Илона Волынская, Кирилл Кащеев

На стороне мертвецов

Пролог. День рабочий на исходе, раздается зов гудка

— Расставляем ручки, трясем юбчонками! — перегородив проходную немалыми своими телесами, здоровенная бабища обыскивала фабричную девчонку: быстро, но аккуратно ощупала выцветшую кофту, сунула пальцы за пояс и резко встряхнула юбку. И тут же утратив всякий интерес, мотнула головой на выход. — Следующая давай! Подходи — не задерживайся! Чем быстрее я увижу, что вы ни отрезов, ни лоскутов с панской фабрики не тянете, тем быстрее спать пойдете.

— Жадюги ваши паны — лоскутков жалеют. Убудет от них, чи шо? — расставляя руки, чтоб контролерше удобнее было обхлопывать бока, буркнула следующая фабричная — совсем молоденькая девчонка лет шестнадцати. Голос ее звучал равнодушно, а на плоском веснушчатом лице была написана усталая скука.

— Не нравится — вертайся в свою деревню коровам хвосты крутить. — также равнодушно откликнулась контролерша. — Следующая!

— Подтяните мне панталоны, Оксана Мартыновна, будьте так ласковы! Раз уж все едино там лазаете. — с томной манерностью протянула черноглазая бойкая дивчина. Очередь захохотала, а дивчина немедленно получила по заду шлепка, выбившего пыль из ветхой юбчонки. — С вашими нежными ручками только в панские камеристки.

Очередь захохотала снова, а бабища добродушно буркнула:

— Иди отсюда, балаболка! Глаза б мои тебя не видели.

Девица изобразила шутовской реверанс, схватила за руку поджидающую ее веснушчатую подружку, и со всех ног кинулась через проходную ткацкой фабрики на улицу. Они выскочили на заставленный ящиками и тюками фабричный двор.

— Бубух! — рядом с грохотом обрушилась огромная металлическая нога. Фонарь над проходной качнулся, девушки с визгом метнулись в сторону.

— Скра-а-ап! — стальные клешни проплыли мимо, подхватили сразу пару ящиков, и — бубух! бубух! — железная фигура, во мраке смахивающая на гигантского безголового человека, зашагала прочь.

— У-у, идолище поганое! — черноглазая погрозила стальному человеку тощим кулачком.

Сидящий меж плеч грузового паро-бота парень обернулся — в свете фонаря видна была белозубая усмешка под узкой ниткой усов — и помахал девицам.

Черноглазая погрозила кулаком второй раз — и потащила подружку вон со двора.

Им навстречу тянулась мрачная вереница одетых в затрапез уборщиц: ночная смена на ткацкой фабрике заканчивалась затемно, дневная начиналась засветло и оставалось совсем немного времени прибрать пыль и грязь, способные испортить дорогое шерстяное сукно.

— Поломойки! — хмыкнула черноглазая и обе девчонки прошествовали мимо, явно важничая и задирая носы — они-то фабричные!

Свернули в темный проулок… свет от фабрики исчез, словно угол обшарпанного домишки отрезал его. Даже грохот укладывающего ящики паро-бота стал приглушенным. Важное выражение мгновенно стекло с лица черноглазой, и она заскакала вокруг веснушчатой подружки, выделывая носками латаных ботинок лихую «ковырялочку»:

— Получилось! Ты такая: «Убудет от них…» А я: «Панталоны подтяните…» А она: «Глаза б мои тебя не видели…» — она захохотала. — Так ведь и не увидели, ничегошеньки! Получилось! — от полноты чувств она схватила подружку за руки…

— Шо ж таке у тебя получилось, краля моя? — спросил ленивый мужской голос.

Черноглазая замерла, крепко сжимая ладони подруги и не оборачиваясь.

— Франт, что ли? — все также не оглядываясь, краем рта спросила она.

Веснушчатая девчонка поглядела поверх ее плеча. Под едва тлеющим уличным фонарем, привалившись к фонарному столбу, стоял и впрямь настоящий франт. Конечно, ежели присмотреться, заметно было: сюртук на нем из тех, что воры-халамидники тащат с бельевых веревок на задних дворах дешевых, не огороженных кольцом охранных рун, доходных домов. А потом несут на окраину «Фабрики» к тихому портному Якову Исааковичу, чтоб тот перелицевал обшлага да заменил приметный галун и пуговицы. Но сейчас, в неверном свете фонаря, Франт был чудо как хорош: в похожем на ведерко для угля цилиндре, ярко-желтых штиблетах, и перчатках — хоть и грязных, да лайковых. И даже трость у него имелась — ею он элегантно покачивал, глядя в затылок черноглазке. Веснушчатая тяжко вздохнула и кивнула.

- Тикаем! — одними губами шепнула черноглазая… и стремительно сорвавшись с места, ринулась мимо фонаря в темноту переулков. — Бежи, Леська, бежи!

Подхватив подол, веснушчатая Леська рванула за ней — только каблуки стоптанных ботинок замолотили по брусчатке.

— Стой! Стой, кому сказал, дуры! — заорал вслед Франт, но улепетывающие девушки даже не оглянулись, они бежали… бежали…

— Бах! — широко раскинув руки, наперерез из тьмы метнулась громадная тень. Бегущая впереди Леська с разгона врезалась в чью-то твердую, как доска, грудь. Плечи сжали как в тисках, развернули, точно куклу, намертво прижав к пропахшей махоркой рубахе. Леська еще успела увидеть, как подружка несется прямо на нее — блестели во мраке широко распахнутые испуганные глаза. Потом за спиной у нее выросла другая тень — длинная, тощая, в высоченном цилиндре. Франт присел в выпаде и кончик трости ткнулся бегущей черноглазке меж ног.

— А-а! — она взмахнула руками и теряя платок, кубарем покатилась по грязной щербатой мостовой.

Леська глухо всхлипнула — подружка копошилась у самых ее ног, отчаянно пытаясь подняться.

Встать самой ей не дали: Франт подскочил, дернул с земли, со всего маху приложил об стену облезлого домишки, тростью прижав девушке горло.

— И куды ж ты тикаешь от своего разлюбезного дролечки? — прошипел он.

— Пусти! — она попыталась лягнуть носком ботинка, но Франт легко отступил в сторону, а тростью на горло надавил сильнее — черноглазка захрипела.

— Я еще ни за одной дивчиной так не бегал! — Франт укоризненно покачал головой. — А всё чего — спросить хотел. Вот скажи мне, краля моя Марьянка… — он снова двинул тростью, заставляя черноглазку судорожно заперхать. Придвинулся близко-близко, так что его губы почти касались ее лица. — Где оно?

— Что? — простонала Марьянка.

— А то, что ты со своей фабрики вынесла. — он снова двинул тростью и надсаживаясь до вздувшихся на лбу вен, гаркнул. — Только не ври!

— Эй, заткнулись там! Спят люди! — проорали из домишка, возле которого они копошились.

— Сам умолкни! — гаркнул в ответ Франт, но голос понизил. — Думаешь, я не знаю? Отрез сукна старому Исакычу продала? Продала! Где деньги? — он на миг ослабил трость, только для того, чтоб толкнуть девушку, стукнув ее затылком об стену.

— Тебе-то что до тех денег? — затрепыхалась Марьянка.

— Сама забогатиться решила? Без своего дролечки? — фальшиво возмутился Франт. — А кто тебя надысь на променаду водил, лимонадой поил? Вот и ты меня порадуй… Что там у тебя? — и он решительно задрал подол ее юбки.

— Пусти, гад! Никакой ты мне не дролечка! — Марьянка засучила ногами, снова попыталась пнуть франта, но тот рванул юбку вверх… и тихо засмеялся:

— Ты гляди, Петро, как оно хитро!

Юбка Марьянки и впрямь представляла собой любопытное сооружение: край ее был подвернут и подвязан к поясу на тонких нитках. А внутри, как в колыбельке, совершенно незаметный при обыске, лежал отрез отлично винно-красной выделанной шерсти.

— Да ты, Франт, того… поэт! — одобрительно прохрипел Петро, глядя на переброшенный через руку франта отрез.

— Еще какой! — согласился Франт, щупая шерсть. — Ты гляди! Не бракованная. На брюки, а то и спинжак хватит. За такую Исакыч не меньше полтины даст. — франт завернулся в отрез, будто в плащ и гордо подбоченился. — Молодцом, Марьянка! Была б молодцом… кабы б не была девкой! Лживой, как все ваше племя! Это ж надо, хабар от своих прятать! Придется тебя за то наказать. Верно, Петро?

— А як же! — немедленно согласился громила, крепче стискивая дернувшуюся было Леську.

Франт лениво хлопнул Марьянку по лицу. Выставив скрюченные пальцы, девушка прыгнула на него, как кошка… Коротко хлестнула трость и подвывая от боли, Марьянка рухнула на мостовую.

— Гад! Сволочь! — собирая в ладонь кровь из разбитого рта, простонала она. — Отдай!

— Было ваше — стало наше! — хмыкнул Франт. — Принесешь еще такой, глядишь, и прощу тебя. А не принесешь… — во второй его руке мгновенно оказался нож. Он наклонился, поднося блеснувшее в свете фонаря лезвие к Марьянкиному глазу. — Гляди у меня! Внимательно гляди, пока есть чем! Теперь ты… — он повернулся на каблуках и двинулся к Леське. Отнятый отрез плащом свисал с его плеч. Не доходя пару шагов до девчонки, Франт остановился, элегантно отставив руку с тростью. Покрутил ножом, явно отыскивая самую эффектную позу, и не найдя, слегка суетливо спрятал. Склонил голову к плечу, разглядывая притиснутую к груди громилы девчонку, точно знаток — картину. — Спорим, у тебя тоже для меня кое-что есть! — кончиком трости он подцепил край Леськиной юбки.

Петро гулко гыгыкнул прямо над ухом, а веснушчатая набычилась, исподлобья глядя на Франта:

— Не замай! Мое! Мне на юбку! На зиму!

— Зачем тебе юбка, ты и так красавица. — промурлыкал Франт, приподнимая ей подол все выше и выше.

- Писанная! — пророкотал громила.

— А будешь дергаться — станешь ножом пописанная! — рявкнул Франт, когда Леськин каблук воткнулся прямиком ему в ногу. — Стой спокойно, а не то и эту юбку пошматую!

— Рятуйте! — вдруг пронзительно, изо всех сил заорала Леська. — Грабют! Караул!

— Тю, дурная! — искренне удивился Франт. — Ты ще в участок на меня пожалуйся. «Я с фабрики честно украла, а злой Франт отнял!» — пропищал он деланно-девичьим, жеманным голоском.

— Карау…

— Петро, заткни ее! — раздраженно буркнул Франт, выворачивая подол Леськиной юбки.

Лапища громилы с тугим хлопком запечатала девчонке рот.

— Помогите-е-е! — ее вопль вдруг во всю глотку подхватила Марьянка.

— Еще одна самашедшая! — рявкнул Франт. — Да что вы себе дума… — он осекся.

Шорох был совершенно не слышен. Громадные лапы ступали бесшумно, лишь огромная тень медленно вползала в круг фонаря, горбатилась, хищно наваливаясь поверх квадратной тени Петра и длинной — Франта. Медленно, как на шарнирах, Франт повернул голову…

В паре шагов от них, у выхода в переулок стоял громадный медведь.

Косматая туша перегородила проход — от одного края до другого. Отблески фонаря скользили по сбившейся, словно пыльной, кудлатой шерсти. Медведь медленно водил здоровенной, как чемодан, головой — с Петра на Франта, и снова на Петра… Его утонувшие в шерсти маленькие глазки наливались кровавой яростью.

Слышно было как за спиной у Франта судорожно, с подвыванием, выдохнула Марьянка… Раз, другой, и с трудом выдавливая слова из ходящей ходуном груди, прохрипела:

— Пане… Ваш-благородь… Вас сам Бог послал!

И стремительно вскочив, со всех ног ринулась прямиком к медведю.

— Фабричные мы, ваш-бродь, со смены ночной идем, а тут эти! — заверещала она, тыча пальцем попеременно то во Франта, то в Петра. — Грабить хотели, а может, чего похуже!

— Она все врет! — заорал в ответ Франт. — Сама воровка! Мы воровку пымали, ваш-бродь! Держи ее, Петро! — рявкнул он на отпустившего Леську Петра…

— Не слухайте его, ваш-бродь, мы девки честны-я-я-я! Спасите-яяя! — хватаясь за жесткую шерсть, прямо в ухо медведю заверещала Марьянка.

Медведь негромко, точно удивленно рыкнул… и начал подниматься на задние лапы. Он вырастал как огромная, кудлатая гора. Вздымался над Марьянкой, без страха глядящей в нависшую над ней медвежью башку. Пахнуло зверем из раззявленной пасти — Марьянка не поморщилась. Медведь положил когтистые лапы ей на плечи — и она шагнула навстречу, прямо в медвежьи объятья.

— Какой вы могучий, ваш-бродь! — в голосе ее зазвучали кокетливые нотки.

Широкие черные ноздри шевельнулись, втягивая запах запекшейся в углу ее рта крови.

Медведь снова рыкнул… и потянулся к лицу, будто намеревался ее поцеловать.

— Но охальник! — Марьянка пошатнулась под тяжестью. — Пьяный, что ли? Пустить, ваш-бродь, что вы такое удумали, я девка честная. — она попыталась отстраниться.

Маленькие глазки вспыхнули лютой яростью. Лежащие на плечах девушки когти вытянулись, пробивая ветхую кофтенку, и с чвяканьем входя в человеческую плоть. Краткий, почти неощутимый миг Марьянка стояла неподвижно, только глаза ее распахивались все шире и шире, да на лице застыло выражение абсолютного непонимания. Она лишь повернула голову, недоверчиво глядя на свою, набухающую кровью кофту… И только потом страшно, пронзительно завизжала.

— Шо вы такое… Пусти девку, ваш-бродь, так не можно! — вдруг заорал Петро и кинулся к медведю. Вцепился в лапищу, потянул, точно собираясь оторвать ее от Марьянки…

Лапа мелькнула стремительно… Медвежьи когти вонзились Петру в грудь, в одно мгновение вскрывая до ребер. Хрипящий, захлебывающийся кровью громила отлетел в сторону. Ударился об стену, да так и замер с неестественно вывернутой шеей.

— Что стала, беги! — Франт схватил Леську за руку. Отнятый отрез развевался у него за спиной, точно крылья цвета крови, то и дело шлепая девчонку по лицу. Ноги заплетались, путаясь в подоле, но Франт все волок ее вперед, не выпуская мокрой от пота ладошки. Только хрипел. — Беги, не останавливайся!

Тьма дрогнула, тускло сверкнули когти… и Франт точно переломился пополам, повиснув на медвежьей лапе.

Его пальцы медленно разжались, выпуская Леськину руку, кровь полилась изо рта. Ворованный отрез соскользнул с плеч на землю. Кап… кап… кап… сверху посыпались темные капли.

— Бе… ги… ду… ра… — с новым толчком крови выдохнул Франт — его лицо с пузырящейся на губах темной пеной жутко белело во мраке.

Леська побежала. Скользнула мимо затаившейся во тьме громадной, остро пахнущей зверем туши, и со всех ног дернула по улице. Оглянулась она всего один раз — в свете выкатившейся из-за туч луны увидела мокрую от крови медвежью морду. Медведь наклонился над Франтом — раздался пронзительный, не людской крик. А потом хрустнуло, чавкнуло… и крики смолкли. За спиной послышался мягкий топот громадных лап.

Ноги у Леськи подкосились, и она растянулась на грязной мостовой, последним, нелепым движением прикрыв голову руками — будто слабые ее ладошки могли защитить от медвежьих клыков.

— Не надо… пане… — утыкаясь лицом в мокрые булыжники, выдохнула она. — Не… надо…

В затылок ей шумно дохнули, ее обдало смрадом из пасти — сознание не выдержало и рухнуло во тьму, как с обрыва в пропасть. На самой грани небытия еще послышался злой, гортанный человеческий крик, и ее накрыла милосердная тьма.

Глава 1. Двое в лодочке и зонтик

Неслышно, почти без всплеска весла погружались в воду и снова поднимались, роняя золотистые от солнца капли. Нос раздвинул камыши, и лодка мягко протиснулась меж ними. Камыши сошлись за кормой, словно закрылся шелестящий зеленый занавес. Митя чуть заметно шевельнул веслами, и лодка заскользила по протоке, меж высоких камышовых стен. Рядом, то расстилаясь по волнам, то взбегая на камыши, плыла ее тень.

— Шшшшииир! — кончиком кружевного зонта Лидия провела по зеленой стене и камыш мягко зашелестел в ответ. — «Пугу-пугу! Козак з Лугу!» — тихонько прошептала она. Повернулась к Мите, глаза ее загадочно блеснули. — Знаете, здесь, в плавнях… — взмахом кружевного зонта она очертила и протоку, и стены камыша, и жаркое солнце в вышине. — Когда-то прятали сокровищницу Войска Запорожского. Говорят, наш предок, полковник Шабельский, и прятал. Впрочем, здесь в каждом семействе про предков эдакое говорят. — признала она и со вздохом заключила. — Не все же они разом ее прятали, как думаете, Митя? — и снова потыкала зонтом в камыши, словно надеялась, что пресловутое сокровище вывалится ей в руки.

— Думаю, главное сокровище здесь! — шепнул в ответ Митя, отпустил весла, и потянулся к ней… Щелкнуло, зонтик раскрылся, отгораживая Лидию, будто щитом, и Митя ткнулся губами в кружево.

— Но нас же здесь никто не видит! — обиженно пробормотал он, сквозь завитки кружева разглядывая притаившуюся за невесомой преградой Шабельскую. Губы у той дрожали от смеха. — Вольно же вам смеяться над скромным… робким… влюбленным! — на каждом слове он пытался обминуть зонтик, одновременно старательно кроя физиономию страдальческую, но и слегка ироническую. Ужасно хотелось глянуть на свое отражение в воде — это выражение лица ему не давалось. То страдания получалось с избытком, то иронии.

— Робки вы, Митя, как… как… — все также отгораживаясь зонтом, насмешливо пропыхтела Лидия.

— Как лев? — немедленно предположил Митя. — Ведь робею я только перед вами, Лидия… Или лучше орел?

— Уж извольте приземлиться, гордая птица! — зонтик сложился перед самым его носом… и ткнул его кончиком в грудь, отталкивая обратно на скамью.

— Жестокая! — вздохнул Митя, демонстративно хватаясь за грудь, и тихонько кончиками пальцев ощупывая место тычка. Вот же… провинциальная барышня… на деревенском молоке вскормленная… так ткнула, что синяк будет! — Всего один несчастный поцелуй!

А то синяк будет, а поцелуй… нет?

— Почему же мой поцелуй — несчастный? — возмутилась Лидия.

— Потому что отказ в нем разбивает мне сердце! Дзинь — и осколки!

— Ах, оставьте ваши шутки! — она снова открыла зонтик, прячась от пригревающих солнечных лучей. — Мы уже взрослые, Митя. — в голосе Лидии прорезалась неожиданная строгость и выпрямилась она тоже строго, и неодобрительно. — Вы же знаете, в этот сезон батюшка, наконец, решился меня вывозить. Вместе с Зиной и Адой… — она зло стиснула резную ручку зонта — то, что старшей барышне Шабельской предстояло дебютировать в свете вместе с двумя младшими сестрами-погодками приводило Лидию в ярость. — Я больше не могу позволять никаких… детских поцелуев!

— Как вам угодно. — Митя тоже выпрямился — оскорбленно — и заработал веслами. Вяло покачивающаяся на воде лодка вдруг как встрепенулась, и стремительно заскользила по протоке. Камыш замелькал у борта, точно рядом быстро разматывалась штука зеленого сукна.

— Ми-итя… — Лидия не выдержала первой. — Ну, Ми-итя же! Не дуйтесь! Вы же будете танцевать со мной на моем первом балу? Хотите, я впишу вас на кадриль? На третью? Ох, даже на первую? Не сейчас, конечно, а как только у меня будет бальная книжечка. Говорят, в Екатеринославе можно купить контрабандные. Французские! — она мечтательно закатила глаза.

