжающийся конфликт между германскими князьями. Главным римским наследием Юлия стали не религиозные реформы, а роскошная вилла Джулия, элегантный маньеристский особняк за городскими стенами (ныне здесь располагается Этрусский музей), где папа проводил время с приемным племянником Инноченцо, заботившимся о домашней обезьянке. Злые языки утверждали, что Инноченцо был любовником папы, и эти подозрения подтвердились, когда Юлий сделал его кардиналом.

Юлий умер в 1555 году. Его сменил папа Марцелл II, Марчелло Червини дельи Спаннокки. Вскоре после избрания он заболел и умер, проведя на престоле всего двадцать два дня. Новым папой стал Джанпьетро Карафа – Павел IV. Карафа был кардиналом-архиепископом Неаполя и главной римской инквизиции. Он не был фаворитом, но оказался компромиссным кандидатом (не последнюю роль сыграл его преклонный возраст). Между Карафой и Карлом V не было любви: кардинал не простил Габсбургам захвата родного Неаполя и, став папой, позаботился о том, чтобы все союзники императора город покинули. В сентябре Карл пошел на компромисс с протестантами: в Аугсбурге было постановлено, что германские князья могут сами выбирать религию для своих государств. Естественно, что это вызвало еще больший гнев папы. Подобно тому как Лев X в 1517 году раскрыл «заговор кардиналов», Павел IV обвинил испанских агентов в подготовке его убийства. Он даже осмелился выдвинуть обвинения в адрес самого императора. Карла и его сторонников он называл «лютеранами и полуевреями»[951]. Павлу не повезло: Генрих II воевать не спешил, и у папы не осталось другого выбора, кроме компромисса с императорской фракцией. И все же, узнав о смерти Карла, он «отказался вознести молитвы за его душу»[952].

Павел был непримиримым преследователем протестантов[953]. Он использовал любую возможность для нападок на старых врагов среди spirituali (с ними он воевал еще в 30–40-е годы). Кардиналу Поулу повезло: он отправился в Англию в качестве папского легата еще при Юлии III, который надеялся после восшествия на трон королевы Марии Тюдор вернуть Англию в лоно католической Церкви. У кардинала Джованни Мороне таких возможностей не было. Он был арестован и предстал перед судом инквизиции. Хотя комиссия кардиналов не сочла его виновным, Павел отказался подтвердить невиновность Мороне, и кардинал оставался в тюрьме – освободил его лишь преемник Павла, Пий IV. Затем Мороне председательствовал на Тридентском соборе, который завершился лишь в 1563 году. На конклаве 1566 года он был очень близок к избранию папой.

В Индекс 1559 года Павел включил не только книги, связанные с протестантством или другими ересями, но и множество других изданий. Около пятисот авторов подверглись полному запрету, в том числе Аретино[954] и Макиавелли. Некоторые известные книги, в том числе и очень популярный «Декамерон», дозволялись лишь в вычищенном издании. Это сразу же вызвало протесты. Смерть Павла в том же году породила надежду на то, что условия эти никогда не будут исполнены в полной мере. Тем не менее во многих городах, в том числе в Венеции и Флоренции, многие протестантские книги были сожжены. Окончательный список должен был составить Тридентский собор, и список этот оказался не столь обширным и жестким, как у Павла. Многие книги были разрешены к изданию с сокращениями, зачастую решение оставалось за епископами и местными инквизиторами (а некоторые из них были людьми довольно либеральными). Согласно списку 1564 года, некоторые труды Савонаролы и Эразма Роттердамского считались разрешенными, однако значительная часть популярной итальянской литературы первой половины века была сочтена подозрительной. Из тех, о ком мы говорили в этой книге, под цензуру попали Ариосто, Боярдо, Кастильоне, Макиавелли, Аретино и Колонна. Чрезмерная сексуальность, слишком лояльное отношение к дуэлям, подмена божественного провидения «Фортуной» – все это порождало серьезные проблемы для авторов. Все это вызвало неизбежное недовольство у флорентийцев, уверенных, что трудам Макиавелли придают слишком много значения. Христианские богословы жаловались, что из-за запрета на иудейские религиозные тексты они не могут выполнять свою работу. Цензура порождала новые расходы для издателей: в Венеции процесс получения государственного разрешения на текстовую книгу занимал от месяца до трех, и издатели должны были оплачивать работу официальных рецензентов[955]. Все это происходило в обстановке решительного наступления на ересь. За религиозными диссидентами стали следить более пристально, а в процессе следствия все чаще применялись пытки. Итальянским протестантам пришлось вести себя более осторожно[956]. Относительной свободы дискуссий, какая существовала, по крайней мере, в кругах элиты в 30–40-е годы, более не существовало.

Впрочем, католическая реформа еще тяжелее сказалась на самом крупном нехристианском меньшинстве Италии, на евреях. В новой религиозной ситуации и протестанты, и католики стремились доказать истинность своей веры. Обе конфессии стали более серьезно относиться к образованию священства, больше заботиться о своей пастве, более активно бороться с еретиками и теми, кто являл собой угрозу религии. Евреи стали самой подходящей общей целью – как это было и во время войны, когда их преследовали испанские солдаты, выросшие на рассказах об изгнании 1492 года и видевшие преследование обращенных евреев в Испании[957].

Как мы уже говорили, Латеранский собор 1512–1517 годов уже провозгласил смягчение политики в отношении финансовой организации Monti di Pieta, через которую государство могло выдавать небольшие займы[958]. К 1542 году папство позволило выплачивать проценты тем, кто имел депозиты в этой организации, что превратило ее в настоящий банк. И это, в свою очередь, устранило традиционную причину принятия евреев – они избавляли христиан от греха ростовщичества. Желание католической Церкви избежать любых обвинений в мягкости в сравнении с протестантами имело самые пагубные последствия для евреев Папской области. Да и у Лютера, несмотря на видимость толерантности памфлета 1523 года «Иисус Христос был рожден евреем», взгляды были откровенно антисемитскими. Евреев он называл «отвратительными червями» и советовал изгнать их из Священной Римской империи или, по крайней мере, запретить их книги и исповедование их религии, сжечь синагоги и разрушить дома. В 1543 году он напечатал памфлет «О евреях и их лжи». Эта книга стала причиной антиеврейских беспорядков в Брунсвике[959]. Сторонник реформ, но не протестант, Эразм Роттердамский тоже не пылал любовью к евреям. Критикуя Вольфганга Капито (этот ученый опирался на иудейские исследования Ветхого Завета), он говорил, что считает евреев «кровожадным и мстительным народом». Мартин Бусер называл евреев врагами Христа, говорил: «Папистские и иудейские верования и религия просто одинаковы» и в 1538 году жаловался, что его покровитель Филипп Гессенский (князь-протестант) позволяет евреям проживать на его территориях. Самым выдающимся протестантом, который вступился за евреев, был Андреас Озиандер из Нюрнберга. Он написал памфлет, развенчивающий миф о «кровавом навете». Памфлет был напечатан в 1540 году двумя евреями, и враги Озиандера использовали этот факт, чтобы обвинить его в том, что он и сам еврей[960].

Вот в такой ситуации сначала Павел III, а потом Павел IV выступили против римских евреев. В 1541 году евреев изгнали, а когда им было позволено вернуться, то с 1555 года они должны были проживать в гетто. Папская булла гласила: «Во все будущие времена в этом городе, равно как и во всех других городах и землях Римской Церкви, все евреи должны проживать отдельно в одном и том же месте, а если это невозможно, то в двух, или трех, или стольких, сколько нужно, и места эти должны располагаться по соседству и быть полностью отделенными от жилищ христиан»[961].

В отличие от венецианского гетто, создание которого в 1516 году было своего рода компромиссом между терпимостью, с одной стороны, и требованиями об изгнании еврейских беженцев, которыми дали временное пристанище, с другой, римское гетто явственно демонстрировало ужесточение ситуации[962]. Римское гетто располагалось близ Тибра, в той старой части города, где уже проживало немало евреев (судя по данным переписи 1526 года)[963]. Папская булла запрещала строительство новых синагог. По ней евреи должны были носить синие шляпы или другие отличительные знаки. Отменялись все исключения из этого правила. Евреям запрещалось есть вместе с христианами и становиться их друзьями. Ряд условий касался финансовой деятельности: еврейских банкиров обвиняли в попытках обманом ввести в нищету христиан-заемщиков. Помимо ростовщичества евреям позволялось лишь одно занятие – торговля подержанной одеждой. Еврейским врачам запретили лечить христиан (стоит вспомнить, что у прежних пап всегда были еврейские доктора). Христианам не позволялось идти в услужение евреям, а христианки не могли быть кормилицами еврейских детей.

Павел IV давно испытывал враждебные чувства к евреям. В 1553 году по его наущению в Кампо-деи-Фиори был публично сожжен Талмуд (причем сделано это было в еврейский Новый год). Один из дипломатов писал, что Павел выступал против решения Пия III позволить португальским обращенным евреям селиться в папском городе Анкона на Адриатическом побережье. Павел откровенно говорил, что их следовало бы сжечь живьем. Став папой, он не забыл о своих угрозах: у евреев конфисковывали собственность, а тех, кто не успел сбежать, казнили. Велись переговоры о координации действий разных государств, но это так и не было сделано. (Историки до сих пор спорят, почему этого не произошло.) Хотя в XIII веке были прецеденты, напоминающие буллу Павла, но в середине XVI века это стало (говоря словами одного историка) «глубоким потрясением для евреев»[964]. Другие государства полностью изгнали евреев: Неаполь в 1541 году, Папская область, за исключением Рима и Анконы, в 1569 году, Милан в 1597 году. Оставшиеся на полуострове евреи теперь жили преимущественно в Мантуе, Ферраре и Венеции, гораздо меньше в Тоскане и Савойе. К 70-м годам XVI века Венеция стала привлекать торговцев-евреев и евреев, обращенных в христианство[965]. В тех городах, где евреям все еще позволялось проживать, создавались гетто – во Флоренции и Сиене гетто появились в 1571 году[966]. Лишь в XVIII веке к евреям начали относиться как к равным гражданам христианской Европы: венецианское гетто было распущено в 1797 году, а в 1818 году евреи получили в этом городе полные права[967].

Перемены в социальной динамике Италии XVI века привели к изменению восприятия роли женщины в обществе на самых разных уровнях. В 1520-е годы писатели (мужчины) утверждали, что брак должен строиться на взаимной любви, но, с другой, называли брак общественной обязанностью, способствующей размножению человечества. В более экспериментальный период 1530–1540-х годов к супружеским изменам относились терпимо, но после Тридентского собора, на котором обсуждался вопрос брака и за ним был закреплен статус таинства (по-видимому, в ответ на отношение к браку протестантов), больше внимания стало уделяться любовному браку или хотя бы какой-то симпатии супругов друг к другу. Не всех женщин устраивали реалии брака конца XVI века. В диалогах Модераты Фонте «О достоинстве женщин» (Il merito delle donne) и «Правосудие женщин» (La giustizia delle donne) – книги были напечатаны посмертно, в 1600 году – героини весьма критически отзывались о поведении мужчин. Если же говорить о куртизанках, то в период Контрреформации отношение к проституции стало значительно менее терпимым – католикам приходилось ни в чем не уступать протестантам[968].

С другой стороны, как мы видим на примере Виттории Колонны, реформы давали женщинам возможность утвердиться в религиозных кругах, и эта возможность не ограничивалась одной лишь литературой: в 1547 году в Болонье женщины получили доступ в братство Санта-Мария делла Пьета. Братства были религиозными организациями, которые обеспечивали своим участникам-мужчинам полезные социальные связи. Женщинам же этот путь был закрыт, что вызывало их недовольство. В храме, где располагалась конкретная группа, находился очень популярный образ Девы Марии, и в статуте братства говорилось: «Благословенная Дева этого храма проявляла благодатное приятие и одного, и другого пола». Мужчины братства проголосовали за принятие женщин, «добрых матерей и сестер», и возглавила женщин братства некая Мона Лючия. Однако членство это ограничивалось конкретным женским обществом, «отдельным, но равным»[969].

Поэтесса Лаура Баттиферри дельи Амманнати – вот еще одна женщина, обратившаяся к религиозному самовыражению. Как и другая писательница, Туллия д’Арагона, она была незаконнорожденной дочерью высокопоставленного ватиканского деятеля. Но отец ее признал и даже дал ей образование. В 1560 году Баттиферри (флорентийский придворный художник Бронзино изобразил ее профиль по образу портретов Данте и Петрарки) начала печатать сонеты в новом стиле. Некоторые ее стихи были посвящены правителям Флоренции и Урбино, а также «непокоренному королю» Испании Филиппу II[970]. Но уже вторая ее книга оказалась совершенно иной. Через год после завершения Тридентского собора она напечатала перевод «Семи покаянных псалмов». Книга отражала ее увлеченность идеями Контрреформации и поддержку движения иезуитов[971]. В 60-е годы XVI века практика посвящения печатных книг женщинам (том стихов Баттиферри, напечатанный в 1560 году, был посвящен герцогине Флоренции, Элеоноре ди Толедо)[972] стала уходить в прошлое. Дальнейшие посвящения женщинам стали сугубо духовными (по крайней мере, по данным изучения материалов одной венецианской печатной компании; возможно, это было связано с последствиями Тридентского собора)[973].

Но чрезмерный религиозный пыл для женщин был так же опасен, как и подозрения в протестантстве. Паола Антония Негри убедилась в этом на собственном опыте. Негри считалась «живой святой» и пользовалась большой популярностью. Ее монастырь привлекал массу поклонниц, среди которых была и Изабелла Капуанская (вдова Ферранте Гонзага). Но претензии на «божественность» граничили с ересью. В 1551 году ее изгнали с венецианских территорий, в следующем году ее допрашивала инквизиция, после чего ее заточили в монастырь, где она и пробыла почти до самой смерти[974].

Монастыри по-прежнему давали кров – порой добровольный, порой нет – многим женщинам, особенно высокого положения. Это особенно ярко проявилось в Венеции, где строгие законы касательно браков среди правящей элиты привели к завышенным требованиям к приданому. В результате многие семьи предпочитали отправлять дочерей в монастырь, чем выдавать их замуж. По некоторым оценкам, в 1581 году более половины женщин из патрицианских семей Венеции жили в монастырях[975]. Вот в такой атмосфере уже в следующем веке Арканджела Таработти написала книгу с жестокими нападками на монастырскую жизнь, утверждая, что каждая третья венецианская монахиня оказалась в монастыре не по призванию, а по принуждению[976]. И это действительно было так: девочек вынуждали уходить в монастыри угрозами физического насилия или психологического принуждения. С другой стороны, мы знаем о таких примерах, потому что женщины (порой через несколько лет) подавали прошение об освобождении от обетов, данных по принуждению, и прошения эти удовлетворялись. Церковь не всегда осуждала подобные прошения, тем не менее уйти из монастыря было очень непросто[977].

Несмотря на все трудности, женщины-писатели XVI века вместе с женщинами-художниками, такими как Ангвиссола, проложили путь большой группе итальянских женщин, которые стали писателями, певицами и художниками: среди них можно увидеть художницу Лавинию Фонтану, известную портретистку в Болонье и Риме; актрису и певицу Изабеллу Андреини, пьеса которой, «Миртилла», воспевала силу и интеллект женщин. В XVII веке слава пришла к художнице Артемизии Джентилески – самой известной ее картиной остается «Юдифь, обезглавливающая Олоферна»[978]. Если у женщин и был Ренессанс, он пришелся на период Итальянских войн и последующих десятилетий.

Мы не хотим сказать, что в XVI веке итальянские женщины не подвергались угнетению – скорее, наоборот. Примером тому может служить судьба племянницы папы Павла IV, Виоланте Карафа. Муж заподозрил ее в измене и убил, причем ему помогали другие родственники-мужчины. Это было убийство чести. Виоланте была убита во время конклава 1559 года, на котором избирали преемника Павла, и это еще более усилило неприязнь к семейству Карафа. Карафа и без того не пользовался популярностью в Риме, особенно в кругу чиновников. В период sede vacante (пустого престола) между понтификатами насилие вспыхивало довольно часто, и этот год не стал исключением: после убийства Виоланте семейный дом Павла разграбили, а его статую осквернили – почти то же произошло со статуей Юлия II в Болонье полвека назад. В конце концов конклав избрал папой Джованни Анджело Медичи (миланца, очень дальнего родственника правителей Флоренции). Новый папа принял имя Пия IV. Он использовал дело Виоланте, чтобы открыть преследование племянников своего предшественника, Джованни и Карло (справедливости ради надо сказать, что сделал он это и для укрепления собственной власти, и для справедливого наказания убийц Виоланте). В 1560–1561 годах Пий IV выдвинул против них обвинения – не только в убийстве Виоланте и ее любовника, но и в других убийствах в Неаполе и Риме, а также в резне в Беттоне близ Перуджи, в двух изнасилованиях и частом посещении проституток[979]. Хотя многим высокопоставленным мужчинам подобное поведение часто сходило с рук, но порой правосудие их настигало. Утвердив собственную папскую власть, Пий IV поддержал коллегию кардиналов, которая приговорила обоих племянников Павла к смерти. В отличие от Фарнезе, семья Карафа не сумела удержать власть, которой наслаждалась так недолго[980].

Пий IV провел последнее заседание Тридентского собора. Если реальные войны (по крайней мере, на Апеннинском полуострове) закончились, то война идей была в полном разгаре. В 1563 году собор завершил дискуссии и принял ряд решений, которые, хотя и решали самые серьезные проблемы (например, отсутствие клириков и торговлю индульгенциями), но закрепляли разрыв между католиками и протестантами. Те, кто надеялся на примирение, были разочарованы. Однако между реформированным католицизмом и протестантизмом было больше общего, чем можно предположить из последующих религиозных войн. Когда собор завершился, в его указах и доктринах особое внимание уделялось образованию священства; делался упор на личность и исповедь, то есть на более индивидуальный тип религии; главной целью бюрократии становилась централизация власти. Исповедальня, так хорошо знакомая современным католикам, появилась после этих дискуссий, хотя долгое время новая, более индивидуализированная идея религии оставалась достоянием лишь относительно узкого круга элиты[981].

Историки долго спорили, как следует понимать эти решения. Традиционно их считали «Контрреформацией», то есть реакцией на протестантизм. Но в последнее время ученые стали использовать термины «католическая реформация» или «католическое обновление», подчеркивая неразрывность тенденций церковных реформ, таких как (например) действия Джана Маттео Джиберти или даже Джироламо Савонаролы, или соборы конца XIV – начала XV веков, когда церковные соборы стремились справиться с расколом, в результате которого один папа находился в Авиньоне, а другой в Риме.

В действительности само предложение церковной реформы, выдвинутое на соборе (впервые с Латеранского собора 1512–1517 годов), в определенной степени было возвратом к давней традиции реформаторских соборов. Можно заметить явные параллели между идеей Тридентского собора о том, что епископы – это главным образом духовные лидеры (несмотря на их роль правителей со всеми присущими ей политическими компромиссами и потенциалом для коррупции), и более ранними инициативами, призванными сделать Церковь более простой и менее мирской, как в первые годы апостолов. В Тренте была подтверждена ценность семи таинств, закрепленных Флорентийским собором 1438 года. В Тренте подтвердили мысль о непорочном зачатии девы Марии (то есть о зачатии без первородного греха, которым отягощен каждый человек) и доктрину чистилища: оба эти момента были источником разногласий с протестантизмом, но обсуждались еще и до появления Лютера[982]. Точно так же некоторые историки отвергают мысль о том, что иезуиты в своей работе были абсолютными новаторами. В светской работе у них были предшественники. В Средние века монашеские ордены, в особенности францисканцы и доминиканцы, не чурались светской жизни. Проповедование в миру было жизненно важным фактором возвышения таких личностей, как Савонарола. И это показывает связь между ранними монашескими орденами, сосредоточенными на созерцании и молитве, и новым, более евангелическим подходом к христианству.

Осуществление Тридентских реформ было различным и во многом зависело от отношения конкретного епископа или архиепископа, которые в своих епархиях обладали значительной автономией. Некоторые клирики восприняли процесс серьезно, следуя примеру Джиберти в Вероне. Другие, особенно на небогатом юге Апеннинского полуострова, вплоть до XVIII века не занимались образованием священства, ссылаясь на отсутствие средств. Регион южного города Отранто, веком ранее захваченного турками, испытывал такие лишения, что в 1573 году сюда отправились иезуитские миссионеры[983]. Однако в Италии в целом, за редкими исключениями типа вальденсов, полностью принявших протестантизм, католицизм не испытывал никаких проблем. Италии удалось избежать религиозного конфликта, вспыхнувшего в Северной Европе. С 1580 года инквизиция занималась не делами о ереси, а проблемами магии и ведьмовства. Последний смертный приговор еретику был вынесен в Венеции в 1588 году. Да, порой инакомыслящие встречались – например, мельник Меноккио (Доменико Сканделла), которого дважды допрашивали по обвинению в ереси и казнили на рубеже XVI–XVII веков, но его убеждения были настолько необычными, что их трудно назвать протестантскими[984].

В усилиях Тридентского собора по обновлению католицизма важную роль играло искусство. Изменившиеся религиозные идеи изменили представления о том, какое искусство стало считаться модным. Теперь религиозное искусство стало более уважительным, достойным – более небесным. Марию теперь изображали возвышенной царицей небес, а не земной или беременной женщиной. В такой атмосфере фреска Микеланджело «Страшный суд» вызывала весьма противоречивые отклики. Еще до завершения работы папский церемониймейстер Бьяджо да Чезена заявил: «Позор, что в столь священном месте изображены нагие тела в столь непристойном виде, и фреска эта не для часовни папы, а скорее для общественных бань и таверн»[985]. Микеланджело в отместку изобразил портрет Бьяджо среди чертей в аду. Но все же последним посмеялся Бьяджо: после смерти Микеланджело в 1564 году обнаженные фигуры было приказано «одеть». Проблемы возникли и у Паоло Веронезе. Инквизиция осталась недовольна его фреской 1573 года «Тайная вечеря», написанной для венецианского монастыря Санти-Джованни-э-Паоло, где Христос и его ученики были изображены среди солдат и пьяниц. Чтобы успокоить критиков, фреску переименовали в «Пир в доме Левия», несмотря на отсутствие ключевых персонажей, характерных для этого сюжета[986].

Не следует думать, что античные образцы были позабыты. Напротив: античные мифы оставались источником вдохновения придворных художников. Примером тому может служить вилла д’Эсте в Тиволи близ Рима. Строительство виллы по проекту Пирро Лигорио началось еще до 1550 года, но завершилось лишь в следующем десятилетии. Роскошная вилла предназначалась для кардинала Ипполито II д’Эсте, внука Александра VI, сына Лукреции Борджиа и Альфонсо д’Эсте. Славящаяся парком с тысячами фонтанов вилла была построена по фантастическому классическому образцу и гармонично вписана в античность. Лигорио и сам занимался археологическими раскопками. Его можно назвать расхитителем, но он искренне интересовался античностью и действовал более систематично, чем другие исследователи римских гротов. Классические сюжеты привлекали и Тициана, который прожил до 1576 года. В конце жизни он написал картины «Смерть Актеона» и «Наказание Марсия» в совершенно новом стиле, который позже назвали «магическим импрессионизмом»[987]. Тициан вернулся к темам, над которыми работал на заре карьеры. «Аллегория благоразумия» (1550–1565) показывает три возраста человека на тройном портрете – к этой теме он обращался пятьюдесятью годами ранее в картине «Три возраста человека».

Вазари называл поздние работы Тициана «менее искусными»[988], утверждая, что престарелый мастер утратил свой навык. Но в 70-е годы XVI века они имели большое значение. На какое-то время войны в Италии закончились, но сражения в Средиземноморье были в полном разгаре. И Тициан увековечил культовое событие для католических реформаторов: Битву при Лепанто.

Глава XXVI. Битва при Лепанто

В 1559 году был заключен мир, и наземные войны в Италии прекратились. Конечно, нельзя сказать, что конфликты были исчерпаны, но теперь уровень их заметно снизился. Апеннинский полуостров более не представлял собой европейский театр военных действий, как в начале века. Но про Средиземноморье этого сказать было нельзя. В начале 70-х годов развернулась крупная морская война между Венецией и Османской империей.

Как мы уже говорили, при Сулеймане Великолепном Османская империя в 1521 году захватила Белград, а в следующем году – Родос. В 1538 году османы победили испанцев в морском сражении при Превезе (западное побережье Греции). Позже Венеция заключила с турками мирный договор. В 1560 году османы нанесли поражение еще одному христианскому союзу на Джербе (остров близ побережья Туниса). А через пять лет, в 1565 году, они осадили Мальту, куда после завоевания Родоса перебрались рыцари-иоанниты (они заплатили за это дань – один ловчий сокол в год; отсюда выражение «Мальтийский сокол»)[989]. Эта кампания таким успехом не увенчалась. После нескольких месяцев сражений османы совершили ошибку: они атаковали итальяно-испанский флот и потерпели поражение[990]. Но в следующие два года турки отыгрались, отвоевав несколько итальянских колоний в Восточном Средиземноморье: Хиос, Наксос, Андрос и Сифанто (Сифнос)[991], хотя генуэзские «правители» Хиоса – семья Джустиниани – сохранила заметное влияние на острове и при османском правлении, и генуэзцы жили там вплоть до второй половины XVII века[992].

Осенью 1566 года Сулейман умер – в это время империя вела войну на юго-западе Венгрии. Его преемником стал сын, Селим II: двух его соперников убили по приказу Сулеймана, а третий стал жертвой счастливой (для Селима) случайности – оспы. Селим продолжил экспансионистскую политику отца и в 1570 году вторгся на Кипр, находившийся под правлением Венеции. Через три недели османам удалось захватить город Никосия в северной части острова и осадить Фамагусту, расположенную на восточном побережье[993].

Венеция обратилась за помощью к другим христианским государствам, но в то время нелегко приходилось всем. После безвременной смерти Генриха II в 1559 году (после случайной раны на рыцарском турнире) Францией какое-то время управлял пятнадцатилетний Франциск II. Через полтора года он умер, и на трон взошел его десятилетний брат Карл IX. Екатерина Медичи, главный опекун сыновей, стала ключевой фигурой французской политики того периода. Ей пришлось разрешать религиозные конфликты, вспыхнувшие после резни гугенотов (протестантов) в Васси в 1562 году. Такая политическая ситуация не способствовала участию в чужих войнах. Испанцы тоже были заняты своими делами – их религиозные конфликты начались в Нидерландах, где в 1568 году начался первый этап Восьмидесятилетней войны, которая закончилась образованием и отделением от Испании независимой Голландской республики. Впрочем, со временем Филиппа II удалось уговорить присоединиться к кампании против османов с перспективой территориальных приобретений в Северной Африке – так ему удалось бы осуществить планы своего отца, Карла V, задуманные еще в 30-е годы.

Задержка в формировании христианского союза позволила османам завершить кампанию в Фамагусте. Город имел солидные запасы мяса, зерна и воды из колодцев, хотя вина было маловато. Но осажденные не знали, хватит ли им припасов до подхода помощи[994]. Пропаганда велась очень жестоко. Хасан-паша, османский командир, захвативший Никосию, отправил губернатору Фамагусты, Маркантонио Брагадину, угрожающее письмо. Он писал, что за город придется заплатить кровью. В знак серьезности угроз к письму была приложена голова командующего армией при Никосии, Никколо Дандоло[995]. В январе 1571 года к Фамагусте подошли венецианские корабли под командованием Марко и Маркантонио Кверини. Корабли вышли очень рано – погода в это время года не благоприятствовала мореплаванию. Но это (что важно для дальнейших событий) заставило турецкий флот выйти в Средиземное море на два месяца раньше обычного сезона. Венецианцы доставили в Фамагусту пушки, порох, деньги и солдат. В пути им удалось уничтожить два османских корабля и артиллерийскую батарею. Селим был этим очень недоволен. Османский наместник на Хиосе лишился головы. Селим приказал собрать новую армию и отправить ее на Кипр.

А тем временем споры между западными державами продолжались. Лишь в мае 1571 года, спустя более шести месяцев после начала оккупации Кипра, им удалось согласовать условия своего союза. Священная лига включала Папскую область, Испанию, Венецию, Геную, Тоскану, Савойю, Урбино, Парму и рыцарей Мальтийского ордена: редкое для итальянских государств единство – в риторическом запале они заявили, что должны вернуть не только Кипр, но и Святую Землю тоже. Когда эти известия дошли до Османской империи, турецкий адмирал заявил, что «все мусульманское общество сочло самым верным и необходимым собраться и немедленно атаковать флот неверных, чтобы спасти честь нашей религии и государства»[996]. Следует помнить, что некоторые итальянцы, принявшие ислам, вступили в османскую армию и стали командирами, сделав хорошую карьеру на службе султанам. Османская система позволяла людям самого скромного происхождения подниматься до постов, которые в других странах предназначались исключительно для дворянства[997].

Прошел почти год с первой просьбы Венеции о помощи, когда христианский флот наконец-то вышел с Сицилии на Корфу у западного побережья Греции. Но было слишком поздно. Османы уже собрали свои пушки (некоторые были конфискованы в захваченной Никосии) и в мае начали обстреливать стены Фамагусты. Обстрелы длились более двух месяцев. Многим гражданским позволили покинуть город и вернуться в местные деревни, оставив защитникам города пищу и боеприпасы. Но пороха было недостаточно. Когда венецианские командиры приказали ослабить огонь, османы поняли, что преимущество на их стороне. И тогда они начали минировать городские стены. К моменту подхода флота Священной Лиги османы уже предложили условия капитуляции, и жители Фамагусты, у которых оставались последние семь бочек пороха, приняли их.

Капитуляция оказалась далеко не почетной. Брагадина обвинили в репрессиях против османских пленников, которых следовало освободить, и в уничтожении запасов продовольствия. Османский генерал Мустафа-паша арестовал Брагадина и других венецианских генералов. Генералов и солдат перебили, а Брагадина пытали, ему отрезали уши. Он отказался принять ислам и был освежеван заживо. Кожу его разрезали на четыре части, набили соломой и вывесили на городских башнях[998]. Даже для XVI века это было отвратительное зверство (хотя не следует забывать, что подобные вещи совершали и христиане: во время первого путешествия в Индийский океан Васко да Гама захватил группу арабских купцов, отрезал им уши и носы и сжег заживо)[999].

Известия о судьбе Брагадина объединили Священную лигу, раздираемую разногласиями между бывшими врагами. Габсбурги, например, возражали против действий командующего венецианским флотом Себастьяно Веньера при подавлении мятежа. Те же известия достигли и Османской империи. Там было больше поводов для радости, но были основания и для споров – не в последнюю очередь о том, где должен зимовать османский флот в 1570–1571 годах. Фамагуста была стимулом для обеих стороны: османам хотелось закрепить успех, Священная лига пылала жаждой мести.

Флоты встретились 7 октября 1571 года в заливе Патраикос, примерно в сорока морских милях от Лепанто (ныне носящем греческое название Нафпактос). Оценки численности флотом разнятся, но все сходятся в том, что у османов было больше кораблей, а у Священной лиги – больше пушек. У христиан было более двухсот галер (из них половина принадлежала Венеции, а большая часть оставшихся – испанцам) и полдюжины крупных венецианских галеасов, способных нести тяжелые пушки[1000]. Османский флот насчитывал около трехсот кораблей. Это морское сражение должно было вестись с близкого расстояния, поэтому очень важна была численность живой силы. Гребцы на венецианских галерах были наемными и могли сражаться. Кроме того, рабов на галерах Священной лиги расковали и пообещали им в случае победы свободу. В поэме, посвященной командующему Габсбургов, дону Хуану Австрийскому, Хуан Латино, бывший раб, ставший профессором университета Гранады, дал яркий портрет мавританского гребца, которому капитан угрожает жестоким наказанием, если тот предательски решит помочь туркам. И тот гребет, «зажатый между смертью и свободой, подвергаясь смертельной опасности» и с тоской вспоминая «поля своей милой родины»[1001].

Два флота начали сближаться. Венецианские галеасы открыли «ураганную канонаду» – они воспользовались попутным ветром, который гнал дым от их пушек прямо на турецкие корабли. За четыре часа сражения появилось «бесчисленное множество мертвых и раненых». Галеры раскалывались пополам, пылали или тонули, на поверхности моря плавали трупы, пустые бочки, сломанные весла[1002]. Среди погибших был командующий османским флотом, шурин султана Селима II, Али-паша. Его голова стала испанским трофеем. Ее выставили на пике, чтобы деморализовать противника. Позже поэт мрачно описывал этот жестокий трофей, «сочащийся несчастной, черной кровью»[1003]. После канонады корабли пошли на абордаж. Галеры сблизились, и началась рукопашная. Сверкали мечи, кривые турецкие сабли, кистени, ножи, звучали выстрелы и взрывы. Немногие уцелели в этом бою[1004]. В одной поэме о битве при Лепанто описывались гонимые волнами разбитые корабли, заваленные трупами. Морские птицы то и дело пикировали на израненные тела, радуясь щедрой добыче. Вода на многие мили покраснела от пролитой крови[1005].

В этом сражении христианам сопутствовала удача. Османский флот находился в море так долго, что это не могло не сказаться на его боеспособности. Дождя не было до самого вечера, что позволило эффективно использовать пушки, – и Священная лига получила преимущество. Ветер тоже был на стороне христиан, равно как и преимущество в живой силе. Но победа была одержана дорогой ценой: Священная лига потеряла около восьми тысяч убитыми. По сообщениям в Венецию, потери османов были вдвое больше. Когда известия достигли папы Пия V (Антонио Гисльери был избран понтификом в 1566 году), османские потери исчислялись уже двадцатью тысячами, а кроме того, «было взято большое множество пленников» и освобождено пятнадцать тысяч христианских рабов. Пий был счастлив: в письмах к христианским правителям он предсказывал новые победы и восторгался дарованной Господом победой. В Риме начались празднества и фейерверки – как почти восемьдесят лет назад, при известии об испанской Реконкисте и поражении мусульманских правителей Гранады. Тогда тоже устраивали артиллерийские салюты, а 7 октября даже намеревались сделать праздником. Пий, несомненно, был бы рад, узнав, что в XXI веке в римском метро появится станция «Лепанто», а во многих итальянских городах будет виа Лепанто.

Папа надеялся, что далее последует кампания по освобождению Святой Земли, но этим надеждам не суждено было сбыться. Пий умер в 1572 году: пышную гробницу папы в церкви Санта-Мария Маджоре украшают барельефы с изображением победы при Лепанто и поражения французских протестантов при Монконтуре в 1569 году. Разногласия между христианскими союзниками повлияли на эффективность морских сражений тем летом. Испанский командующий, дон Хуан Австрийский (незаконнорожденный сын Карла V), сосредоточился на Тунисе, в 1573 году захватил его, но в следующем году вынужден был отступить под натиском османов. А тем временем Венеция заключила односторонний мир с османами. По договору Венеция признавала потерю Кипра, выплачивала османам 300 тысяч дукатов и уступала значительные территории в Далмации.

Победа при Лепанто не сулила значительных геополитических преимуществ победителям – к концу десятилетия османы (при поддержке французов) усилили контроль над побережьем Северной Африки. Но она имела важное символическое значение. Обе стороны видели в исходе сражения результат божественного вмешательства. Турки не понимали, почему Бог отвернулся от них, зато в пропаганде Контрреформации триумф при Лепанто рисовался божественным провидением. Пий V заказал Джорджо Вазари новые фрески для Зала Реджиа – зала приемов королей и императоров в Ватикане[1006]. Одна из фресок изображает подготовку к сражению: художник нарисовал невероятно ровные линии галер, а на переднем плане аллегорические женские фигуры, символизирующие христианские державы, и скелет Смерти, устрашающий врага. На другой фреске был изображен хаос сражения – и снова с аллегорическим элементом: Бог и ангелы с небес отгоняют вражеских демонов[1007]. Фрески украсили и палаццо Колонна – там работали многие известные художники, в том числе Тициан, Тинторетто и Веронезе.

Тицианова «Аллегория битвы при Лепанто» увековечивает и сражение (на заднем плане), и рождение наследного принца Фердинанда Испанского (1571–1579). Хуан Латино называл младенца «возлюбленным принцем, дарованным небесами всем нам»[1008]. Отец держит на руках младенца, которого приветствует крылатая фигура Победы. На переднем плане изображен полуобнаженный плененный турок. Паоло Веронезе также написал картину в честь этого события по заказу церкви святого Петра Мученика на венецианском острове Мурано. Он изобразил сражение в нижней половине картины, а наверху святых, сопровождаемых львом, символом Венеции и святого Марка. Святые обращаются за помощью к Деве Марии, и ангел осыпает пылающими стрелами турецкий флот. Тинторетто включил фреску с изображением сражения в оформление Палаццо Дукале в Венеции, но эта фреска погибла в пожаре спустя несколько лет. Тинторетто написал также портрет командующего венецианским флотом Себастьяно Веньера на фоне сражения с ангелом над головой. Веронезе изобразил Веньера на огромном холсте для зала Коллегии в Палаццо Дукале (в этом зале собирался правящий совет города). У Веронезе Веньер возносит благодарность за победу Христу Спасителю. Здесь же присутствует символический лев, а также фигуры Веры и Справедливости: грандиозная картина должна была вселять патриотические и религиозные чувства в правящую элиту Венеции. Победа при Лепанто была увековечена и в Испании. Переехавший из Италии в Испанию Эль Греко (Доменикос Теотокопулос родился в венецианской колонии на Крите) изобразил дона Хуана Австрийского, Филиппа II, дожа Венеции и папу Пия V на картине «Поклонение имени Христа» для грандиозного королевского монастыря Эль-Эскориал.

Искусство не ограничивалось коридорами власти. Появились многочисленные популярные поэмы, памфлеты и гравюры, превозносящие победу венецианцев и осмеивающие промахи османов. «Благородные сыны Ромула, – писал в поэме, посвященной Себастьяно Веньеру, Джованни Баттиста Амальтео, – стремительно и яростно сражались под огнем и копьями дикарей»[1009]. В 1572 году победа стала темой ежегодного венецианского карнавала. Были явлены фигуры Веры и Победы: Вера поражала турецкого змея, а победа – турецкого раба[1010]. Папа Пий V в честь победы объявил на 7 октября новый праздник – Пресвятой Девы Марии Победы, позже превратившийся в праздник Пресвятой Девы Марии Розария. Все считали, что победа была одержана благодаря заступничеству Девы Марии. (На этом этапе католических реформ поклонение Деве Марии приобретало все большее значение.) Юбилейный 1575 год стал удобным поводом для выпуска особых папских индульгенций и осознания Рима как мировой державы[1011].

Жестокое убийство Маркантонио Брагадина вдохновило Тициана на создание картины «Наказание Марсия». Картина была написана в период с 1571 по 1576 год. Сюжет был позаимствован у Овидия: сатир Марсий проиграл Аполлону в музыкальном состязании, за что с него живьем содрали кожу[1012]. Описание этой мифической сцены у Овидия заставляет читателей содрогаться от ужаса:

…другой о Сатире припомнил, который Сыном Латоны в игре побежден на Палладиной флейте

Был им наказан. «За что с меня ты меня же сдираешь?» – молвит.

«Эх, правда, – кричит, – не стоило с флейтою знаться!»

Так он взывал, но уж с рук и с плеч его содрана кожа.

Раною стал он сплошной. Кровь льется по телу струями,

Мышцы открыты, видны; без всяких покровов трепещут

Жилы, биясь; сосчитать нутряные все части возможно,

И обнажились в груди перепонок прозрачные пленки[1013],[1014].

Венецианские зрители, которым была известна история Фамагусты, видели в этой картине нечто большее, чем просто античный миф.

А у их северных соседей возобновились религиозные войны. 1572 год стал годом радости для Венеции, но Франция запомнила его по резне в Варфоломеевскую ночь. Вожди гугенотов прибыли в Париж на свадьбу Маргариты де Валуа (дочери Екатерины Медичи и Генриха II) и короля Наварры, протестанта. По приказу короля в ту ночь в Париже перебили всех протестантов – погибли тысячи человек. В этой резне обвиняли Екатерину Медичи (ее политика умиротоворения не пользовалась популярностью) и ее «макиавеллиевых» придворных. Вряд ли это правда, но те события еще прочнее закрепили за Макиавелли репутацию человека хитроумного и злонамеренного, и репутация эта сохранилась до сегодняшнего дня.

У Екатерины были серьезные проблемы во Франции. Не менее серьезные трудности возникли у Маргариты Пармской, супруги внука папы Павла III, Оттавио Фарнезе. С 1559 года Маргарита была правительницей Нидерландов, но у нее постоянно возникали конфликты со сводным братом, королем Филиппом II. Основной причиной разногласий стало отношение к религиозному инакомыслию. В 1567 году Филипп отправил в Нидерланды армию под командованием герцога Альбы и сделал его наместником вместо Маргариты. Маргарита вернулась в Италию. Там она стала правительницей Абруццо в королевстве Неаполь. В Нидерланды она вернулась в 1578 году, чтобы стать сорегентом вместе со своим сыном Алессандро Фарнезе, третьим герцогом Пармским. Но этот план провалился, и через пять лет Маргарита вновь вернулась в Италию, где и умерла в 1586 году.

Победа при Лепанто стала кульминацией истории католических держав Европы. Но прошло немало времени, прежде чем им удалось окончательно справиться с военной угрозой со стороны Османской империи. В следующем веке, в 1683 году, османы во второй раз осадили Вену (и снова безуспешно). А тем временем появилась удобная возможность обвинить северных соседей, в особенности протестантов, в союзе с неверными, открытом или тайном. В период, когда риторика крестовых походов использовалась так часто и со столь малым эффектом, когда любые конфликты приводили к тому, что османы расширяли свою территорию за счет Габсбургов и венецианцев, битва при Лепанто стала редким триумфом христианского союза. Более того, это был триумф католический, которым могли гордиться католические державы. Именно они, а не протестанты победили неверных. Такой образ вполне устраивал реформированный Рим, сохранивший за собой место в центре нового, глобального христианства.

Эпилог. От жесткой власти к власти мягкой

К 70-м годам XVI века Италия изменилась, и мир вокруг нее изменился тоже. Теперь она уже не находилась в главном центре пересечения торговых путей, потому что западный мир обрел новую географию. Развитие атлантической торговли сначала выдвинуло на передний план Антверпен и Амстердам, а затем Лондон. Италия же не обладала политической структурой, которая позволила бы ей соревноваться с имперскими проектами больших, консолидированных европейских государств. Впрочем, многие итальянцы сумели воспользоваться преимуществами этих проектов. С другой стороны, Италия не страдала от религиозных войн, которые сотрясали Францию. Крупные итальянские войны закончились, экономика эффективно развивалась в условиях наступившего мира, и Средиземноморье оставалось важным торговым центром. Упадок Италии был относительным, не абсолютным, и итальянская элита оставалась в числе богатейших людей Европы[1015].

В написанной в 1575 году автобиографии доктор, математик и игрок Джироламо Кардано описал три технических новшества, которые изменили его мир. Это огнестрельное оружие, компас и книгопечатание. И, конечно же, огромную роль сыграло открытие Нового Света[1016]. Аналогичные списки появлялись и в других источниках: на фронтисписе книги Яна ван дер Страта и Филипса Галле «Новые изобретения современности» (Nova Reperta) показана карта Америки, портреты Колумба и Веспуччи, а в книге содержатся иллюстрации трех технологических достижений, а также других свидетельств научного прогресса[1017]. Уже в 20-е годы Джовио в своих жизнеописаниях замечательных мужчин и женщин называл изобретение огнестрельного оружия и книгопечатания и путешествие Колумба в Новый Свет тем, что «сделало этот век столь замечательным в счастливой фортуне»[1018]. В эти десятилетия итальянские путешественники обнаружили территории, богатые сырьем, необходимым для будущего развития европейской экономики. Вместе с испанцами они использовали свой опыт по созданию средиземноморских колоний и ведению войн к своей пользе и пользе своих правителей – и к великим несчастьям народов, которых они поработили и земли которых захватили. Итальянские авторы не стеснялись подчеркивать значимость вклада своих соотечественников. В конце века пьемонтский философ Джованни Ботеро писал: «Испанцы, ведомые итальянцем, открыли Новый Свет»[1019]. Но другие описания новых технологий порой казались более неопределенными. Поразительная аллегорическая картина «Огонь», написанная в 1566 году миланским художником Джузеппе Арчимбольдо, изображает лицо мужчины, составленное из предметов, создающих огонь, – среди них пушка и пистолет. На шее мужчины художник изобразил символ рыцарского ордена Священной Римской империи – ордена Золотого руна.

Итальянские войны оказали серьезное влияние на европейские войны и в тактическом, и в технологическом отношении. Италия стала площадкой, на которой испытывались новейшие достижения, которые приобрели особое значение в XVI и XVII веках. Командиры и солдаты из Италии отправлялись на другие войны. На самом же Апеннинском полуострове войны привели к разгулу бандитизма и вспышке насилия. Власти не понимали, как решить проблему доступности оружия и восстановить общественный порядок. Инквизиция осложняла жизнь великих ученых: в 1600 году в Риме сожгли Джордано Бруно, а в 1633 году перед судом инквизиции предстал Галилей. Но, если «мировой театр» более не являлся экономическим центром Европы, как прежде, Италия сохранила за собой репутацию центра мировой культуры. В Северной Европе в период Реформации мода на все итальянское несколько ослабела, но итальянская культура и стиль оказались настолько мощными, что им удалось преодолеть все религиозные различия. Итальянская культура сохранила популярность при дворах европейских правителей, даже при дворе Елизаветы I. Связь Италии с античным языческим прошлым делала определенные стороны ренессансной культуры в равной степени привлекательными и для протестантов, и для католиков. Одно из посланий святого Павла было обращено к римлянам, и вычеркнуть Римскую империю из истории христианства было просто невозможно. Относительная военная беспомощность Италии сделала ее культурное наследие поразительно беспроблемным. Студенты из тюдоровской Англии продолжали обучаться в Падуанском университете на севере Италии. Этот город традиционно был связан с Венецией, давней соперницей папства, поэтому в религиозном смысле он был более приемлем для протестантов. Действие многих пьес Шекспира происходило в Италии. Один историк назвал эту тенденцию «позднеелизаветинской модой на туризм и образовательные путешествия»[1020].

Хотя итальянским государствам было трудно соревноваться с крепнущими европейскими империями, они сумели консолидироваться и сохранить определенную независимость. Зачастую лучшим средством для этого было стравливание более крупных государств друг с другом. В 1598 году после смерти последнего законного наследника герцогства Феррарского Феррара вошла в Папскую область. Прошел почти век с того времени, когда папа Александр VI признал Эсте правителями Феррары и выдал свою дочь Лукрецию за герцога Альфонсо. И вот Феррара окончательно стала папской территорией. Многие великие династии вступили в период угасания. Герцогство Мантуанское в XVII веке переживало нелегкие времена. Прямая линия правящей семьи пресеклась в 1627 году, после чего началась катастрофическая «война за мантуанское наследство». Произошедшее далее стало свидетельством культурного статуса итальянского искусства: в разгар кризиса король Англии Карл I купил множество картин из коллекции герцога Мантуанского. Одна из них, «Триумфы Цезаря» Андреа Мантеньи, оказалась во дворце Хэмптон-Корт. В 1708 году младшая ветвь семейства Гонзага, правившая Мантуей, была смещена, и герцогство окончательно перешло под правление Габсбургов.

Конец династии Медичи во Флоренции пришелся на 1737 год. Последняя из семьи, Анна Мария Луиза, пфальцграф-курфюрстина Пфальца, оставила городу семейное собрание произведений искусств, после чего Флоренция стала настоящей сокровищницей, привлекавшей туристов, посещавших Италию в XVIII–XIX веках. В этом отношении Флоренции повезло: другие художественные коллекции распродавались и распадались, оседая в различных собраниях Европы и мира (поскольку европейское искусство пользовалось популярностью у всех коллекционеров). Некоторые итальянские республики – Венеция, Лукка, Генуя – просуществовали дольше. Лукка вела осторожную дипломатическую игру со своим более влиятельным соседом, Флоренцией, и ей удалось избежать судьбы Сиены[1021]. Венеция просуществовала до 1797 года, но не устояла перед натиском Наполеона. В том же году пала Генуя. Лукка пережила их совсем ненадолго. Наполеон воспользовался возможностью заполучить (проще говоря, украсть) лучшие произведения из папской коллекции. Некоторые работы были возвращены, но многие так и остались во Франции – вот почему в Лувре сегодня можно увидеть богатейшую коллекцию итальянского искусства.