— Вы забываете, Лидия, что если вы изволите уже быть взрослой… — не глядя на нее, а продолжая размеренно, не сбиваясь, грести, бросил он. — То я младше вас на полтора года и меня к развлечениям «взрослых» могут не допустить вовсе. Я не смогу танцевать с вами ни первую, ни третью… никакую кадриль!

Митя надеялся, прозвучало правильно: его отсутствие на первом балу Лидии — ее беда, а вовсе не его.

— Ох! — Лидия поднесла к губам затянутую в светлую перчатку руку. — Я… Я забыла! Вы… вы такой сильный… широкоплечий…

Митя стиснул рукояти весел, а лодка рванула по протоке с удвоенной скоростью. Ему прекрасно известно, что его фигура… далека от принятой ныне в свете тонкости и стройности, как у альвийских лордов. Почему, ну почему он пошел в плебейскую породу отца, а не в матушку? Сам Митя лицо матери почти не помнил, та умерла, едва ему исполнилось четыре года. Но на единственном портрете госпожа Меркулова, урожденная кровная княжна Белозерская, была аристократически хрупкой… ох, да простят Кровные Предки, откровенно тощей и угловатой. А достанься Мите матушкин длинный нос — оставалось бы только покончить с собой. Но у мужчин, у дядей и кузенов Белозерских, Кровная Порода выглядела весьма и весьма… Вот почему Митя не уродился таким же, отчего эта плебейская кряжистость, только усилившаяся от упорных занятий греблей… которые должны были открыть ему дорогу в петербургский Яхт-клуб на Большой Морской, а оттуда, как знать, и ко двору… а сгодились только уездных красавиц по протокам катать в этой… Он с отвращением оглядел морщащуюся под легким ветерком воду, сочную зелень камыша… в этой провинциальной пустыне?

— …такой взрослый… — продолжала лепетать Лидия. — Я совершенно забыла, что на самом деле вы еще маленький-маленький мальчик… — она захихикала. — Дитя! — и зашлась уж совершенно неприличным для барышни хохотом.

— Дитя? — вскричал Митя. — Ах, дитя! — и бросив весла, метнулся на корму.

— Что вы делаете, что… А-ай! — лодка качнулась, едва не черпнув бортом, просела, задирая нос, когда Митя почти рухнул рядом с Лидией. — Что…

Договорить он ей не дал, сгребая в охапку. Ее стан, перетянутый ярко-голубым шелковым поясом был восхитительно мягким, в отличии от девиц, с которыми ему уже случалось целоваться на детских балах в Петербурге. Митя в ошеломлении сообразил, что на Лидии просто нет корсета и… провинциальная жизнь сразу обрела прелесть! Он стиснул руки на талии Лидии так, что та испуганно пискнула, и впился губами в сладкие, пахнущие вишней губы.

— А-ах! — губы к губам выдохнула Лидия, и руки ее разжались, роняя проклятый зонт. Она судорожно вцепилась ему в плечи, точно боясь вывалиться из лодки, он увидел рядом, совсем близко ее широко распахнутые васильковые глаза — и прижался к ее губам крепче, сильнее, глубже, до сорванного дыхания…

Выбившийся из косы золотой волосок пощекотал ему нос… и Митя выпустил девушку из объятий, и отвернулся, будто пытаясь скрыть смущение. Внутри у него все дрожало. Ни один… ни один герой лорда Байрона не чихал барышне в лицо во время страстного лобзания! И Митя тоже не… не допустит! Вот! И он яростно зажал нос пальцами.

— А-ах! О-о-о! — томно протянули за спиной… и на плечо ему легла ручка в белой перчатке. — Ну же, Митя! Вы, конечно, не должны были этого делать, но… я вовсе не сержусь! Ну, повернитесь же ко мне, Митя!

Митя еще разок глубоко вздохнул… чих был героически подавлен. И обернулся, впившись взглядом в розовые губки Лидии. Такие близкие-близкие…

— Ох, нет-нет, хватит! — она стремительно закрыла лицо ладонями, — Клянусь, я больше никогда не станут называть вас ребенком! Я так вовсе не думаю и… Посмотрите, что вы наделали! Что я скажу maman! — и она гневно указала на кружевной зонт, покачивающийся на воде рядом с ткнувшейся в камыши лодкой. — А если он уплывет?

— То вниз по течению будут знать, что здесь живет прекрасная девушка. — ответил Митя, кончиком весла пытаясь дотянуться до беглого зонта.

Внутри у него все пело. Поцелуй! Самый настоящий поцелуй и объятие тоже самое настоящее, не те едва заметные прикосновения губ, что Лидия позволяла ему раньше! Та-дам-пара-пам!

— Были бы вы настоящим Кровным, а не только по вашей матушке-княжне… — капризно бросила Лидия. — Вы бы достали его просто так! — и она выразительно пошевелила пальцами, точно подманивая к себе зонт.

В другой раз Митя бы обиделся, но тут только усмехнулся. Сердце еще отчаянно колотилось в груди, а быстрые, украдкой, взгляды Лидии говорили, что ее нынешние дерзости — чтоб кавалер не зазнался и не подумал, будто она так уж им очарована. Очарована, конечно, провинциалка просто обязана увлечься им — элегантным столичным юношей, и… Получилось, в самом деле, он ее поцеловал!

— Вы ничего не понимаете в Кровной Знати, Лидия! — снисходительно обронил он. — Вода подчиняется лишь внукам Даны-Водной, а мой дядя только женат на Дановне, а сами Белозерские… — он вдруг помрачнел и бросил быстрый взгляд окрест, точно боясь, что здесь, меж камышей, мог кто-то затаится. И скомкано закончил. — Не Данычи.

— А кто? — заинтересовалась Лидия, но Митя сделал вид, что не слышит, старательно дотягиваясь веслом до зонта. Наконец, проклятый зонтик качнулся… и соизволил подплыть поближе. Опасно свесившись из лодки, Митя подхватил кружевную игрушку и… мстительно встряхнул, обдав Лидию брызгами.

— Противный мальчишка! — взвизгнула она, вырывая у него зонт и… покачнулась, падая прямо к нему в руки.

— Вы обещали не называть меня ребенком! — губы к губам прошептал он… и не дал ей возможность ответить, целуя снова.

— Какой вы… какой… — Лидия сидела на корме, оправляя скомканную на спине тонкую ткань вышитой блузы и бросала на Митю одновременно кокетливые и недовольные взгляды. Митя невозмутимо греб, равнодушно глядя поверх ее головы. Он лишь надеялся, что по его лицу, невозмутимому лицу истинно светского человека, не видно, что в голове гудит, а в душе — поет. «Перва-а-ая кра-а-савица уезда-а-а! На полтора-а года-а старше-е! Своего добился-я Дмитрий — ничего на свет-е не-ет прекрасне-ей!»

— Лидия-я-я! — пронзительный, как трубы Иерихона, глас разнесся над плавнями. — Ли-ди-я!

Лидия и Митя переглянулись и мученически вздохнули:

— Ингвар! — и огляделись, словно отыскивая путь к бегству. Теперь стены камыша вокруг казались не убежищем, а ловушкой.

— Будь вы и вправду водным… — буркнула Лидия. — …мы могли бы уйти под водой. Как у господина Римского-Корсакова в «Садко и Царица Водяница»! Выбрались бы позади причала… А Ингвар пусть кричал бы… пока не лопнул! — с недостойной воспитанной барышни мстительностью закончила она.

— Вам в туфельки бы песок набился, сударыня.

— А вы бы взяли меня на руки. — кокетливо ответила Лидия.

Митя поглядел на нее хмуро:

— Дядина жена, кровная Дановна, ручьи приманивает и разливы удерживает, но даже она не может прогуливаться под Невой как по Невскому проспекту.

— О! Простите, я не знала… — Лидия смутилась.

— Чего именно? — Митя вздернул бровь.

— Что она… такая слабая. Как это называется… малокровная. — неловко улыбнулась Лидия.

Митя поглядел на нее возмущенно:

— Тетушка — одна из самых полнокровных водниц своего поколения! — и уж совсем мрачно буркнул. — А под Невой не гуляет, потому что у нее гардероб парижский, промочить боится.

Он просто ненавидел эти провинциальные представления о силах Кровной Знати! Губернские обыватели верят, что Кровные Внуки, потомки Чтимых Предков — неважно, Даны-Водной, Мокоши-Хозяйки, Стрибога-Ветра, Сварога-Кузнеца или кого другого — могут реки вспять поворачивать и ветры узлом завязывать! Только это ведь сказки! Сказки про Первую Кровь и Истинных Князей — детей Древних от смертных мужей или жен. Сын того же Садко, купца новгородского, и по речному дну ходить мог и воду из скалы вызвать, потому что Дана была ему матерью. Только было это больше тысячи лет назад. Все Кровные Роды называют себя Кровными Внуками своих Великих Предков, только вот Истинные Князья — это настоящие сыновья и настоящие внуки Древних. Уже с правнуков Сила Крови начинает выдыхаться, и приходится думать о правильных браках, и много еще о чем для ее сохранения. И чем старше род, тем больше усилий требуется, чтобы оставаться полнокровными. Так что нынче бал правила Молодая Кровь, потомки последних Истинных, ниспосланных Предками ради спасения от монгольского рабства. В армии, на флоте, при дворе и в гражданской службе Молодые Велесовичи, Огневичи, Макошичи вроде Толстых или Шеиных, теснили Старых. Всех, кроме самих предвечных государей Даждьбожичей, да Митиных родичей Белозерских. На их место претендентов не было, что и не удивительно. Даждьбог-Солнце лишь во времена былинные брал себе смертную жену. Да и о связи Древней Бабушки Белозерских с чепловеком осталась лишь сказка о белом шатре на покрытом мертвыми телами поле, где отчаянный безумец Иван любил прекрасную королевну Марью Моровну. И об их трех сыновьях.

Камыши остались позади, лодка вывернула из протоки и понеслась по открытой воде к пахнущему свежей доской причалу.

— Ждет. — тоскливо вздохнула Лидия. Митя оглянулся через плечо и… даже восторженно прищелкнул языком.

Ингвар стоял на причале, заложив руки за спину, высоко и гневно вздернув подбородок, а очи его пламенели укоризной так, что казалось, без всяких Кровных Сил, от одного лишь взгляда, лодка займется пламенем. Митя сложил весла, позволяя течению мягко подвести лодку к причалу, и выпрыгнул на пружинящие доски.

— Сударь, вы негодяй! — только что скульптурно-неподвижный Ингвар отмер, и гневно шагнул вперед.

— Да-да… — Митя рассеяно кивнул, набросил канат на причальную сваю, и схватился за борт, подтягивая лодку.

— Как вы могли? Как вы только посмели! — Ингвар яростно стиснул кулаки, щеки его окрасились горячечным румянцем.

Лидия приподнялась на скамье, протянула ручки… Митя наклонился… и легко подхватив ее обеими руками за талию, поставил на причал.

— А-ах! — восхищенно вздохнула Лидия, не торопясь убирать ладони с его плеч. На короткий, почти неуловимый миг ее гибкий стан прижался к нему, и приподнявшись на цыпочки, она шепнула:

— Если вы не найдете способа явиться на мой первый бал, как взрослый юноша… я отдам первую кадриль Алексею Лаппо-Данилевскому!

— Вы… — Митя даже задохнулся от такого коварства…

— Лидия!

Пронзительный вопль заставил отпустить ее талию и прикрыть ухо ладонью.

— Отпустите ее немедленно, вы, бесчестный человек! Я провожу вас домой, Лидия Родионовна, пока этот негодяй вас окончательно не скомпрометировал!

— Ингвар… — не оборачиваясь, вздохнул Митя. — Вы… бегите лучше.

— Я вас не боюсь!

— Да не меня…

— Что значит — окончательно? — выглядывая у Мити из-за плеча, тихо, очень тихо спросила Лидия, но где-то там, в неведомой дали, уже ударил набатный колокол: «Беги! Беги! Пожар! Враги!» — Вы что же… считаете меня… скомпрометированной?

— Лидия! Вы — чистая, невинная девушка, не понимающая всей глубины коварства таких вот беспринципных столичных господинчиков! — со всем жаром ревности и правдолюбия Ингвар лез в им же самим созданную ловушку. — Посудите сами: он увозит вас на лодке, одну… Вы же… вы же в полной его власти! Он же может сотворить с вами… что угодно! Даже… даже попытаться вас поцеловать! — голос Ингвара упал до задушенного шепота.

— Что-о-о? — васильковые глаза Лидии потемнели до грозовой синевы… она шевельнула зонтом, приказывая Мите убраться с пути. Митя покорно шагнул в сторону — кто он такой, чтоб спасать Ингвара от уготованной участи?

— Так вот вы какого обо мне мнения? — сквозь зубы процедила она. Шаг — и она уже рядом с Ингваром, зло глядя тому в лицо. — Бесчестный вы человек!

— Я? — переспросил Ингвар и растерянно поглядел на Митю, словно приглашая того вмешаться и напомнить Лидии, кто тут бесчестный.

— Да уж не Митя! Митя меня уважает, Мите такое и в голову прийти не могло!

Митя невольно кивнул: светские люди в салонах Петербурга неоднократно повторяли, что когда дело касается дам (и девиц) мужчины думают вовсе не головой. А он, Митя, настоящий мужчина! Он горделиво приосанился.

— А вы… Слухи обо мне распускаете, низкий клеветник! Так вот вам! — и кружевной зонт неумело, но с большим энтузиазмом стукнул Ингвара по плечу. Брызнула вода, зацепившаяся за спицу водоросль повисла на рукаве Ингваровой рабочей блузы.

— За что? — парень отскочил — невыразительно-серые глаза германца были полны тягостного недоумения. — Я же вас защищаю, Лидия!

— Защищаете? Грязными выдумками, будто бы я… — она на миг задохнулась, прижимая руку в белой перчатке к губам, щеки ее окрасил румянец. — Да как вы могли подумать! Да будь я мужчиной… нет, будь вы мужчиной, а не мерзким сплетником! Я бы вызвала вас на дуэль! Защищаете? Сами защищайтесь! — и наконечник зонта с силой ткнул Ингвара в грудь… в плечо… в живот… снова в грудь…

— Ай! Лидия! Что вы делаете! Ай! Я ваш друг! Лидия! — закрываясь руками и отбегая от неумолимо настигающей его гневной барышни, вопил Ингвар.

— Колоть таких друзей надо! Как каплунов! — вопила в ответ Лидия, азартно сдувая со лба выбившийся из косы золотой локон и колола, колола, колола…

Так что Митя даже залюбовался: маленькая, стройная, злая, как оса… Может, не стоит с ней расставаться? Хотя… Кто знает, что за барышни ждут его в губернском городе? Наверняка, грубые и неотесанные провинциалки… но будет все же неосмотрительно связать себя с Лидией, чем-то большим, чем летний флирт, не побывав хотя бы на губернаторском балу.

— Дмитрий Аркадьеви-ич! — уже издалека прокричала Лидия. — Маменька велела передать, чтоб в Екатеринославе вы с батюшкой нас навести-или-и! Всенепременно-о-о! А вы не смейте меня за руку хватать! Вот вам, вот… Негодяй! — и она снова кинулась в погоню за суетливо лавирующим Ингваром, продолжая колоть его зонтиком.

Глава 2. Жизнь по средствам

Митя задумчиво покивал, потом покачал головой, и так ничего и не решив, зашагал по тропинке к поместью. Следы двух месячной работы их нового управляющего, Свенельда Карловича, были видны даже здесь. Еще недавно едва заметная тропка через заросший парк теперь была выложена кирпичом, да и парк если не подстрижен — не до садовника им пока — то хотя бы все кучи старого мусора вывезены, а сломанные деревья распилены на дрова. Митя нагнулся, пробираясь под нависающей веткой, и выбрался к цветнику перед домом. С присущей Свенельду Карловичу немецкой аккуратностью цветник был обведен бордюром из того же битого кирпича… и перекопан, не оставив ни одного из беззаконно разросшихся полевых цветов. Помещичий дом красовался свежей побелкой на деревянных, а теперь снова успешно прикидывающихся мраморными колоннах, новехонькой крышей и заново вставленными стеклами в окнах. Право же, за это можно простить Свенельду Карловичу даже такого братца как Ингвар. Когда Анна Владимировна, бывшая супруга Свенельда Карловича, потребовала у строгого и экономного супруга развод, выставив его вон из возрожденного его трудом, но принадлежащего ей имения, это, конечно, стало ударом для братьев Штольц… и удачей для Мити и его отца.

«Впору букет Анне Владимировне поднести… из тех самых, выполотых с клумбы сорняков» И стоило бы… если бы легкомысленная Анна тут же не вышла замуж за такого мерзавца как старший Лаппо-Данилевский. Мошенника, прохиндея, нарушителя кладбищенского спокойствия и попросту убийцы, увы… непойманного. А потому для всех, кроме Мити, он оставался самым богатым и влиятельным помещиком губернии, гласным в земстве от дворянства и прочее, и прочее.

Внутри дом пах сырой побелкой. Вычищенные печи сверкали обновленными изразцами, да поскрипывали под ногами недавно перестеленные дощатые полы. Митя неприязненно поморщился — ему все же хотелось паркет. Но Свенельд Карлович настаивал «на ремонте по средствам», а отец его безоговорочно поддерживал. Теперь эта доска останется здесь на долгие годы: даже если имение начнет приносить доход, навряд захочется снова выносить мебель да заменять полы. И будет как в деревенской хате: осталось вместо ковров домотканные половики постелить! Когда людям не доступен стиль… он им не доступен, и все.

— Ап-тяп-тяп-тяп, чё деется, деется-от! — мимо хлопотливо прокатилось нечто, похожее на плотно скатанный комок шерсти, сверкнули крохотные глазки-буравчики. — Молодому панычу наше почтение! Ап-тяп-тяп! — и комок торопливо умелся в анфиладу комнат. Оттуда немедленно раздался грохот перевернутого ведра, заругался женский голос, а самозваный лакей Степка, приблудившийся к ним в памятный день приезда, да так и оставшийся в доме, пронзительно заорал:

— Говорил тебе: дочиста отмывай, дочиста! Тогда и домовой серчать не будет!

Митя передернул плечами… и направился к единственной полностью обставленной комнате в поместье: кабинету управляющего. Анна Владимировна, а вернее ее новый муж, без всяких угрызений оставив себе многолетние плоды трудов старшего Штольца — от электрических ламп в доме до скифского золота, — все же переслали в поместье Меркуловых письменный стол и шкафы с агрономической литературой.

— А, Митя, наконец-то ты соблаговолил уделить нам внимание… среди всего множества твоих важных дел. — отец обернулся на стук в дверь. — Если бы Ингвар не сказал, что ждем, Переплут знает, когда б мы тебя увидели!

И что теперь: жаловаться, что милейший Ингвар много чего успел сказать, единственное позабыл — передать, что Митю ждут? Нет уж, жалобщик всегда выглядит ребенком, а вовсе не светским человеком, каким, безусловно, является он, дворянин Дмитрий Меркулов, сын урожденной княжны Белозерской из Кровной Знати… и выбившегося из низов полицейского сыщика, ныне назначенного возглавить новосозданный Департамент полиции всей Екатеринославской губернии.

— Я же здесь! — хмыкнул Митя, и со всем изяществом светского человека и дворянина опустился на единственное оставшееся сидение: сколоченный из старых ящиков занозистый топчан. Все едино брюки, кое как заштопанные местными бабами, после того как подлец Алешка Лаппо-Данилевский уничтожил весь его петербургский гардероб, беречь уж поздно.

Свенельд Карлович бросил на него быстрый проницательный взгляд, и Митя поторопился заговорить:

— Я шел от причала и думал, как мы вам обязаны, Свенельд Карлович! За два месяца вы совершили чудо: превратили эти руины… — он изящно повел рукой. — …в руины, которые по крайности не валятся на голову. Еще б канализацию сюда провести… Право же, эта будка на заднем дворе нас всех унижает. Меньше, конечно, чем выгребная яма, что была на ее месте…

И невозмутимо встретил устремленные на него недовольные взгляды. Отцу-то что не нравится?