Неаполь оставался под испанским владычеством. Город стал крупным европейским художественным центром, куда стекались ведущие художники и музыканты. В конце XVIII века, после Французской революции, в Неаполе возникла республика, но просуществовала она недолго. Падению республики способствовала британская армия под командованием лорда Нельсона. Вожди революции были казнены. Впоследствии Неаполь был захвачен Наполеоном, но Бонапарт город не удержал, и тот вернулся под испанское правление. В таком статусе Неаполь и находился до начала объединения Италии. Королевство двух Сицилий включало в себя Неаполь и сам остров. Отсюда начался поход Джузеппе Гарибальди 1860 года. Как и Ренессанс, движение за объединение Италии быстро получило название Рисорджименто, то есть «возрождение, обновление», восстание во имя объединения итальянского народа. Макиавелли еще в «Государе» писал, что Италии следует объединиться – такой она была в далеком прошлом. С 1865 года столицей нового государства стала Флоренция – пока не пала Папская область. Но, когда Болонья проголосовала за присоединение к королевству Италия, а затем пал Рим, папа остался узником Ватикана. Статус Ватикана оставался неопределенным до 1929 года, когда он получил официальное признание фашистского режима. Сегодня христианство является крупнейшей мировой религией, а римский католицизм – крупнейшим ее вероисповеданием. Папская область сократилась до крохотного анклава, но глобальное влияние папства велико как никогда. Избрание Франциска I напоминает о наследии XVI века в современной католической Церкви: сын итальянских иммигрантов в Аргентину стал первым папой-иезуитом.

Макиавелли также оказал значительное влияние на мировую историю. Его труды активно цитировали в дебатах о том, как наилучшим образом организовать республики: в XVII веке в Англии, а в XVIII в Америке и Франции. Его книги хранились в библиотеках нескольких отцов-основателей Соединенных Штатов. О них рассуждал женевский философ эпохи Просвещения Жан-Жак Руссо. История итальянского Ренессанса особенно живо интересовала Америку XIX века – история богатых купцов Медичи, достигших мирового величия находила отклик в сердцах нового класса: банкиров и торговых князей Америки. По всем своим мотивам эти новые люди мало чем походили на благочестивых флорентийских католиков, но Ренессанс дал им проверенный временем и историей шаблон альтернативного пути к аристократическому величию.

На рубеже XIX–XX веков в университетах появились первые курсы по истории Ренессанса. Чаще всего их называли курсом «Западной цивилизации», колыбелью которой считалась Флоренция[1022]. Италия вдохновляла множество англоязычных писателей: достаточно вспомнить книги Генри Джеймса иди Джордж Элиот (действие ее романа 1862 года «Ромола» разворачивается во Флоренции на рубеже XV–XVI веков). Британский искусствовед и критик Джон Рескин был убежден, что всем, кто изучает искусство, необходимо познакомиться с культурой Италии. Зарисовки и эскизы итальянских картин и скульптур вдохновляли мастеров промышленных городов. Новые методы в области исследования истории искусств привлекали множество гостей на виллу Бернарда Беренсона близ Флоренции. Э. М. Форстер, который совершил собственный гранд-тур и читал лекции по истории Ренессанса в лондонском колледже для рабочих, увековечил «гибельное очарование» Италии в романе 1908 года «Комната с видом». В фашистский период Римская империя стала еще более важным историческим ориентиром, но о наследии Ренессанса не забыли. Масштабные работы проводились в важнейших ренессансных городах, в том числе в Ареццо, родном городе Петрарки, который должен был стать туристическим центром. Муссолини часто обращался к толпам римлян из Палаццо Венеция XV века[1023]. В 1930 году в лондонской Национальной галерее прошла выставка итальянского искусства, где демонстрировались работы Боттичелли и Тициана, полученные благодаря напряженным дипломатическим усилиям. Выставку организовала леди Чемберлен, супруга бывшего британского министра иностранных дел и большая поклонница Муссолини. Выставка одновременно была и данью восхищения итальянской культурой, и демонстрацией внимания к этой культуре фашистского режима[1024]. Ренессанс влиял и на противников фашизма. Лидер итальянской коммунистической партии Антонио Грамши использовал метафору «современного государя» для описания революционной партии. Увлечение Макиавелли было настолько велико, что о нем говорили повсеместно.

Во время Второй мировой войны нацисты похищали произведения ренессансного искусства. Чтобы сохранить шедевры, специальное подразделение специально координировало действия союзных войск во время освобождения Флоренции. Документы XVI века сохранились не так хорошо: в результате бомбардировок союзников архив в Неаполе был уничтожен. Самая трогательная история защиты произведений искусства в годы Второй мировой войны – история «Воскресения Христа» Пьеро делла Франческа. Эта великолепная фреска XV века изображает Христа, восстающего из мертвых, у ног которого спят ничего не подозревающие солдаты. Фреска была написана в 60-е годы XV века в монастыре городка Сансеполькро на юге Тосканы (само название города означает «Гроб Господень», что придает фреске особое значение). В 1922 году писатель Олдос Хаксли опубликовал эссе, в котором назвал «Воскресение Христа» «величайшей картиной мира»[1025]. В 2011 году журналист BBC Тим Батчер обнаружил дневники британского офицера Тони Кларка, который в годы Второй мировой войны воевал в этом регионе. Кларк писал, какой ужас испытал, увидев разрушения старинного монастыря Монте-Кассино. Чтобы не рисковать фресками Сансеполькро, он не стал обстреливать город немедленно. Его расчет оправдался: немцы покинули город без единого выстрела. Сегодня имя Кларка носит одна из улиц Сансеполькро[1026]. Серьезный ущерб художественному наследию Флоренции нанесло наводнение 1966 года. Во время наводнения погибло более ста человек, но мир запомнил это событие по тому ущербу, какой был причинен миллионам произведений искусств и документов, многие из которых до сих пор не удалось восстановить в полной мере.

Современные экономисты критически относятся к состоянию итальянской экономики – Италию не раз называли «больным Европы»[1027]. И все же Италия остается одной из крупнейших экономик мира. Страна умело использует свое прошлое: она начала продавать историю и имидж задолго до того, как маркетологи осознали значимость «бренда». Половина старейших семейных компаний мира располагается в Италии. Не говоря уже об отелях, которые непрерывно функционируют с древнейших времен, эти компании производят колокола, вина, стекло, ювелирные украшения, корабли, керамику и (как мы уже говорили) оружие. Многие более современные фирмы используют репутацию знака «сделано в Италии». В особой степени это относится к модным домам: Gucci, Prada, Versace, Ferragamo. Следом за ними идут роскошные автомобильные бренды: Ferrari, Ducati, Alfa Romeo – в логотипе этой компании используется «бисцион», змей, некогда украшавший герб миланских герцогов Сфорца. В 2019 году президент Франции Эммануэль Макрон назвал либерально-демократическую платформу на выборах в Европейский парламент «Ренессансом»[1028].

Сохраняется традиция гранд-туров. Музеи Флоренции сами по себе являются порождением Ренессанса, поскольку основу их составляет собрание правителей города, семейства Медичи. В XIX веке в ходе объединения Италии начался процесс роста национального самосознания и прославления великих итальянцев прошлого. Этот процесс отразился и во флорентийских музеях. В период с 1842 по 1856 год в галерее Уффици появились статуи великих людей. Примерно в то же время церковь Санта-Кроче, которая и раньше была местом погребения знатных местных семейств, была превращена в национальный и международный пантеон великих имен: здесь увековечена память Галилея, Макиавелли, Микеланджело, Россини, Данте. Эти гробницы описывал поэт-романтик Уго Фосколо, который и сам похоронен там же: «На подвиг вдохновляют дух сильнейших героев урны»[1029]. Тема великих достижений Ренессанса никогда не уходит в прошлое. Современные маркетологи решили провести ребрендинг городского музея истории науки, открывшегося в 2010 году – в году 400-летия «Звездного вестника» Галилея. И теперь он называется Музеем Галилея. Посещая один музей за другим, убеждаешься, что упор делается на достижениях индивидуальных гениев – так, в музее строительства флорентийского собора основное внимание уделено «архитектурному гению» Брунеллески, придумавшему уникальный купол, и почти ничего не говорится о сотнях рабочих, помощников и всех, кто трудился рядом с ним.

Современный гранд-тур совершают не только европейцы. В последние годы наибольший прирост итальянского туризма связан с теми, кто прибывает из Азии. Экспорт итальянской культуры начался в XVI веке – и до сих пор поддерживает экономику страны. За период с 2010 по 2017 год количество туристов из Китая и Кореи утроилось. Но рост туризма имеет и свою цену. Италия принимает более 50 миллионов туристов в год и занимает пятое место среди самых посещаемых стран мира. Либерализация рынка размещения сделала квартиры в центрах городов местом приема туристов в ущерб местным жителям. Венеция страдает от огромных круизных кораблей, которые доставляют в лагуну туристов на один день. Звучат призывы о введении налога на однодневное посещение города[1030]. Но это не только туризм, но еще и часть глобальной экономической динамики: в 2019 году Италия стала первой западной страной, присоединившейся к новой инициативе Китая «Шелковый путь»[1031].

Италия – одна из немногих западных держав, которым (несмотря на все усилия Муссолини) так и не удалось построить современную империю. Однако у нее всегда была особая роль в мире: ее значимость определялась культурой и идеями, а не богатством и территориями. Знакомиться с искусством и литературой Италии эпохи Ренессанса – великое наслаждение, и я надеюсь, что еще больше людей будут иметь удовольствие посещать музеи Флоренции, читать сатиры Аретино или элегантные сонеты Виттории Колонны. Трудно представить, чтобы они бросили это занятие: я закончила работу над этой книгой в конце весны 2019 года, когда на первых страницах британских газет развернулись споры об аутентичности картины «Спаситель мира»[1032]. Эту картину, написанную пятьсот лет назад, приписывали Леонардо да Винчи, но однозначного мнения так и не сложилось. Но очень важно понимать, откуда взялась эта картина, как вписывается она в мировую историю, как даже сегодня ее истолкование формируется под влиянием таких людей, как Джорджо Вазари. В конце трактата «Искусство войны» Макиавелли после яростной критики неудач итальянских правителей вспоминает о богатейшей культурной жизни, которая его окружает, и замечает, что Италия, «кажется, рождена для того, чтобы воскрешать мертвые вещи»[1033]. Но сегодня воскрешение культуры Ренессанса заставляет нас часто забывать о трудностях и травмах общества, в котором она родилась. А порой (как это произошло с Макиавелли) формирует у нас искаженный образ хитроумия и злонамеренности. Пожалуй, лучше будет воспринимать этот исторический период как шкатулку Пандоры, которая может выпустить в мир самое разнообразное зло, но в то же время хранит в себе возможность надежды.

Благодарности

Эта книга не была бы написана без помощи множества коллег и друзей, которых слишком много, чтобы я могла всех их перечислить. На протяжении долгих лет я обсуждала с ними самые разные темы. Я бесконечно благодарна Саре Кокрэм, Кэролайн Доддс Пннок, Шерил Рейсс и Элли Вудекр, которые прочитали мою рукопись и сделали ценные замечания. Хочу поблагодарить студентов моего курса «Борджиа и не только» за их увлеченность и советы. Я испытываю искреннюю благодарность университету Суонси за предоставленный отпуск, который позволил мне закончить эту работу. Если вы обнаружите в книге какие-то ошибки, это целиком моя вина. Я бесконечно признательна библиотекарям и работникам архивов не только в Суонси, но и в Британской библиотеке, Институте Варбурга и Институте исторических исследований. Благодаря им сохраняются и развиваются коллекции, на которые я опиралась в работе над этой книгой.

Летом 2017 года я получила возможность жить и работать в Британской школе в Риме, где и начала писать эту книгу. Хочу особо поблагодарить моих литературных агентов – Кэтрин Кларк из агентства Felicity Bryan Associates и Кэти Лангридж из Knight Hall Agency, моих редакторов – Уилла Хэммонда из Bodley Head и Тима Бентона из Oxford University Press, а также выпускающего редактора Генри Говарда и художника Стивена Паркера, автора прекрасного переплета.

Цитаты из переводов приведены с любезного разрешения следующих лиц и организаций: Brepols Publishers for Geoffrey Symcox and Luciano Formisano (eds), Italian Reports on America, 1493–1522: Accounts by Contemporary Observers and Geoffrey Symcox (ed.) Italian Reports on America, 1493–1522: Letters, Dispatches and Papal Bulls; Oxford University Press for Giorgio Vasari, Lives of the Artists, trans. Julia Conaway Bondanella and Peter Bondanella, and for A Corresponding Renaissance, trans. Lisa Kaborycha; the Hakluyt Society for The Travel Journal of Antonio de Beatis, trans. John Hale; Princeton University Press for Complete Poems and Selected Letters of Michelangelo, trans. Creighton Gilbert; Italica Press for Luigi Guicciardini, The Sack of Rome, trans. James H. McGregor. Я приложила все усилия к поиску правообладателей и получению разрешений на использование материалов, защищенных авторским правом. Издатель приносит извинения за любые ошибки и упущения в данном списке и будет благодарен за исправления, которые будут внесены при переизданиях этой книги.

Библиография

Основные источники

An Anthology of Italian Poems, 13th–19th Century. 1922. Ed. and trans. Lorna de’ Lucchi. New York.

Aretino, Pietro. 1900. Un pronostico satirico di Pietro Aretino. Ed. Alessandro Luzio. Bergamo.

Aretino, Pietro. 1957. Lettere sull’Arte di Pietro Aretino. Milan.

Aretino, Pietro. 1994. Dialogues. Trans. Raymond Rosenthal. New York.

Ariosto, Ludovico. 1909–13. Orlando Furioso. Ed. Filippo Ermini. 3 vols. Rome.

Ascham, Roger. 1904. English Works. Ed. W. A. Wright. Cambridge.

Barbaro, Nicolò. 1969. Diary of the Siege of Constantinople, 1453. Trans. J. R. Jones. New York.

Battiferra degli Ammanati, Laura. 2006. Laura Battiferra and Her Literary Circle: An Anthology. Ed. Victoria Kirkham. Chicago.

The Battle of Lepanto. 2014. Ed. and trans. Elizabeth R. Wright, Sarah Spence and Andrew Lemons. Cambridge, Mass.

Beatis, Antonio de. 1979 The Travel Journal of Antonio de Beatis. Ed. J. R. Hale. Trans. J. R. Hale and J. M. A. Lindon. London.

Benedetti, Alessandro. 1967. Diaria de bello carolino (Diary of the Caroline War). Trans. Dorothy M. Schullian. New York.

Benivieni, Antonio. 1528. De abditis nonnullis ac mirandis morborum et sanationum causis. Paris.

Botero, Giovanni. 1612. Relationi. Venice.

Bracciolini, Poggio. 1984–7. Lettere. Ed. Helene Harth. 3 vols. Florence.

Burchard, Johann. 1907–42. Liber notarum. Ed. Enrico Celani. 2 vols. Citta di Castello.

Cardano, Girolamo. 2002. The Book of My Life. Trans. Jean Stoner. New York.

Castiglione, Baldesar. 1967. The Book of the Courtier. Trans. George Bull. Harmondsworth.

Cellini, Benvenuto. 1998. Autobiography. Trans. George Bull. Harmondsworth.

Cerretani, Bartolomeo. 1993. Ricordi. Ed. Giuliana Berti. Florence.

Columbus, Christopher. 1990. Journal of the First Voyage, 1492. Ed. and trans. B. W. Ife. Warminster.

Commynes, Philippe de. 1840–47. Mumoires. 3 vols. Paris.

Commynes, Philippe de. 1906. The Memoirs of Philip de Commines. Ed. and trans. Andrew R. Scobie. 2 vols. London.

Contarini, Giovanni Pietro. 1645. Historia delle cose successe dal principio della guerra mossa da Selim. Venice.

Correspondenz des Kaisers Karl V. 1844–5. Ed. K. Lanz. 2 vols. Leipzig.

A Corresponding Renaissance: Letters Written by Italian Women, 1375–1630. 2016. Ed. and trans. Lisa Kaborycha. New York.

Le cronache bresciane inedite dei secoli XV–XIX. 1927. Ed. and trans. Paolo Guerrini. Brescia.

Cronache dell’assedio di Pavia. 2012. Ed. Mattia Belloni. Pavia.

Crynicas del Gran Capiten. 1908. Ed. Antonio Rodriguez Villa. Madrid.

D’Aragona, Tullia. 2014. The Poems and Letters of Tullia d’Aragona and Others. Ed. and trans. Julia L. Hairston. Toronto.

Decrees of the Ecumenical Councils. 1990. Ed. Norman P. Tanner S. J. 2 vols. London.

Diario anonimo dell’assedio di Pavia (ottobre 1524 – febbraio 1525). 2015. Ed. Marco Galandra. Pavia.

Diario Ferrarese. 1738. In Rerum Italicarum Scriptores vol. 24, cols 173–408. Milan.

Documenti inediti per la storia delle armi da fuoco italiane. 1869. Ed. Angelo Angelucci. Turin.

Du Bellay, Martin and Guillaume. 1908–19. Mumoires de Martin et Guillaume Du Bellay. 4 vols. Paris.

Egidio da Viterbo. 2012. Orazioni per il Concilio Lateranense V, ed. F. Troncarelli, G. Troncarelli and M. P. Saci with Antonio Lombardi and Rocco Ronzani. Rome.

Erasmus of Rotterdam. 1974–2011, Collected Works. 89 vols. Toronto.

d’Este, Isabella. 2017. Selected Letters. Ed. and trans. Deanna Shemek. Toronto.

Fantaguzzi, Giuliano. 1915. ‘Caos’: Cronache Cesanati del sec. XV pubblicate ora per la prima volta di su i manoscritti con notizie e note e cura del Dott. Dino Bazzocchi. Cesena.

Fedele, Cassandra. 2000. Letters and Orations. Ed. and trans. Diana Robin. Chicago.

Foscolo, Ugo. 1985. Poesie e Carmi. Ed. Francesco Pagliai, Gianfranco Folena and Mario Scotti. Florence.

Gambara, Veronica. 1759. Rime e lettere. Ed. Felice Rizzardi. Brescia.

Gilino, Coradino. [c.1497/8.] De Morbo quem Gallico nuncupant. Ferrara.

Gilino, Coradino. 1930. The ‘De Morbo Quem Gallicum Nuncupant’ (1497) of Coradinus Gilinus. Ed. Cyril C. Barnard. Leiden.

Giovanni da Empoli. 1846. ‘Lettera di Giovanni da Empoli a Leonardo, suo padre.’ In Archivio Storico Italiano, Appendix, vol. 3.

Giovio, Paolo. 1597. La vita di Alfonso da Este duca di Ferrara. Trans. Giovambattista Gelli. Venice.

Giovio, Paolo. 1931. Le vite del Gran Capitano e del Marchese di Pescara. Bari.

Giovio, Paolo. 1956. Lettere. Ed. G. G. Ferrero. Rome.

Giovio, Paolo. 2006. Elogi degli uomini illustri. Ed. Franco Minonzio. Turin.

Giovio, Paolo. 2013. Notable Men and Women of Our Times. Ed. and trans. Kenneth Gouwens. Cambridge, Mass.

Giustinian, Antonio. 1876. Dispacci. Ed. P. Villari. 3 vols. Florence.

Guicciardini, Francesco. 1763. The History of Italy. Trans. Austin Parke Goddard. 10 vols. London.

Guicciardini, Francesco. 1969. The History of Italy. Ed. and trans. Sidney Alexander. London.

Guicciardini, Luigi. 1993. The Sack of Rome. Ed. and trans. James H. McGregor. New York.

The Illustrations from the Works of Andreas Vesalius of Brussels. 1973. Ed. J. B. de C. M. Saunders and Charles D. O’Malley. New York.

Italian Reports on America, 1493–1522: Letters, Dispatches and Papal Bulls. 2001. Ed. Geoffrey Symcox and Giovanna Rabitti. Trans. Peter D. Diehl. Turnhout.

Italian Reports on America, 1493–1522: Accounts by Contemporary Observers. 2002. Ed. Geoffrey Symcox and Luciano Formisano. Trans. Theodore J. Cachey, Jr. and John C. McLucas. Turnhout.

Landi, Giulio. 1574. La descrittione de l’isola de la Madera. Trans. Alemanio Fini. Piacenza.

Leo Africanus. 1896. The History and Description of Africa. Ed. Robert Brown. 3 vols. London.

Leonardo da Vinci. 1877. A Treatise on Painting. Trans. John Francis Rigaud. London.

Leonardo da Vinci. 2008. Notebooks. Selected by Irma Richter. Ed. Thereza Wells. Oxford.

Letters and Papers, Foreign and Domestic, of the Reign of Henry VIII. 1862–1932. Ed. J. S. Brewer, R. H. Brodie and James Gairdner. London.

Levita, Elias. 1867. The Massoreth Ha-Massoreth. Ed. and trans. Christian D. Ginsburg. London.

Loise de Rosa. 1971. Napoli aragonese nei ricordi di Loise de Rosa. Ed. Antonio Altamura. Naples.

[Lorenzi, Giovanni Battista.] 1870–2. Leggi e Memorie Venete sulla Prostituzione fino alla Caduta della Repubblica. Venice.

Lorenzo de’ Medici at Home: The Inventory of the Palazzo Medici in 1492. 2013. Ed. and trans. Richard Stapleford. Philadelphia.

Luna, Fabricio. 1536. Vocabulario de cinquemila vocabuli toschi. [Naples.]

Luther, Martin. 1857. Table Talk. Ed. and trans. William Hazlitt. London.

Luther, Martin. 1914. D. Martin Luthers Werke, Ser. 2, vol. 3, Tischreden aus den dreissiger Jahren. Weimar.

Machiavelli, Niccolo. 1908. The Prince. Trans. W. K. Marriott. London.

Machiavelli, Niccolo. 1968–1982. Opere. Ed. Sergio Bertelli. Milan.

Machiavelli, Niccolo. 1984. The Prince. Ed. Peter Bondanella. Trans. Peter Bondanella and Mark Musa. Oxford.

Machiavelli, Niccolo. 1989. The Chief Works and Others. Trans. Allan Gilbert. 3 vols. Durham, NC.

Machiavelli, Niccolo. 2003. Art of War. Ed. and trans. Christopher Lynch. Chicago.

Marguerite of Navarre. 1999. Heptamèron. Ed. Renja Salminen. Geneva.

Michelangelo Buonarroti. 1963. The Letters of Michelangelo. Ed. and trans. E. H. Ramsden. 2 vols. London.

Michelangelo Buonarroti. 1965–1983. Il carteggio di Michelangelo. Ed. P. Barocchi and R. Ristori. 5 vols. Florence.

Michelangelo Buonarroti. 1980. Complete Poems and Selected Letters. Ed. Robert N. Linscott. Trans. Creighton Gilbert. Princeton.

Modesty, Jacopo. 1842. ‘Il miserando sacco dato alla terra di Prato dagli spagnoli l’anno 1512’. Archivio Storico Italiano 1: 233–251.

Monluc, Blaise de. 1864–72. Commentaires et lettres de Blaise de Monluc, Marèchal de France. Ed. Alphonse de Rable. 5 vols. Paris.

Montaigne, Michel de. 1991. The Essays of Michel de Montaigne. Ed. and trans. M. A. Screech, 3 vols. London.

Montoiche, Guillaume de. 1881. ‘Voyage et Expédition de Charles-Quint au Pays de Tunis, de 1535’. In Collection des Voyages des Souverains des Pays-Bas, Tome troisiume Ed. [L.-P.] Gachard and [C.] Piot. Brussels, 317–400.

Muffel N. 1999. Descrizione della citta di Roma nel 1452. Ed. and trans. G. Wiedmann. Bologna.

Navagero, Andrea. 1563. Il viaggio fatto in Spagna et in Francia. Venice.

Ovid, Metamorphoses. 1922. Trans. Brookes More. Boston. Online at http://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=urn:cts:latinLit:phi0959.phi006.perseus-eng1.

Pasquinate romane del Cinquecento. 1983. Ed. Valerio Marucci, Antonio Marzo and Angelo Romano. Rome.

Piccolomini, E. S. (Pope Pius II). 1685. Historia Rerum Friderici Imperatoris. Ed. J. H. Boecleri. Strasbourg.

Piccolomini, E. S. (Pope Pius II). 1988. Secret Memoirs of a Renaissance Pope: The Commentaries of Aeneas Sylvius Piccolomini, Pius II. Ed. Leona C. Gabel. Trans. Florence A. Gragg. London.

Pigafetta, Antonio. 1906. Magellan’s Voyage Around the World. Ed. James A. Robertson. 2 vols. Cleveland.

The Portuguese in West Africa, 1415–1670: A Documentary History. 2010. Ed. Malyn Newitt. Cambridge.

Primary Sources on Copyright (1450–1900). Ed. L. Bently and M. Kretschmer. http://copyrighthistory.org.

Raphael in Early Modern Sources, 1483–1602. 2003. Ed. John Shearman. 2 vols. New Haven – London.

Relazioni degli ambasciatori veneti al Senato. 1839–55. Ed. Eugenio Alburi. 3 series. Venice.

Romano, Giulio, Marcantonio Raimondi, Pietro Aretino and Count Jean-Frèderic-Maximilien de Waldeck. 1988. I Modi. The Sixteen Pleasures: An Erotic Album of the Italian Renaissance. Ed. and trans. Lynne Lawner. London.

Sanuto [Sanudo], Marin. 1738. ‘De Bello Gallico’. In Rerum italicarum scriptores vol. 24, cols 1–166. Milan.

Sanuto [Sanudo], Marin. 1883. La spedizione di Carlo VIII in Italia. Ed. Rinaldo Fulin. Venice.

Sanuto [Sanudo], Marin. 1969–1970. Diarii. Ed. Rinaldo Fulin et al. 58 vols. Bologna.

Savonarola, Girolamo. 1973. Il primo Savonarola: Poesie e prediche autografe dal codice Borromeo. Ed. Giulio Cattin. Florence.

Sanuto [Sanudo], Marin. 2003. A Guide to Righteous Living and Other Works. Trans. Konrad Eisenbichler. Toronto.

Sanuto [Sanudo], Marin. 2006. Selected Writings of Girolamo Savonarola: Religion and Politics, 1490–1498. New Haven – London.

The Siege of Constantinople 1453: Seven Contemporary Accounts. 1972. Trans. J. R. Melville Jones. Amsterdam.

Sozzini, Alessandro di Girolamo. 1842. ‘Il successo delle rivoluzioni della citta di Siena d’imperiale franzese e di franzese imperiale’. Archivio Storico Italiano 2: 1, 3–434.

State Papers Published under the Authority of His Majesty’s Commission. 1830–1852. London.

Street Life in Renaissance Rome. 2013. Ed. Rudolph M. Bell. Boston.

Taegio [Franciscus Taegius/Francesco Tegio]. 1655. Rotta e prigionia di Francesco Primo Re di Francia. Pavia.

Tartaglia, Niccolt. 1546. Quesiti et Inventioni Diverse. Venice.

Thomas, William. 1549. The Historie of Italie. London. Early English Books Online Text Creation Partnership, http://name.umdl.umich.edu/A13726.0001.001.

Valeriano Giovanni Pierio. 1620. De litteratorum infelicitate libri duo. Venice.

Varthema, Ludovico di. 1863. The Travels of Ludovico di Varthema. Ed. John Winter Jones and George Percy Badger. London.

Vasari, Giorgio. 1912–14. Lives of the Most Eminent Painters, Sculptors and Architects. Trans. Gaston du C. De Vere. 10 vols. London. Online at https://ebooks.adelaide.edu.au/v/vasari/giorgio/lives.

Vasari, Giorgio. 1991. The Lives of the Artists. Trans. Julia Conaway Bondanella and Peter Bondanella. Oxford.

Venice: A Documentary History. 1992. Ed. D. Chambers and B. Pullan. Oxford.

Vergil, Polydore. Anglia Historia. Ed. and trans. Dana F. Sutton. Online at http://www.philological.bham.ac.uk/polverg.

Vespasiano da Bisticci. 1926. The Vespasiano Memoirs: Lives of Illustrious Men of the XVth Century. Trans. William George and Emily Waters. London.

The Voyages of Cadamosto and other Documents on Western Africa in the Second Half of the Fifteenth Century. 2017. Ed. and trans. G. R. Crone. London.

Whitcomb, Merrick. 1903. Source-Book of the Italian Renaissance, revised ed. Philadelphia.

Дополнительная литература

Abulafia, David. Ed. 1995. The French Descent into Renaissance Italy. Aldershot.

Ágoston, Gábor. 2005. Guns for the Sultan: Military Power and the Weapons Industry in the Ottoman Empire. Cambridge.

Ágoston, Gábor. 2013. ‘War-winning weapons? On the decisiveness of Ottoman firearms from the Siege of Constantinople (1453) to the Battle of Mohács (1526)’. Journal of Turkish Studies 39: 129–143.

Ait, Ivana. 2005. ‘Clement VII and the Sack of Rome as represented in the Ephemerides Historicae of Cornelius de Fine’. In Gouwens and Reiss, 109–124.

Ambrosini, Federica. 2000. ‘Towards a social history of women in Venice: from the Renaissance to the Enlightenment’. In J. Martin and D. Romano, Venice Reconsidered: The History and Civilization of an Italian City State. Baltimore, 420–453.

Aquilecchia, Giovanni. 2000. ‘Aretino’s Sei giornate: Literary parody and social reality’. In Panizza, 453–462.

Arbel, Benjamin. 2001. ‘Jews in International Trade: The Emergence of the Levantines and Ponentines’. In Davis and Ravid, 71–96.

Arfaioli, Maurizio. 2005. The Black Bands of Giovanni: Infantry and Diplomacy during the Italian Wars. Pisa.

Arnold, Thomas F. 1995. ‘Fortifications and the military revolution: The Gonzaga experience, 1530–1630’. In Rogers, 201–226.

Arrizabalaga, Jon, John Henderson and Roger French. 1997. The Great Pox: The French Disease in Renaissance Europe. New Haven – London.

Audisio, Gabriel. 1999. The Waldensian Dissent: Persecution and Survival, c.1170–c.1570. Cambridge.

Avery, Victoria. 2018. Michelangelo: Sculptor in Bronze: The Rothschild Bronzes. Cambridge.

Azzolini, Monica. 2013. The Duke and the Stars: Astrology and Politics in Renaissance Milan. Cambridge, Mass.

Baker, Nicholas Scott. 2013. The Fruit of Liberty: Political Culture in the Florentine Republic. Cambridge, Mass.

Baker-Bates, Piers. 2017. Sebastiano del Piombo and the World of Spanish Rome. London.

Baker-Bates, Piers, and Miles Pattenden. Eds. 2014. The Spanish Presence in Sixteenth-Century Italy: Images of Iberia. Farnham.

Bamji, Alexandra, Geert H. Janssen and Mary Laven. 2016. The Ashgate Research Companion to the Counter-Reformation. London.

Barbieri, Costanza. 2005. ‘The competition between Raphael and Michelangelo and Sebastiano’s role in it’. In Hall 2005a, 141–164.

Barkan, Leonard. 2011. Michelangelo: A Life on Paper. Princeton.

Barzaghi, Antonio. 1980. Donne o Cortigiane: La Prostituzione a Venezie: Documenti di Costume dal XVI al XVIII secolo. Verona.

Beinart, Haim. 2002. The Expulsion of the Jews from Spain, trans. Jeffrey M. Green. Oxford.

Bejczy, Istvun. 2011. The Cardinal Virtues in the Middle Ages: A Study in Moral Thought from the Fourth to the Fourteenth Century. Leiden.

Bellonci, Maria. 2000. Lucrezia Borgia. London.

Benner, Erica. 2013. Machiavelli’s Prince: A New Reading. Oxford.

Benner, Erica. 2017. Be Like the Fox: Machiavelli’s Lifelong Quest for Freedom. London.

Bentley, Jerry H. 1987. Politics and Culture in Renaissance Naples. Princeton.

Bestor, Jane Fair 1996. ‘Bastardy and legitimacy in the formation of a Renaissance state in Italy: the Estense succession’. Comparative Studies in Society and History 38: 549–585.

Biagioli, Mario. 1989. ‘The social status of Italian mathematicians, 1450–1600’, History of Science 27: 41–95.

Bicheno, Hugh. 2003. Crescent and Cross: The Battle of Lepanto 1571. London.

Bireley, Robert. 1999. The Refashioning of Catholicism, 1450–1700: A Reassessment of the Counter-Reformation. New York.

Bisaha, Nancy. 2006. Creating East and West: Renaissance Humanists and the Ottoman Turks. University Park, Pa.

Black, Christopher. 2000. Early Modern Italy: A Social History. London.

Black, Christopher. 2009. The Italian Inquisition. New Haven – London.

Black, Robert. 2013. Machiavelli. Abingdon.

Blockmans, Wim. 2002. Emperor Charles V, 1500–1558. London.

Bonfil, Robert. 1994. Jewish Life in Renaissance Italy, trans. Anthony Oldcorn. Berkeley.

Bosker, M., S. Brakman, H. Garretsen, H. de Jong and M. Schramm. 2007. ‘The development of cities in Italy, 1300–1861.’ Online at http://www.ehs.org.uk/dotAsset/491c2f80–6f0e-42c2-becb-228b23ef47b7.pdf.

Bourne, Molly. 2010. ‘Mail humour and male sociability: Sexual innuendo in the epistolary domain of Francesco II Gonzaga’. In Erotic Cultures of Renaissance Italy, ed. Sara F. Matthews-Grieco. Abingdon, 119–221.

Bowd, Stephen. 2018. Renaissance Mass Murder: Civilians and Soldiers during the Italian Wars. Oxford.

Brackett, John K. 2005. ‘Race and rulership: Alessandro de’ Medici, first Medici duke of Florence, 1529–1537’. In Earle and Lowe, 303–325.

Bradford, Sarah. 2005. Lucrezia Borgia: Life, Love and Death in Renaissance Italy. London.

Bratchel, M. E. 1995. Lucca 1430–1494: The Reconstruction of an Italian City-Republic. Oxford.

Braudel, Fernand. 1975. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II, trans. Siân Reynolds. London.

Brege, Brian. 2017. ‘Renaissance Florentines in the tropics: Brazil, the Grand Duchy of Tuscany, and the limits of empire’. In Horodowich and Markey, 206–222.

Breisach, Ernst. 1967. Caterina Sforza: A Renaissance Virago. Chicago.

Brigden, Susan. 2013. ‘Henry VIII and the crusade against England.’ In Henry VIII and the Court: Art, Politics and Performance, ed. Thomas Betteridge and Suzannah Lipscomb. Farnham, 215–234.

Brooks, Francis. 2001. ‘The impact of disease’, in Raudzens, 127–165.

Brotton, Jerry. 2003. The Renaissance Bazaar. Oxford.

Brugnoli, Maria Vittoria. 1974. ‘Il Cavallo’, in Reti, 86–109.

Brummett, Palmira Johnson. 1994. Ottoman Seapower and Levantine Diplomacy in the Age of Discovery. New York.

Brundin, Abigail. 2002. ‘Vittoria Colonna and the poetry of reform’. Italian Studies 57: 61–74.

Brundin, Abigail. 2016. Vittoria Colonna and the Spiritual Poetics of the Italian Reformation. London.

Bruscoli, Francesco Guidi. 2012. ‘John Cabot and his Italian financiers’, Historical Research 85: 372–393.

Bruscoli, Francesco Guidi. 2014. Bartolomeo Marchionni ‘Homem de grossa fazenda’ (ca. 1450–1530): Un mercante fiorentino a Lisbona e l’impero portoghese. Florence.

Buchanan, Iain. 2002. ‘The «Battle of Pavia» and the tapestry collection of Don Carlos: New Documentation’. Burlington Magazine 144: 345–351.

Buranelli, Francesco. 2008. ‘L’appartamento Borgia in Vaticano’. In Pintoricchio, ed. Vittoria Garibaldi and Francesco Federico Mancini. Milan, 69–73.

Burke, Jill. 2013. ‘Nakedness and other peoples: Rethinking the Italian Renaissance nude’. Art History 36: 714–739.

Burke, Jill. 2018. The Italian Renaissance Nude. New Haven – London.

Burke, Peter. 1974. Venice and Amsterdam: A Study of Seventeenth-Century Elites. London.

Burke, Peter. 1995. The Fortunes of the Courtier. Cambridge.

Burke, Peter. 2002. ‘Early Modern Venice as a center of information and communication’. In Venice Reconsidered: The History and Civilisation of an Italian City-State, 1297–1797, ed. John Martin and Dennis Romano. Baltimore, 389–419.

Byatt, Lucinda M. C. 1988. ‘The concept of hospitality in a cardinal’s household in Renaissance Rome’, Renaissance Studies 2: 312–320.

Campbell, Caroline, and Alan Chong. 2005. Bellini and the East. London.

Cantagalli, Roberto. 1962. La guerra di Siena (1552–1559). Siena.

Carboni, Stefano. 2007. Venice and the Islamic World, 828–1797. New York.

Carlsmith, Christopher. 2010. A Renaissance Education: Schooling in Bergamo and the Venetian Republic, 1500–1650. Toronto.

Cartwright, Julia May. 1908. Baldassare Castiglione: The Perfect Courtier, his Life and Letters. 2 vols. London.

Chambers, David. 1966. ‘The economic predicament of Renaissance cardinals’. In Studies in Medieval and Renaissance History 3, ed. William M. Bowsky. Lincoln, 289–313.

Chase, Kenneth. 2003. Firearms: A Global History to 1700. Cambridge.

Chastel, Andrè. 1983. The Sack of Rome, 1527, trans. Beth Archer. Princeton.

Chen, Andrew. 2018. Flagellant Confraternities and Italian Art, 1260–1610: Ritual and Experience. Amsterdam.

Cicogna, Emanuele Antonio. 1855. Della vita e delle opere di Andrea Navagero. Venice.

Clayton, Martin. 2018. Leonardo da Vinci: A Life in Drawing. London.

Clough, Cecil H. 1967. ‘The relations between the English and Urbino courts, 1474–1508’. Studies in the Renaissance 14: 202–218.

Clough, Cecil H. 2003. ‘Three Gigli of Lucca in England during the fifteenth and early sixteenth centuries: Diversification in a family of mercenary merchants’. The Ricardian 13: 121–147.

Clough, Cecil H. 2005. ‘Clement VII and Francesco Maria della Rovere, duke of Urbino’. In Gouwens and Reiss, 75–108.

Cochrane, Eric. 1980. ‘The transition from Renaissance to Baroque historiography’, History and Theory 19: 21–38.

Cochrane, Eric. 1981. ‘The profession of historian in the Italian Renaissance’, Journal of Social History 15: 51–72.

Cocke, Richard. 2001. Paolo Veronese. Aldershot.

Cockram, Sarah. 2016. Isabella d’Este and Francesco Gonzaga: Power Sharing at the Italian Renaisssance Court. London.

Comerford, Kathleen M. 2017. Jesuit Foundations and Medici Power, 1532–1621. Leiden.

Coniglio, Giuseppe. 1984. Il viceregno di don Pietro di Toledo (1532–53). 2 vols. Naples.

Cook, Weston F. 1994. The Hundred Years War for Morocco: Gunpowder and the Military Revolution in the Early Modern Muslim World. Boulder.

Cools, Hans, Catrien Santing and Hans de Valk. Eds. 2010. Adrian VI: A Dutch Pope in a Roman Context. Special issue of Fragmenta: Journal of the Royal Netherlands Institute in Rome 4.

Cox, Virginia. 2008. Women’s Writing in Italy 1400–1650. Baltimore.

Creighton, M. 1882. A History of the Papacy during the Period of the Reformation, Volume II: The Council of Basel to the Papal Restoration, 1418–1464. London.

Cresti, Carlo, Amelio Fara and Daniela Lamberini. Eds. 1988. Architecture militare nell’Europa del XVI secolo, Atti del Convegno di Studi, Firenze, 25–28 novembre 1986. Siena.

Crowley, Roger. 2008. Empires of the Sea: The Siege of Malta, the Battle of Lepanto, and the Contest for the Center of the World. New York.

Crummey, Robert O. 1987. The Formation of Muscovy, 1304–1613. London.

Cummins, Stephen. 2014. ‘Encountering Spain in Early Modern Naples: Language, customs and sociability’. In Baker-Bates and Pattenden, 43–62.

Dall’Aglio, Stefano. 2010. Savonarola and Savonarolism. Toronto.

Dall’Aglio, Stefano. 2015. The Duke’s Assassin: Exile and Death of Lorenzino de’ Medici, trans.

Donald Weinstein. New Haven – London.

Dalton, Heather, Jukka Salo, Pekka Niemela and Simo Orma. 2018. ‘Frederick II of Hohenstaufen’s Australasian cockatoo: Symbol of detente between East and West and evidence of the Ayyubids’ global reach’. Parergon 35: 35–60.

Dandelet, Thomas. 2001. Spanish Rome, 1500–1700. New Haven – London.

Davidson, Miles H. 1997. Columbus Then and Now: A Life Re-examined. Norman, Okla.

Davis, Natalie Zemon. 2008. Trickster Travels: The Search for Leo Africanus. London.

Davis, Robert C. 2008. ‘The Renaissance goes up in smoke’, in The Renaissance World, ed. John Jeffries Martin. London, 398–411.

Davis, Robert C., and Benjamin Ravid. Eds. 2001. The Jews of Early Modern Venice. Baltimore.

Dean, Trevor, and K. J. P. Lowe. Eds. 1998. Marriage in Italy, 1300–1650. Cambridge.

De Jong, Jan L. 2003. ‘The painted decoration of the Sala Regia in the Vatican: Intention and reception’. In Functions and Decorations: Art and Ritual at the Vatican Palace in the Middle Ages and the Renaissance, ed. T. Weddigen, S. De Blaauw and B. Kempers. Turnhout, 153–168.

De Jong, Jan L. 2013. The Power and the Glorification: Papal Pretensions and the Art of Propaganda in the Fifteenth and Sixteenth Centuries. University Park, Pa.

Delaborde, Henri Francois. 1888. L’Expudition de Charles VIII en Italie. Paris.

Dell’Orto, Giovanni. 2000. ‘Pier Luigi Farnese’. In Who’s Who in Gay and Lesbian History, ed. Robert Aldrich and Garry Wotherspoon. 2 vols, London, vol. 1, ad vocem; online at http://www.giovannidallorto.com/biografie/farnese/farnese.html.

De Roover, R. 1963. The Rise and Decline of the Medici Bank, 1397–1494. Cambridge, Mass.

DeSilva, Jennifer M. 2008. ‘Senators or courtiers: Negotiating models for the College of Cardinals under Julius II and Leo X’. Renaissance Studies 22: 154–173.

DeVries, Kelly. 1990. ‘Military surgical practice and the advent of gunpowder weaponry’. Canadian Bulletin of Medical History 7: 131–146.

DeVries, Kelly. 1999. ‘The lack of a Western European military response to the Ottoman invasions of Eastern Europe from Nicopolis (1396) to Mohacs (1526)’, Journal of Military History 63: 539–559.

Dictionary of Canadian Biography. Toronto, 2003–19. Online at http://www.biographi.ca.

Domenici, Davide. 2017. ‘Missionary gift records of Mexican objects in early modern Italy’. In Horodowich and Markey, 86–102.

Donati, Claudio. 1995. L’Idea di nobilta in Italia secoli XIV–XVIII, 2nd edition. Rome – Bari.

Donattini, Massimo. 2017. ‘Three Bolognese Franciscan missionaries in the New World in the early sixteenth century’. In Horodowich and Markey, 63–85.

Doria, Giorgio. 1986. ‘Conoscenza del mercato e sistema informative: il know-how dei mercanti-finanzieri genovesi nei secoli XVI e XVII’. In La repubblica internazionale del denaro tra XV e XVII secolo, ed. Aldo De Maddalena and Hermann Kellenbenz. Bologna, 57–121.

Dursteler, Eric. 2006. Venetians in Constantinople: Nation, Identity and Coexistence in the Early Modern Mediterranean. Baltimore.

Dursteler, Eric. Ed. 2013. A Companion to Venetian History, 1400–1797. Leiden.

Eamon, William. 2013. ‘Science and medicine in Early Modern Venice’. In Dursteler 2013, 701–741.

Earle, T. F., and K. J. P. Lowe. Eds. 2010. Black Africans in Renaissance Europe. Cambridge.

Eisenbichler, Konrad. 1999. ‘Charles V in Bologna: The self-fashioning of a man and a city’. Renaissance Studies 13: 430–439.

Eisenbichler, Konrad. 2012. The Sword and the Pen: Women, Politics and Poetry in Sixteenth-Century Siena. Notre Dame.

Elam, Caroline. 2005. ‘Michelangelo and the Clementine architectural style’. In Gouwens and Reiss, 199–225.

Epstein, Stephan R. 2007. ‘L’economia italiana nel quadro europeo’. In Il Rinascimento Italiano e l’Europa, vol. 4, Commercio e cultura mercantile, ed. Franco Franceschini, Richard A. Goldthwaite and Reinhold C. Muller. Vicenza, 3–47.

Epstein, Steven A. 1996. Genoa and the Genoese, 958–1528. Chapel Hill, NC.

Epstein, Steven A. 2009. An Economic and Social History of Later Medieval Europe. Cambridge.

Eschrich, Gabriella Scarlatti. 2009. ‘Women writing women in Lodovico Domenichi’s anthology of 1559’, Quaderni d’italianistica 30, no. 2: 67–85.

Esposito, Anna, and Manuel Vaquero Pineiro. 2005. ‘Rome during the Sack: Chronicles and testimonies from an occupied city’. In Gouwens and Reiss, 125–142.

Ettlinger, Helen S. 1994. ‘Visibilis et invisibilis: The mistress in Italian Renaissance court society’. Renaissance Quarterly 47: 770–792.

Falciani, Carlo. 2010. ‘Bronzino and the Panciatichi’, in Bronzino: Artist and Poet at the Court of the Medici, ed. Carlo Falciani and Antonio Natali. Florence, 153–173.

Fantoni, Marcello. 1997. ‘Un Rinascimento a meta: Le corti italiane nella storiografia anglo-americana’. Cheiron 27–28: 403–433.

Fenlon, Iain. 2004. ‘Music in Titian’s Venice’. In Meilman 2004a, 163–182.

Fernández Álvarez, Manuel. 1979. Espaca y los espacoles en los tiempos modernos. Salamanca.

Fernández-Armesto, Felipe. 1996. Columbus. London.

Fernández-Armesto, Felipe. 2007. Amerigo: The Man who Gave his Name to America. London.

Ferraro, Joanne M. 2012. Venice: History of the Floating City. Cambridge.

Fletcher, Catherine. 2012. Our Man in Rome: Henry VIII and his Italian Ambassador. London.

Fletcher, Catherine. 2013a. ‘«Uno palazzo belissimo»: Town and country living in Renaissance Bologna’, in Miller et al., 19–32.

Fletcher, Catherine. 2013b. ‘The altar of St Maurice and the invention of tradition in Saint Peter’s,’ in McKitterick et al., 371–385.

Fletcher, Catherine. 2015. ‘Mere emulators of Italy: The Spanish in Italian diplomatic discourse, 1492–1550’. In Baker-Bates and Pattenden, 11–28.

Fletcher, Catherine. 2016. The Black Prince of Florence: The Spectacular Life and Treacherous World of Alessandro de’ Medici. London.

Fletcher, Catherine. 2017. ‘Murder at the Vatican’, History Today, 67.10: 56–67.

Fletcher, Catherine. 2018. ‘The Ladies’ Peace revisited: Gender, counsel and diplomacy’. In Matheson-Pollock et al., 111–113.

Foley, Vernard, Steven Rowley, David F. Cassidy and F. Charles Logan. 1983. ‘Leonardo, the wheel lock, and the milling process’, Technology and Culture 24: 399–427.

Frede, Carlo de. 1982. L’impresa di Napoli di Carlo VIII: Commento ai primi due libri della Storia d’Italia del Guicciardini. Naples.

Freedman, Luba. 2004. ‘Titian and the Classical heritage’. In Meilman 2004a, 183–202.

Freeman, John F. 1972. ‘Louise of Savoy: A case of maternal opportunism’. Sixteenth Century Journal 3: 77–98.

Frigo, Daniela. 2000. ‘«Small states» and diplomacy: Mantua and Modena’. In Politics and Diplomacy in Early Modern Italy: The Structure of Diplomatic Practice, 1450–1800, ed. Daniela Frigo. Cambridge, 147–175.

Gaibi, Agostino. 1978. Armi da fuoco italiane dal Medioevo al Risorgimento. Busto Arsizio.