— Мне, конечно, весьма лестно ваше доброе мнение, Дмитрий. — с обстоятельной тяжеловесностью начал немец. — Но мы как раз говорили с Аркадием Валерьяновичем, что дела наши совсем не так хороши, как мы рассчитывали. — он подтянул к себе стопку бумаг, удивительно растрепанную для этого кабинета, где даже книги в шкафу выстроились «по росту». — Мы уже обсуждали, мой ярл… — Свенельд Карлович склонил голову перед отцом, напоминая, что принес тому клятву дружинника-хирдманна, а значит, не только жизнью, но и честным посмертием отвечает за каждое слово. — Что посадить хоть что-то на пахотных землях поместья удастся не ранее следующего года. Но даже это вызывает у меня некоторые сомнения. Мы с герром Лемке покамест лишь очищаем земли от бурелома с помощью наших пароботов… и должен заметить, что за годы запустения почва изрядно выветрилась и нуждается в восстановлении. Можно посадить кормовые культуры из неприхотливых, но должен отметить, что и они, в свою очередь, истощают пахотные площади…

«Никогда. — подумал Митя, чувствуя, как сознание его тихонько уплывает, словно погружаясь в мутный, противно-теплый бульон. — Никогда я не буду заниматься сельским хозяйством. Чем угодно, только не этим… клевером. — он содрогнулся. — И люцерной.»

— Мы предполагали продержаться за счет заводиков, что построил на ваших землях покойный господин Бабайко… — Штольц обозначил легкий поклон в сторону Мити, а тот важно кивнул в ответ.

Имение принадлежало отцу, но заводы, а точнее, слепленные на скорую руку беззаконные (и беспошлинные) цеха, были его, Митиной, воинской добычей, самой настоящей, взятой по древнему дружинному праву — и многие ли могли похвастаться таковой в неполные шестнадцать лет? Отец, наоборот, хмурился: не мог принять, что его, лучшего сыщика питерской полиции, расследовавшего дела Императорской Семьи и награжденного лично из рук Его Величества Александра Александровича III Даждьбожича, чуть не убил местный лавочник… чтоб скрыть нелегальную деятельность в подаренном отцу имении. Правда, весьма обширную деятельность, весьма…

— Мои расчеты оказались целиком неверными. — Штольц снова склонил голову перед отцом, давая понять, что принимает гнев признанного ярла. Отец молчал, и Свенельд Карлович отчеканил. — Я вновь не учел особенностей… гхм… мышления местных жителей.

Митя вздернул бровь (одну, только одну, так выразительнее!): Свенельд Карлович и впрямь считает, что у здешних еще и мышление имеется?

— Никто… верите ли, господа, никто из окрестных крестьян! — Штольц развел руками. — Не согласился работать! Скорее с голоду умрут, чем заработают копейку для своих семей там… где трудились мертвецы! — с отвращением закончил он.

Митя невольно вздрогнул: учитывая, что на заводиках Бабайко и впрямь работали мертвецы, а забирал он их с местных кладбищ за прижизненные долги… селян можно понять. Но ненужно. Потому что эти трусливые негодяи оставляют его, Митю, без прибыли, когда ему так нужны деньги!

— Священника привозили? — поинтересовался отец.

— Трижды. Упокоение, перезахоронение поднятых покойников, очищение и освящение места их посмертных трудов. Батюшку в бричке по селам провез, в каждом молебен отслужили по невинно потревоженным. Не идут! Плату поднял — все равно не идут, а ежели поднимать еще, всякий финансовый смысл в возобновлении работы бабайковских цехов теряется. То же самое с готовым товаром, что не успел вывезти Бабайко… — Свенельд Карлович перелистнул несколько бумаг. — У меня отказались покупать «мертвецкий кирпич». Некоторую часть мы пустили на восстановление дома и конюшен… Надеюсь вы, господа, не против?

Митя и отец промолчали: странно было бы, напугай их кирпич, слепленный мертвыми руками. А в конюшне у них паро-кони, тем и вовсе все равно.

— То же касается досок… В Александровске удалось сбыть партию стекла, но дешево, продавать пришлось через третьи руки. Таким образом, увы… — Свенельд Карлович сложил бумаги и аккуратно подровнял стопку. — Расчет на то, что восстановление имения можно произвести из доходов от захваченных цехов, не оправдался. Wohl oder übel[1], но вместо того, чтоб зарабатывать, мы лишь тратимся. — он обвел выразительным взглядом кабинет, но понятно было, что имеется в виду свежий ремонт всего господского дома.

Митя скуксился: ему этот дом вовсе не нужен, им в деревне не жить! Ему нужны деньги!

— М-да… — задумчиво протянул отец. — И с Гнат Гнатычем не расплатились. Митина доля, конечно, главная — он тех восставших божков упокоил… но уряднику и уездным стражникам тоже премия причитается, за то, что мертвяков перебили.

Митя стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя выдавленные полукружья. Божков, нежданную находку горе-археологов, упокоил вовсе не он. Но та, что сделала это, не станет претендовать на долю добычи… ведь она их и подняла, дура деревенская! А вот мертвяков перебил он, почитай, в одиночку — отец со Свенельдом не видели и сотой доли армии мертвых, что поднималась из бездн земли за высоким забором бабайковского подворья. Урядник Гнат Гнатыч, и стражники его вместе с конями, и отец со Свенельдом — орде мертвяков они были на один зуб! Только косточки бы хрустнули, если бы… если бы Митя не сделал кое-что… о чем он никому не может рассказать! Да он всех их спас! Включая глупую ведьму… А теперь еще должен им за это платить?

— Что вы предлагаете, Свенельд Карлович? — не обращая внимания на красного от ярости сына, спросил отец.

— Я вижу лишь один выход: найти рабочих в отдаленных местах. В центральных губерниях недород, осенью там начнут сколачивать артели на заработки. Мы отправим герра Лемке нанять такую артель. Может, даже две… Если привезти их прямо сюда, и хотя бы на первых порах не позволять общаться с местными, за зиму мы сможем произвести изрядно недорогого кирпича. Возможно, удастся сохранить стекольный цех. А там, глядишь, и отношение местных изменится, если до весны с артельщиками ничего… эдакого… не случится.

— Совершенно ничего… эдакого. Просто будучи живыми работниками… они всего лишь замерзнут тут насмерть. — хмыкнул Митя.

А у Бабайко были резоны использовать в цехах мертвецов! Ни спать им не нужно, ни есть, ни греться… ни жалованья.

— Дмитрий! — цыкнул отец. — Но я вынужден согласиться. Я, конечно, слыхал, что местные зимы много мягче…

— В Петербурге преувеличивают мягкость здешних зим: тут и до -25-ти по Реомюру случается[2]. — перебил Штольц. — Нужны бараки, с печами. Но… работников нет, а наши пароботы слишком тяжеловесны для строительства. Пусть даже «мертвецкого кирпича» у нас предостаточно. — криво усмехнулся Штольц… и уставился на своего ярла выжидательно.

Первым сообразил Митя.

— Нет! — он вскочил с топчана. — Нет-нет-нет! Вы хотите поселить их… здесь? — он обвел стены кабинета полным ужаса взглядом. — Превратить подаренное государем имение в ночлежку для каких-то… — дальше слов не нашлось. Он только на миг представил имение Белозерских… или младшего князя Волконского… или любого другого достойного уважения человека… где на драгоценном паркете вповалку дрыхнуть эти… в армяках… и анфилада залов наполняется неповторимым ароматом онучей. Ах да, здесь же нет паркета! Он знал, что это аукнется! Знал!

— Да Митя же! — отец повернулся к управляющему. — Свенельд Карлович… Вы действительно… хотите заселить артельщиков… сюда? В наш дом?

— Мы не можем работать на землях имения, потому что не сезон. Мы не можем работать в брошенных цехах, потому что к нам не идут работники. — каждая фраза управляющего звучала увесисто, как удар паробота по свае. — Мы не можем нанять привозных работников, потому что им негде жить в морозы. Единственное, что у нас есть — это восстановленный господский дом.

— Порядочный человек не станет так использовать свой дом! — выпалил Митя.

— Дмитрий! — громыхнул отец. — Немедленно извинись перед Свенельдом Карловичем!

— Простите! — пробурчал Митя. Хотя было бы за что! И перед кем!

— Я не обиделся. Я понимаю, что так не делается и… мое предложение несколько неприлично… — волнуясь, начал Свенельд Карлович.

— Несколько? — взвился Митя. — Да если в свете узнают… прослышат…

— То им не будет до нас ни малейшего дела! — рявкнул отец. — Хватит, Митя! Сперва ты не хотел сюда ехать — а теперь ведешь себя, будто татарская Орда вот-вот захватит твое родовое гнездо!

Митя посмотрел на отца с возмущением. Родовое-не родовое, а он здесь жизнью рисковал, и теперь хочет, чтоб это хоть как-то окупилось! Желательно, деньгами! А оно не окупается и… Свенельд Карлович как раз и хочет, чтоб были деньги… проклятье, он запутался!

— Мы завтра уезжаем: мой отпуск и так непозволительно затянулся. — отец прошелся по кабинету. — Жить мы станем в Екатеринославе… или ты хочешь остаться здесь? — он бросил на Митю быстрый раздраженный взгляд.

Здесь? Он и в этом их Екатеринославе жить не желает!

— Я не хочу, чтоб на моей кровати спал какой-то грязный… крестьянин!

Неужели отец согласится? Это же полная потеря самоуважения!

— Наших кроватей им все равно не хватит — на целую артель-то. — очень серьезно сказал отец, но глаза его смеялись. — Будем мебель закупать, и кровати сменим.

— Но я же буду знать!

— Довольно! Я не могу просто содержать этот дом без всякой надежды вернуть средства! — зло поджал губы отец.

Его гримаса как в зеркале, отразилась на Митином лице. Конечно же, нет! Потому что не умеете вы, батюшка, устраиваться в жизни как прочие… порядочные люди. Чтоб глава Департамента полиции громадной губернии артельщиков в дом селил, потому что денег не имеет! Да кому рассказать — не поверят! Только на это вся Митина надежда.

— Да и ты, мой милый мальчик… Как ты собираешься платить налог?

— Еще платить? — взвился Митя. — За что?

— Воинская добыча облагается податью. — ехидно хмыкнул отец. — На что специальная комиссия имеется. Приедут, высчитают сумму… Так что бабайковские цеха или тишком сжечь, чтоб и духу от них не осталось… или уж выкручиваться как-то…

Митя обессиленно рухнул обратно на топчан — и тихо зашипел сквозь зубы. Топчан был жестким. И занозистым. И штопанные штаны от заноз не спасали.

— Ну что ж, раз мы все решили… — удовлетворенно хмыкнул отец.

«Вы, батюшка, решили! Меня никто не спросил… А если и спросили — то не так, и решили — неправильно!»

— …завтра выезжаем. — подвел итог отец. — Думаю, Ингвару тоже не стоит оставаться в имении — когда у него там занятия в реальном училище начинаются? Двадцатого августа?

Ох, Древние, еще и Ингвар! Ингвар будет с ними жить! Митя не то чтобы позабыл об этом, но… словно задвинул неприятную мысль в дальний чулан, не желая портить такое недолгое лето! И вот теперь мысль нагло вылезла из чулана и предстала перед ним во всей своей омерзительности — Ингвар будет с ними жить! Весь год!

— Вам, Аркадий Валерьянович, обустроиться надо, не заботясь о посторонних мальчишках.

— Ингвар нам вовсе не посторонний. — любезно ответил отец. — И я искренне надеюсь, что обустройство больших усилий не потребует. — отец лукаво прищурился, будто хранил некую приятную тайну.

Конечно, Ингвар нам не посторонний! Ингвар нам — страдание и боль, и вечный зуд в неудобопроизносимом месте! По крайности, некоторым из нас!

— Да и проще нам забрать его сейчас, чем потом вам наново паротелегу гонять.

«Мою паротелегу. — мрачно подумал Митя. — Тоже из бабайковской добычи. Потому что паротелегу Штольцев Лаппо-Данилевские оставили себе».

— Так что пусть собирается! — заключил отец.

— Я могу ему передать! — сладким, как патока, голосом предложил Митя. Кто сказал, что месть нужно подавать холодной? Ее надо хлебать с пылу-с жару, а когда остынет… можно и подогреть!

— Благодарю, я сам. — сдержанно отказался явно заподозривший что-то Свенельд Карлович.

— Вы только, Свенельд Карлович, проследите, чтоб водку с бабайковской винокурни на паротелегу грузили.

Что Митя, что Свенельд Карлович уставились на отца с одинаковой растерянностью.

— Водку? Зачем? — наконец пробормотал управляющий, но тут же спохватился. — Ох, простите, Аркадий Валерьянович, я не имею права спрашивать.

— Зато я имею! — вмешался Митя. — Это моя добыча!

— Как это — зачем? В полицию доставим, для уничтожения! — удивился отец.

— Но… Ее же и продать можно, только этикетки поменять, чтоб «мертвецкую водку» не опознали. Я уже и с покупателем сговорился…

— Свенельд Карлович! Ну ладно Митька — личность безалаберная и знанием законов не обремененная, но вы-то! Или не знаете, что на водку в Империи — казенная монополия, и производство оной, а равно и продажа иначе как по специальным патентам преследуется по статьям 1131, 1134–1138, и 1140–1146 Устава Уголовного суда? Уж не предполагаете ли вы, что вступление в должность начальника губернского Департамента полиции я начну с… торговли нелегальной водкой из-под полы?

— Зато явиться в Екатеринослав с полной телегой конфискованной водки авторитета новому начальнику прибавит. — сквозь зубы процедил Митя.

— Ты рассчитываешь, что твои слова меня… устыдят? — приподнял бровь отец. Одну бровь. И у него получилось даже лучше, чем у Мити! Кивнул Свенельду Карловичу — и вышел.

Митя и управляющий остались в кабинете, пристально и мрачно глядя друг на друга поверх заваленного бумагами стола.

[1] Волей неволей… (нем.)

[2] -31 по Цельсию

Глава 3. Суета вокруг «мертвецкой водки»

— Митя? Не хочешь побеседовать?

Вжавшийся в стену Митя неприязненным взглядом впился в дверь комнаты. Створка чуть дрогнула, будто с той стороны положили руку на дверную ручку… но осталась закрытой.

— Если дело не срочное, я бы лучше выспался. — очень стараясь говорить равнодушно-невозмутимо, ответил он. Видно, с невозмутимостью не вышло.

— Ну что опять такое! — расстроенно протянул за дверью отец. — Почему нам так трудно ладить?

— Потому что у вас отвратительный характер, папá. — все также спокойно ответствовал он.

— У меня отвратительный характер? Ну, знаешь ли, сын! — едва, на полвершка приоткрывшаяся дверь с треск захлопнулась и отцовские шаги гневно и решительно затопотали по коридору прочь.

— Честь имею! — тихонько прошептал ему вслед Митя и… натянул, наконец, темную свободную рубаху, пошитую ему в деревне. А то ведь так и замер, услышав отцовские шаги — рука в одном рукаве, голова наполовину просунута в ворот. Стремление к откровениям всегда охватывало отца удивительно не вовремя.

Пояс на темных шароварах Митя затянул потуже — купленные на деревенской ярмарке, те были слегка великоваты. Скривился: деревенская рубаха, штаны с ярмарки — до какого падения он дошел! Хорошо хоть сапоги уцелели. Натянул сапоги, аккуратно отворил смазанную ставню… и бесшумно выпрыгнул в окно.

Пригибаясь, торопливой побежкой дернул по аллее. Под подошвами едва слышно хрустели опавшие листья — в духоте жаркого августовского вечера невозможно было поверить, что это первые вестники приближающейся осени. Ветви старых акаций устало поскрипывали под поднявшимся к вечеру ветерком. Митя невольно вздрагивал и озабоченно озирался — очень уж этот скрип походил на голос одного… существа, которое Митя не хотел повстречать сейчас… и вообще никогда. Но вот об «никогда» мечтать уже было поздно.

Стремительной тенью… так сам о себе и подумал — «стремительной тенью». И еще ловкой, да, ведь не попался же… Он проскочил старый усадебный парк и выбрался на задний двор. Двор был погружен во мрак — лишь у самой земли зловещим гнилушечным фонарем расползалось зыбкое свечение. Митя досадливо цокнул — и пошел прямо туда, к этому свечению… Рывком приподнял незапертую крышку погреба.

— Свет видно. — спускаясь по шаткой деревянной лестнице, негромко сказал он.

— Verdammt! — выныривая из-за ящиков, ругнулся Свенельд Карлович. — Законопатьте там, что ли… — Мите в руки полетела какая-то ветошь. — Идите скорее сюда, один не справляюсь! Я уж боялся, что мы не поняли друг друга, и вы вовсе не придете.

— Отец пытался поговорить. — пробурчал Митя, с отвращением приподнимая за край брошенную ему тряпку. Кое как растолкав ее вдоль щели закрытого люка, Митя торопливо спустился и пошел меж корзинами с поблескивающими сквозь прутья бутылками.

Словно колдун из страшной сказки, Свенельд Карлович метался у торчащего из стены медного крана. Митя нервно передернул плечами. До приезда в эту безумную местность он верил в реальные, общеизвестные вещи. Силу пара. Силу денег и связей. Силу Крови, дарованную Древними своим прямым потомкам. То есть, в паровоз, банковский счет, и пламя, бьющее с рук Огневичей, или вихри, поднятые кровными Стрибожичами… Но ведьмы? Самые настоящие, не из сказок? Правда, пока что он встретил всего одну ведьму… маленькую ведьмочку… Но видят Предки, ему хватило! А если еще и колдуны есть… Бр-р-р!

— Митя, ну что вы замерли! Не успеем! — раздраженно бросил Свенельд Карлович, засовывая надетый на кран каучуковый шланг в пустую бутылку, и повернул вентиль, пуская из крана тонкую струйку. Вода зажурчала, наполняя бутылку. — Хорошо, что пустых бутылок много. Я их продать рассчитывал, но за водку, даже безакцизную, дадут больше. Вы подносите, я наполняю, потом меняемся.

— А настоящая бабайковская водка где? — Митя подхватил плетеный короб с пустыми бутылками и принялся одну за другой подставлять их под шланг.

— Там, в углу. — Свенельд Карлович качнул головой в сторону будто бы небрежно прикрытых ветошью коробов. — Думал в бочки слить, но не успеем. Ничего, командовать погрузкой буду я, так что надеюсь, батюшка ваш сюда спускаться вовсе не станет.

Митя кивнул. С половину часа они работали молча.

— Он… замечательный человек. Ваш батюшка… — затыкая налитую до горлышка бутылку пробкой, сказал Свенельд Карлович.

Митя, как раз водружавший очередной короб наверх уже сложенной у стены небольшой пирамиды, аж пошатнулся… Бутылки в коробе предостерегающе звякнули.

— Полицейский чиновник не должен нарушать закон. — продолжил Штольц.

— Поэтому его нарушаем мы.

— Все внутри меня восстает против этого. — очень серьезно, а главное — совершенно искренне заверил Свенельд Карлович, и ногой пододвинул к Мите уже заполненный бутылками короб. — Но мы не есть полицейские чиновники, мы с вами простые обыватели, попавшие в затруднительное положение и… мы сознаем, что виноваты.

Митя гневно фыркнул, сдувая со лба мокрую от пота прядь: он не сознавал себя обывателем, простым, а уж тем более виноватым! Если кто и виноват, так именно отец… ну и Алешка Лаппо-Данилевский.

— Плохо — это уничтожить мой петербургский гардероб! Не могу же я предстать перед провинциальными барышнями… в этом! — совершенно в стиле своего нынешнего костюма он вытер пот со лба рукавом, а потом брезгливо оттянул этот рукав, демонстрируя его Штольцу. — Мне нужны деньги.