Gaisser, Julia Haig. 2005. ‘Seeking patronage under the Medici popes: A Tale of Two Humanists’. In Gouwens and Reiss, 293–309.

Garrard, Mary D. 1994. ‘Here’s looking at me: Sofonisba Anguissola and the problem of the woman artist’, Renaissance Quarterly 47: 556–622.

Gelli, Jacopo. 1905. Gli archibugiari milanesi. Milan.

Gentilcore, David. 2017. ‘The impact of New World plants, 1500–1800: The Americas in Italy’. In Horodowich and Markey, 190–205.

Ghirardo, Diane Yvonne. 2008. ‘Lucrezia Borgia as entrepreneur.’ Renaissance Quarterly 61: 53–91.

Ginzburg, Carlo. 1982. The Cheese and the Worms, trans. John and Anne Tedeschi. Harmondsworth.

Gleason, Elisabeth G. 1993. Gasparo Contarini: Venice, Rome and Reform. Berkeley. Goffen, Rona. 2002. Renaissance Rivals: Michelangelo, Leonardo, Raphael, Titian.

New Haven – London.

Goldthwaite, Richard. 1993. Wealth and the Demand for Art in Italy, 1300–1600. Baltimore.

Gorse, George L. 2005. ‘Augustan Mediterranean iconography and Renaissance hieroglyphics at the court of Clement VII: Sebastiano del Piombo’s Portrait of Andrea Doria’. In Gouwens and Reiss, 313–337.

Gouwens, Kenneth. 1998. Remembering the Renaissance: Humanist Narratives of the Sack of Rome. Leiden.

Gouwens, Kenneth, and Sheryl E. Reiss. Eds. 2005. The Pontificate of Clement VII: History, Politics, Culture. Aldershot.

Grafton, Anthony, with April Shelford and Nancy Siraisi. 1992. New Worlds, Ancient Texts: The Power of Tradition and the Shock of Discovery. Cambridge, Mass.

Grendler, Paul F. 1978. ‘The destruction of Hebrew books in Venice, 1568’. Proceedings of the American Academy for Jewish Research 45: 103–130.

Grendler, Paul F. 1989. Schooling in Renaissance Italy: Literacy and Learning, 1300–1600. Baltimore.

Grendler, Paul F. 2006. The European Renaissance in American Life. Westport, Conn.

Groesen, Michiel van. 2008. The Representations of the Overseas World in the De Bry Collection of Voyages (1590–1634). Leiden.

Guerzoni, Guido. 2007. ‘The social world of price formation: Prices and consumption in sixteenth-century Ferrara’. In The Material Renaissance, ed. Michelle O’Malley and Evelyn Welch. Manchester, 85–105.

Guilmartin, John Francis, Jr. 1974. Gunpowder and Galleys: Changing Technology and Mediterranean Warfare at Sea in the Sixteenth Century. Cambridge.

Guilmartin, John Francis, Jr. 1995. ‘The Military Revolution: Origins and first tests abroad’, in Rogers, 299–333.

Hairston, Julia L. 2000. ‘Skirting the issue: Machiavelli’s Caterina Sforza’, Renaissance Quarterly 53: 687–712.

Hale, John R. 1966. ‘Gunpowder and the Renaissance’. In From the Renaissance to the Counter-Reformation: Essays in Honor of Garrett Mattingly, ed. C. H. Carter. London, 113–144.

Hale, John R. 1990. Artists and Warfare in the Renaissance. New Haven – London.

Hale, Sheila 2012. Titian: His Life. London.

Hall, Bert S. 1997. Weapons and Warfare in Renaissance Europe. Baltimore.

Hall, Marcia B. Ed. 2005a. The Cambridge Companion to Raphael. Cambridge.

Hall, Marcia B. Ed. 2005b ‘Classicism, mannerism, and the relieflike style’. In Hall 2005a, 223–236.

Hallman, Barbara McClung. 2005. ‘The «disastrous» pontificate of Clement VII: Disastrous for Giulio de’ Medici?’. In Gouwens and Reiss, 29–40.

Harris, Jonathan. 1995. Greek Emigrus in the West, 1400–1520. Camberley.

Haskell, Francis. 2000. The Ephemeral Museum: Old Master Paintings and the Rise of the Art Exhibition. New Haven – London.

Hayward, John. 1962. The Art of the Gunmaker, vol. 1. London.

Hillgarth, J. N. 1996. ‘The image of Alexander VI and Cesare Borgia in the sixteenth and seventeenth centuries’. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 59: 119–129.

Hillgarth, J. N. 2000. The Mirror of Spain, 1500–1700: The Formation of a Myth. Ann Arbor.

Hirst, Michael. 2011. Michelangelo: The Achievement of Fame, 1475–1534. New Haven – London.

Hohti, Paula. 2010. ‘Domestic space and identity: Artisans, shopkeepers and traders in sixteenth-century Siena’. Urban History 37: 372–85.

Hook, Judith. 1979. Siena: A City and its History. London.

Hook, Judith. 2004. The Sack of Rome 1527. Second edition. Basingstoke.

Hope, Charles. 2003. ‘Titian’s life and times’. In Titian, ed. David Jaffè. London, 11–28.

Horodowich, Elizabeth. 2005. ‘Armchair travelers and the Venetian discovery of the New World’, Sixteenth Century Journal, 36: 1039–1062.

Horodowich, Elizabeth. 2014. ‘Venetians in America: Nicolt Zen and the virtual exploration of the New World’. Renaissance Quarterly 67: 841–877.

Horodowich, Elizabeth. 2017. ‘Italy and the New World’. In Horodowich and Markey 2017, 19–33.

Horodowich, Elizabeth, and Lia Markey. Eds. 2017. The New World in Early Modern Italy, 1492–1750. Cambridge.

Hsia, R. Po-Chia. 2005. The World of Catholic Renewal 1540–1700. Cambridge. Humfrey, Peter. 2007. Titian. London.

Huxley, Aldous. 1922. Along the Road: Notes and Essays of a Tourist. London.

Hyde, Helen. 2009. Cardinal Bendinello Sauli and Church Patronage in Sixteenth-Century Italy. Woodbridge.

Imber, Colin. 2002. The Ottoman Empire, 1300–1650: The Structure of Power. Basingstoke.

Inalcik, Halil. 1974. ‘Lepanto in the Ottoman documents’. In Il Mediterraneo nella seconda meta del ’500 alla luce di Lepanto, ed. Gino Benzoni. Florence, 185–192.

Irwin, R. 2004. ‘Gunpowder and firearms in the Mamluk Sultanate reconsidered’. In The Mamluks in Egyptian and Syrian Politics and Society, ed. Michael Winter and Amalia Levanoni. Leiden, 117–139.

Jaffè, David. 2003. Titian. London.

Jaffè, David, and Amanda Bradley. 2003. ‘Sacred and Profane Love’. In Jaffè, 92–94.

Joannides, Paul, ‘Titian and Michelangelo/Michelangelo and Titian’. In Meilman 2004a, 121–145.

Jones, Evan T. 2008. ‘Alwyn Ruddock: «John Cabot and the Discovery of America»’, Historical Research 81: 224–254.

Jütte, Robert. 1994. Poverty and Deviance in Early Modern Europe. Cambridge.

Kamen, Henry. 2014. The Spanish Inquisition: A Historical Revision. Fourth edition. New Haven – London.

Katz, Dana E. 2008. The Jew in the Art of the Italian Renaissance. University Park, Pa.

Kelly, Joan. 1977. ‘Did women have a Renaissance?’. In Renate Bridenthal and Claudia Koonz, eds, Becoming Visible: Women in European History. Boston, 137–164.

Kemp, Martin. 1970. ‘A drawing for the Fabrica; and some thoughts upon the Vesalius Muscle-Men’, Medical History 14: 277–288.

Kemp, Martin. 2006a. Leonardo da Vinci: Experience, Experiment and Design. London.

Kemp, Martin. 2006b. Leonardo da Vinci: The Marvellous Works of Nature and Man. Oxford.

Kemp, Martin, and Giuseppe Pallanti. 2017. Mona Lisa: The People and the Painting. Oxford.

Kempers, Bram. 2013. ‘Epilogue. A hybrid history: The antique basilica with a modern dome’. In McKitterick et al., 386–403.

Kidwell, Carol. 1991. Pontano: Poet and Prime Minister. London.

King, Margaret L. 1976. ‘Thwarted Ambitions: Six Learned Women of the Italian Renaissance’. Soundings 59: 280–305.

Kinross, [Patrick] Lord. 1977. The Ottoman Centuries: The Rise and Fall of the Turkish Empire. New York.

Ki-Zerbo, Joseph, and Djibril Tamsire Niane. Eds. 1997. The UNESCO General History of Africa IV: Africa from the Twelfth to the Sixteenth Century, abridged edition. Oxford.

Knecht, R. J. 1996. Renaissance Warrior and Patron: The Reign of Francis I. Cambridge.

Kolsky, Stephen. 1991. Mario Equicola: The Real Courtier. Geneva.

Kosior, Katarzyna. 2018. ‘Bona Sforza and the Realpolitik of queenly counsel in sixteenth-century Poland – Lithuania’. In Matheson-Pollock et al., 15–34.

Kristof, Jane. 1989. ‘Michelangelo as Nicodemus: The Florentine Pieta’. Sixteenth Century Journal 20: 163–182.

Kruse, J. 1993. ‘Hunting, magnificence and the court of Leo X’. Renaissance Studies 7: 243–257.

Kuehn, Thomas. 2002. Illegitimacy in Renaissance Florence. Ann Arbor.

Kunt, Metin. 1995. ‘State and sultan up to the age of Suleyman: Frontier principality to world empire’. In Kunt and Woodhead, 3–29.

Kunt, Metin, and Christine Woodhead. Eds. 1995. Suleyman the Magnificent and his Age: The Ottoman Empire in the Early Modern World. London.

La Malfa, Claudia. 2009. Pintoricchio a Roma: La seduzione dell’antico. Milan.

Landon, William J. 2013. Lorenzo di Filippo Strozzi and Niccolm Machiavelli: Patron, Client, and the Pistola fatta per la peste. Toronto.

Lasansky, Medina. 2004. The Renaissance Perfected: Architecture, Spectacle and Tourism in Fascist Italy. University Park, Pa.

Le Gall, Jean-Marie. 2015. L’honneur perdu de Francois Ier: Pavie 1525. Paris.

Lev, Elizabeth. 2012. The Tigress of Forli: The Life of Caterina Sforza. London.

Levin, Michael J. 2002. ‘A New World Order: The Spanish campaign for precedence in Early Modern Europe’. Journal of Early Modern History 6: 233–264.

Levin, Michael J. 2005. Agents of Empire: Spanish Ambassadors in Sixteenth-Century Italy. Ithaca, NY.

Lewis, Bernard. 1982. The Muslim Discovery of Europe. London.

Liberman, Anatoly. 2009. ‘Why don’t we know the origin of the word ghetto?’, online at https://blog.oup.com/2009/03/ghetto.

Lovett, Frank. 2012. ‘The path of the courtier: Castiglione, Machiavelli, and the loss of republican liberty’. Review of Politics 74: 589–605.

Lowe, Kate. 1993. Church and Politics in Renaissance Italy: The Life and Career of Cardinal Francesco Soderini (1453–1524). Cambridge.

Lowe, Kate. 2007. ‘«Representing» Africa: Ambassadors and princes from Christian Africa to Renaissance Italy and Portugal, 1402–1608’. Transactions of the Royal Historical Society 17: 101–128.

Lowry, Martin. 1979. The World of Aldus Manutius: Business and Scholarship in Renaissance Venice. Oxford.

Lubkin, Gregory. 1994. A Renaissance Court: Milan under Galeazzo Maria Sforza. Berkeley.

Luzio, Alessandro and Rodolfo Renier. 1890. ‘Delle relazioni di Isabella d’Este Gonzaga con Ludovico e Beatrice Sforza’. Archivio Storico Lombardo. 2nd series, 17: 619–674.

Lynn, John A. 1995. ‘The trace italienne and the growth of armies’. In Rogers, 169–199.

MacCulloch, Diarmaid. 2004. Reformation: Europe’s House Divided, 1490–1700. London.

MacCulloch, Diarmaid. 2018. Thomas Cromwell: A Life. London.

McIver, Katherine. 2006. Women, Art and Architecture in Northern Italy, 1520–1580: Negotiating Power. Aldershot.

Mack, Rosamond E. 2002. Bazaar to Piazza: Islamic Trade and Italian Art, 1300–1600. Berkeley.

McKitterick, Rosamond, John Osborne, Carol M. Richardson and Joanna Storey. Eds. 2013. Old Saint Peter’s, Rome. Cambridge.

Maddox, Sara Sturm. 2005. ‘Catherine de’ Medici and the two lilies’. Court Historian 10: 25–36.

Maglaque, Erin. 2018. Venice’s Intimate Empire: Family Life and Scholarship in the Renaissance Mediterranean. Ithaca.

Maiorini, Maria Grazia. 1992. Il viceregno di Napoli: Introduzione alla raccolta di documenti curata da Giuseppe Coniglio. Naples.

Malcolm, Noel. 2019. Useful Enemies: Islam and the Ottoman Empire in Western Political Thought 1450–1750. Oxford.

Mallett, Michael. 1971. The Borgias. London.

Mallett, Michael, and Christine Shaw. 2012. The Italian Wars 1494–1559. Harlow.

Mancini, Francesco Federico. 2007. Pintoricchio. Milan.

Manfroni, Camillo. 1897–1902. Storia della marina italiana. 3 vols. Livorno.

Markey, Lia. 2016. Imagining the Americas in Medici Florence. University Park, Pa.

Martin, John Jeffries. 2004. Myths of Renaissance Individualism. Basingstoke.

Martines, Lauro. 2006. Fire in the City: Savonarola and the Struggle for Renaissance Florence. New York.

Martinez, Miguel. 2016. Front Lines: Soldiers’ Writing in the Early Modern Hispanic World. Philadelphia.

Masson, Georgina. 1975. Courtesans of the Italian Renaissance. London.

Matheson-Pollock, Helen, Joanne Paul and Catherine Fletcher. Eds. 2018. Queenship and Counsel in Early Modern Europe. New York.

Maurer, Maria F. 2016. ‘A love that burns: Eroticism, torment and identity at the Palazzo Te.’ Renaissance Studies 30: 370–388.

Maurette, Pablo. 2019. ‘The living envelope: The fascination with skin and its removal’. Lapham’s Quarterly, 18 March 2019, online at https://www.laphamsquarterly.org/roundtable/living-envelope.

Medioli, Francesca. 2000. ‘To take or not to take the veil: Selected Italian case histories, the Renaissance and after’. In Panizza, 122–137.

Meilman, Patricia. Ed. 2004a. The Cambridge Companion to Titian. Cambridge.

Meilman, Patricia. Ed. 2004b. ‘An introduction to Titian: Context and career’, in Meilman, 2004a, 1–32.

Menchi, Silvana Seidel. 1994. ‘Italy’. In The Reformation in National Context, ed. Bob Scribner, Roy Porter and Mikuláš Teich. Cambridge, 181–201.

Meserve, Margaret. 2008, Empires of Islam in Renaissance Historical Thought. Cambridge, Mass.

Michelson, Emily. 2013. The Pulpit and the Press in Reformation Italy. Cambridge, Mass.

Miller, Stephanie, Elizabeth Carroll Consavari and Erin Campbell. Eds. 2013. Perspectives on the Early Modern Italian Domestic Interior, 1400–1700. Farnham.

Milligan, Gerry. 2018. Moral Combat: Women, Gender and War in Italian Renaissance Literature. Toronto.

Minnich, Nelson H. 1974. ‘The participants at the Fifth Lateran Council’, Archivum Historiae Pontificiae 12: 157–206, repr. in Nelson H. Minnich. 1993. The Fifth Lateran Council (1512–17). Aldershot.

Minnich, Nelson H. 2001. ‘The Last Two Councils of the Catholic Reformation: The Influence of Lateran V on Trent’. In Early Modern Catholicism: Essays in Honour of John W. O’Malley, S. J., ed. Kathleen M. Comerford and Hilmar Pabel. Toronto.

Modigliani, Anna. 1999. ‘Taverne e osterie a Roma nel tardo Medioevo: Tipologia, uso degli spazi, arredo e distribuzione nella citta.’ In Taverne, locande e stufe a Roma nel Rinascimento. Rome, 19–42.

Molho, Anthony. 1998. ‘The Italian Renaissance: Made in the USA’. In Imagined Histories: American Historians Interpret the Past, ed. Anthony Molho and Gordon S. Woods. Princeton, 263–294.

Monaco, M. 1960. ‘Il primo debito publico pontificiale: il Monte della fede (1526)’. Studi Romani 8: 553–569.

Moore, Jason W. 2009. ‘Madeira, sugar, and the conquest of Nature in the «first» sixteenth century: Part I: From «Island of Timber» to Sugar Revolution, 1420–1506’. Review (Fernand Braudel Centre) 32: 345–390.

Morin, Marco. 1979–80. ‘The origins of the wheellock: A German hypothesis. An alternative to the Italian hypothesis’. Art, Arms and Armour 1: 80–99.

Morin, Marco and Robert Held. 1980. Beretta: The World’s Oldest Industrial Dynasty. Chiasso.

Motta, Uberto. ‘Baldassarre Castiglione’. In Pathways through Literature: Italian Writers, online at http://www.internetculturale.it/directories/ViaggiNel-Testo/castiglione/eng/index.html.

Mullett, Michael. 1999. The Catholic Reformation. London.

Mungello, D. E. 2013. The Great Encounter of China and the West, 1500–1800, 4th edition. Lanham.

Murphy, Caroline. 2004. The Pope’s Daughter. London.

Murphy, Paul V. 2007. Ruling Peacefully: Cardinal Ercole Gonzaga and Patrician Reform in the Sixteenth Century. Washington DC.

Myers, W. David. 1995. ‘Humanism and confession in Northern Europe in the age of Clement VII. In Gouwens and Reiss, 363–383.

Nagel, Alexander. 1995. ‘Experiments in art and reform in Italy in the early sixteenth century’. In Gouwens and Reiss, 385–409.

Najemy, John M. 1993. Between Friends: Discourses of Power and Desire in the Machiavelli and Vettori Letters of 1513–1515. Princeton.

Najemy, John M. Ed. 2010. Cambridge Companion to Machiavelli. Cambridge.

Najemy, John M. 2013. ‘Machiavelli and Cesare Borgia: A reconsideration of Chapter 7 of The Prince.’ Review of Politics, supplement, ‘Machiavelli’s Prince’, 75: 539–556.

Newton, Stella Mary. 1988. The Dress of the Venetians, 1495–1525. Aldershot.

Niiranen, Susanna. 2018. ‘Catherine Jagiellon, queen consort of Sweden: Counselling between the Catholic Jagiellons and the Lutheran Vasas’. In Matheson-Pollock et al., 83–110.

O’Malley, John W. 1995. The First Jesuits. Cambridge, Mass.

O’Malley, John W. 2013. Trent: What Happened at the Council. Cambridge, Mass.

Oman, Charles. 1937. A History of the Art of War in the Sixteenth Century. London.

Otto, Enrique. 1986. ‘Il ruolo dei Genovesi nella Spagna del XV e XVI secolo’, in La repubblica internazionale del denaro tra XV e XVII secolo, ed. Aldo De Maddalena and Hermann Kellenbenz. Bologna, 17–56.

Pallucchini, Rodolfo. 1969. Tiziano. 2 vols. Florence.

Panizza, Letizia. Ed. 2000. Women in Italian Renaissance Culture and Society. Oxford.

Papo, Gizella Nemeth, and Adriano Papo. 2002. Ludovico Gritti: Un principemercante del Rinascimento tra Venezia, i Turchi e la corona d’Ungheria. Venice.

Paredes, Cecilia. 2014. ‘The confusion of the battlefield: A new perspective on the tapestries of the Battle of Pavia (c.1525–1531)’. RIHA Journal 0102 (28 December 2014), online at https://www.riha-journal.org/articles/2014/2014-oct-dec/paredes-battle-of-pavia.

Parker, Geoffrey. 1995. ‘The «Military Revolution» – A Myth?’. In Rogers, 37–54.

Parks, George B. 1962. ‘The Pier Luigi Farnese scandal: An English report’, Renaissance News 15: 193–200.

Parrott, David. 1997. ‘The role of fortifications in the defence of states: The Farnese and the security of Parma and Piacenza’, in I Farnese: Corti, Guerra e nobilta in antico regime, ed. Antonella Bilotto, Piero del Negro and Cesare Mozzarelli. Rome, 509–560.

Parrott, David. 2012. The Business of War: Military Enterprise and Military Revolution in Early Modern Europe. Cambridge.

Partner, Peter. 1960. ‘The «budget» of the Roman Church in the Renaissance period’. In Italian Renaissance Studies, ed. E. F. Jacob. London, 256–278.

Partner, Peter. 1976. Renaissance Rome, 1500–1559. A Portrait of a Society. Berkeley.

Partner, Peter. 1980. ‘Papal financial policy in the Renaissance and Counter-Reformation’. Past and Present 88: 17–62.

Pastor, Ludwig. 1891–1953. The History of the Popes from the Close of the Middle Ages. 40 vols. London.

Pattenden, Miles. 2013. Pius IV and the Fall of the Carafa: Nepotism and Papal Authority in Counter-Reformation Rome. Oxford.

Penn, Thomas. 2011. Winter King: The Dawn of Tudor England. London.

Pepper, Simon. 1976. ‘Planning versus fortification: Sangallo’s project for the defence of Rome’. Architectural Review 159: 162–169.

Pepper, Simon. 1995. ‘Castles and cannon in the Naples Campaign of 1494–95’, in Abulafia, 263–293.

Pepper, Simon. 2006. ‘The face of the siege: fortification, tactics and strategy in the early Italian Wars’, in Shaw 2006, 33–56.

Pepper, Simon, and Nicholas Adams. 1986. Firearms and Fortifications: Military Architecture and Siege Warfare in Sixteenth-Century Siena. Chicago.

Pèrez, Joseph. 2007. History of a Tragedy: The Expulsion of the Jews from Spain.

Trans. Lysa Hochroth. Urbana, Ill.

Perlingieri, Ilya Sandra. 1992. Sofonisba Anguissola: The First Great Woman Artist of the Renaissance. New York.

Perry, Mary Elizabeth. 2005. The Handless Maiden: Moriscos and the Politics of Religion in Early Modern Spain. Princeton.

Philippides, Marios, and Walter K. Hanak. 2011. The Siege and the Fall of Constantinople. Farnham.

Phillips, Mark. 1979. ‘Machiavelli, Guicciardini and the tradition of vernacular historiography in Florence’. American Historical Review 84: 86–105.

Pike, Ruth. 1966. Enterprise and Adventure: The Genoese in Seville and the Opening of the New World. Ithaca.

Pisano, Raffaele. 2016. ‘Details on the mathematical interplay between Leonardo da Vinci and Luca Pacioli’. BSHM Bulletin: Journal of the British Society for the History of Mathematics 31: 104–111.

Pullan, Brian. 1971. Rich and Poor in Renaissance Venice: The Social Institutions of a Catholic State, to 1620. Oxford.

Rabitti, Giovanna. ‘Vittoria Colonna as role model for Cinquecento women poets’. In Panizza, 478–497.

Raudzens, George. Ed. 2001. Technology, Disease, and Colonial Conquests, Sixteenth to Eighteenth Centuries: Essays Reappraising the Guns and Germs Theories. Leiden.

Ravid, Benjamin. 2001. ‘The Venetian government and the Jews’. In Davis and Ravid, 3–30.

Rawlinson, Kent. 2017. ‘Giovanni da Maiano: On the English career of a Florentine sculptor (c.1520–42)’. Sculpture Journal 26: 37–51.

Rebecchini, Guido. 2010. «Un altro Lorenzo»: Ippolito de’ Medici tra Firenze e Roma (1511–1535). Venice.

Reiss, Sheryl E. 2005. ‘Adrian VI, Clement VII, and art’. In Gouwens and Reiss, 339–362.

Reiss, Sheryl E. 2017. ‘Praise, Blame, and History: The Patronage of the Medici Popes at San Lorenzo over Five Centuries’. In San Lorenzo: A Florentine Church, ed. Robert W. Gaston and Louis A. Waldman. Cambridge, Mass. 481–503.

Reiss, Sheryl E. 2020. ‘A Word Portrait of a Medici Maecenas: Giulio de’ Medici (Pope Clement VII) as Patron of Art’. In The Mirror and the Compass – Michelangelo and Sebastiano, ed. Matthias Wivel. Turnhout.

Reti, Ladislao. Ed. 1974. The Unknown Leonardo. London.

Reynolds, Anne. 2005. ‘The papal court in exile: Clement VII in Orvieto, 1527–1528’. In Gouwens and Reiss, 143–161.

Rice, Louise. 1997. The Altars and Altarpieces of New St Peter’s: Outfitting the Basilica, 1621–1666. Cambridge.

Richard, John. 2015. ‘Siege of Siena, January 1553–April 1555’, 6 February 2015, online at http://www.historyofwar.org/articles/siege_siena_1553_5.html.

Richards, John F. 1995. The Mughal Empire. Cambridge.

Richardson, Brian. 1999. Printing, Writers and Readers in Renaissance Italy. Cambridge.

Richardson, Carol M. 2009. Reclaiming Rome: Cardinals in the Fifteenth Century. Leiden.

Riverso, Nicla. 2017. ‘La Mirtilla: Shaping a New Role for Women’, MLN (Modern Language Notes) 132: 21–46.

Roa-de-la-Carrera, Cristian. 2005. Histories of Infamy: Francisco Lypez de Gymara and the Ethics of Spanish Imperialism. Boulder, Col.

Robin, Diana. 2000. ‘Humanism and feminism in Laura Cereta’s public letters’. In Panizza, 368–384.

Robin, Diana. 2012. ‘The breasts of Vittoria Colonna’. California Italian Studies 3.1, online at https://escholarship.org/uc/item/13f38850.

Rocke, Michael. 1996. Forbidden Friendships: Homosexuality and Male Culture in Renaissance Florence. Oxford.

Rogers, Clifford J. Ed. 1995. The Military Revolution Debate. Boulder, Col.

Romano, Dennis. 1996. Housecraft and Statecraft: Domestic Service in Renaissance Venice, 1400–1600. Baltimore.

Roper, Lyndal. 2017. Martin Luther: Renegade and Prophet. London.

Rosenthal, Margaret F. 1992. The Honest Courtesan: Veronica Franco, Citizen and Writer in Sixteenth-Century Venice. Chicago.

Rospocher, Massimo. 2015. Il papa guerriero. Giulio II nello spazio pubblico europeo. Bologna.

Rowland, Ingrid D. 2005. ‘The Vatican Stanze’, in Hall 2005a, 95–119.

Rubiès, Joan-Pau. 2000. Travel and Ethnology in the Renaissance: South India through European Eyes, 1250–1625. Cambridge.

Rubinstein, Nicolai. 1995. The Palazzo Vecchio, 1298–1532: Government, Architecture and Imagery in the Civil Palace of the Florentine Republic. Oxford.

Ruggiero, Guido. 1993. Binding Passions: Tales of Magic, Marriage and Power at the End of the Renaissance. Oxford.

Runciman, Steven. 1965. The Fall of Constantinople 1453. Cambridge.

Russell, Joycelyne G. 1986. Peacemaking in the Renaissance. London.

Russell, Joycelyne G. 1992. Diplomats at Work: Three Renaissance Studies. Stroud.

Salamone, Nadia Cannata. 2000. ‘Women and the making of the Italian literary canon’. In Panizza, 498–512.

Salzberg, Rosa. 2014. Ephemeral City: Cheap Print and Urban Culture in Renaissance Venice. Manchester.

Sannazzaro, G. B. 1982. Leonardo a Milano. Milan.

Santore, Cathy. 1988. ‘Julia Lombardo, «Somtuosa Meretrize»: A portrait by property’. Renaissance Quarterly 41: 44–83.

Scaraffia, Lucetta. 1993. Rinnegati. Per una storia dell’identita occidentale. Rome – Bari.

Schilling, Heinz. 2017. Martin Luther: Rebel in an Age of Upheaval, trans. Rona Johnston. Oxford.

Schwoerer, Lois. 2016. Gun Culture in Early Modern England. Charlottesville.

Seidel, Linda. 1995. Jan Van Eyck’s Arnolfini Portrait: Stories of an Icon. Cambridge.

Setton, Kenneth M. 1976–78. The Papacy and the Levant (1204–1571). 4 vols. Philadelphia.

Seward, Desmond. 2006. The Burning of the Vanities: Savonarola and the Borgia Pope. Stroud.

Shaw, Christine. 1993. Julius II: The Warrior Pope. Oxford.

Shaw, Christine. Ed. 2006. Italy and the European Powers: The Impact of War, 1500–1530. Leiden.

Shemek, Deanna. 2002. ‘Aretino’s Marescalco: Marriage woes and the duke of Mantua’. Renaissance Studies 16: 366–380.

Sherer, Idan. 2017. Warriors for a Living: The Experience of the Spanish Infantry during the Italian Wars, 1494–1559. Leiden.

Sherr, Richard. 2005. ‘Clement VII and the golden age of the Papal Choir’. In Gouwens and Reiss, 227–250.

Sicca, Cinzia Maria. 2002. ‘Consumption and trade of art between Italy and England in the first half of the sixteenth century: The London house of the Bardi and Cavalcanti company.’ Renaissance Studies 16: 163–201.

Sicca, Cinzia Maria, and Louis A. Waldman. Eds. 2012. The Anglo-Florentine Renaissance: Art for the Early Tudors. New Haven – London.

Silverblatt, Irene. 2008. ‘The Black Legend and global conspiracies: Spain, the Inquisition and the emerging modern world’. In Rereading the Black Legend: The Discourses of Religious and Racial Difference in the Renaissance Empires, ed. Margaret R. Greer, Walter D. Mignolo and Maureen Quilligan. Chicago, 99–116.

Simonetta, Marcello. 2014. Volpi e Leoni: I Medici, Machiavelli e la rovina d’Italia. Milan.

Simonsohn, Shlomo. 1982–86. The Jews in the Duchy of Milan. 4 vols. Jerusalem.

Siraisi, Nancy. 1990. Medieval and Early Renaissance Medicine: An Introduction to Knowledge and Practice. Chicago.

Smith, Robert S. 1989. Warfare and Diplomacy in Pre-Colonial West Africa. London.

Soyer, François. 2019. Medieval Antisemitism? Leeds.

Soykut, Mustafa. 2011. Italian Perceptions of the Ottomans: Conflict and Politics through Pontifical and Venetian Sources. Frankfurt.

Steen, Charles R. 2013. Margaret of Parma: A Life. Leiden.

Stein, Stanley J., and Barbara H. Stein. 2000. Silver, Trade, and War: Spain and America in the Making of Early Modern Europe. Baltimore.

Stephens, J. N. 1983. The Fall of the Florentine Republic, 1512–1530. Oxford.

Stinger, Charles. 2005. ‘The place of Clement VII and Clementine Rome in Renaissance history’. In Gouwens and Reiss, 165–184.

Storey, Tessa. 2005. ‘Fragments from the «life histories» of jewellery belonging to prostitutes in early-modern Rome’. Renaissance Studies 19: 647–657.

Storey, Tessa. 2008. Carnal Commerce in Counter-Reformation Rome. Cambridge.

Stras, Laurie. 2018. Women and Music in Sixteenth-Century Ferrara. Cambridge.

Strathern, Paul. 2009. The Artist, the Philosopher and the Warrior: The Intersecting Lives of da Vinci, Machiavelli, and Borgia and the World they Shaped. New York.

Surdich, Francesco. 1991. Verso il nuovo mondo: la dimensione e la coscienza delle scoperte. Florence.

Talvacchia, Bette. 1999. Taking Positions: On the Erotic in Renaissance Culture. Princeton.

Talvacchia, Bette. 2007. Raphael. London.

Taylor, F. L. 1921. The Art of War in Italy, 1494–1529. Cambridge.

Terpstra, Nicholas. 1990. ‘Women in the brotherhood: Gender, class, and politics in Renaissance Bolognese communities’. Renaissance and Reformation 14: 193–212.

Terpstra, Nicholas. 2000. Ed. The Politics of Ritual Kinship: Confraternities and Social Order in Early Modern Italy. Cambridge.

Thompson, I. A. A. 1995. ‘«Money, money, and yet more money!» Finance, the fiscal-state, and the military revolution: Spain 1500–1650’. In Rogers, 273–298.

Tomas, Natalie. 2003. The Medici Women: Gender and Power in Renaissance Florence. Aldershot.

Tommasino, Pier Mattia. 2015. ‘Otranto and the self ’. I Tatti Studies in the Italian Renaissance 18: 147–155.

Toomaspoeg, Kristjan. ‘I Turchi nel Salento. Alcuni riflessioni sulla Guerra del 1480–1481’. In Tierra de mezcla. Accoglienza ed integrazione nel Salento dal Medioevo all’Eta contemporanea, ed. Mario Spedicato. Galatina, 47–57.

Tracy, James. 2010. Emperor Charles V, Impresario of War: Campaign Strategy, International Finance and Domestic Politics. Cambridge.

Vale, M. G. A. 1974. Charles VII. London.

Veltri, Giuseppe. 2004. ‘Philo and Sophia: Leone Ebreo’s concept of Jewish philosophy’. In Cultural Intermediaries: Jewish Intellectuals in Early Modern Italy, ed. David B. Ruderman and Giuseppe Veltri. University Park, Pa, 55–66.

Verheyen, Egon. 1977. The Palazzo del Te in Mantua: Images of Love and Politics. Baltimore.

Viggiano, Alfredo. 2013. ‘Politics and constitution’, in Dursteler 2013, 47–84.

Villari, Pasquale. 1895–7. Niccolm Machiavelli e i suoi tempi. Second edition. 3 vols. Milan.

Viroli, Maurizio. 1998. Machiavelli. Oxford.

Viroli, Maurizio. 2000. ‘Niccolo Machiavelli e Caterina Sforza’. In Caterina Sforza: Una donna del Cinquecento, [various authors: ] Editrice La Mandragora. Imola, 85–91.

Waddington, Raymond B. 1993. ‘Elizabeth I and the Order of the Garter’. Sixteenth-Century Journal 24: 97–113.

Waddington, Raymond B. 2004. Aretino’s Satyr: Sexuality, Satire and Self-Projection in Sixteenth-Century Literature and Art. 2nd edition. Toronto.

Waddington, Raymond B. 2006. ‘Pietro Aretino, religious writer’. Renaissance Studies 20: 277–292.

Waddington, Raymond B. 2009. ‘Aretino, Titian, and ‘La Humanita di Christo’. In Forms of Faith in Sixteenth-Century Italy, ed. A. Brundin and M. Treherne. Aldershot, 171–198.

Wallace, William E. 2005. ‘Clement VII and Michelangelo: An anatomy of patronage’. In Gouwens and Reiss, 189–98.

Weinstein, Donald. 2011. Savonarola: The Rise and Fall of a Renaissance Prophet. New Haven – London.

Welch, Evelyn. 1995. Art and Authority in Renaissance Milan. New Haven – London.

Wellman, Kathleen. 2013. Queens and Mistresses of Renaissance France. New Haven – London.

Whistler, Catherine. 2003. Battle of Pavia. Oxford.

Wiesner-Hanks, M. E. 2008. ‘Do women need the Renaissance?’ Gender and History 20: 539–557.

Williams, Allyson Burgess. 2013. ‘Silk-clad walls and sleeping Cupids’. In Miller et al., 175–190.

Williams, Ann. 1995. ‘Mediterranean conflict’. In Kunt and Woodhead, 39–54.

Wills, John E, Jr. 2011. ‘Maritime Europe and the Ming’. In China and Maritime Europe, 1500–1800: Trade, Settlement, Diplomacy and Missions, ed. John E. Wills, Jr et al. Cambridge, 24–77.

Wilson, Frederick. 2010. A History of Handguns. Marlborough.

Wilson, N. G. 1992. From Byzantium to Italy: Greek Studies in the Italian Renaissance. London.

Wolk-Simon, Linda. 2005. ‘Competition, collaboration and specialisation in the Roman art world, 1520–27’. In Gouwens and Reiss, 253–76.

Woodhouse, J. R. 1978. Baldesar Castiglione: A Reassessment of The Courtier. Edinburgh.

Woods-Marsden, Joanna. 2005. ‘One artist, two sitters, one role: Raphael’s papal portraits’. In Hall 2005a, 120–40.

Woolfson, Jonathan. 1998. Padua and the Tudors: English Students in Italy, 1485–1603. Toronto.

Wyatt, Michael. 2005. The Italian Encounter with Tudor England: A Cultural Politics of Translation. Cambridge.

Примечания

Эти примечания призваны направить читателей к доступным источникам для самостоятельных исследований. Поэтому я постаралась везде дать ссылки на книги в английском переводе. В отношении Итальянских войн я бесконечно признательна недавно ушедшему Майклу Маллетту и Кристине Шоу, книга которых стала основой моих исследований. Я также признательна авторам и редакторам Dizionario biografico degli italiani, откуда я черпала биографическую информацию. Еще один полезный источник – Oxford Bibliographies: Renaissance and Reformation. Эту книгу я всегда рекомендую своим студентам для дальнейшего изучения.

Дата последнего доступа ко всем интернет-сайтам: 5 ноября 2019 года.

Сокращения

ASF – Archivio di Stato di Firenze

ASV – Archivio di Stato di Venezia

BAV – Biblioteca Apostolica Vaticana

MdP – Archivio Mediceo del Principato

Иллюстрации

Тавола Строцци, неизвестный художник. Вид Неаполя второй половины XV века

«Портрет четы Арнольфини» ван Эйка показывает широту торговых связей итальянских купцов

На фреске Пинтуриккьо в апартаментах Борджиа изображена Арка Константина; считается, что святая Екатерина – это портрет Лукреции Борджиа

Изабелла д’Эсте надеялась, что Леонардо напишет ее портрет, но он сделал только этот рисунок

Выполненный Леонардо да Винчи план Имолы – новое слово в картографии. Он впервые изобразил город с высоты птичьего полета

На гравюре Даниэля Хопфера ландскнехты изображены в характерных костюмах

Мы не знаем, кто изображен на этой картине Париса Бордоне (1500–1571), но африканцы определенно участвовали в Итальянских войнах

Портрет Альфонсо д’Эсте герцога Феррарского работы Доссо Досси. На заднем плане изображена атака феррарцев на венецианский флот

Шпион семейства д’Эсте составил одну из первых карт Восточного побережья Северной Америки

Растение, изображенное на этом барельефе «Адам и Ева» (работы мастерской Джованни делла Роббиа), часто принимают за кукурузу Нового Света

Вазари писал, что портрет Папы Юлия II кисти Рафаэля настолько живой, что зрители невольно «съеживались от страха»

Лукас Кранах иллюстрировал трактат Мартина Лютера «Страсти Христа и Антихриста». Он сознательно придал Антихристу черты Папы. Книга была напечатана в 1521 году

Картина Пьеро ди Козимо «Строительство дворца» была написана по заказу гильдии каменщиков и резчиков по дереву

Эта картина – свидетельство контактов Венеции с Мамлюкским султанатом. Возможно, здесь изображено посольство, отправленное после шпионского скандала 1510 года

Пленение Франциска I имперской армией при Павии увековечено на этом гобелене Бернарда ван Орлея

Краткое правление Папы Адриана VI отразилось в этой нидерландской монете XVI века

Придворный художник Бронзино изобразил на этом портрете поэтессу Лауру Баттиферри как Данте или Петрарку

Самая откровенная сцена Джулио Романо в Палаццо Те «Юпитер соблазняет Олимпию»

На гравюре, посвященной разграблению Рима, изображена гибель командующего Шарля де Бурбона. На заднем плане пылает город

Портрет Бальдассаре Кастильоне кисти Рафаэля отражает тонкое чувство стиля и элегантность автора «Придворного»

Конный портрет Карла V в битве при Мюльберге кисти Тициана – первый, на котором европейский правитель изображен с огнестрельным оружием

На двуствольном колесцовом пистолете, изготовленном Петером Пеком в 40-е годы XVI века, красуется девиз Карла Plus Ultra («Дальше предела»)

Знаменитая фреска Микеланджело в Сикстинской капелле вызывала споры, когда художник еще работал над ней

Суровое «Распятие Христа» кисти Бронзино было написано для семейства Панчиятики, которых обвиняли в ереси

Il Beneficio di Giesu Christo Crocifisso. Эта книга была напечатана в Венеции в 1543 году и стала главной для протестантов в Италии

На картине Тициана Ecce Homo («Се человек») в виде Понтия Пилата изображен Пьетро Аретино

На этой замечательной картине Софонисба Ангвиссола изобразила своего учителя, Бернардино Кампи, за написанием ее портрета

Иллюстрации Яна Стефана ван Калькара к книге Везалия по анатомии человека были сделаны под явным влиянием античного искусства

Круговая структура ботанического сада в Падуе символизирует мир, окруженный океаном

Тициан изобразил сатира Марсия, с которого сдирают кожу. Это явный намек на реальную мученическую смерть Маркантонио Брагадина после падения Фамагусты

Победа христиан в битве при Лепанто стала популярной темой в искусстве Контрреформации. Перед вами картина Веронезе

Огнестрельное оружие, компас и книгопечатание увековечены рядом с портретами Колумба и Веспуччи на фронтисписе книги «Новые изобретения современности»

Примечания

1

Mallett and Shaw, 11.

2

Translation from Whitcomb, 82–86, online at https://sourcebooks.fordham.edu/source/lorenzomed1.asp

3

Вид фаворитизма, предоставление привилегии родственникам или друзьям независимо от их профессиональных качеств (например, при найме на работу). (Прим. ред.)

4

Burchard, vol. 1, 336–338.

5

Beinart, 284–290 (здесь приводится цифра 200 000); Kamen, 28–29. По данным этого источника, к 1492 году в Испании оставалось всего 80 000 евреев, большая часть которых приняла христианство и осталась.

6

Pèrez, 2.

7

Mallett and Shaw, 11.

8

Mallett, 112–113.

9

Columbus, 29.

10

Fernández-Armesto 1996, 5; Grafton, 74.

11

Davidson, 75 (Toscanelli); 21–35 (ранние путешествия).

12

Italian Reports 2002, 29.

13

Molho; Grendler 2006.

14

Luther 1914, 348.

15

Тем самым они замалчивали роль ученых IX века, которые оставили им копии римских текстов, от которых они отталкивались; история более убедительна в отношении греческой литературы. (Здесь и далее прим. авт.)

16

Creighton, 296–299.

17

Bracciolini, vol. 1, 124.

18

Дополнительная информация см. Fletcher 2013b.

19

Muffel, 43, 95.

20

Османская империя не была исключительно турецкой, но итальянские авторы того времени называли ее правителей и воинов «турками».

21

Дополнительная информация об осаде и ее описании у современников, см. Philippides and Hanak.

22

Barbaro, 9.

23

Barbaro, 14–23, 24–25.

24

Siege of Constantinople, 3 (рассказ флорентийца Джакомо Тебальди).

25

Setton, vol. 2, 114–115.

26

Barbaro, 27–61.

27

Barbaro, 67.

28

Siege of Constantinople (Тебальди), 5.

29

Barbaro, 39.

30

14. Siege of Constantinople (Анджело Джованни Ломеллино, бывший подеста Перы), 132.

31

Commynes 1906, vol. 2, 90.

32

Translations from Lewis, 30–31. См. также Harris.

33

Setton, vol. 2, 140.

34

Translation from Lewis, 30–31.

35

Pius II, 31.

36

Wilson 1992, 86–87.

37

Harris, 119–29.

38

Wilson 1992, 55.

39

Epstein 2007, 3–47.

40

Vespasiano, 66.

41

Bentley, 7, 10, 11.

42

Bentley, 22.

43

Kidwell.

44

Bentley, 26.

45

Loise de Rosa 184, cited in Bentley, 4–5.

46

Mallett and Shaw, 10.

47

Commynes 1840–1847, vol. 2, 375–376.

48

Richardson 2009, esp. 143–181.

49

DeSilva.

50

О Сфорца см. Lubkin.

51

Guicciardini 1969, 7.

52

Guicciardini 1969, 4.

53

Seidel, 79–81, 118.

54

De Roover, 190; Bratchel, 134.

55

См. эссе Уолтера Денни в Интернете: https://www.metmuseum.org/toah/hd/isca/hd_isca.htm.

56

Seidel, 95.

57

Donati, 29–51.

58

Penn, 25.

59

Woolfson, 26–27. Дополнительная информация см. Sicca and Waldman; о более позднем периоде см. Wyatt.

60

Об истории инквизиции см. Kamen.

61

Silverblatt.

62

Portuguese in West Africa, 1415–1670, 7.

63

Булла Dum diversas.

64

Richards, 5.

65

Mack; see also Venice and the Islamic World, 828–1797; and Brotton.

66

Ki-Zerbo and Tamsire Niane, 1–4; Lowe 2007, 118.

67

Benedetti, 143; Sanuto 1883, 527.

68

Dalton et al. Я благодарна Алексу Весту за информацию о возможном индонезийском происхождении.

69

Fernández-Armesto 2007, 42.

70

Crummey, 16–19.

71

Soykut, 75–76.

72

Tommasino.

73

Robin 2000, 372.

74

Контекст этого апокрифического замечания см. Runciman, 71.

75

Toomaspoeg.

76

Brugnoli; Vasari 1912–1914, https://ebooks.adelaide.edu.au/v/vasari/giorgio/lives/part3.1.html.

77

Подробное обсуждение документов см. Kemp and Pallanti, esp. Ch. 2. Слухи о том, что Катерина была рабыней, кажутся маловероятными.

78

Rocke, 5.

79

Эскиз ныне хранится в музее Бонне в Байонне.

80

Strathern, 17–18.

81

Leonardo 2008, 276–277.

82

Commynes 1906, vol. 2, 104, 108.

83

Mallett and Shaw, 10–11.

84

Epstein 2007, 24–25.

85

Black 2000, 219.

86

Guicciardini 1763, vol. 1, 141–142.

87

Commynes 1906, vol. 2, 93.

88

Benedetti, 61.

89

Commynes 1906, vol. 2, 199.

90

Guilmartin 1995, 306–307.

91

Delaborde, 519, cited in Mancini, 128.

92

Benedetti, 71.

93

Setton, vol. 2, 384, 425.

94

Guicciardini 1969, 71.

95

Mallett and Shaw, 26. On Ferrandino and Alfonso see Benedetti, 71.

96

Luzio and Renier, 622–623; translation from Mallett and Shaw, 26.

97

Guicciardini 1969, 92–93; Sanuto 1738, col. 20.

98

Guicciardini 1969, 54.

99

Benedetti, 89.

100

Commynes, vol. 2, 201.

101

Benedetti, 99, 101.

102

Benedetti, 107.

103

Sanuto 1738, col. 31.

104

Benedetti, 105.

105

Benedetti, 109.

106

Giovio 2013, 55.

107

Martinez, 68.

108

Commynes vol. 2, 204.

109

Benedetti, p. 75.

110

Benivieni, fol. 12v. (Translation from Arrizabalaga et al., 20–21.)

111

Arrizabalaga et al., 45–46; 113, 48, 155.

112

Arrizabalaga et al., 40–42.

113

Guicciardini 1969, 44.

114

Azzolini.

115

Giovio 2013, 43.

116

Siraisi, 19–20.

117

Grafton, 188; Arrizabalaga et al., 34–6.

118

Сложные отношения между богатством и искусством в Италии подробно обсуждаются в книге Goldthwaite.

119

Richardson 2009, especially 143–181.

120

Kempers, 388.

121

Основным источником информации о Борджиа остается книга Маллетта, которую я и использовала в работе. О Лукреции см. также Bradford and Bellonci.

122

Guicciardini 1763, vol. 1, 14.

123

Mallett, 85–86.

124

Modigliani, 29.

125

Corresponding Renaissance, 116–117.

126

Mallett, 139–42.

127

Diario Ferrarese, col. 403; Mallett, 71.

128

For translations see Italian Reports 2001, 31–37.

129

https://www.washingtonpost.com/local/vatican-first-known-depiction-of-native-americansmay-be-in-1494-painting/2013/05/10/1157f4ae-b8f2–11e2-aa9e-a02b765ff0ea_story.html?noredirect=on&utm_term=.b8ec62e75989. Контекст изображения туземцев в обнаженном виде см. Burke 2018, 34–38 и Burke 2013.

130

Vasari 1991, 250. О Пинтуриккьо и этом цикле фресок см. Mancini; La Malfa, 113–141; Buranelli.

131

La Malfa, 127, 131.