— Почему вы стараетесь казаться легкомысленней, чем вы есть, Митя? — Свенельд Карлович разогнулся, потирая поясницу костяшками пальцев. — Вы же понимаете, что эти деньги необходимы на хозяйство. Мы новых работников без них привезти не сможем.

«Что-о-о?» — Митя тоже замер, нагнувшись к ящику. — «Не думает же он, я тут мучаюсь, чтобы грязные крестьяне сушили онучи в нашей гостиной?»

На миг в подвале воцарилась тишина…

— Скраааап… — доски, которыми наскоро был обшит потолок, едва слышно скрипнули. И снова. — Скрип-скрап… — будто наверху кто-то ходил.

Двое в подвале замерли, настороженно запрокинув головы.

— Хруп… — Мите показалось, что одна из досок едва заметно прогнулась. И тишина.

Медленно, по полвершка, Митя начал выпрямляться…

— Банц!

Митя обернулся. Кольцо на крышке люка отчетливо стукнуло.

Митя толкнул Свенельда Карловича в угол… надавил на плечо, заставляя присесть, и прежде, чем тот успел хотя бы удивиться, набросил на него ветошь.

— Тихххо! Молчите!

И с фонарем в руках повернулся к медленно приподнимающемуся люку.

Это могли быть двое. Только двое. Один всюду лезущий человек и… одна потусторонняя тварь, которую Митя боялся больше всего на свете! И сейчас… сейчас он мысленно взмолился:

«Пусть это будет… тварь!»

Крышка люка бесшумно поднялась — жаркий воздух, лишь слегка смягченный ночной прохладой, хлынул во влажное нутро подвала.

— Скрииип! — подвальная лестница заскрипела под ногой и… — Скрип-скрип-скрип! — пришелец сбежал по ступенькам.

— Я так и знал, вы — подлец!

Митя шумно выдохнул, поставил фонарь на короб… так, чтоб угол, где прятался старший Штольц, утонул в тенях, и устало протянул:

— Знаете, почему я так люблю портных? Им говоришь, какой сюртук хочешь и… хотя бы в половине случаев что заказал, то и получаешь. Не то, что в прочей жизни… Жаждешь увидеть… хотя бы существо с двумя рядами клыков… а являетесь вы, Ингвар.

— Я не существо! — немедленно возмутился тот.

— Я заметил. — грустно согласился Митя.

— А портных вы любите, потому что вы — пустоголовый светский бездельник! Видал я таких!

— Где? — изумился Митя. — Вы же не бываете в свете.

— Зато теперь я понимаю, зачем вы сюда полезли! — не обращая внимания, вскричал Ингвар, и обвел подвал торжествующе-злорадным взглядом. — Все ради жалких сюртуков и жилетов! — в его голосе звучало жгучее презрение. — Ради них вы без колебаний готовы опозорить своего отца. Не думали же вы, что никто в полиции не узнает, если он привезет воду вместо водки? И что тогда подумают о новом главном полицейском чиновнике? Впрочем, ваши отношения с отцом вовсе не мое дело…

— Чтимые Предки! — Митя демонстративно взялся за сердце. — Вы признаете, что такое бывает?

— Брата я позорить не дам! — не отвлекаясь, гнул свое Ингвар.

Ветошь в углу дернулась.

— Думаете, я не понимаю, кого обвинит Аркадий Валерьянович, когда дело с водой вместо водки всплывет? — зло прищурился Ингвар. — Грузить станет Свенельд — его и обвинят! А вы ведь так и задумали, низкий, бесчестный негодяй! Свалить все на брата!

— Ваш брат — разумный человек! — Митя предостерегающе возвысил голос, отодвигая фонарь подальше и прикрывая спиной уже заметно шевелящуюся ветошь в углу. — Он понимает, что нам не нужен четвертый — лишний в отношениях с отцом! Хватит, что есть третий. — с намеком глядя на Ингвара, процедил Митя.

Ветошь замерла.

— А-а, так тут еще и ревность! — сделал новое открытие Ингвар. — Скомпрометируете брата, избавитесь от него… от нас… Конечно, как я мог не понять — вы не хотите, чтоб я жил в вашем доме! А что ваш отец дал Слово ярла — вам плевать! И кто будет потом имением заниматься, тоже дела нет! Вы не только подлый, вы еще и недалекий!

Ветошь активно поползла вниз. Вот же правдолюбец-справедливец германский!

— Имением должен и дальше заниматься Свенельд Карлович! — Митя снова возвысил голос. — Вы слышите? Хорошо меня слышите? Иначе вообще все будет напрасно… А отношения с отцом у меня все равно не наладятся.

«Надеюсь, Свенельд Карлович сообразит, что его участие в подмене водки вовсе не отменяет моего — по-крайности в глазах отца.»

Сообразил — ветошь опять замерла в полной неподвижности.

Зато Ингвар скривился в отвращении:

— Я совершенно не верю в ваше раскаяние! Не пытайтесь меня остановить! Мы сейчас же пойдем к Аркадию Валерьяновичу, и вы всё ему расскажите! Нет, я ему всё расскажу!

— Это, конечно, существенная разница. — искренне согласился Митя.

— А если вы попробуете отказаться… — Ингвар сделал движение, будто хотел выскочить из подвала. — Я запру вас тут, чтоб не сбежали, как в прошлый раз… и приведу его сюда!

— Сюда — не надо. — еще искренней сказал Митя и обреченно вздохнул. — Видно, придется идти признаваться. — потому что только полное признание удержит отца от немедленной проверки подвала… и даст время Свенельду Карловичу убраться оттуда.

Демонстративно повесив голову, Митя поплелся вверх по лестнице. Остановился, давая возможность Ингвару пропустить его наверх… но тот неожиданно шарахнулся в сторону — в глазах его мелькнуло опасение. Митя поглядел Ингвару в лицо… а потом с наслаждением растянул губы в пакостной ухмылке. Боишься, крысёныш? А ведь не сложно… подножка, толчок… и Ингвар летит с лестницы на земляной пол… прямо под ноги затаившемуся старшему брату. Да, дела совместные у Мити со Свенельдом Карловичем потом навряд сложатся. Хотя будь он сам на месте старшего Штольца, первым бы избавился от такого братца. Но… не может же обычный управляющий являть такую же разумность, как дворянин Дмитрий Меркулов!

И Митя чуть отстранился, кивком предлагая Ингвару выйти первым. Тот покраснел, потом побледнел, полоснул Митю ненавидящим взглядом… повернулся спиной и бегом рванул вверх по лестнице. Следом неспешно, вальяжно, явно любуясь как белый от унижения Ингвар вынужден держать перед ним открытый люк, поднялся Митя. Еще и поблагодарил кивком, точно швейцара.

Уже не побелев, а позеленев от ярости Ингвар с грохотом захлопнул крышку подвала и… явно в сердцах защелкнул наружный засов.

Нет! Митя споткнулся. Зачем?

— Боитесь, что бутылки разбегутся? — спросил он, чувствуя в собственном голосе растерянность.

— Я вообще ничего не боюсь! — окрысился Ингвар, со злости еще и пнув по засову, загоняя его потуже в пазы. — Идемте! Если, конечно, сами не трусите… — и рукой жест приглашающий сделал, дескать, шагай вперед.

И что теперь делать? Просто наклониться и отодвинуть засов? Ингвар заинтересуется — зачем? Еще полезет проверять… А там… Cher frre, quelle surprise![1] Отцу, конечно, уже не наябедничает, чтоб не подводить брата, но… план сделать уважаемого Свенельд Карловича обязанным не только отцу, но и самому Мите, провалится, не успев начаться. Но сможет ли Митя вернуться потом, после разговора с отцом… и когда оно будет, это «потом»?

— Все-таки трусите! Других обвинять вы мастер, а сами… — злорадно протянул Ингвар.

Митя бросил еще один растерянный взгляд на запертый подвал… «Интригу со Свенельдом задумал? Личной приязни от отцовского управляющего добиться? А зачем Ингвара-то было так бесить, чтобы он начал запирать что попало?» — беззвучно поинтересовался снисходительно-усталый голос… так похожий на его собственный. «Я не думал, что он настолько… нервный.» — также мысленно огрызнулся Митя. — «Зачем он вообще постоянно за мной таскается: то к бутылкам, то к мертвякам?» «Потому что ты его бесишь!» — резонно ответствовал голос. «Значит, ничего страшного, если взбешу еще больше!» И Митя повернулся к Ингвару спиной, направляясь обратно к подвалу.

— Эй, вы куда? Стойте!

— Я, кажется, фонарь внизу забыл. — мрачно буркнул Митя. — Вы подождите тут, я загляну и вернусь…

— Вы хотите сбежать! — Ингвар ухватил его за рукав.

— Ингвар… — устало сказал Митя. — Вы действительно считаете, что я вот прямо сейчас, от этого подвала, посреди ночи, кинусь бежать, бросив дом, имение, свою будущность… исключительно из страха, что меня батюшка заругает?

— О, да, я уже понял, что осуждение достойных людей для вас — ничто! Как говорится, Scham ist nicht Rauch, sie frißt die Augen nicht aus![2]

Да как он… смеет! Да Митя живет исключительно для того, чтоб его ценили… достойные люди. Достойные!

— Уберите руку, Ингвар. Пока я ее не сломал. — свистящим шепотом выдавил он.

— А вы попробуйте. — приближая свое лицо вплотную к Митиному, так же зверски прошипел Ингвар. — Думаете, ежели у вас один раз получилось…

Договорить он не успел. Дыхание у него перехватило, а глаза выпучились — Митин кулак врезался Ингвару в солнечное сплетение, и тут же удар лбом — коротко и резко. Из разбитого носа Ингвара хлынула кровь.

— И в лицо мне не лезьте, сделайте уж одолжение! — Митя отпрыгнул назад — хоть и грубая рубаха, а все равно не хотелось залить ее кровью.

Захрипев, Ингвар согнулся… Врезать ему по ребрам, чтоб больше неповадно… Кулак Мити поршнем пошел вперед… С неожиданной прытью Ингвар отскочил, выпрямился и решительно стиснул кулаки.

— Во-от как… — насмешливо протянул Митя, тоже принимая стойку. — Ну что ж… Сами напросились.

Это было… сладко. Смотреть на крепко сжатые губы Ингвара, на играющие желваки… и знать, что он полностью, целиком в твоей власти. Потому что если ты соревнуешься с гребцами Туманного Альвиона, да еще и позволяешь себе выигрывать, то… будь готов детальнейшим образом изучить искусство альвийского бокса… в грязном стиле знаменитого семейства Хулиган из Саусворка, что близ Лондиниума! Уж они научат: или по дружбе, если сумел завоевать их уважение, или… по вражде, тренируясь прямиком на тебе. Мите пришлось учиться и одним способом, и другим. Вначале это казалось трагедией, если бы не уже тогда испорченные отношения с отцом, он бы не выдержал и пожаловался. Польза явилась потом, когда в столице в очередной раз вспыхнула мода на все альвийское, без различия, исходит ли оно от утонченных Дам и Господ из Полых Холмов, или их человеческих подданных.

Ингвар ринулся на него. Кулак мелькнул у Митиного лица — лишь в самое последнее мгновение он успел увернуться, пропуская разогнавшегося Ингвара мимо себя. Пинка ему вслед отвесить… Пнуть не получилось — противник неожиданно метнулся вбок, закладывая вокруг Мити короткую дугу, попытался ударить с тылу…

Не выходит пнуть — лягнем!

— Аргхх! — сзади донесся хрип напоровшегося на выставленную ногу Ингвара.

Митя стремительно развернулся на каблуке — его кулак врезался Ингвару в челюсть. Младший Штольц рухнул на траву.

— А ты неплох, колбасник! — выдохнул Митя. — Но и не хорош! — и замахнулся. У него уже сложилась традиция каждый раз отвешивать Ингвару по ребрам — а традиции нарушать нельзя, на них мир стоит.

Ингвар перекатился в сторону, нога пнула воздух. Размахнувшийся для пинка Митя провалился в собственный удар, вторая нога поехала по скользкой траве… Взмахнув руками, точно заполошная курица — крыльями, Митя позорно рухнул рядом с Ингваром.

— Ага-а! — от торжествующего вопля зазвенело в ушах, Ингвар навалился Мите на грудь и попытался то ли придушить, то ли на глаза надавить… и вдруг так и замер с хищно вытянутыми руками и выпученными глазами.

— Мара! — шепнул он и меловая бледность начала заливать лицо.

Митя, уже примерившийся врезать Ингвару по почкам, удержался в последний момент — кулак мягко, как в подушку, ткнулся Ингвару в бок. Митя извернулся, стряхивая противника с себя… и тоже замер.

На крышке погреба сидела тварь. Черные лохмотья окутывали тощее угловатое тело. Бесформенный плащ топорщился на спине, будто под ним прятался горб, высоко приподнятые плечи чуть не подпирали запавшие щеки. Лицо твари белело как пятно снега на черной дороге, а глаза зияли темными дырами, будто и не было их вовсе. Мара склонила голову набок, так что спутанные, ярко-рыжие волосы упали на плечо, и проскрипела:

— Убьешь его? Тебе понравится! — и зашлась знакомым визгливо-скрипучим хохотом.

— Мара-а! — Ингвар взвился на ноги и… вцепившись Мите в ворот, принялся дергать изо всех сил, не переставая орать. — Вставайте! Бежим! Тут мара-а!

Митя повис в его хватке и захрипел — ворот рубахи впился в горло. Ворот треснул, Ингвар плюхнулся на зад, еще раз гаркнул:

— Бежим!

Снова вскочил и рванул по темной аллее к дому, пронзительно вопя:

— Аркадий Валерьянович, на помощь!

Оставшийся на четвереньках Митя отчетливо услышал как грохочет лестница подвала и…

— Банг! — крышка отлетела от удара снизу и как крот из-под земли, наружу высунулся Свенельд Карлович. И замер.

Прямо над ним, широко раскинув черные крылья, парила мара.

Смертивестница заложила вираж у него над головой, нырнула вниз, выставив когтистые лапы, и раззявив глотку, гаркнула в лицо управляющему:

— Кар! — снова расхохоталась и начала подниматься по спирали, постепенно растворяясь на фоне черного неба.

— Убьешь! Убьешь! — донесся с небес скрипучий голос, и шорох крыльев смолк, будто и не было его.

Митя оглянулся — в конце аллеи мелькнула спина Ингвара, распахнулось единственное светящееся окно. Добежал. Сейчас помощь придет. Примчится. Он потянул за оторванный ворот рубахи. Здешние места беспощадны к его гардеробу. Будто некие силы задались целью от всей его одежды… тряпки на тряпке не оставить.

— Что это было? — пробормотал Свенельд Карлович.

— Одна старая знакомая… залетала. На огонек. — с треском отдирая ворот, ответил Митя. — Вылезайте, Свенельд Карлович. Что вы прибежали, никто не удивится, с такими то криками. Но не из подвала же, право слово… — и вдруг замер, наблюдая, как управляющий торопливо выбирается наружу и запирает подвал.

Старший Штольц откинул крышку и выскочил, когда крики услышал. Значит, засов уже был отодвинут. И кто мог его отодвинуть, кроме… мары?

Митя скомкал в кулаке оторванный ворот со свисающими нитками:

«Не выйдет! Ничего у тебя не выйдет, рыжая! И не подлизывайся — мы все равно не подружимся! И делать то, чего хочет твоя Хозяйка, я не буду!»

[1] Милый брат, какой сюрприз! (фр.)

[2] Стыд — не дым, глаза не выест (нем.)

Глава 4. Сюртуки и репутация

— Как ты мог! — кричал отец.

Митя поглядел на него с усталым любопытством: что дальше? «Как ты мог так меня опозорить с этой безакцизной водкой!» или «Как ты мог торчать перед марой, ты же чуть не погиб!» Похоже, два происшествия тесно переплелись у отца в голове, и упреки по поводу то одного, то второго выскакивали по очереди.

— Как ты мог! — повторил отец, оставив Митиной фантазии, что именно он мог и как. — Неужели ты не понимаешь, что… — кажется, мара и бабайковская водка столкнулись, пихаясь локтями, потому что отец глубоко вздохнул… и призвал собственные мысли к порядку. — Во-первых, как ты мог додуматься подменить бутылки? Во-вторых… я и без того чуть не потерял тебя с этим бабайковским делом, а тут… мара! Ингвар говорит, он пытался тебя утащить, а ты как оцепенел… — отец вдруг осекся, искоса бросив на Митю быстрый настороженный взгляд.

— От ужаса? — язвительно спросил Митя.

— Нет! Не нужно снова лезть в пасть нежити, доказывая свою отвагу, как тогда с Бабайко! — в панике вскричал отец.

— Доказывать Ингвару? Мнение младшего Штольца значит для меня не так уж много. — Митя подумал и уточнил. — Ровным счетом ничего не значит.

— Ты с ним так и не поладил. — обреченно покачал головой отец.

— Да-а… — Митя задумчиво поглядел на тарахтящую впереди паротелегу. В кузове громко побрякивала обреченная на уничтожение преступная безакцизная водка, а на облучке сидел мрачный, как грозовая туча, Свенельд Карлович. Он то и дело поглядывал на рысящих вдоль дороги отца и Митю… и мрачнел еще больше. Вот уж… истинное дитя Одина, прямой и твердый как его секира. Как бы по прибытии на место ему не пришло в голову рассказать все подробности нынешней ночи. Во имя спасения Митиной чести и взаимного понимания с отцом. Рядом притулился Ингвар, на лице его царило странное выражение: горделивого довольства и… разочарования. Надеялся, что отец Митю… что? Приговорит к немедленной ссылке в Сибирь? — Поладь я с ним, может, он на меня бы и не донес.

— Очень правильно он на тебя… рассказал! — отец аж приподнялся из седла паро-коня. — Ты вовсе не понимаешь, к чему бы привела твоя выходка?

— К тому, что у меня бы явились средства на новый гардероб. — немедленно ответил Митя.

— Гардероб! Только и можешь думать… — автоматон отца яростно рванул вперед, со скрежетом царапнув боком по Митиному паро-коню. Отец тут же дернул ручку — автоматон окутался паром, сбавляя ход. — Весь Екатеринослав увидит, как мы их повезем! — он махнул рукой в сторону подпрыгивающей на битом проселке паротелеги. — Нижние чины сгрузят бутылки и…

— И первым делом к ним приложатся! — зло выпалил Митя. Неужели отец не понимает…

— Да! — рявкнул отец в ответ. — А там вода! Как думаешь, что уже к вечеру в городе станут говорить? Что новый начальник Департамента полиции — мелкий мошенник?

— А так те же нижние чины сбудут мою… бабайковскую водку в лавки! — Митя не знал, что он испытывает больше — злость или смущение. О таком исходе он как-то не подумал… И не он один, Свенельд Карлович вот, тоже…

— Конечно. — невозмутимо кивнул отец. — И у меня появятся первые штрихи к портрету полиции в губернском городе. Кто… кому… куда… Все бутылки помечены. — в ответ на Митин ошарашенный взгляд он снисходительно улыбнулся. — А ты… гардероб! Как барышня, видят Предки!

— Я не как барышня, я… как нищий! В эдаком виде только на паперти просить. — буркнул Митя, отводя взгляд. Коварный отцовский план стал для него неожиданностью. Да он вовсе не думал, что у отца есть план!

— Ты вполне пристойно выглядишь. — сказал отец.

Митя демонстративно отвернул полу плотного кожаного автоматонного плаща, прикрывающего одежду седока от дорожной грязи… а в его случае скрывающий отсутствие у Мити сколько-нибудь приличной одежды.

— Придется мне всюду на автоматоне ездить… даже в гостиные к дамам. Потому что ни единого целого сюртука у меня не осталось.

— Тебе же там что-то зашили… — неуверенно пробормотал отец.

— Батюшка, а давайте меняться? — вкрадчиво предложил Митя. — Лучше уж явиться в городе в сюртуке не по размеру, чем в заштопанном.

Отец вспомнил Митин сюртук, после заботы деревенского портного выглядевший как… монстр из страшной истории альвийской леди Шелли, и явственно содрогнулся.

— А еще Лидия сказала, что станет танцевать с Алешкой Лаппо-Данилевским. — добавил Митя.

Отец снисходительно улыбнулся:

— Это, конечно, важно… Но тебе следовало обратиться ко мне.

Митя покосился сквозь клубы пара, вырвавшегося из ноздрей отцовского автоматона. Их долгий путь явственно приближался к концу: убитый проселок сменился проселком просто битым, а тот — вымощенной деревянными торцами дорогой. Вместо полей по обочинам потянулись сады — на крайних деревьях были развешены амулеты от вредителей, какими промышляли кровные внуки Симаргла. На одном таком дереве, защищенном и от птиц, и от паразитов, нахально сидели трое мальчишек и жевали недозрелые яблоки. Митя почувствовал, как во рту становится кисло, и отвернулся.

— Да, я знаю, что почти не бывал в имении эти месяцы. — явно приняв этот жест на свой счет, устало ответил отец. — Но я просто не мог упустить случая проехаться по уездам. Сам знаешь, работа уездной полиции… — он сделал сложный жест рукой, напоминая о местном исправнике, оказавшемся пособником преступника.

Митя вздохнул. Дело не в том, что он не может появиться рядом с Алешкой в штопаном сюртуке — хотя он, конечно же, не может и не появится. Ведь именно Алешка уничтожил пошитые у лучших петербургских портных сюртуки и жилеты, и сорочки тончайшего полотна. Дело в том, что Лаппо-Данилевские, безвылазно сидевшие в своем имении все лето, снова намеревались вернуться в местный свет.

— Ты все еще считаешь, что Лаппо-Данилевский стоял за покойным Бабайко? — тихо спросил отец.

Митя в ответ только фыркнул. Не сам же лавочник умудрился эдак-то развернуться! Он же… всего лишь лавочник.

— Заверяю тебя как сын городового: не следует недооценивать низшие сословия. — хмыкнул отец.

Митя немедленно насупился: он не желал вспоминать дедушку-городового. Его дед — кровный князь Белозерский!

— Доказательств против Данилевских никаких… — досадливо пробормотал отец. — Полагаешь, та рыжая мара… связана с ними?

Митя покачал головой так энергично, что дорожные очки-гоглы сползли с носа. Мара была его, собственная. Только отцу об этом знать не следует.

Отец покосился с сомнением и вдруг сказал:

— Денег на новый гардероб я дам.

Теперь уж Митя чуть не вывалился из седла — пришлось добавить пару, чтоб догнать уехавшего вперед отца. Железный конь лавировал меж телег, обычных и паровых. Шагающие вдоль обочины пропыленные крестьяне шарахались от струй пара. Извилистая лента дороги продолжала змеиться среди деревьев: то взбегала на холмы, то снова спускалась… Но вокруг уже были не сады: впереди начинались убогие огородики, и проглядывающие меж деревьями домишки-мазанки, а за ними, рубя небо на грязно-голубые ломти, торчали черные трубы. И дымили, дымили, дымили…

Отец насмешливо оглянулся через плечо на нагнавшего его Митю:

— Твои вещи и правда… выглядят чудовищно. Не можешь же ты ходить в лохмотьях. Придется заказать новые.

— В Петербурге! — немедленно выпалил Митя. — У «Генри» и «Лидваль» остались мои мерки, я напишу…

— Как тебе угодно. — сухо бросил отец. — Я выделю сумму… а уж ты сам решай: заказывать на нее один жилет в Петербурге… или десяток сюртуков здесь. — и поддав пару, погнал автоматон вперед.

Митя потеряно глядел ему вслед. Каким же совершеннейшим клошаром он выглядит, ежели даже отец преисполнился сочувствия? Но деньги… это просто отлично! Есть же еще туго набитый бумажник, подаренный бабушкой Белозерской, там хватит… на пару-тройку сорочек от «Калина» или «Андре». Сколько даст отец, неизвестно, навряд много, хватило бы на жилеты… А сюртуки что же? Хотя бы один… И как же он с одним-то сюртуком — не снимая, ходить будет? Митя принялся мысленно перебирать петербургских портных: «Изамбар»… «Мандль»… «Страубе»… И понимание, что восстановить погибший от рук мерзавца Алешки гардероб не удастся, наполняло его душу горькой желчью. Да у него сюртуков разных семь штук было, сорочек стопка, жилетов… а мелочи всяческие: галстуки, платки, воротнички… Это что же? Ему и правда придется заказывать одежду… здесь? Но… это же невозможно!

— Я паротелегу продам! — опять нагоняя отца, выпалил Митя. — Хотя бы одну!

Отец с трудом оторвал взгляд от труб на горизонте и поглядел на Митю непонимающе, словно только проснулся.

— Паротелеги. — пояснил Митя. — Они же тоже моя добыча, от Бабайко! Вот их я и продам! Не могу же я и впрямь заказывать одежду… здесь! — он с видимым отвращением окинул взглядом глинобитные домики среди огородов… и поднял глаза на трубы.

Не может хотя бы потому, что это немедля заметит Алешка Лаппо-Данилевский.

Отец еще пару мгновений глядел на него непонимающе, а потом лицо его стало мрачнеть:

— Сын… Я стоял тут и думал: вот город, который решит мою судьбу. — он махнул перчаткой в сторону домишек и труб. — От успеха или неудачи первого губернского Департамента полиции зависит… всё! — на миг выражение отчаянной решимости на его лице сменилось беспомощной растерянностью. — Или грудь в крестах, или голова в кустах… А тут подъезжаешь ты… — всякая растерянность исчезла, отец зло покатал желваки на скулах. — И объявляешь, что… собираешься прогулять свое достояние ради… жалких тряпок!

Митя смутился. Отец, он… всегда казался непоколебимым. Решительным. Неуязвимым. Мите никогда не приходило в голову, что он тоже может… бояться. А ведь если вспомнить разговор с дядей в Яхт-клубе, от успеха отца многое зависит. Карьера отца. Карьера дяди. Чуть ли не смена политического курса всего императорского двора! Хотя как такая высокая политика может решаться в провинции среди грязных труб, Митя не понимал.

— О своей репутации вы думаете… а о моей… — забормотал он. Наверное, на откровенность отца надо ответить тоже… откровенностью? — В провинции петербургский сюртук сразу — репутация. А местный сюртук для петербуржца это… полный провал репутации!

— Провал твоей репутации в том, что она зависит от сюртука! — отрезал отец. — Так что будь любезен, сын мой, прими уж как должное, что, во-первых, пока я твой опекун, ничего продавать ты не будешь. Во-вторых, в ближайшие годы мы будем жить в этом городе. Начинай уж к нему присматриваться… хоть на предмет сюртуков, хоть… чего угодно! — он махнул перчаткой в сторону сторожевых башен, отмечающих въезд в город.

Башни выглядели также провинциально и запущено, как и всё здесь. Когда-то беленые, а нынче почерневшие то ли от времени, то ли от заводских дымов, стены зияли рытвинами — и были те рытвину уж точно не от вражеских пуль. В бойницы с выкрошившейся кромкой торчали дула боевых паропушек… не во все стороны, как положено, а лишь в одну, на дорогу, и было тех паропушек тоже всего по одной на башню. И в довершении общей картины разгильдяйства у распахнутых настежь дверей, точно престарелые деды на завалинке, восседали башенные стрелки в по-домашнему накинутых на плечи мундирах… и беззаботно обедали, хлебая духовитый борщ из глиняных мисок, и с добродушным любопытством глазея на проезжих. В особенности на отца с Митей на новехоньких автоматонах. Явно обсуждали паро-коней, тыча в их сторону надкусанными ломтями хлеба. Рядом, уложив на лапы здоровенную башку, лежал крупный серый пес, изрядно похожий на волка, каким их рисуют в учебниках. Словно почувствовав взгляд, пес дернул рваным ухом и поднял голову, уставившись на Митю желтыми и до жути разумными глазищами.

— Конечно, батюшка! Раз вы приказываете… Я со всем вниманием готов изучать… сию картину провинциальных нравов. Да что там, даже перенять могу! — язвительно процедил Митя. С человеком, который ценит лишь свою откровенность, и ни в грош не ставит, когда другой обнажает душу… никакие добрые отношения невозможны!

Глава 5. В город на паро-коне

— Слыхали? Вы виноваты, Михал Михалыч, вам и отвечать! — раздался рядом торопливый говорок.

— Дык без надобности они тут зовсим, для порядку стоят! — прогудел в ответ густой, рявкающий бас, от звука которого Митя чуть не вылетел из седла. — От колы батько мой, Михал Потапыч, зовсим малым был, ногайская орда в степях озоровала: стада городские угоняли, случалось, девок фабричных утаскивали — ищи их потом в степи по кибиткам… От тогда да, с тех башен ногайцам прикурить давали. А зараз с той стороны яка опасность? Хиба шо начальство понаедет…

Отец и Митя медленно обернулись.

У обочины дороги их поджидали трое, верхами. Даже Митя, не великий знаток статей обычных, не паровых, коней, оценил лошадок этой троицы — и насколько лошади подходят всадникам. Поджарый жандармский офицер в свежем, с иголочки, мундире восседал на нервном текинце — конь перебирал тонкими ногами и косил хищным глазом на робко кланяющихся прохожих. Коня, вроде того, что под вторым всадником, Митя видал разве что на эскизах к будущей картине г-на Васнецова с тремя богатырями. Если бы конь не тряхнул гривой, отгоняя слепней, Митя и вовсе решил бы, что это выставленная у дороги каменная статуя. Конь был огромен: крутые бока, широченная спина, копыта, как суповые тарелки. Коня было жалко — с усталой покорностью он нес на себе громадного всадника. Казалось, даже спина богатырского тяжеловоза прогибается под его весом. Казачий мундир, сукна на который понадобилось вдвое, если не втрое больше, чем на обычный, обтягивал широченные плечи, физиономию покрывала короткая жесткая борода чуть не до глаз. Впрочем, из-под густых, как щетки, бровей выглядывали хоть и маленькие, но веселые и добродушные глазки, а плечи лохматый богатырь сутулил, точно извиняясь и за размер свой, и за мощь. Рядом с этими двумя третий, ничем не примечательный всадник с прилизанными волосами и сереньким личиком, терялся, хоть и пытался выпячивать грудь и подавать вперед мелкую мышастую кобылку.

— Его высокоблагородие — начальство и есть, и оне-с вами недовольные! — по-бабьи визгливо выпалил этот третий.

— Э-э… Для начала, хотелось бы знать, кем именно я недоволен, господа? — вымученно улыбнулся отец. Кто эти трое догадаться не сложно, но ему требовалась пауза: было неприятно, что у ссоры с сыном оказались свидетели. Митя и вовсе отвернулся, впрочем, с любопытством поглядывая на троицу искоса.

— Так Михал Михалычем же! — аж подпрыгнул в седле серенький. — Его башни, ему и…

— Его высокоблагородие попросил нас представиться. — хмыкнул жандарм и с щегольской небрежностью кинул руку к козырьку. — Начальник губернского жандармского управления ротмистр Богинский, Александр Иванович. Неблагонадежные лица, анти-правительственные кружки, оскорбление величия и чести, иные злоумышления против державы и государя императора, это все мои заботы.

— Ну той… войсковой старшина Катеринославской паланки Азовского казачьего войска. Потапенко. Михайло Михайлович. — смущенно ерзая в седле, отчего коня клонило то вперед, то назад, как дерево в бурю, прогудел богатырь. — Порубежники мы, охрана. От цих… находников варяжских. Порт, склады, особливо железные, дюже для них лакомый кусок! Вот мои казачки, значится, вдоль всего Днепра в башнях-то и караулят.

Митя поглядел на него с любопытством. Варяжские находники, официально именуемые вольным виталийским братством, были бичом северных морей, и продолжалось это уже лет пятьсот[1]. Деревянные драккары сменялись паровыми, но корабли с драконом на носу, как и встарь возникали словно из ниоткуда у прибрежных городов, и налетали, убивая и грабя, увозя товары, и даже людей. Их база — остров Готланд — давала отпор даже объединенным флотам северных держав, а их секрет — каким образом они каждый раз ухитряются подобраться к самому берегу — так и оставался неразгаданным. Вот и держали в северных королевствах башни с паропушками и гарнизоны, готовые встретить варягов-виталийцев, если те проскальзывали мимо патрульных канонерок. Такие же башни Митя видел и в Петербурге, и на побережье Финского залива, только служили в них императорские лейб-гвардейцы. И хотя последняя попытка витальеров прорваться в столицу случилась еще во времена Крымской войны, выглядели те башни не в пример лучше. Митя еще раз окинул запущенные башни насмешливым взглядом… заставив громадного Михал Михалыча торопливо забормотать:

— Предыдущий губернатор ци башни, на въезде-от, навить снести хотел, ну так снос — он тоже грошей стоит. Вот и отправляем дежурить хворых да проштрафившихся… и не вылезуть они звидты до конца свого никчемного життя! — возвысил он голос, одаривая зверской гримасой торопливо натягивающих мундиры стражников. — А справжние башни у нас на берегу, хучь зараз поехать можем, вы уж не сумлевайтесь, ваше высокоблагородие!

— Да погодите вы с башнями! Сами представились, другому дайте! Позвольте отрекомендоваться, Мелков, Феофан Феофанович! — серенький выслал коняшку вперед, словно пытаясь задвинуть богатыря-казака за спину. Учитывая разницу в размерах, выглядело это будто мышь пытается заслонить гору — казак нависал над макушкой Мелкова и «выпирал» с боков. — Имею честь возглавлять здешнюю железнодорожную жандармерию. Железной дороги, так сказать, в полном объеме еще не имеется, но жандармерия уже — да-с! За порядком среди проезжающих бдим-с!

— Имел удовольствие наблюдать. — бесстрастно кивнул отец. Невозможно было понять — хвалит он или упрекает, но Мелков ощутимо занервничал.

— Меркулов, Аркадий Валерьянович, коллегии советник, начальник новосозданного губернского Департамента полиции. — кивнул отец.

— Та мы знаем. — прогудел Потапенко, продолжая смущаться — флегматичный до безучастности коняка терпеливо сносил его ерзанье. — Чого б мы иначе туточки торчали?

— Вечно вы, Михал Михайлыч… — немедленно накинулся на него Мелков.

— Тише, Фан Фаныч. — оборвал «железнодорожника» жандарм и перевел взгляд на Митю.

— Сын мой, Дмитрий. — с явным облегчением представил отец.

Митя мысленно обревизовал свой внешний вид — автоматон блестит, кожаный плащ скрывает все недостатки одежды — и поклонился, старательно копируя поклон младшего князя Волконского на конной прогулке вдоль Невского. Край глубокого автоматонного сидения немедленно врезался ему в живот, но выглядело, сдается, весьма бонтонно.

— А также мой управляющий, Свенельд Карлович Штольц и его брат, Ингвар. — указывая на остановившуюся неподалеку паротелегу, закончил отец.

Троица раскланялась в ответ: жандарм снисходительно, старшина — расплывшись в широчайшей улыбке, от которой борода разошлась в стороны, как распахнутые крепостные ворота, а «железнодорожник» даже слегка подобострастно.

— Мы знакомы. — жандармский ротмистр едва заметно кивнул. — Правда, раньше мы знали Свенельда Карловича в несколько ином статусе. — и двусмысленно усмехнулся. Глядел он на старшего Штольца… точно как приближенные нового государя Александра III Даждьбожича на соратников государя предыдущего. Прикидывая, достаточно ли те ослабели уже, чтоб сожрать, или сильна еще старая гвардия, лучше поостеречься.

Свенельд Карлович склонил голову в ответ — на лице его не дрогнул ни единый мускул. Зато Ингвар как всегда вспыхнул и уставился на жандарма негодующим взором. Ну что с ним сделаешь, разве можно поддаваться на такие простейшие провокации? Митя едва заметно шевельнул рукоять автоматона — паро-конь клацнул, переступил с ноги на ногу… и чуть-чуть развернулся. Насмешливый взор жандарма вместо красной физиономии Ингвара уставился на железный конский круп. Из-под задранного хвоста курился тонкий белый дымок.

Жандарм даже слегка вздрогнул и вскинул изумленный взгляд на Митю.

«Очень, очень надеюсь, что уж я-то невозмутим! Любезность, благожелательность, непроницаемость. Любезность, благожелательность…»

— А мы вот… встретить вас решили, ваше высокоблагородие! — ничего не замечая, продолжал частить Мелков. — Приветственный адрес заготовили — вся железнодорожная служба подписалась. — он засуетился, извлекая из притороченного к седлу кожаного планшета роскошный бархатный альбом, открыл и внушительно прокашлявшись, приготовился читать.

— Весьма благодарен, господа, только давайте после! Хотелось бы оценить во всей полноте… а здесь это вряд ли возможно. — отец кивнул на запруженную людьми дорогу.

— Конечно, как угодно-с… — явно расстроился Мелков и попытался пристроить свою коняшку рядом с отцом. Но конь под казацким старшиной развернулся неторопливо и страшно, как крейсер в городском пруду, едва не вынеся Мелкова из седла одним взмахом хвоста. Мышастая лошадка «железнодорожника» шарахнулась в сторону, испуганно взбрыкнув задом.

— Стой, холера ясная! — Мелков заполошно дергал узду, не успокаивая, а еще больше пугая лошадь.

Тем временем текинец жандарма скользнул мимо, будто змея, и занял место по другую сторону отцовского автоматона. Наконец-то справившийся с конем Мелков горестно поглядел вслед более расторопным приятелям, вздохнул и пристроился рядом с Митей. Кавалькада неспешно двинулась по дороге. Замыкала процессию паротелега с тарахтящими и подпрыгивающими в кузове водочными бутылками.

— Неужто это и есть его высокоблагородия знаменитая добыча? — приторно-любезно поинтересовался Мелков.

Митя покосился оскорбленно — добыча на самом деле была его. Прознают здесь как он мертвяков крошил — отбою от барышень не станет, все захотят познакомиться, с героем-то. К сожалению, отбою не будет не только от барышень. Ротмистру тоже по должности положено интересоваться: а как Митя, бескровный, мертвяков крошил, да еще в количестве, сильнейшим Моранычам нынешнего поколения не доступном? И ни за отцовское звание, ни за дядюшкин титул не спрячешься. А он все еще надеялся — спрятаться. Ускользнуть от судьбы, ласково усмехающейся ему клыкастой пастью рыжей мары.

— Наслышаны, наслышаны! — не дождавшись ответа, продолжал вещать Мелков, слегка подобострастно заглядывая Мите в лицо. — Весь город кипел — начальник Департамента и в должность еще не вступил, а уж такого размаха преступление раскрыл! Нелегальные цеха! Поднятые мертвецы! Говорят, нечто сугубо еретическое вскрылось?

— Поднятые древние боги. Древнейшие. — сквозь зубы процедил Митя — Мелков ему не нравился. Когда перед тобой лебезит чиновник не самого низкого ранга — это должно льстить. Но почему-то не льстило, скорее… Мелкова хотелось убить. Митя едва заметно вздрогнул, вдруг поймав себя на желании ткнуть пальцем в эти бегающие глазки и давить… давить… давить…

— Да как же это можно — чтоб боги? Никак не можно, Бог-то — он один! — укоризненно залопотал Мелков, и перекрестился на торчащую вдалеке церковную маковку. Мите пришлось с силой сжать кулаки, а то руки так и тянулись к пухлому, в складочках горлу.

«Да что со мной?» — торопливо пряча кулаки в карманы автоматонного плаща, испуганно подумал он.

— Бросьте, Фан Фаныч. Как их еще называть-то: дальние предки Чтимых Кровных Предков? — бросил через плечо ротмистр. — А вдруг они вовсе не предки? И даже не родичи?

— Родичи — не-родичи, а ведь встали… стервецы! — буркнул Мелков, и последнее слово звучало как ругательство, а не как обычное название восставших мертвецов. — Где это видано, чтоб какой-то лавочник мертвяков будто Кровный Мораныч поднимал?