132

Buranelli, 71–72.

133

La Malfa, 122–123.

134

La Malfa, 123.

135

О Савонароле см. Dall’Aglio 2010; Weinstein; Martines.

136

Savonarola 2003, 35–37.

137

Savonarola 1973, 210–214.

138

Vasari 1991, 177.

139

Grafton, 81.

140

Weinstein, 79–80.

141

Seward, 61.

142

Arrizabalaga et al., 39–44.

143

Guicciardini 1969, 83.

144

Seward, 66–67. Weinstein, 95.

145

Commynes 1906, vol. 2, 287.

146

Savonarola 2006, 261, 262–263.

147

Weinstein, 174–176.

148

Vasari 1991, 228.

149

Chambers 1996, 302, 309. См. также Mallett, 143–144.

150

Nagel, 404.

151

С буллой Execrabilis.

152

Mullett, 30 – здесь говорится, что Савонарола обратился к Совету; Dall’Aglio 2010, 61 – а здесь утверждается, что он лишь собирался сделать это и, возможно, составлял письма к императору и королям Франции и Испании.

153

Weinstein, 267–276.

154

Dall’Aglio 2010, 65–66.

155

Sannazzaro, 42, translation from Welch, 267.

156

Black 2013, 49. Дополнительная информация о Макиавелли см. Najemy 2010.

157

Clough 1967.

158

Machiavelli 1968–1982, vol. 1, 267–268. Translation from Mallett, 175.

159

Strathern, 107–8.

160

Leonardo 1877, 62.

161

Kemp 2006b, 219–221.

162

https://www.bl.uk/collection-items/view-of-venice.

163

Machiavelli 1989, vol. 1, 142.

164

Machiavelli 1989, vol. 1, 169.

165

Machiavelli 1989, vol. 1, 142.

166

Giustinian, vol. 1, 150; translation from Mallett, 181.

167

Guicciardini 1969, 165–166; Giovio 2013, 167.

168

Strathern, 226–231.

169

Kemp 2006b, 223.

170

Castiglione, 97.

171

Ágoston 2013, 129–130, citing Pepper 1995; см. также Pepper 2006.

172

Chase, 64–65. Lynn, 172–174. См. также Pepper and Adams.

173

Arnold, 222.

174

Hirst, vol. 1, 59.

175

Cellini, 18.

176

Goffen.

177

Rubinstein, 74–75.

178

Kemp 2006b, 217.

179

Vasari 1991, 294.

180

Kemp and Pallanti, 108–109.

181

Voyages of Cadamosto, 4, 8–10.

182

Kemp and Pallanti, 35.

183

Sherer, 182.

184

Mallett and Shaw, 32–34.

185

Giovio 2013, 77.

186

Guicciardini 1969, 72.

187

Arfaioli, 4.

188

Bratchel, 211.

189

Более широкое обсуждение мифа об индивидуализме см. Martin.

190

Sherer, 183, 219.

191

Castiglione, 179.

192

Giustinian, vol. 1, 490.

193

Leonardo 2008, 174–175.

194

Giustinian vol. 2, 40.

195

Giustinian, vol. 2, 485–487.

196

Sherer, 49 citing Crynicas del Gran Capitán, 519 and 403.

197

Machiavelli 1968–1982, vol. 2, 344. Machiavelli 2003, 21.

198

Giovio 2013, 65.

199

Sherer, 23.

200

Sherer, 17–21.

201

Paris Bordon, Portrait of a Man in Armour with Two Pages. Oil on canvas, 46×62 in. Metropolitan Museum of Art, New York. Accession number 1973.311.1.

202

Sherer, 31, 35, 37.

203

Sherer, 27.

204

Parrott 2012, 46–54.

205

Parrott 2012, 55–70.

206

Mallett and Shaw, 198–202, 209–211.

207

Sherer, 36, 40–45.

208

Mallett and Shaw, 202, 211.

209

Arfaioli, 8–9.

210

Black 2000, 218–220.

211

О влиянии Черной смерти см. Bosker et al., 8–9; о демографии см. Black 2000, 21.

212

Chen.

213

Terpstra 2000.

214

Romano 1996, 233–234, 108, 155–163.

215

https://www.nationalgallery.org.uk/paintings/sandro-botticelli-threemiracles-of-saint-zenobius.

216

Hohti, 384.

217

Barkan, 82.

218

Hale 1990, 121.

219

Arfaioli, 55.

220

Sherer, 65–68.

221

Sherer, 78.

222

Sherer, 59.

223

Sherer, 92–101.

224

Thompson, 274.

225

Bruscoli 2014, xvii, xix, 81, 84, 85, 90–95, 133.

226

Bruscoli 2014, 111–122.

227

Bruscoli 2014, 109–110.

228

Bruscoli 2014, 150, 168.

229

Bruscoli 2014, 169.

230

Bruscoli 2014, 193.

231

Davidson, 34; Fernández-Armesto 2007, 51.

232

Davidson, 21–22, 26.

233

Horodowich 2017, 31.

234

Fernández-Armesto 2007, 63.

235

Fernández-Armesto 2007, 14–21, 52–55.

236

Epstein 1996, 310–311; Davidson, 388.

237

Fernández-Armesto 2007, 58.

238

Fernández-Armesto 2007, 163, 167.

239

Italian Reports 2002, 10.

240

Fernández-Armesto 2007, 67–68, 89.

241

Fernández-Armesto 2007, 182.

242

Fernández-Armesto 1996, 127–128.

243

Italian Reports 2002, 9–10.

244

Pigafetta, vol. 1, 83–85.

245

Fernández-Armesto 2007, 120–134.

246

Fernández-Armesto 2007, 188, 190, 195.

247

Sicca 2002.

248

Jones; Bruscoli 2012.

249

См. статью в Oxford Dictionary of National Biography.

250

Wills, 24–27; Mungello, 16; Giovanni da Empoli, 29–30, 59–60.

251

Horodowich 2017, 20–21.

252

Doria, 87.

253

Otto, 17–32.

254

Otto, 30.

255

Guilmartin 1995, 312.

256

Martinez, 129.

257

Horodowich and Markey, 1–16.

258

Italian Reports 2002, 28, text 3.

259

Italian Reports 2002, 70.

260

Braudel, 66. Другое объяснение связано с тем, что местное название было аналогичным.

261

Guicciardini 1969, 182.

262

Grafton, 49, 51.

263

Fernández-Armesto 2007, 22, 74.

264

Grafton, 45–48.

265

Italian Reports 2002, 34–35.

266

Grafton, 54.

267

Varthema, 125–126; translation from Rubiès, 147.

268

Italian Reports 2002, 110.

269

Italian Reports 2002, 95.

270

Italian Reports 2002, 123.

271

Italian Reports 2002, 133.

272

Markey, 13. См. образцы в Национальном музее первобытной этнографии Луиджи Пигорини, Рим (с 2016 года это часть Музея цивилизации).

273

Markey, 34.

274

Gleason, 36–37.

275

Relazioni, ser. 1, vol. 2, 50.

276

Fletcher 2015, 19.

277

Italian Reports 2002, 95.

278

Pike, 103–117.

279

Markey, 38.

280

Guicciardini 1763, vol. 3, 310–11; Markey, 8.

281

Markey, 8–9.

282

Italian Reports 2002, 117; см. также Вступление, 6.

283

Landi, 41.

284

Hillgarth, 119, 122; Kamen, 402, n. 13 – автор скептически относится к такому толкованию термина marrano и считает, что в виду имелся тот, кто искажает (mars) христианскую веру.

285

Черная легенда – негативный миф о человеконенавистнической сущности испанской инквизиции и испанского завоевания Америки. Возник в XVI веке как британский ответ Испании – самой могущественной державе тех лет.

286

La Malfa, 130.

287

Hillgarth 1996, 120.

288

Rospocher, 44–45.

289

Guicciardini 1969, 172.

290

Shaw 1993, 219–220. Burchard vol. 2, 487.

291

Rospocher, 17.

292

Rospocher, 93–111.

293

DeSilva.

294

Kempers.

295

Hirst, vol. 1, 85–94.

296

Shaw 1993, 204–207 – автор скептически относится к параллелям между Юлием и Цезарем.

297

Shaw 1993, 147–148.

298

Machiavelli 1989, vol. 1, 255 (Discourses I. xxvii).

299

Shaw 1993, 150–153.

300

Shaw 1993, Ch. 5, особенно 157–161.

301

Shaw 1993, 277–278; Mallett and Shaw, 100–101.

302

Guicciardini 1763, vol. 5, 299.

303

Shaw 1993, 300; Hirst, vol. 1, 83 and 106; Avery, 76–79.

304

Rospocher, 222.

305

Rospocher, 141–170.

306

Rospocher, 274, 281–287.

307

Erasmus 1974–2011, vol. 27, 168–169.

308

Атрибуция приводится в Collected Works, хотя она не является общепринятой. См. вступление Майкла Дж. Хита к его переводу в Erasmus 1974–2011, vol. 27, 156–167.

309

Le cronache bresciane, vol. 2, 172. Об этом и другом разграблении см. Bowd.

310

Sanuto 1969–1970, vol. 13, col. 509.

311

Гравюра в Hale 1990, 141; Giovio 2013, 123.

312

Guicciardini 1763, vol. 5, 420.

313

Mallett and Shaw, 108.

314

Guicciardini 1763, vol. 5, 430.

315

Baker, 59–61.

316

Maddox, 25.

317

Baker, 232.

318

Guicciardini 1969, 261–263, cited in Sherer, 152.

319

Modesty 237–242; известия из Флоренции, см. Cerretani 278.

320

Michelangelo Buonarroti 1980, 210.

321

Black 2013, 75–79.

322

Grafton, 87.

323

Epstein 1996, 273–274.

324

Giovio 2013, 171.

325

Epstein 1996, 312–315.

326

Bratchel, 293, 159, 134 (citing Vale, 223), 210.

327

Bratchel, 191–192; см. также статью о Микеле Луццати в DBI.

328

Clough 2003.

329

Hook 1979, 161.

330

Viggiano 52, 67–68.

331

Landon, 80; об этом периоде жизни Макиавелли см. также Najemy 1993.

332

О неудачах государей см. Najemy 2013; об иронии см. Benner 2013.

333

Viroli 1998, 125.

334

Viroli 1998, 3.

335

Black 2013, 77.

336

Black 2013, 97.

337

Machiavelli 1984, 74, cited in Black 2013, 107.

338

Black 2013, 130–161.

339

Machiavelli, 1989, vol. 1, 228 (Discourses I. xii.13, translation from Black 2013, 168.)

340

Machiavelli, 1989, vol. 1, 255 (Discourses I. xxvii.7, translation from Black 2013, 168).

341

Black 2013, 166–171.

342

Schilling, 80–84.

343

Luther 1857, numbers 459, 444, 889, 888 and 470; Street Life, 141–146.

344

Schilling, 84–85. Roper, 62–65. Ропер допускает, что визит в Рим оказал более сильное влияние на взгляды Лютера, чем считает Шиллинг.

345

Цитируется в Baker-Bates, 15.

346

Michelangelo Buonarroti 1980, poem no. 10, p. 8; Hirst, vol. 1, 100–101.

347

Пер. А. Г. Габричевского.

348

Erasmus, vol. 3, 94.

349

Chambers 1966, 302, 309. См. также Mallett, 143–144.

350

Фасад собора Святого Петра выходит на запад, а не на восток. По-видимому, создатели собора хотели разместить алтарь над местом захоронения апостола, но из-за сложностей рельефа смогли сделать это, лишь изменив традиционное расположение.

351

Guerzoni.

352

Richardson 2009, 10, 012.

353

Stinger 2005, 178.

354

Byatt; Chambers 1966, 297, 299.

355

Roper, 44.

356

Grafton, 32.

357

Mallett, 37.

358

Stinger 2005, 170; дополнительная информация см. Partner 1960 и 1980.

359

Об адресе: Egidio da Viterbo; о Совете см. Minnich 1974 and 2001.

360

Decrees, vol. 1, 615.

361

Mullett, 8, 15–16.

362

Decrees, vol. 1, 618.

363

Decrees, vol. 1, 632.

364

Decrees, vol. 1, 607.

365

Creighton, vol. 5, 203–6. BAV, MS Vat. Lat. 12275, fols 3–15.

366

Tomas, 126–127.

367

Stephens, 103.

368

Clough 2005, 90.

369

О так называемом заговоре см. Hyde, 131–172; Lowe 1993, 104–113; Simonetta, 161–201. Здесь также приводятся выдержки из книги Fletcher 2017.

370

Sanudo 1969–1970, vol. 8, cols 249–250.

371

Guicciardini 1763, vol. 4, 274–275.

372

Mallett and Shaw, 92–95.

373

Mallett and Shaw, 96.

374

Shaw 1993, 245.

375

Mallett and Shaw, 85–115.

376

Williams 2013.

377

Неудивительно, что Леонардо да Винчи так активно занимался различными водными проектами: его исследования имели большую практическую ценность.

378

Ghirardo.

379

Giovio 1597, 16.

380

Raphael in Early Modern Sources, vol. 1, 431.

381

Taylor, 91–92.

382

Bradford, Ch. 14.

383

Guicciardini 1763, vol. 1, 148–149.

384

Machiavelli 2003, 163.

385

Arfaioli, 4.

386

Taylor, 91.

387

Gilino, fol. 1v, translation from Arrizabalaga et al., 50. [Gilino 1930, 7–8.]

388

Knecht, 1–18.

389

Castiglione, 88; Guicciardini 1763, vol. 6, 290.

390

Castiglione, 312.

391

Du Bellay, vol. 1, 75.

392

Sanudo, vol. 21, col. 97.

393

О сражении см. Parrott 2012, 27–29 и Mallett and Shaw, 128–130.

394

Correspondenz, vol. 1, 49.

395

Mallett and Shaw, 213.

396

Guicciardini 1763, vol. 1, 151.

397

Machiavelli 1908, 98, cited in Sherer, 105.

398

Parker, 38–9; Sherer, 39.

399

Parrott 2012, 43.

400

Mallett and Shaw, 203.

401

Mallett and Shaw, 209.

402

MacCulloch 2018, 22–53. Связь с Фрескобальди подтверждается письмом 1533 года; в остальном этот сюжет взят из романтизированной истории итальянского писателя Маттео Банделло.

403

Cited in Tomas, 14.

404

Tomas, 14–15.

405

Black 2000, 108–110.

406

Dean and Lowe.

407

McIver, 19–25.

408

Giovio 2013, 499.

409

Murphy 2004, 115–118.

410

Castiglione, 219.

411

D’Este, 298, no. 412.

412

Cockram, 162–170.

413

Shemek, «Introduction» in D’Este, 16, citing Aretino 1900, 9.

414

Shemek, «Introduction», in D’Este, 6.

415

Frigo.

416

Kruse, 252.

417

Fletcher 2012, 132.

418

Bestor; полезный обзор историографии можно найти во вступлении к книге Kuehn.

419

Hairston 2000.

420

Lev, 178–183.

421

Talvacchia 1999, 114–115, цитирует Fantaguzzi, 255.

422

Breisach, 153–189.

423

Sanuto 1738, col. 135.

424

Corresponding Renaissance, письмо Екатерины из Флоренции от 28 октября 1503 года было написано сыну после смерти папы Александра VI, 138–140.

425

Viroli 2000.

426

Tomas, 53–54.

427

Tomas, 57.

428

Tomas, 109–110, здесь приводятся цитаты из жизнеописания Лоренцо Медичи, составленного Никколо Валори. О благоразумии женщин см. Bradshaw.

429

Cited in Tomas, 173.

430

Cited in Tomas, 179.

431

Corresponding Renaissance, 112–115.

432

Об этом и дальнейшем: Ravid, 3–30; Bonfil, 32–33.

433

Этимология слова «гетто» до сих пор неясна. Иногда это слово связывают с кузнечным делом и наличием кузницы в определенном районе города, но другие ученые считают, что это слово означает «узкие улицы».

434

О происхождении слова «гетто» см. Liberman.

435

Bonfil, 20, 60–61.

436

Более подробное обсуждение этого сложного вопроса см. Soyer.

437

Katz, 106–107.

438

Simonsohn, vol. 2, 930.

439

Bonfil, 26, 39–41, 47.

440

Bonfil, 21.

441

Giustinian, vol. 2, 42.

442

Bonfil, 51–52.

443

Банк Monte dei Paschi di Siena, созданный еще в 1472 году, существует и по сей день.

444

См. Monaco, cited in Ait, 117; см также also Decrees, vol. 1, 625–627.

445

См. статью о нем в DBI, написанную Бруно Нарди; также Veltri.

446

Grendler 1978.

447

Archivio di Stato di Mantova, Archivio Gonzaga 586, fol. 10v, 15 February 1525. Gleason, 35–36.

448

Ravid, 4, 14.

449

Ferraro, 2–4, 11.

450

Lewis, 25.

451

Moore, 360.

452

D’Este, 41–42, с библиографией.

453

Ferraro, 65; примеры см. Maglaque.

454

N. Z. Davis, 60–61.

455

Campbell and Chong, 107.

456

Dursteler 2006.

457

Williams 1995, 41–42; Guicciardini 1969, 176.

458

Brummett, 33–35.

459

Cook, 73.

460

Campbell and Chong, 22–23; Setton, vol. 3, 25–33.

461

Kunt, 22.

462

Irwin, 136–139; Boston 2005, 58.

463

Stinger 2005, 172.

464

Guicciardini 1969, 334.

465

Williams 1995, 42; Stinger 2005, 172; Kinross, 176–179. Дополнительная информация об османской армии и флоте см. Imber, Chapters 7 and 8.

466

Meserve, 4–13.

467

Giovio 2013, 23.

468

Castiglione, 209.

469

Machiavelli 1984, 10; см также Bisaha, 177 и Malcolm, 159–183.

470

Soykut, 17–18, 27, citing Scaraffia, 4; Dursteler 2006, особенно «Вступление».

471

N. Z. Davis, 19–23, 54–57.

472

N. Z. Davis, 62–3.

473

BAV, MS Vat. Lat. 12275, fol. 371v.

474

Такия – исламский термин, «мысленная оговорка», согласно которой верующий, живущий во враждебной среде, может внешне принимать ее условности, сохраняя в душе истинную веру. Один из руководящих принципов шиизма.

475

Perry, 34–35.

476

N. Z. Davis, 153–190.

477

N. Z. Davis, 69–71, 82–83.

478

N. Z. Davis, 94.

479

Leo Africanus, vol. 1, 12.

480

Leo Africanus, vol. 1, 17.

481

Leo Africanus, vol. 1, 103.

482

Guicciardini 1969, 321.

483

Schilling, 149. Ропер рассказывает о жизни Лютера с 1517 по 1521 год на стр. 95–193.

484

Schilling, 150–152.

485

Menchi, 186.

486

Об Алессандро см. Fletcher 2016; Об Ипполито см. Rebecchini.

487

Schilling, 158–159.

488

Schilling, 155.

489

Schilling, 157–159. Булла Exsurge Domine.

490

Schilling, 157–158.

491

Schilling, 166, 180–181.

492

Булла Decet Romanum.

493

Schilling, 167.

494

Myers, 365.

495

Schilling, 165, 172.

496

Erasmus, vol. 8, 149–153.

497

Cools et al., особенно эссе Marcel Gielis и Gert Gielis, 1–21, Raymond Fagel, 23–45, Hans Hulscher, 47–66.

498

Sanuto, vol. 32, col. 416, cited in Reiss 2005, 344.

499

Valeriano 1.16, cited in Gaisser, 303.

500

Clough 2005, 93–97.

501

Reiss 2005, 345.

502

Translation from Schilling, 163.

503

Stinger 2005, 179.

504

Partner 1976, 57–58.

505

Reiss 2005, 347–8.

506

Vasari 1912–1914, https://ebooks.adelaide.edu.au/v/vasari/giorgio/lives/part3.43.html.

507

Reiss 2005, esp. 349–355.

508

Bejczy, 95–96.

509

Guicciardini 1763, vol. 8, 358; Guicciardini 1969, 442.

510

Hallman; Fletcher 2016.

511

Myers, 372, 380–381.

512

Mullett, 135–137.

513

Myers, 383.

514

Michelangelo Buonarroti 1965–1983, vol. 3, 1; translation from Reiss 2005, 359–360. О покровительстве пап искусству в тот период см. De Jong 2013; о Клименте см. Reiss 2020.

515

Sherr 228, 230, 233, 246.

516

Gaisser.

517

Vasari 1991, 317–318.

518

Woods-Marsden, 123.

519

Vasari 1912–1914, vol. 8, 74–75 (Жизнеописание Джованни да Удине): https://ebooks.adelaide.edu.au/v/vasari/giorgio/lives/part3.64.html.

520

Rowland, 117; and Hall 2005b, 230–231.

521

Markey, 14.

522

Markey, 21.

523

https://www.louvre.fr/en/oeuvre-notices/portrait-baldassare-castiglione-1478–1529.

524

Гобелены по картонам Рафаэля изготавливали для разных европейских дворов. Гобелены Генриха VIII оказались в германском музее и, по-видимому, погибли во время Второй мировой войны. Копия была изготовлена для английского короля Карла I. Она находится в королевской коллекции Франции. Сами картоны хранятся в музее Виктории и Альберта.

525

Partner 1976, 179.

526

Talvacchia 2007, 146–147; Partner 1976, 169.

527

Wolk-Simon, esp. figure 14.1.

528

Michelangelo Buonarroti 1980 no. 5, p. 5.

529

Vasari 1991, 433.

530

Переводы писем Себастьяно из книги Elam, 220.

531

https://ebooks.adelaide.edu.au/v/vasari/giorgio/lives/part3.9.html#pg4–183.

532

Barbieri, 146–147.

533

Elam, 221.

534

Wallace.

535

Vasari 1991, 300.

536

Hope, 18.

537

Jaffè and Bradley, 92–94.

538

Hope, 15–16.

539

David Jaffè, Nicholas Penny, Sorcha Carey, каталог см. Jaffè, 101–111.

540

Vasari 1912–14, vol. 2, 142, cited in Barbieri, 144.

541

Carteggio vol. 2, p. 32, no. 304, cited in Hirst, vol. 1, 126.

542

Hirst, vol. 1, 175.

543

Pisano; Biagioli.

544

Knecht, 131.

545

Translation from Kemp and Pallanti, 105–106.

546

Knecht, 138–140, 427–428.

547

Clayton, 240–241.

548

Beatis, 132–133.

549

Kemp 2006a, 2–19.

550

Beatis, 182.

551

Knecht, 431.

552

Giovio 1931, 325, cited in Sherer, 52.

553

Mallett and Shaw, 143–144.

554

Arfaioli, 10–11, 19–20; Oman 177–185.

555

Le Gall, 23.

556

Mallett and Shaw, 147–148.

557

Parker, 42.

558

Sanuto 1969–1970, vol. 37, cols 159, 163.

559

Sherer, 39–40.

560

Diario anonimo, 21–24.

561

Diario anonimo, 25–28; Taegio, 34 о пире.

562

Cronache dell’assedio, 26.

563

Diario anonimo, 28.

564

Cronache dell’assedio, 70; Whistler, 5.

565

Giovio, 1931, 258–259, cited in Sherer, 43.

566

Diario anonimo, 28–29.

567

Giovio 1931, 266, cited in Sherer, 49.

568

Biblioteca del Museo Correr, Codice Cicogna 3473, Ducali di A. Gritti a F. Contarini.

569

Giovio 2013, 387 and 699 n. 47.

570

Cronache dell’assedio, 141.

571

Diario anonimo, 30.

572

Sherer, 58.

573

Cronache dell’assedio, 223.

574

Cronache dell’assedio, 228.

575

Diario anonimo, 49–50; Sherer, 40; Guicciardini 1993, 35.

576

Giovio 2013, 197.

577

Le Gall, 111.

578

Correspondenz, vol. 1, 150–52.

579

Sanuto 1969–1970, vol. 38, col. 5.

580

Monluc, vol. 1, 52; translation adapted from Oman, 43–44.

581

Sherer, 220.

582

Guicciardini 1837, vol. 5, 157.

583

Buchanan; Paredes.

584

Le Gall, 118–127.

585

Freeman, 95.

586

Sanudo 1969–1970, vol. 42, col. 637.

587

DeVries 1999.

588

Papo and Papo; Soykut 79–85.

589

Richardson 1999, 3–7.

590

Corresponding Renaissance, 13–16; Richardson 1999, 107–112.