— Раз уж Аркадий Валерьянович, прошу прощения, ваше высокоблагородие, но вы ведь ни разу не Кровный… ежели сами, без Моранычей упокоили, так и мертвяки, видать… пожиже обычных оказались? — хмыкнул ротмистр. — Хотя сынок ваш, вроде бы, Кровный по матушке? — и острые, как два буравчика, глаза его уставились на Митю.

Вот теперь светская выучка понадобилась сполна. Не показать, что напрягся, не дрогнуть лицом…

— Жидкий мертвяк, ротмистр, особой опасности не представляет. — негромко, так что Богинскому пришлось податься вперед, чтоб услышать, обронил отец. — Ввиду высокой стадии разложения. А по матушке разве что посылать можно, а Кровным быть никак нельзя. Ты или Кровный, или нет. Впрочем, вы ведь это знаете, не так ли, Александр Иванович?

— Я и про древнейших богов раньше не знал. — буркнул ротмистр. — There are more things in heaven and earth, Horatio,/Than are dreamt of in your philosophy.[2]

— Просто зазнался народишко не по чину. — заключил Мелков. — Чугунку кладут, заводы строятся, вот и лезет сюда всякая шваль. Вон там Брянское акционерное общество литейные цеха заложило. — Мелков махнул в сторону труб. — А с той стороны конкуренты их, бельгийские заводы Шодуар. Заводов еще и нет толком, а рабочие уже из-за бараков бунт учинили. Дескать, зимой там жить невозможно. И добро б, их, бельгийские, рабочие! А то ведь наши, росские! — в голосе Мелкова дрожало тягостное недоумение.

— Неужто все так плохо? — пробормотал Митя.

— Та и доброго багато! — вдруг громыхнул казацкий старшина. — Пришлый рабочий народишко, звычайно ж, шебутной… Алеж ось мы з вами, панове, зараз на «Фабрику» въезжаем…

— Район такой, по фабрикам ткацким названо, еще при светлейшем князе Потемкине заложены: суконные, чулочные, иные-прочие… У самого государя императора три мундира екатеринославского сукна! — поторопился влезть Мелков.

Митя разочарованно хмыкнул: окрест не оказалось ни лавок, торгующих тем самым сукном, ни иных интересностей. Облупленные домишки в один, самое большее два этажа перемежались глиняными домиками с огородами. По лысому пустырю бродили тощие козы.

— Самое гиблое место в городе! — усмехнулся ротмистр.

— Було! — наставительно поднял толстый палец Потапенко. — При батьке моем, Михайло Потапыче, навить здоровые мужики, при оружие, якщо сюда ехали, коней в галоп пускали, да и то всякое случалось. Меховые воротники с офицерских шинелей, и те обрывали. А зараз сносить будут! — довольно прогудел он. — Заводоуправление бельгийское поставят… А це склад «Брянского товарищества». - он ткнул хлыстом в громадный прямоугольник, сложенный из новехонького кирпича, торчащий среди развалин, словно гриб на трухлявом пне. Заплетаясь в спутанный клубок, со всех сторон к «прямоугольнику» тянулись накатанные колесные колеи. Битюги-тяжеловозы волокли проседающие телеги, а крепкие грузчики с матом и уханьем выгружали тускло поблескивающие железные болванки.

— В центральные губернии отправлять будут, на питерские заводы. — кивая на склад, пояснил ротмистр. — Должны были уже отправить, но сроки строительства дороги сорваны…

— Да, мне объяснили. — обронил отец. Покойный железнодорожник, что так и не довез свой доклад до губернатора.

— Железа с чугуном тут скопилось — на сотни тысяч рублёв. А может, даже на целый мильон! — аж зажмуриваясь перед величиной и величием суммы, сладко пропел Мелков.

— Почему не выставили охрану? — поинтересовался отец и… вся троица застыла в седлах. И впрямь будто васнецовские богатыри на распутье.

— Дык… Кому охранять-то? Мои казачки все на башнях. — прогудел Потапенко.

— Мои жандармы не умеют сторожить склады. — отрезал ротмистр.

— Моим так вовсе дальше железной дороги дела нет! — подхватил Мелков.

— Любопытно, что бы ответил ваш полицмейстер. — сытым котом промурлыкал отец, и одарил троицу долгим взглядом, точно пересчитывая.

Митя подавил ухмылку. Из будущих отцовских подчиненных только полицмейстер встречать не явился.

— Зато теперь, господа, вы перестанете задаваться вопросом, почему именно у вас государь-император повелел создать первый губернский департамент полиции. — насмешливо добавил отец.

Последовало недолгое молчание, новые подчиненные торопливо переглянулись — в глазах их сквозила досада… и некоторое, слабенькое пока, уважение.

— Государь мудр. — наконец пробормотал Мелков и вдруг радостно подскочил. — А вон, глядите, сосед ваш, Лаппо-Данилевский! Точно он, только у него эдакая чуда имеется!

Подпрыгивая на выбоинах, к складу катила паротелега.

— Из приданного Анны Владимировны? — косясь на Штольцев, невинно поинтересовался ротмистр.

Митя едва заметно качнул головой. Даже если это паротелега Штольцев, то выглядела она… странно. Вместо знакомого открытого кузова на задке красовалось нечто вроде полотняного навеса — как в фургонах переселенцев из Туманного Альвиона в Новый Свет, готовых хоть с дикими индейцами жить, лишь бы от Дам и Господ из Полых Холмов их отделял соленый океан.

Отец одарил ротмистра укоризненным взглядом и обернулся к Штольцам:

— Свенельд Карлович, вы ведь знаете, где здешний полицмейстер обретается? Сделайте одолжение, отвезите водку туда, мы вас догоним.

Митя мысленно согласился: просто уехать, не поздоровавшись с соседом, неприлично, но Штольцам с новым мужем Анны встречаться не следует.

На лице Свенельда Карловича мелькнуло облегчение… зато Ингвар вскинулся, как боевой конь!

— Мы не собираемся бежа… — гневным фальцетом начал он.

— Пшшшш! — резкий рывок рычага, и пар из Митиного автоматона накрыл всех. А когда развеялся, Свенельда Карлович уже катил прочь, что-то неслышно выговаривая Ингвару.

Крытая паротелега подъехала и с облучка спрыгнул Иван Яковлевич Лаппо-Данилевский, помещик, гласный губернского земства от дворян, уважаемый человек — о чем знали все. Убийца, оскорбитель Крови, сообщник покойного Бабайко — о чем знал только Митя, ну и отец тоже, но ему доказательства нужны…

— Дорогой сосед! Господа! — Иван Яковлевич изящно отсалютовал тростью. — А это Штольцы отъехали? Паротелегу прикупить изволили, Аркадий Валерьянович? Одобряю, весьма полезная в хозяйстве вещь! — Лаппо-Данилевский похлопал бывшую собственность Штольцев по передку.

— Военная добыча. — протянул Митя. — От господина Бабайко. У нас еще три такие есть.

«На что угодно спорю — не все они раньше принадлежали Бабайко. Была тут и ваша доля, Иван Яковлевич!» — злорадно подумал он.

Была — Лаппо-Данилевского заметно перекосило. Но он кивнул Мите, будто только заметил:

— Дмитрий… Жаль, Алеша со мной не поехал. Он вас часто вспоминает. — последние слова звучали откровенной угрозой.

— Приятно слышать. Я его тоже.

И не надейтесь, не забуду!

— Везти юношу в столь непрезентабельное место! — тут же подхватил отец.

— Ну ваш же юноша — вот он! — окрысился Лаппо-Данилевский.

— Так мы по делу.

— Так и я не для удовольствия! Подумываю вложить деньги в новые бельгийские заводы «Шодуар». Присматриваюсь пока — как и что! — взмахом трости он указал на склад.

— На этом складе нет бельгийского железа. — вдруг негромко сказал ротмистр. — Здесь только железо для питерских заводов, а их заказы все идут «Брянскому товариществу».

— Ничего! — небрежно отмахнулся Лаппо-Данилевский. — Сегодня — брянцам, а завтра, глядишь, и к бельгийцам обратятся. Вот Аркадий Валерьянович говорит, что промышленность — дело растущее, а я ему верю. Может даже, предложу бельгийцам еще один склад поставить, заодно и кирпич им продам — я, знаете ли, на Анечкиных землях заводик кирпичный заложил.

Митя неслышно скрипнул зубами. А их «мертвецкий» кирпич не берут, и он готов поставить последнюю уцелевшую сорочку от «Калина» против крестьянских онучей, что Лаппо-Данилевский к этому причастен.

— Умеете вы дела вести, Иван Яковлевич! — с завистливым подобострастием выдохнул Мелков.

— Умею. — согласился Лаппо-Данилевский. — Могу и вас научить, Фан Фаныч.

— У чиновников моего Департамента одно дело — общественный порядок. — холодно обронил отец. — Этим мы и займемся, не так ли, господа? Честь имею! — кивнул Лаппо-Данилевскому, и повел автоматон прочь.

Теперь Митя ехал последним, лопатками чувствуя устремленный ему в спину взгляд. Что ж, в этом коротком соревновании Иван Яковлевич их обошел. Чуть-чуть. Но гонка только начинается.

Копыта автоматонов звучно чавкали в грязи. Здешняя «Фабрика» и впрямь была местом отвратным. Митя дернул паро-коня в сторону, объезжая вдавленную в дорогу дохлую кошку. От мостовой остались лишь редкие островки камня, но те были уже частью выворочены. Митя представил, как мостовая с каждым днем укорачивается все больше, больше… Улица была совершенно, оглушающе пуста.

— Гнать народишко отсюда велено, ось-ось сносить будут. — буркнул Михал Михалыч. — Хиба що сами фабричные ходють, так зараз смена у них.

Но Мите все равно казалось, что сквозь плотно закрытые обшарпанные ставни за ним следят внимательные глаза. Взгляды тянулись за их кавалькадой точно клейкие паутинные нити. Земля едва заметно содрогнулась — возвышаясь над домишками, по соседней улице протопал паро-бот, человека в седле скрывали нагруженные на железные плечи ящики. Паро-бот был старый, и то и дело заваливался на бок. Казалось, еще чуть-чуть, и он рухнет, сминая убогие домишки как бумажные. К запаху мокрой земли и глины прибавилась вонь старого масла и еще чего-то… чего-то отлично знакомого… даже родного… противного, но одновременно и притягательного.

Митя вдохнул всей грудью — ноздри его жадно трепетали. Голова вдруг отчетливо закружилась, так что ему пришлось схватиться за ручки автоматона, чтоб не выпасть из седла. Автоматон повело в сторону, и он едва не врезался в ротмистра.

— Юноша! — заставляя своего текинца отпрянуть, гаркнул Богинский. — Что с вами?

Митя не слушал. Не слышал. В ушах гремел набатный колокол, отрезая все звуки, а перед глазами плыл туман. Оставался только знакомый запах и желание идти за ним: отчаянное, непреодолимое. Он должен сейчас же, немедленно узнать, что… это… там… пахнет! Кто… это… там…

Дергано, точно сам был всего лишь автоматоном, Митя сомкнул пальцы на рукояти… и паро-конь неуклюже, пошатываясь и засекаясь, двинулся в соседний проулок.

— Митя! Куда ты? — закричал отец, но эти крики доносились как сквозь подушку.

— Митя! — чья-то рука схватилась за рычаг, пытаясь остановить автоматон. Митя резко ударил ребром ладони, раздался болезненный вскрик, рука пропала… Поле его зрения вдруг сузилось, превратившись в туннель, в котором виднелся лишь конец проулка — и словно картина, обрамленная рамой, искореженный старый фонарь.

— Може, мне его с седла-то выдернуть? Неладное щось с хлопцем! — все также издалека долетел бас Михал Михайлыча. И нервный голос отца в ответ:

— Да! — и тут же… — Нет, погодите! Митя!

Митя прибавил скорости — и в дробном грохоте копыт и разлетающихся брызгах влажной земли вылетел на что-то вроде крохотной площади. Автоматон едва не врезался в покосившийся фонарь — Митя успел дернуть ручку.

— «Фабрика»… фонари тут ставить смысла нет — не уцелеют. — бросил ротмистр. От него тянуло легкой брезгливостью — кажется, жандарм решил, что сын у нового начальства склонен к припадкам. Мите было все равно. Важен был только зов — отчетливый, непреодолимый зов… крови. Кровь пела. Кровь звала.

Митя сиганул прямиком из седла, пошатнулся, едва не упав, и скользя сапогами по остаткам брусчатки, кинулся к ближнему домишке.

— Что ты делаешь? — снова закричал отец, когда Митя саданул каблуком сапога по ржавому замку на двери. Тот лишь громко лязгнул, Митя зарычал, как дикий зверь, и метнулся к автоматону за инструментом.

— Погодь, сынку, зараз я ее… — вдруг прогудел оказавшийся рядом старшина… и двинул в дверь плечом. Сорвавшаяся створка с грохотом рухнула внутрь.

— Михал Михалыч, зачем вы… — начал Мелков.

— Та сдается, хлопец знает, що робыть.

Митя, набычившись как для таранного удара, ринулся внутрь. И встал посреди запыленной комнаты. Его отпустило — мгновенно и сразу. Гул в ушах стих, туман перед глазами развеялся, все стало четким и ясным, и Митя просто стоял, вбирая в себя зрелище, которое после недавней одуряющей мути на краткий миг показалось ему восхитительным! И только задушенный, полный ужаса шепотом за спиной…

— Творец Вседержитель и Кровные Предки!

…заставил его очнуться.

В тонких, похожих на спицы, лучиках света, пробивавшегося сквозь щели закрытых ставен, куча посреди комнаты казалась брошенным тряпьем. И только когда глаза привыкли к сумраку… Мелков ринулся вон, слышно было, как его тошнит за порогом.

Мужчина лежал на полу, глядя в потолок остановившимися пустыми глазами — в напрочь развороченной груди его белел кусок кости. Второй притулился в углу — в некогда дорогом, а ныне изодранном в клочья сюртуке, измаранном кровью белом жилете и даже… в цилиндре, с силой нахлобученном до самых ушей. А у ног его были небрежно брошены останки женщины. Тело с выдранной рукой, и откатившаяся в сторону голова с недлинной темной косой. В застывшем лице не было страха — только растерянность и недоумение.

В пыли вокруг мертвецов отпечатались следы громадных медвежьих лап.

[1] В нашей реальности витальеры, пираты северных морей, появились в 1391 г., во время осады Стокгольма датчанами. Сперва умудрялись под носом у датчан провозить в город провиант, а потом применили свои навыки, чтобы грабить побережья Балтики. Базировались на о. Готланд. Просуществовали до середины XV века.

[2] Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. (англ. В. Шекспир «Гамлет»)

Глава 6. Знакомство в мертвецкой

Красно-золотистые волны жара колыхались вокруг. Воздух был настолько сухим, что дышать им было невозможно — казалось, в рот и нос набивается горчичная бумага. Язык и горло жгло, кожа горела, не выпуская наружу даже капельки пота. Что, конечно, радовало — приличный человек не потеет. Во всяком случае, на людях. И не срывает с себя одежду, каждое прикосновение которой к измученному телу вызывает волну боли. И не облизывает пересохшие, потрескавшиеся до крови губы.

— Не понимаю, Аркадий Валерьянович, где вы тут обнаружили преступление? — недовольный голос полицмейстера ввинчивался в мозг, как бурав из мастерской Ингвара. — Нападение животного — трагический, но всего лишь случай!

— Шурин рассказывал, у них в Сибири медведи по окраинам бродят. Не знал, что в Екатеринославе также. — хмыкнул отец.

— У вас, ваше высокоблагородие, шурин в Сибири? — с нехорошей многозначительностью протянул екатеринославский полицмейстер.

— Губернатором… — не глядя на них, словно беседуя со стеной, обронил жандармский ротмистр.

Воцарилось молчание, которое, наконец, прервал отец.

— Добыча надкушена, но не съедена. — принялся загибать пальцы он. — Не брошена там, где убита — жертв затащили в дом. И заперли на висячий замок. Сомневаюсь, что это могло сделать животное.

Теперь молчание стало и вовсе долгим.

— Местные могли спрятать. Чтоб их не опрашивали. Фабричные, знаете ли, не слишком законопослушны. — наконец пробормотал полицмейстер.

— Разберемся, Ждан Геннадьевич — сие наша с вами прямая обязанность. Человек ли, зверь — нам ловить. — протянул отец. — Для начала отправьте вашего фотографиста запечатлеть место преступления. После пусть заберут тела в мертвецкую, на ледник. И отбейте телеграфом сообщения во все участки города, чтоб приглядывали — вдруг и впрямь медведь. Цирк у вас тут, случаем, представлений не давал?

— Но… В наших участках нет телеграфных аппаратов! И фотографического у нас тоже… нет. То есть, он был, но… сломался. Фотографист наш им мазурика по голове стукнул, когда тот аппарат отнять хотел.

Тишина стала больше, глубже… тяжелее.

— Насчет ледника все же озаботьтесь. — наконец вздохнул отец. Послышалось шарканье ног и темные силуэты, едва различимые Митей сквозь пляшущее перед глазами горячее марево, стали удаляться. — Я бы хотел побеседовать непосредственно с тем, кто у вас заведует городским сыском.

— Так я заведую! — пробормотал полицмейстер. — И вот… сыскарь у меня в подчинении… тут где-то должен быть… — голоса стихли.

Ледник! Ледник! Медленно, старательно контролируя каждое движение, Митя повернулся к Штольцам. Только не показывать, как ему худо! Светский человек демонстрирует свои страдания если те изящны, пристойны (ну или изящно непристойны!), и могут понравиться дамам. Подлинные страдания следует переживать в одиночестве, не беспокоя других.

— Ежели мы притащили треклятые бутылки, надо их сдать. — сквозь саднящее горло выдавил Митя.

— Извольте не давать моему брату указаний! — немедленно ощетинился Ингвар.

— Как угодно… — Митя коротко кивнул и… зашагал прочь по длинному унылому коридору полицейской управы. Каждый шаг давался с трудом, будто он грудью раздвигал горячий воздух. Ожидающие в коридоре просители любопытно косились, даже средних лет девица, заунывно хныкавшая в углу, смолкла, и следила за Митей жадными, блестящими то ли от слез, то ли от любопытства глазами.

— Митя, куда вы? — всполошился Свенельд Карлович, но тот лишь торопливо выскочил за дверь.

Во всех полицейских управах, какие ему случалось видать… Право, лучше б он столько светских гостиных повидал… мертвецкая была внизу. Лестница попалась почти сразу — с деловым видом Митя ринулся вниз по ступенькам. Парочка городовых уставились ему вслед, но останавливать не стали — Митя не сомневался, что все уже осведомлены, кто он такой, и доложат отцу, куда направился. Ничего, скажет, что заблудился, главное — успеть! Оскальзываясь по выщербленным ступенькам, он почти скатился в полуподвал — и заспешил по темному, едва подсвеченному газовой лампой коридору. Забухшая дверь поддалась со скрипом… Железные столы с желобами для стока — на одном кто-то лежал под рогожей. Через весь зал Митя ринулся к незаметной дверце на другом его конце и… едва не застонал от облегчения, когда в лицо дохнуло морозным холодом. Лихорадочно распахивая плащ, он ворвался на ледник, где рядком выстроились еще зимой вырезанные на реке широкие прямоугольники льда. Промчался по мокрым от таявшего льда решеткам в полу, и рухнул на ледяной брус, не глядя, лежит ли кто рядом!

— О да! Кровные Предки, да, да! — простонал он, ворочаясь и потягиваясь на льду, как Рождественским утром на мягкой перине. По воспаленной коже наконец-то побежали капли — не пота, а талой воды — и лютый жар начал спадать. Дрожа всем телом, Митя прижался лбом ко льду — круговерть пестрых горящих колес перед глазами затихала, он ясно увидел бело-голубой скол, тончайшую пленку влаги, покрывающую лед и… с блаженным вздохом повернулся на бок.