591

Grendler 1989, 105, 88–89. О чтении см. также Carlsmith.

592

Oxford Bibliographies: Renaissance and Reformation (статья об Альдо Мануцио, написанная Крейгом Каллендорфом).

593

Richardson 1999, 21, 27–29. Lowry, 158 and 174, n. 96. Примеры см. Primary Sources on Copyright.

594

Richardson 1999, 35–37.

595

Castiglione, 90–91; Richardson 1999, 78–80.

596

Richardson 1999, 84–85.

597

Salzberg, 5.

598

Richardson 1999, 142–143.

599

Letters and Papers vol. 5, no. 1658; State Papers, vol. 7, 394.

600

Epstein 2009, 271–274.

601

Ravid, 24.

602

Salzberg, 36.

603

Corresponding Renaissance, 10.

604

Cochrane 1980, 26.

605

Cochrane 1981.

606

Phillips 93–97; о свободе см. также Baker.

607

Stinger 2005, 176–177.

608

Giovio 2013, 265.

609

Kolsky, 18.

610

Hale 1966, 120–121.

611

Wiesner-Hanks; Kelly; Cox.

612

Richardson 1999, 144; Corresponding Renaissance, 18.

613

Richardson 1999, 145–147.

614

Salamone, 504.

615

Salamone, 508–509.

616

Robin 2000. О биографии см. Corresponding Renaissance, 91–92.

617

King.

618

Fedele, Introduction, and for the orations 159–164.

619

О Костанце: Giovio 2013, 451; Corresponding Renaissance, 168–169.

620

Giovio 2013, 517, 511. О контексте см. Robin 2012.

621

Pasquinate, vol. 1, 437, no. 425.

622

Поэма в книге Luna, fols 117r–118v. О контексте см. Rabitti, 480–481; Milligan, 81–83.

623

An Anthology of Italian Poems, 133–135.

624

Пер. В. Ржевской.

625

Ariosto 1909–1913, vol. 3, 475. О контексте см. Brundin 2016, 25–26.

626

Статья Брандина о Колонне в словаре Oxford Bibliographies Online (Ренессанс и Реформация) дает представление о ее карьере: https://www.oxfordbibliographies.com/view/document/obo-9780195399301/obo-9780195399301–0077.xml.

627

Michelangelo Buonarroti 1980, 294, no. 88.

628

Michelangelo Buonarroti 1980, 99, n. 147.

629

Пер. А. М. Эфроса.

630

Hale 2012, 306.

631

Nagel, 391.

632

Corresponding Renaissance, 215.

633

Giovio 2013, 407.

634

Oxford Bibliographies: Renaissance and Reformation (статья Молли М. Мартин о Веронике Гамбаре).

635

Gambara, 4, 5.

636

D’Aragona, Introduction. Corresponding Renaissance, 192–193.

637

McIver, 143.

638

Eschrich, 75–77.

639

Talvacchia 1999, 120–121.

640

Translation adapted from Romano 1988, 14.

641

Talvacchia, 1999, 15.

642

Waddington 2004, xxi – xxii.

643

Richardson 1999, 91.

644

Shemek, 2002.

645

Rocke, 3–16.

646

Talvacchia 1999, 18.

647

Richardson 1999, 91–93.

648

Verheyen, 1–2.

649

Cellini, 71.

650

Vasari 1991, 368–369.

651

Maurer, 373, 375.

652

Maurer, 376.

653

Verheyen, 22.

654

Verheyen, 13 and 31, citing Castiglione, 288.

655

Vasari 1991, 372–373.

656

Kemp 2006a, 14.

657

Fletcher 2013a, 25.

658

Bourne.

659

Burke 2018, 15, 147–151, 132.

660

О любовницах см. Ettlinger.

661

Bestor; Kuehn.

662

Ferraro, 56–57.

663

Дополнительная информация см. Fletcher 2016; Brackett.

664

Burke 2018, 57, 128, 156–157.

665

Romano 1988, 17.

666

Ambrosini, 436.

667

Storey 2005, 654–656.

668

Перевод из Pullan, 382, cited in Ruggiero, 53.

669

Thomas, fols 39v–40r; Street Life, 78–79.

670

Street Life, 106, 109.

671

[Lorenzi], 108–109.

672

Ambrosini, 429.

673

Bonfil, 47.

674

Barzaghi, 168, 177, 184.

675

Newton, 16–18.

676

Aretino 1994, 107, 111.

677

Santore, 46–48.

678

Rosenthal, 157, 82.

679

Masson, 146.

680

Aretino 1994, 115.

681

Перевод из Masson, 37.

682

Corresponding Renaissance, 174–176.

683

Corresponding Renaissance, 159.

684

Rosenthal, 86–87, 157.

685

Corresponding Renaissance, 147.

686

Aretino 1994, 129.

687

Aretino 1994, 133–135.

688

Aretino 1994, 16.

689

Aretino 1994, 186.

690

Aquilecchia, 460–461.

691

Aretino 1994, 185.

692

Историографические споры о характере разграбления и о том, в какой степени его можно считать водоразделом, см. Esposito and Pineiro, 126–127.

693

Clough 2005, 101–103.

694

Cornelius de Fine, cit. and translated in Ait, 119.

695

Guicciardini 1993, 79–82.

696

Mallett and Shaw, 211.

697

Reiss, 356.

698

Hook 2004, 169.

699

Cellini, 61, 65–66, 68.

700

Cornelius de Fine; translation in Ait, 121; о протестантах ландскнехтах см. Sherer, 24.

701

9. Ait, 112–14, 120.

702

Cited in Partner 1976, 32.

703

Clough 2005, 75–77.

704

Hook 2004, 158–160.

705

Esposito and Pineiro, 130.

706

Levita, 100; N. Z. Davis, 247.

707

N. Z. Davis, 247, 253.

708

Esposito and Pineiro, 127–128; Sherer, 58; Esposito and Pineiro, 134.

709

Esposito and Pineiro, 136; Reiss, 360–361.

710

Rey nolds, 143.

711

Sanuto 1969–1970, vol. 46, col. 231, cited in Reynolds, 147.

712

Hook 2004, 210–211.

713

Letters & Papers vol. 4, no. 4090.

714

Vasari 1991, 271.

715

Manfroni, vol. 3, 277–278, cited in Bicheno, 216–217.

716

Sherer, 73.

717

Tracy, 114.

718

Часть дискуссии о «Женском мире» была ранее опубликована в книге Fletcher 2018, именно там можно найти полную историю и дополнительные материалы.

719

Giovio 2013, 369.

720

Sanuto 1969–1970, vol. 26, col. 474; vol. 39, col. 177; vol. 40, col. 291; vol. 25, col. 200.

721

Giovio 2013, 371.

722

Элеонора не испугалась и в 1530 году вышла замуж за Франциска, у которого уже имелись наследники от первой супруги, Клод Французской.

723

Sanuto 1969–1970, vol. 39, col. 305.

724

Russell, 1992, 94–158.

725

Setton, vol. 3, 323–326.

726

Castiglione, 31; Richardson 1999, 89.

727

Castiglione, 88, 129. Полезная информация см. Motta.

728

Burke 1995.

729

Richardson 1999, 147.

730

Talvacchia 2007, 118–121; Woods-Marsden, 129–30.

731

Waddington 1993, 104.

732

Lovett.

733

Marguerite of Navarre, 396–398. Cartwright, vol. 1, 224–226, cited in Cockram, 101, n. 54. См. также Clough 2005.

734

Castiglione, 282, 286.

735

Castiglione, 178; О Франческо Марии и Кастильоне см. Woodhouse, 18–19.

736

Fantoni.

737

Castiglione, 57.

738

Parrott 2012, 44–45.

739

Goldthwaite, 41–42.

740

David Jaffè, Nicholas Penny, Sorcha Carey, каталог в Jaffè, 101–11.

741

Vasari 1991, 494.

742

См. каталог галереи Уффици https://www.uffizi.it/en/artworks/portrait-of-francesco-maria-dellarovere.

743

Burke 2018, 128.

744

Kolsky, Ch. 2, esp. 67–76.

745

Kolsky, Ch. 3, esp. 107–108.

746

Stras.

747

Sicca and Waldman; Rawlinson.

748

См. статью о нем Уильяма Дж. Коннела в Oxford Dictionary of National Biography.

749

Vergil.

750

Giovio 2013, 279.

751

См. очерки в Cresti et al.

752

Kosior; Niiranen.

753

Knecht, 124–125.

754

Tracy, 121.

755

Гогенберг работал в Мехелене, где располагался двор тетки Карла, Маргариты. Там поселилась сестра императора Мария Венгерская и его незаконнорожденная дочь Маргарита.

756

Eisenbichler 1999; О Гогенберге см. https://www.bl.uk/treasures/festivalbooks/BookDetails.aspx?strFest=0086.

757

Fletcher 2016, 56–57.

758

BAV, MS Vat. Lat. 12276, fol. 87r.

759

BAV, MS Vat. Lat. 12276, fols 92r–93r.

760

Meilman 2004a, 266–267.

761

Freedman, 197.

762

Gorse.

763

Baker-Bates.

764

Rubinstein, 75, citing Villari 1895–1897, vol. 1, 483 ff.

765

Pepper and Adams, 162; Hirst, vol. 1, 231–232.

766

Pepper 2006, 49.

767

Michelangelo Buonarroti 1980, 250–251, no. 47, a письмо из Венеции другу, Баттисте делла Палла, который в тот момент оставался во Флоренции; Hirst, vol. 1, 236–237.

768

Tracy, 122; Mallett and Shaw, 222.

769

Sherer, 207.

770

Wallace, 197–198.

771

Baker, 232.

772

Tracy, 132.

773

State Papers vol. 7, 226.

774

Partner 1976, 73, 84–85.

775

Tracy, 125, 128, 104.

776

Stein and Stein, 41.

777

См. статью о нем в Dictionary of Canadian Biography, http://www.biographi.ca/en/bio/la_rocque_de_roberval_jean_francois_de_1E.html.

778

Otto, 34–35.

779

Goldthwaite, 32.

780

Brege, 209–210.

781

Horodowich 2017, 31.

782

Donattini, 67; Более подробная информация см. Domenici 88–90.

783

Markey, 17–19.

784

Coniglio, 1–11; Maiorini, 71.

785

Doria, 82–85.

786

Cummins, 47, 53–54.

787

Levin 2005, 44.

788

Relazioni ser. 1, vol. 1, 22; Cicogna, 335, cited in Hillgarth 2000, 52.

789

Kilian Leib, cited in Chastel, 108.

790

Navagero, fols 25r – v.

791

N. Z. Davis, 247, 253, 254.

792

Montoiche, 359; Setton vol. 3, 396–398.

793

Partner 1976, 180.

794

Sherer, 28.

795

Sherer, 7. Mallett and Shaw, 236–237.

796

Setton vol. 3, 400–401, cited in Bicheno, 149.

797

Setton vol. 3, 402.

798

Ferraro, 66.

799

Setton vol. 3, 425–7.

800

Williams 1995, 48.

801

Guilmartin 1974, 43–45.

802

Chase, 71.

803

Ascham, 49.

804

Williams 1995, 48. О Генрихе VIII см. Brigden.

805

Markey, 20.

806

Williams 1995, 49.

807

Общая информация см. Wilson 2010; Oman; Hall 1997; Chase; Gaibi 1978.

808

Sherer, 233.

809

Pius II, 150–151.

810

Mallett and Shaw, 209.

811

Музей Беретта http://www.beretta.com/en/world-of-beretta/privatemuseum.

812

Foley et al., 427. Чертеж приводится в Codex Atlanticus fol. 56v, b.

813

Morin and Held, 49.

814

Morin, 84–86; Documenti inediti, 307–309.

815

Letters and Papers, vol. 13, no. 828.

816

Álvarez, 167, cited in Sherer, 1.

817

Guicciardini 1969, 50–51.

818

Giovio 1931, 425; Giovio 2006, 686, cited in Sherer, 181–182.

819

Hale 1966.

820

Tartaglia.

821

Gelli, 67.

822

ASF, Mediceo del Principato 633, fol. 11 (MAP Doc ID 9481).

823

ASF, MdP 638, fol. 353 (MAP Doc ID 15371).

824

Lorenzo de’ Medici at Home, 38, 192. ASF, Guardaroba Medicea 7 (Inventario della Guardaroba del Duca Cosimo alla consegna di Giovanni Ricci da Prato), fol. 47r.

825

Cellini, 159, 85–89.

826

Benedetti, 175, 177.

827

DeVries 1990.

828

ASF, Guardaroba Medicea 43, Libro dellarme della guardaroba di S. E. I., p. 91bis.

829

Documenti inediti, 324, 341.

830

ASF, MdP 3719, fol. 772 (MAP Doc ID 23877).

831

ASF, MdP 3718, unnumbered folio (MAP Doc ID 23879).

832

ASF, MdP 210, fol. 68 (MAP Doc ID 8471).

833

Letters and Papers, vol. 1, no. 3496.

834

Schwoerer, 126.

835

ASF, MdP 1852, fol. 574 (MAP Doc ID 21465).

836

ASF, MdP 522, fol. 199 (MAP Doc ID 19527).

837

ASF, Guardaroba Medicea 7 (Inventario della Guardaroba del Duca Cosimo alla consegna di Giovanni Ricci da Prato), fol. 47r.

838

Chase, 78.

839

Smith, 81.

840

Chase, 110.

841

Chase, 74–75.

842

Italian Reports 2002, 27–28.

843

Italian Reports 2002, 59.

844

Raudzens.

845

Brooks, 136.

846

Montaigne, vol. 3, 1030, cited in Grafton, 155.

847

Horodowich 2017, 32.

848

Pastor, vol. 11, p. 11.

849

Guicciardini 1969, 442.

850

Pepper 1976.

851

О Маргарите см. Steen; детали ее первого брака см. Fletcher 2016.

852

Mullett, 70–71.

853

Mullett, 75. O’Malley 1995, 24.

854

Arrizabalaga et al., 172.

855

O’Malley 1995, 34; Mullett, 88.

856

Булла Regimini Militantis Ecclesiae. Mullett, 89–90.

857

Comerford, 166.

858

Mullett, 98.

859

Информация из книги Audisio.

860

Murphy 2007, 128–130.

861

Mullett, 147.

862

Menchi, 191.

863

Murphy 2007, 132–138.

864

Waddington 2006, 284.

865

Menchi, 189. Дополнительная информация о проповедовании в этот период см. Michelson.

866

Thomas, 37r; Street Life, 76.

867

Street Life, 76–78.

868

Bireley, 46.

869

Mullett, 32.

870

Schilling, 403–404.

871

O’Malley 2018, 51–69; Mullett, 33–36.

872

O’Malley 2013, 70–71.

873

Dandelet, 62–3. Levin 2002.

874

Nagel, 386.

875

Nagel, 400–404.

876

Nagel, 388–392.

877

Waddington 2009, 181, 195–198.

878

Dizionario Biografico degli Italiani.

879

Falciani.

880

Michelangelo Buonarroti 1963, vol. 2, 240–241. Этот рисунок предположительно сейчас хранится в Британском музее.

881

Пер. А. В. Эфроса.

882

Michelangelo Buonarroti 1980, 161–162, no. 288.

883

Brundin 2002; see also Brundin 2016, 33.

884

Kristof.

885

Esposito and Piniero, 128–9. Rice, 17; рис. 10, 16, 18.

886

Павел занимался перестройкой не только города, но и семейного дворца: сегодня в палаццо Фарнезе располагается французское посольство.

887

Vasari 1991, 462; Pasquinate, vol. 1, 498, no. 462.

888

Michelangelo Buonarroti 1980, 274, footnote.

889

Michelangelo Buonarroti 1980, 283–285, no. 78. См. также статью каталога Sefy Hendler в книге Falciani and Natali, 214–217.

890

Translation from Meilman 2004b, 1; см. также Vasari 1991, 507–508.

891

Perlingieri, 35, 67.

892

Perlingieri, 86–88.

893

Garrard.

894

Vasari 1912–14, https://ebooks.adelaide.edu.au/v/vasari/giorgio/lives/part3.25.html.

895

https://www.britannica.com/biography/Sofonisba-Anguissola.

896

Joannides, 122.

897

Michelangelo Buonarroti 1963, vol. 2, xvii; стихотворение взято из Michelangelo Buonarroti 1980, 71, no. 96.

898

Michelangelo Buonarroti 1980, 255, no. 53.

899

Waddington 2006, 278, 287, 284.

900

Giovio 1956, vol. 2, 122, translation from Richardson 1999, 100.

901

Richardson 1999, 104.

902

Illustrations from the works of Andreas Vesalius. Об авторстве Калькара см. Kemp 1970.

903

Gentilcore, 191.

904

Markey, 21. Gentilcore, 193–194.

905

Grafton, 169.

906

Horodowich 2005, 1040 n. 3.

907

Dizionario biografico degli italiani. Даты рождения и смерти неизвестны.

908

Eamon, 714; Burke 2002, 403. Roa-de-la-Carrera, esp. 59–60.

909

Horodowich 2005, 1043.

910

Groesen.

911

Horodowich 2014, 841–877.

912

Donattini, 66–67.

913

Mullett, 15, 96–97, 194.

914

Булла Sublimis Deus.

915

Bireley, 156–157.

916

Hsia, 197.

917

Fletcher 2016, 235.

918

Полезная информация о семейных делах см. Parrott 1997.

919

Thomas, 39v; Street Life, 78.

920

Pasquinate, vol. 2, 642, no. 567 and vol. 1, 480, no. 456.

921

Dell’Orto; Parks.

922

Bourne, and см. примечания к главе 18.

923

Rocke, 229.

924

Parks, 194.

925

Wellman, 208–209.

926

Dall’Aglio 2015, 160.

927

Blockmans, 75–76.

928

Полезная информация о Сиенской войне см. Richard.

929

Cantagalli, lxvii.

930

Cantagalli, lxxiii.

931

Sozzini, 28.

932

Sozzini, 88–89.

933

Monluc, vol. 2, 55. Комментарии см. Eisenbichler 2012.

934

Sozzini, 422.

935

Sherer, 8.

936

Street Life, 82 (sonnet no. 83).

937

Thompson, 274.

938

Relazioni, series 1, vol. 3, 348–349.

939

Russell 1986, 133–223.

940

Relazioni, ser. 1, vol. 1, 422–425, более подробное обсуждение в книге Fletcher, 2015.

941

Botero, part 6, p. 2, cited in Hillgarth 2000, 304.

942

Morin and Held, 44, citing ASV, Collegio, Relazioni, b. 37, fol. 4rv.

943

ASF, Miscellanea Medicea 39, inserto 15.

944

ASF, Otto di Pratica del Principato, 121.

945

Cellini, 241–242.

946

Sherer, 47, citing Jütte, 26–27; см. также R. C. Davis.

947

ASF, MdP 3082, fol. 613 (MAP Doc ID 27923).

948

О контексте, Milligan, 106–113; Corresponding Renaissance, 244. Текст из издания 1597 года, fols 3v–6v.

949

Richardson 1999, 43.

950

Richardson 1999, 44. Об инквизиции и цензуре см. Black 2009, 158–207.

951

Pattenden, 17.

952

Pattenden, 22.

953

Pattenden, 24–25.

954

Waddington 2004, xxiii.

955

Richardson 1999, 45.

956

Menchi, 192–193.

957

Sherer, 82–83.

958

Decrees, vol. 1, 625–627.

959

Roper, 389–396.

960

MacCulloch 2004, 689–690.

961

Библиография см. вступление к книге Street Life, 58–59.

962

Bonfil, 70–71.

963

Street Life, 18.

964

Bonfil, 65–68.

965

Arbel, 86–87.

966

Bonfil, 63, 71.

967

Robert C. Davis, «Introduction», in Davis and Ravid 2001, vii – viii.

968

Storey 2008, 1–2.

969

Terpstra 1990.

970

Battiferra degli Ammanati, 87–91.

971

Corresponding Renaissance, 196.

972

Corresponding Renaissance, 196.

973

Richardson 1999, 148.

974

Dizionario Biografico degli Italiani (as Virginia Negri).

975

Ferraro, 69–73.

976

Medioli, 131.

977

Medioli, 124–125.

978

Riverso.

979

Pattenden, 66.

980

Pattenden, 106, 130.

981

Hsia, 221–223. О более широком влиянии см. Bamji et al.

982

Mullett, 2–5.

983

Mullett, 143–150.

984

Menchi, 194–195; Ginzburg.

985

Vasari 1991, 461.

986

Cocke, 177–179.

987

Pallucchini, vol. 1, 151–202.

988

Vasari 1991, 508.

989

Williams 1995, 44.

990

Crowley, 191–192.

991

Bicheno, 151.

992

Doria, 80.

993

Chase, 94.

994

Setton, vol. 4, 1004.

995

Setton, vol. 4, 996.

996

Inalcik, 186–187.

997

Battle of Lepanto, xv.

998

Setton, vol. 4, 1042.

999

Guilmartin 1995, 317.

1000

Guilmartin 1974, 232–234.

1001

Battle of Lepanto, 313–315.

1002

Contarini, fol. 52r.

1003

Battle of Lepanto, xiii; 363.

1004

Contarini, fol. 52r.

1005

Battle of Lepanto, 75.

1006

Setton, vol. 4, 1100.

1007

De Jong 2003. См. также De Jong 2013, 119–161.

1008

Battle of Lepanto, 403.

1009

Battle of Lepanto, 73.

1010

Fenlon, 179.

1011

Bireley, 109–110; Mullett, 120–121.

1012

Humfrey, 204; Maurette. (Я благодарна Алексу Бамджи за то, что он обратил мое внимание на это эссе.)

1013

Пер. С. В. Шервинского.

1014

Ovid, 6.382 ff.

1015

Goldthwaite, 60 and 66–67, citing Burke 1974, 60–61.

1016

Chase, 80, citing Cardano, 189–190.

1017

Grafton, 203.

1018

Giovio 2013, 57.

1019

Botero, part 1, p. 2.

1020

Woolfson, 18.

1021

Arnold, 206.

1022

Molho 269–270, 279.

1023

Lasansky, 12–13, 125–129.

1024

Haskell, 107–127.

1025

Huxley, 178.

1026

Tim Butcher, ‘The man who saved the Resurrection’, BBC News, 24 December 2011, http://www.bbc.co.uk/news/magazine-16306893.

1027

Например, статья ‘Italy: The real sick man of Europe’, The Economist, 19 May 2005, https://www.economist.com/leaders/2005/05/19/the-real-sick-man-of-europe.

1028

The Renaissance initiative’, https://eu-renaissance.org/en.

1029

Foscolo, 129.

1030

Tobias Jones, ‘Why Italy regrets its Faustian pact with tourist cash’, The Guardian, 6 January 2019, https://amp.theguardian.com/world/2019/jan/06/cost-of-tourism-in-italy.

1031

‘Italy joins China’s New Silk Road project’, BBC News, 23 March 2019, https://www.bbc.co.uk/news/world-europe-47679760.

1032

David Sanderson, ‘Fresh doubt over world’s most expensive painting’, The Times, 13 April 2019, 1, 6.

1033

Machiavelli 2003, 164. Beneficio di Giesu Christo Crocifisso, Il (Benefit of Christ Crucified) 286, 295.

Content

Кэтрин Флетчер
Красота и ужас. Правдивая история итальянского Возрождения

Вступление. 1492 год

Глава I. XV век

Глава II. За Альпами

Глава III. 1494: французское вторжение

Глава IV. Борджиа против Савонаролы

Глава V. Искусство войны

Глава VI. Солдаты и общество

Глава VII. Войны за Новый Свет

Глава VIII. Папы, государи и республики

Глава IX. Рывок к реформации

Глава X. Камбрейская лига

Глава XI. Женщины и власть

Глава XII. Гетто и венецианская политика

Глава XIII. Бой за церковь

Глава XIV. Высокий Ренессанс

Глава XV. От Павии к Мохачу

Глава XVI. Война слов

Глава XVII. Открытие порнографии

Глава XVIII. Борьба за Рим

Глава XIX. Придворные и искусство власти в Италии и за ее пределами

Глава XX. Империя в войне

Глава XXI. Оружие войны

Глава XXII. Тридентский собор

Глава XXIII. Искусство, наука и реформы

Глава XXIV. Като-Камбрезийский мир

Глава XXV. Индекс и Инквизиция

Глава XXVI. Битва при Лепанто

Эпилог. От жесткой власти к власти мягкой

Благодарности

Библиография

Примечания

Иллюстрации

Примечания