Рядом с ним, на соседнем ледяном брусе, кто-то сидел. Тела на леднике Митя заметил, еще когда врывался внутрь: парочка явных бродяг, утопленник с распухшим лицом… Лежачие мертвецы ему нисколько не мешали — после тесного знакомства с ходячими и даже бегающими. Но мертвец сидячий? Сие уже беспокоило. Медленно, по половинке дюйма Митя начал поворачивать голову. По-турецки поджатые ноги под черной тканью, острые коленки, тощая рука с кривыми желтыми когтями… С хриплым воплем Митя сорвался с ледяного бруса, едва не впечатавшись с размаху в стену.

Рыжая мара ухмыльнулась, скаля острые клыки и… неожиданно участливо проскрипела:

— Убьешь — легче пойдет. И поиск, и зов, и… еще кой чего перепадет. Бонусом!

Чем? А, неважно, наверняка жуть какая-нибудь — чего еще ждать от нежити. Митя еще попятился, вжимаясь в мокрую стену подвала. Мара впервые была так близко. На миг он заколебался… все же в поместье Бабайко они дрались вместе. Кровные Предки, о чем он думает: она же нежить! Не-жить! Он просто должен попробовать!

— А ежели я не хочу? — вызывающе бросил он, медленно-медленно подтягивая из рукава спрятанный под манжетой посеребренный нож.

— Да ладно! — мара издевательски ощерилась. — Вот хотя бы Лаппо-Данилевского убить — и не хочешь? Еще ка-ак хочешь!

Митя замер, а взгляд на миг стал мечтательным. Действительно, если Лаппо-Данилевского… и Алешку! Всенепременно!

— И ведь ничего тебе за это не будет! Тебе — можно. Только тебе и можно… — ее шепот сочился, обволакивал, заворачивая как в теплый платок, добавлял уверенности, гордости, так много уверенности и гордости, что Митя… очнулся.

— Я — не боюсь. — сквозь зубы процедил он. — Я — не хочу! Всего этого! — широким взмахом ладони он очертил ледник с чинно лежащими мертвецами… и позволил ножу соскользнуть в ладонь. — Хочу обычной, уравновешенной жизни светского человека: с конной прогулкой по утрам, обедом у Кюба, и клубом или театром по вечерам. Просто оставьте меня в покое! Кровные Предки, разве я много прошу?

Она странно подвигала плечами: подняла вверх, опустила — похожие на лохматый горб крылья шевельнулись… и в жутких, как провалы в ничто, ямах ее глазах ему померещилось… сочувствие.

— Когда-то я тоже просила, чтоб меня оставили в покое. — без привычного скрежета в голосе сказала она. — В Ее присутствии.[1]

— И что же? — невольно заинтересовался он.

— Стала марой! — каркающе рассмеялась она. — Хотя… тобой Она довольна. После того как ты с этими… местными божками разобрался… Которые на Ее власть над мертвыми посягнули! Правда, мне показалось, что теперь Она еще больше тебя хочет… Но может, и пожалеет? По-родственному!

Митя насупился. У этой Кровной Родни не в обычае было щадить родичей.

— Просто уйди! Улетай, убирайся из моей жизни, оставь меня… — рвущееся с языка «в покое» он успел проглотить. — Просто — оставь!

— Не могу! — она снова подняла и опустила плечи. — Я обещала твоей матери…

Митя замер, стиснув кулак так, что лезвие вонзилось в ладонь.

— Не… смей… говорить… о… моей… матери!

— Почему? — искренне удивилась мара. — Она как раз хотела…

— Потому что вы ее забрали! Никогда не прощу! — заорал Митя и бросил нож. Серебристый клинок свистнул в воздухе, ударил в тощую грудь мары… и канул в ее черном одеянии, как в воду булькнул. Митя швырнул второй…

— А-рр-гх! — прямиком с места, даже не распрямляя ног, мара отпрыгнула назад — только черные крылья оглушительно хлопнули, да тонко зазвенели сшибленные с потолка мелкие сосульки. Дверь ледника распахнулась, мару вынесло в мертвецкую, и она приземлилась прямиком на лежащее на столе тело.

Тело хрипло заорало, колотя во все стороны руками и ногами. Мара взвилась в воздух, визжа, как перепуганная девчонка.

Митя, ворвавшийся в мертвецкую со второй парой серебряных клинков, на мгновение замер…

Рогожа слетела с тела… и вполне живой и подвижный господин лет двадцати пяти скатился со стола. Крутанулся волчком, изготавливаясь к обороне. Пронзительно взвизгнувшая мара ринулась на него, выставив когти…

Пестрый клубок под столом стремительно развернулся… лесная рысь выметнулась навстречу маре и когтями вцепилась в край черного одеяния, вопя так жутко и гадостно, что у Мити зубы засвербели. Мара крутанулась в воздухе, крылом ударила рысь по голове, отбрасывая в сторону — зверюгу впечатало в стену, и та медленно сползла вниз. Мара рванулась к нежданному обидчику и схватила за горло.

— Мораныч… — прохрипел тот. — Уйми свою тварь!

— Он не Мораныч-ш-ш-ш! — оскаленная мара дохнул ему в лицо зловонием разрытой земли, заставляя беднягу зажмуриться. — Он не может!

— Брось его! Хватит! — Митя кинулся к ним…

Мара шумно хлопнула крыльями, поднимаясь в воздух… и удерживая добычу на вытянутой руке. Ноги господина отчаянно дернулись в воздухе… лицо мары страшно исказилась, она зашипела… и швырнула свою жертву Мите под ноги.

— На! — взмыла выше… запустила когтистую лапу себе в грудь… и выудила брошенный нож.

— Дзанг! — нож звякнул об пол у самых Митиных сапог. Мара презрительно скривилась… и неожиданно звучным, совершенно девчоночьим голосом бросила:

— Дурак! — и сиганула прямиком в низкое подвальное окошко. Зазвенело стекло, мара черным туманом просочилась меж старыми, облупившимися рамами… и пропала. Только пара черных перышек закружились в воздухе, тихо спланировали на пол… и растаяли темной дымкой.

В углу пронзительно взвыли… и разъяренная рысь ринулась на Митю.

— Стоять! Раиска! Назад! — господин бесстрашно перехватил зверюгу за шкирку.

С губ господина сорвался рык, лицо его дрогнуло, на кратчайший, едва уловимый миг приняв жуткое сходство с собачьей мордой, за спиной взметнулись призрачные крылья… и тут же пропали. Зато атакующая рысь рухнула на пол, не долетев до Мити каких-то четверти дюйма, и свернулась клубком у ног, подвывая, как от боли. Господин склонился над ней, укоризненно цокая языком, с неожиданной для довольно изящной фигуры силой подхватил на руки и принялся успокаивающе почесывать за ухом, как простого кота.

— Что вы здесь делаете, сударь мой Симарглыч? — стараясь успокоить заполошно колотящееся сердце, процедил Митя.

— Не поверите — отсыпаюсь. Важное начальство изволит вскорости пожаловать, так вовсе замучили. А здесь, авось, искать не догадаются. — продолжая почесывать рысь, усмехнулся господин. И отвесил по-гвардейски четкий поклон. — Петр Николаевич, седьмой княжич Урусов, из младшей, ярославской ветви. — и после недолгой паузы закончил. — Сыскарь здешний, по делам уголовным. — и едва заметно покраснев скулами, с некоторым даже вызовом бросил. — Сами разумеете, раз княжич, то малокровный, на полный титул Кровной Силы имею недостаточно. Это глава рода у нас, ежели захочет, и белок в лесу маршировать заставит. А я так, по мелочи: собаку на след направить, птичьими глазами сверху поглядеть… для городского розыска хватает, на большее не претендую! — и гордо вскинул голову. Не дождался от Мити никакой особой реакции и ощутимо расслабился. — Ну а вы, юный Мораныч? Мара в подчинении, это… весьма, весьма сильно! Тем паче в таком возрасте… Только что вы здесь делали? — он кивнул на лежащие на соседних столах трупы.

— Вы не поверите. — в тон ему откликнулся Митя. — Прохлаждаюсь. — и принялся оправлять одежду, попутно пряча клинки за пояс и в рукава. — Только я не Мораныч.

[1] Историю мары читайте в нашем сборнике «Ведьма и компания. Брачный сезон», рассказ «Рыжая мара»

Глава 7. Губернский департамент

— Не Мораныч, однако мара вас слушается. — Урусов недобро сощурился. — Шутить изволите над малокровным? Забавляться?

— Да если бы она меня слушалась!

«Духу б ее нечистого рядом со мной не было!»

Митя даже руку к груди прижал — еще не доставало со здешней Кровной Знатью рассориться, пусть даже это малокровный княжич, занятый недостойным его Крови делом. Мысль о том, что его отец занят тем же делом, как всегда вызвала глухое раздражение.

— Матушка, Царство ей Небесное, была из Кровных, княжна Белозерская, а батюшка… из дворян.

Какое счастье, что можно теперь хоть так сказать, пару лет назад приходилось и вовсе краснеть, что из дворян личных, а значит, по происхождению и вовсе мещанин.

— Полукровок не бывает. — кажется, еще не вполне веря, буркнул Урусов. — Предки или благословили… пусть даже малой Кровью… или нет.

Митя бы еще поспорил, благословение то, или проклятье, но с Кровными не спорят… даже с такими вот, потрепанными. Митя мазнул взглядом по дорогим, но изрядно грязным и поношенным ботинкам княжича, брошенным под столом мертвецкой. Урусов смущенно преступил ногами в шелковых носках. Надо признать, весьма изысканных.

— Местная фабрика. — вызывающе объявил княжич.

Взгляд Мити стал заинтересованным.

— Простите мое любопытство, княжич. У меня в дороге весь гардероб… пострадал. — Митя поднял глаза на строгие брюки недурного сукна.

— Петербургский? — протянул Урусов. — Эк вас угораздило! — подумал еще мгновение… и вытащил из кармана визитную карточку.

— «Одежда» Альшванга? — слегка ошарашенно прочитал Митя.

— Старый Исакович тот еще пройдоха, но если к нему правильно подойти, составит вам гардероб… не петербургский, но… за берлинский, случалось, выдавали. Да и из пострадавшего, глядишь, что спасти удастся. — видно, физиономия у Мити была исполнена сомнения, потому что Урусов энергично кивнул. — Большой умелец, за то и бережем! Вот отгремят страсти по поводу нового начальства, свожу вас туда.

— Вы не представляете, что для меня значит ваше любезное предложение, Петр Николаевич! — прижимая карточку к груди, выдохнул Митя.

Видно было, что искренний Митин порыв развеял остатки недовольства, княжич осторожно улыбнулся:

— Наших в городе немного: целители-Живичи, да пара водников-Данычей при днепровских порогах состоят, переход обеспечивают. Ну, и конечно, сам губернатор, Дурново Иван Николаевич, из Велесовичей. Говорят, на Брянский завод Сварожичи приедут, но тут я, воля ваша, не верю — чтоб Кровные, какие ни на есть, служили капиталу, а не царю и Отечеству… нет, не верю! Так что как не помочь кровному собрату-Моранычу.

— Я не Мораныч! — вскричал расстроенный Митя.

— Который почему-то говорит, что это не так. — согласился княжич и покосился на Митю с почти детским любопытством.

За дверью мертвецкой послышались шаги и приглушенные голоса.

— Не понимаю, зачем вы поехали его встречать? Договаривались же, чтоб господин коллегии советник сам к нам явился! Не велика цаца! — донесся раздраженный басок полицмейстера.

— Не велика. — насмешливо согласился ротмистр. — Всего лишь к государю вхож, и в родне сплошь Кровные — сенаторы да губернаторы. Как угодно, господа, а я предпочитаю с Аркадием Валерьяновичем поладить.

— Вот и будет он распоряжаться в вашем ведомстве, как в своем кабинете. А меня увольте-с, и без пришлых начальствующих разберемся. Указывать он мне будет! Медведя ему лови!

Лицо Урусова приобрело забавно-растерянное выражение.

— Где Урусов? — почти взвизгнул за дверью полицмейстер. — Где этот малокровный?

Митя почувствовал, как у него лицо вытягивается. В здешней провинции вовсе страх Предков потеряли? Сказать такое… о Кровном? Под «Закон об оскорблении Древней Крови», конечно, не попадает… а вот под мстительный характер Кровных Внуков — вполне!

Лицо Урусова стало весьма неприятным.

— Пошлите к нему на квартиру, передайте: нечего штаны пролеживать! — продолжал бушевать полицмейстер. — Пускай вынюхает, что за зверь тех троих подрал, а то, ишь! В деревне господин Меркулов себе дело нашел, и тут собирается нас учить?

Княжич недобро покосился на закрытую дверь, коротко кивнул Мите… и прихватив штиблеты, запрыгнул обратно на жестяной стол. Рысь по имени Раиска понимающе втянулась под стол. Митя с серьезным лицом укрыл Урусова рогожей.

Дверь с грохотом распахнулась… и на пороге явился полицмейстер во всей разъяренной красе: лицо красное, бакенбарды торчком, борода, как у нового государя, на две стороны ласточкиными хвостами…

— Вы кто такой? Откуда тут?

Митя невозмутимо указал на ледник.

— Что вы там делали?

«Если я отвечу — лежал — он примет меня за поднявшийся труп?» — мелькнула мысль. Искушение было почти непреодолимым, но светский человек не создает себе врагов на пустом месте.

— Прошу прощения… — любезно начал Митя. — Я искал кому сдать груз безакцизной водки, и кажется, ошибся лестницей.

— А увидав столы с мертвяками, ничего лучше не придумали, как полезть на ледник — где их еще больше? — подозрительно прищурился полицмейстер.

— Навряд этого юношу напугают мертвые. — из коридора в мертвецкую заглянул ротмистр. Ободряюще улыбнулся. — Пойдемте, Дмитрий Аркадьевич, я вам склад покажу, там и разгрузитесь.

Митя благодарно улыбнулся в ответ, шагнул к выходу…

— Ага! — торжествующе вскричал полицмейстер, даже не думая отступать от прохода. — Тот самый… который трупы на расстоянии чует? Не расскажете, как у вас такое вышло?

Рогожа на затаившемся Урусове едва заметно шевельнулась. Митя подавил желание прикусить губу — светский человек не показывает, что нервничает. Что отвечать, он не знал. Полицмейстера не опасался, но… тот же вопрос задаст отец.

— Запах… — наконец промямлил он.

— Унюхали за две улицы? — в глазах полицмейстера мелькнуло странное выражение… насмешливое? Или торжествующие?

— Вы подозреваете моего сына, Ждан Геннадьевич? — вкрадчиво поинтересовались из коридора.

Полицмейстер нервно обернулся.

— Как можно-с! Просто любопытствую… Любопытство в нашем деле вещь полезная.

— Главное, чтоб дело тоже было… а не одно лишь любопытство. — отец заглянул внутрь мертвецкой и неожиданно мягко сказал. — Езжай-ка ты отдыхать, Митя! День был тяжелый.

— Э-э… Мы тут ключи от казенной квартиры приготовили. — радостно улыбаясь, полицмейстер вытащил связку. — Городовой вас проводит.

Умение держать лицо Мите сейчас ох как пригодилось! Потому что при одном взгляде на проржавевшую и даже изрядно позеленевшую связку захотелось взвыть как оборотень на луну. Опять руины?

— Благодарю вас, но мой управляющий уже снял нам дом.

Снова пришлось держаться — а сей раз чтоб скрыть облегченный вздох.

— А от вас, Ждан Геннадьевич, я жду ключи от моего кабинета. Надеюсь, он с приемной? — вкрадчиво поинтересовался отец.

— Но… мы не подготовили! — вскричал полицмейстер.

Отец помолчал, подождал — молчание в ответ. Полицмейстер тоже изо всех сил пытался сохранить невозмутимую мину.

«Дилетант! Никакой светской выучки.» — презрительно подумал Митя, изучая алые пятна, проступившие у полицмейстера на лбу и щеках. Полицмейстер дернул усом и покосился на Митю недобро.

— Ну что ж… По крайности, казенный кабинет хотя бы не хуже квартиры. Как может быть лучше или хуже то, чего попросту нет? Вероятно любезнейший Ждан Геннадьевич полагал, что губернский Департамент разместится в чулане под лестницей. — в голосе отца было столько ядовитого смирения, что полицмейстер сперва покраснел, потом побледнел… Поглядеть — не позеленеет ли? — Мите не дали.

— Пойдем, провожу тебя до выхода. — и с угрозой в голосе добавил. — И вернусь. — одарив полицмейстера многообещающим взглядом, отец двинулся к выходу. Митя пристроился следом. За спиной у них немедленно образовалась некая суета — очень хотелось оглянуться, но не мог же Митя испортить столь эффектный уход?

Они прошли всю полицейскую управу — в коридорах кипела жизнь, бессмысленная и беспорядочная. Хлопали двери, из одной выскочил полицейский пристав с папкой бумаг, увидал отца и запрыгнул обратно — часть бумаг разлетелась по коридору. Из другой высунулся секретарь — и тут же спрятался. Двери приоткрывались и захлопывались, как створки испуганных моллюсков, опережая шагающего отца. По коридорам управы катился шорох, затихал, стоило отцу поравняться с очередной дверью и возобновлялся за спиной.

Митя шел и ждал, когда отец спросит, как он узнал про трупы, но отец все молчал, только косился изредка. Дежурный городовой почтительно распахнул дубовую дверь — свет неожиданно больно резанул по глазам, Митя покачнулся и почувствовал, как отец подхватил его под локоть.

— Он… постарается тебя выжить! Полицмейстер… — смущенно пробормотал Митя.

— Не допустить, чтоб я и правда тут начальствовал. — с некоторым даже удовольствием возразил отец. — Лишить подлинного влияния на дела службы в губернии. — и после недолгого молчания добавил. — Они все этого желают. Просто господа из жандармской, железнодорожной и порубежной службы несколько умнее. Но и выживать будут, не без того… — глаза его азартно блеснули.

Таким вот… хищным, Митя видал отца только, когда тот служил в Москве. Потом, в Петербурге, он просто перестал заглядывать к нему на службу. Не comme il faut светскому человеку интересоваться всякими мазуриками.

Они еще постояли на крыльце, глядя как троица нижних чинов таскают из кузова паротелеги ящики с бабайковской водкой. Крутившийся рядом пристав украдкой сунул бутылку в карман галифе. Для собственного удовольствия или к полицмейстеру понесет, на освидетельствование?

— По крайности, сегодня на меня донос не напишут. — провожая эту бутылку взглядом, хмыкнул отец.

Митя смутился: а ведь и впрямь, окажись там вода, написали бы, сразу же.

— Здешний сыскарь… из Кровных… Симарглыч, княжич Урусов… Не слишком жалует полицмейстера. Особливо с сегодняшнего дня… Ты только сразу его не ищи, пусть отоспится.

Брови отца дрогнули, а лицо озарилось улыбкой.

— Спасибо, сын… — он неловко, будто украдкой коснулся Митиной плеча… — Ну… ступай… домой… Свенельд Карлович проводит и… — он лукаво усмехнулся. — Уверен, тебе понравится сюрприз! Меня рано не ждите, я тут… пока не опомнились… — он потянул тяжелую створку и уже ступая в проем, оглянулся. — Может быть потом… мне… ты все же ответишь на вопрос, что задал полицмейстер? — и скрылся за тяжко ахнувшей дверью.

Митя принялся медленно спускаться с крыльца. Глупо рассчитывать, что отец разрешит отмолчаться. Надо придумать ответ… умный. Потом. Когда доберется до нового дома. Сейчас все силы уходили на то, чтоб под устремленными на него взглядами провинциалов держаться в седле как подобает: прямо, не сворачиваясь в комок. И двигать рычагами, а не засыпать, норовя ткнуться в них носом.

Глава 8. Снова дом, немилый дом

Вслед за паротелегой Митин автоматон проследовал на центральный проспект. Открывшееся зрелище даже ненадолго подбодрило. Мостовая на проспекте, прозванном Екатерининским, оказалась неожиданно изрядной — плоские, подогнанные друг к другу булыжники. Паротелега лавировала меж телегами простыми, фырча паром и подпрыгивая на стыках. Ржали лошади, кучера колясок грозились вслед кнутами. «Все же колесная конструкция изначально ущербна», — думал Митя, когда его паро-конь, мягко шипя, переставлял литые копыта, а седло лишь едва покачивалось, как колыбель младенца. Митя ловил восторженные взгляды мальчишек в гимназической форме, и держать осанку стало почти легко. Перед глазами только плыло иногда.

Митя подогнал автоматон, и не обращая внимания на хмурые взгляды Ингвара, поехал рядом с паротелегой.

— Там строится Горное училище! — перекрывая фырчание двигателя, прокричал Свенельд Карлович, указывая на «пеньки» стен перед монументом Ея Императорскому Величеству Екатерине II Одинсдоттир.

Проспект весь напоминал строительную площадку. Митя хотел бы скривиться, но… живая суета, перекличка сотен голосов — далеко не все на росском — невольно сообщали чувство приподнятости. К окнам магазина под вывеской «ВЂнскій шікъ», приникло несколько разновозрастных дам и девиц. Завидев Митю, все они смолкли… а потом снова зашептались, теперь уже не сводя глаз с приближающегося автоматона. Копыта паро-коня звонко стучат по брусчатке, профиль всадника чеканен и неподвижен… Глаза пришлось скосить так, что еще чуть-чуть и черепную коробку изнутри разглядит. Очаровательные, почти парижские шляпки дружно повернулись ему вслед. Среди девиц были прехорошенькие! Ингвар фыркнул так, что заглушил мотор паротелеги, и посмотрел на Митю неодобрительно.

Из следующей лавки пахнуло пряным табачным запахом, а в витрине… в витрине «Депо табаку» вычурно одетый коричневый арапчонок — ростом с локоть — деловито скручивал, обрезал и раскуривал сигару, задумчиво пуская кольца к потолку.

— Голем. — улыбнулся Свенельд Карлович. — Только маленький. Раввин Холмский, главный каббалист Полякова, выдал младшую дочь за сына Фельдмана. Големчик — из ее приданого. Говорят, доход лавки вырос вдвое.

Митя уже хотел попросить управляющего объясниться, но на горизонте задвигалось, он поднял взгляд… да так и замер, вцепившись в рычаги автоматона и ошарашенно запрокинув голову.

Над невысокими домами проспекта торчали недостроенные башни, похожие на башенки боярского терема. А над ними, превосходя каждую на голову, двигались громадные фигуры. Именно что на голову — на огромные, круглые глиняные головы, с грубо выдавленными ямами глаз и провалом рта! С похожими на бублики круглыми ушами! В трещинах, точно пересохшее тесто!

— Вокзал строится. Поляков, Самуил Соломонович, харьковский железнодорожный подрядчик. — Свенельд Карлович встал на облучке телеги. — Тянет чугунку Курск-Харьков-Азов… ну и за нашу, Екатерининскую ветку, тоже взялся. Его глиняные големы вполне способны шпалы класть, а обходятся раз в сто дешевле паро-ботов, и впятеро в сравнении с живыми рабочими.

— Истукан глиняный жрать не хочет, и дети у него не плачут! — произнес рядом ненавидящий голос. — Жидовня поганая, трудовой народ работы лишают!

Тощий, как селедка, мужичок в замызганном пиджаке и картузе с обломанным лаковым козырьком прошагал мимо, злобно зыркнув на Митю. Догнал бредущего по улице старого еврея в лапсердаке, и вдруг специально свернув, с силой ткнул того локтем. Зажатая подмышкой у старика книга ляпнулась на мостовую. Кряхтя и охая, старик опустился на колени, и тихо причитая, принялся отряхивать с обложки грязь. Злобно расхохотавшийся мужичок исчез в толпе.

— Каббалисты поднимают големов только для Полякова… что… к сожалению… вызывает неприязнь у малообразованных слоев… — отводя взгляд от этой неприглядной сцены, пробормотал Свенельд Карлович.

«А еще больше у тех подрядчиков, что големов не имеют». — подумал Митя.

— Но поедемте уже, тут недалеко! — с деланной веселостью вскричал Свенельд Карлович, взмахом руки указывая в проулок. — Рядом пожарная часть и самый большой полицейский участок, Тюремный замок неподалеку… Аркадий Валерьянович при случае и отобедать домой заезжать сможет. Были и другие дома с выгодным местоположением: на другой оконечности проспекта, рядом с лагерями уланского полка.

— Где Петр Шабельский служит? — заинтересовался Митя.

Свенельд Карлович поморщился, кивнул и снова перевел разговор на дом:

— Дом с полной обстановкой, даже с посудой, состояние весьма недурственное, разве что ограда низковата. У вас ведь и автоматоны на заднем дворе будут содержаться, и сейф в кабинете Аркадий Валерьянович наверняка пожелает. Пришлось ограду немного поднять, ну да кирпич у нас свой…

Оба, и Свенельд и Митя криво улыбнулись. Куда только они этот «свой» кирпич не применяли! Вот разве что продать никак не могли.

— Зато у дома есть огромное преимущество! — он свесился с облучка и заговорщицки прошептал. — На верхнем, господском, этаже — две ванные комнаты.

Митя приподнял брови — и что? Помещение для мытья даже в поместье Шабельских было — рядом с кухней, чтоб недалеко воду носить.

— Две ванные комнаты… подключенные к водопроводу!

— Что? — дрогнувшим голосом переспросил Митя. Такое не во всех петербургских домах бывало, а тут…

— С бунзеновскими нагревательными колонками. И внизу еще отдельная помывочная для прислуги!

— Что? — только и смог повторить Митя. Это и есть сюрприз, о котором говорил отец? Да это же… потрясающе! Он решительно рванул рычаги автоматона.

Средних размеров особнячок красовался на углу Тюремной площади — по другую сторону возвышалась мрачная громада тюрьмы, позади нее торчала пожарная колокольня… но Митя смотрел только на особняк. Ясно было, что душа Свенельд Карловича, истинного дитяти Одина, сразу же прикипела к этому дому: аккуратный особнячок под красной черепицей точно перенесся сюда из центра Берлина или Мюнхена. Жестом фокусника, вынимающего из шляпы кролика, Свенельд Карлович вытащил связку ключей. Ингвар заглушил паровой двигатель, а его брат с ключом наперевес двинулся к добротным железным воротам. И вдруг остановился, ошеломленно глядя на… пустые скобы замка.

— Здесь был замок! — вскричал он, и резко толкнул створку. Та качнулась… и не открылась, лишь резко лязгнула, точно изнутри был заложен засов.

— Ничего не понимаю! — Свенельд Карлович раздраженно потряс створку.

От чувства острейшего djà vu у Мити аж стало больно в груди. Вот также точно они с отцом приехали к их собственному запертому на все замки имению! В окно дома он больше не полезет — ни за что! Прошлого раза довольно.

— Эй! Кто там озорует? — раздался раздраженный окрик. Дубовая дверь распахнулась и на порог выскочил мужичонка с двустволкой.

Оглядел Митю на автоматоне, братьев Штольц рядом с паротелегой, и насупился.

— Никак, адресом ошиблись, господа хорошие? Вот и езжайте, куда вам надоть, а ворота не трожьте, не то стрелю! — мужичонка потянул за ручку, намереваясь захлопнуть дверь.

— Любезнейший! — торопливо окликнул его Свенельд Карлович. — Вы кто такой?

— Так сторож я здешний! — деловито, как муравей гусеницу, волоча дверь на себя, пропыхтел мужичок.

— Я вас не нанимал!

— Дык и я вас в первый раз в жизни вижу, барин! — без особой почтительности хмыкнул мужик и… захлопнул за собой дверь.

В два длинных шага Свенельд Карлович оказался возле двери, дернул… потянул из связки другой ключ… снова растерянно уставился на дверь… и принялся ковыряться во врезном замке. Ключ не влезал.

— А ну, идите отсюда! — смотровое окошко над дверью распахнулось и там заворочалось дуло ружья — то ли грозясь выстрелить, то ли просто норовя постучать Свенельду Карловичу по голове. — Пьяные, что ли? Ща хозяйку покличу, а она — городовых!

— Какую еще хозяйку! — Свенельд Карлович беспомощно поглядел на Митю. — Хозяин…

— А, вот чего! — мужичок явно обрадовался. — Ежели вам старый хозяин надоть, так опоздали вы, господа хорошие. В заграницы он отъехал, а дом сдал. Теперича туточки хозяйка наша.

— И вы сменили замки! — глядя то на связку, то на так и не открывшийся замок, выпалил Свенельд Карлович.

— Знамо дело, сменили! Два дня, почитай, на то убил. — кивнул сторож. И пробормотал. — А то явятся какие друзяки старого хозяина, а тут наша хозяйка как есть одна… Не дело. — и строго посмотрел на Свенельда Карловича.

— Кажется, вас обманули, Свенельд Карлович. — с коротким смешком выдавил Митя. — Может, нам все же стоило согласиться на ключи от казенной квартиры?

— Брата никто не обманывал! — выпалил Ингвар. — Это вы всех подозреваете, потому что сами…

— Ингвар, подожди! Владелец — порядочный господин, и не мог сдать дом двоим сразу! Послушайте, милейший… — Штольц обернулся к сторожу. — Не знаю, что у вас за хозяйка, но здесь ныне проживает начальник губернского Департамента полиции, коллежский советник Аркадий Валерьянович Меркулов с семейством.

— Верно, барин, баете — он и проживает! — неожиданно согласился сторож. — Потому хозяйка и велела замки поменять, а то мало у кого ключи-то остались? Вот хоть у вас, барин, а вы-то вовсе неизвестно кто такой!

— Я управляющий господина Меркулова! — уже заорал Штольц, спугнув волокущую короб с пирогами разносчицу.

— А я — сын. — Митя кончиком пальца отвел в сторону ружейное дуло — он слишком хотел в одну из двух ванных комнат и спать! В седле автоматона он был почти вровень с окошком — растерянный мужик запустил обе пятерни в редкую шевелюру и принялся почесываться. — Открывай немедля, прежде чем я не вынес тут и дверь, и окна! — и дернул рычагом, заставив автоматон вздернуть голову… и выпустить две струи пара прямиком в окошко.

Мужик заорал… шарахнулся… за дверью загрохотало, будто он там рухнул.

— Городовому засвищу! У меня и свисток есть! — глухо, как из погреба, донесся сквозь окошко хнычущий голос.

— Не успеешь — я сам позову! — рявкнул Митя — под кожей снова начал глухо тлеть противный мутный жар. — В тюрьму тебя брать, за захват чужого дома! Тут и идти недалече!

Второй раз он так отчаянно хочет мыться и спать — а его не пускают! Сперва в имении, теперь здесь. Здешние места, сдается, жаждут от него избавиться. Только не выйдет! Одно дело не хотеть сюда самому! Но чтоб какая-то провинция просто таки выживала его прочь? Нет уж!

— Не захватчик я! Сторож! Я… хозяйку позову! — слышно было как он топочет прочь.

— Еще сегодня утром я был уверен, что мой отец не женат. — выдавил Митя.

— Вы ему тоже не про все свои… художества сообщаете. — ехидно протянул Ингвар.

В соседнем доме негромко брякнула ставня — и мелькнул чей-то блестящий глаз. Соседи изволили любопытствовать.

Изнутри загремел засов — и когда только успели заложить? — и дверь медленно, со скрипом отворилась. Столь же медленно, стараясь сохранять достоинство, Митя выбрался из седла, переглянулся со Свенельдом Карловичем… и ступил внутрь.

Сумрак обрушился влажной после сна подушкой. Тускло и зловеще мерцала бронзовая рама высокого зеркала — своего отражения Митя не увидел, стекло затянуло мутной пленкой. Пахло сыростью и нежилыми комнатами, слегка разбавленное терпким ароматом уксуса и каких-то трав. Митя резко обернулся… в боковом коридоре мелькнула фигура в сером: девушка в форме горничной посмотрела на него с откровенным ужасом… и пропала, канув в сумрак. Митя шагнул вперед — ковровая дорожка мягко подалась под ногой, будто прикидывающее лугом болото. Мите даже послышалось чавканье — еще шаг и… бульк! Ковровая дорожка проглотит его, точно и не было никогда. Он судорожно перевел дух, заставляя себя сделать этот шаг, потом второй, и третий…

Дубовая дверь с грохотом захлопнулась, отрезая его и Свенельда Карловича от людной площади и автоматонов.

На ниспадающей, точно мраморный водопад, лестнице возникла темная человеческая фигура. Тонкая рука без единого кольца легла на прихотливый изгиб перил, и женщина бесшумно поплыла вниз — подол длинного платья скользил по ступеням. Из сумрака медленно проявлялся высокий лоб, собранные в строгий пучок светло-русые волосы, темные провалы глаз и нитка сжатых губ…

— Вшшшш! — воздух с едва слышным свистом вырвался меж плотно стиснутыми Митиными зубами. Ярость, алая, как кровь, и острая, как посеребренный нож на нежить, вскипела в груди, комом стала в горле и поднялась до глаз.

Глава 8 НЕМИЛЫЙ ДОМ-2

Он стоял на пороге собственного дома как… проситель, бродяга, под любопытными взглядами соседей переругиваясь с наглым мужиком из-за… из-за…

— Зссссдравствуйте, тетушшшшка! — из последних сил сохраняя хотя бы видимость спокойствия, прошипел он. — Вы вовсе не изменились за три года, что мы не виделись. Чем обязаны?

— Здравствуй, Дмитрий! — выходя под падающий из витражного окна тусклый свет, холодно ответила женщина. Была она высока и не столько стройна, сколько сухопара. У строго поджатого рта залегли две глубокие морщины. — Твой отец очень просил, и я согласилась приехать. Уж не предполагал ли ты, что он сам станет заниматься домом?

— Он мне ничего не говорил! — вскричал Митя и… поперхнулся. Отец ведь не обещал, что сюрприз будет приятный! Ну, батюшка…

— Он и не обязан тебе отчетом, мальчик! — насмешливо бросила тетушка, а Митя возблагодарил Предков, что Ингвар остался с автоматоном.

— А где же… кузина? — Митя огляделся: ему смутно помнился эдакий пучок лент на тоненьких ножках — у тетушки была дочь. Имени не помнилось вовсе.

— Ниночка в своей комнате.

Ne serait-ce pas charmant?[1] — как говаривал младший князь Волконский. Он, законный хозяин, еще в дом не попал, а у кузины Ниночки тут уже своя комната!

— Прячется, бедняжка? — с деланной озабоченностью спросил он.

— Ну почему же… — слегка растерялась тетушка.

— Что-то же заставило вас, милая тетушка, посреди губернского города, в квартале от полицейского участка сесть в доме, как в осаде. Даже замки сменить озаботились. Как отец-то в дом попадет, он сказал, что поздно вернется.

— Антипка откроет. — процедила тетушка.

— Или вызовет отцовских городовых гнать отца прочь. Вот как нам грозился. Ах да, где же мои манеры! Дорогая тетушка, позвольте представить вам человека, едва не поседевшего от вашей милой… гхм… шутки с замками… Наш управляющий имением, Свенельд Карлович Штольц. А это тетушка моя, отцовская старшая сестрица, Людмила Валерьяновна, в замужестве Фомина, вдова титулярного советника. Из Ярославля.

Свенельд Карлович поклонился, тетушка же даже не кивнула, лишь все сильнее поджимала и без того тонкие губы.

— На улице еще имеется Ингвар, автоматоны караулит. Так что, может, бравый Антипка уже откроет ворота, а горничная приготовит комнаты для господ Штольцев? А мне — ванну!

Сторож дернулся было… и тут же замер, пригвожденный к месту тетушкиным взглядом.

— Брат ни о чем таком меня не предупреждал! — процедила она.

— О чем не предупреждал, тетушка? Что с дороги…

«…И после визита в залитый кровью дом» — мысленно добавил Митя. Собственное тело казалось грязным и липким, точно покрытым коркой засохшей крови, а за шиворот будто натрясли муравьев, и теперь они ползали под одеждой, оставляя болезненные следы крохотных лапок.

— …следует принимать ванну? Так о таком предупреждать не надо, чистота — важнейшее условие обхождения приличного человека.

— Что у нас гости!

— Наверное, потому что у нас вовсе не гости? Свенельд Карлович часто станет наезжать по делам, а Ингвар и вовсе будет здесь жить.

Да сколько же можно! Митя поглядел на тетушку с раздражением. Еще и голова кружиться начала и снова в жар кинуло.

— Без прямого распоряжения Аркадия я не могу поселить в доме каких-то… неизвестных!

— Вы собираетесь держать господ Штольц в гостиной до приезда отца? — с совершенно искренним недоверием — как тетушка себе сие представляет? — спросил Митя.

— Конечно же — нет! Господам придется вернуться, когда Аркадий Валерьянович будет дома. — твердо, словно налагая печать, объявила тетушка. — Но если он будет поздно, то лучше завтра.

Митя похолодел, боясь глянуть на Свенельда Карловича. Он и сам был отнюдь не рад, что Ингвар поселится с ними, но…

— Господин Штольц имеет законное право на место у очага своего ярла. — вскидывая голову, как это делал великий князь Николай Михайлович, и глядя на тетушку тем самым, отлично запомнившимся ему взглядом истинного Даждьбожича на мерзкую тлю, отчеканил Митя. — Оскорбляя его… надеюсь, что по незнанию и недопониманию… вы бесчестите отца!

К великокняжеским взорам тетушка оказалась гораздо устойчивее самого Мити. Или у него просто взгляд не вышел?

— Мне не известно ни о каких… правах! — нагибая голову, точно готовая бодаться коза, упрямо объявила она и даже слегка присела, будто готова была раскорячиться поперек лестницы, но не допустить их внутрь.

— Я вам только что сообщил! — голос у Мити зазвенел, он с ужасом понял, что еще чуть-чуть, и просто сорвется, даст мальчишеского петуха.

— Неужто ты думаешь, я стану менять решение… из-за твоих слов? — ударила тетушка… и улыбнулась уже с откровенным торжеством.

Мите показалось, что его шарахнули тяжелым по голове. Отец. Принявший клятву дружинника и давший ответную клятву ярла. И не сумевший ее исполнить. Митя зажмурился, вдруг представив: петербургский салон, блеск эполет, трепет вееров…

«Вы слыхали? Этот полицейский, что осмелился обвинить великого князя в воровстве — вовсе честь потерял! Отказал в ночлеге человеку, давшему ему дружинную клятву!

«Ах, не смешите! Какая честь у подобных господ, откуда?»

И лицо слышащей всё это бабушки-княгини каменеет.

И кому потом объяснишь, что это все тетушка? Та, которая из Ярославля.

Митя понял, что сейчас убьет эту женщину, походя и небрежно втаптывающую их с отцом честь в грязь. Убьет особенно страшно за то, что в ее жилах течет общая с ними кровь.

Митя медленно-медленно поднял глаза. Его сердце колотилось судорожно и рвано: тыдых-тыдых-тыдых! И словно подстраиваясь в такт, мелко и часто забилась жилка под воротом теткиного платья. Митя не видел ее, но чуял биение, нервный, обреченный ток крови: сама тетка еще ничего не понимала, но кровь… ее кровь… Ведь это так легко! Шаг… Две ступеньки. Удар собранными щепотью пальцами, вминающими ткань платья в ключичную ямку. И легко, как нитку — дзанг! Перервать артерию. Фонтан крови, бьющий в потолок, разукрашивающий алыми узорами стены и лестницу. Тетушка еще успеет понять — быстро, в одно мгновение. Возможно, не успеет поверить. И завалится на спину, как опрокинутая кукла — багряной дорожкой кровавый поток потечет со ступени на ступень…

А стены с потолком потом и побелить можно.

— Митя! Митя! — сквозь гул в ушах до него донесся крик и его схватили за плечо.

Митя вздрогнул, споткнулся о нижнюю ступеньку, вдруг поняв, что стоит уже у самой лестницы, и обернулся. Меж пляшущих в глазах кровавых колес с трудом разглядев белое, как мел, лицо Свенельда Карловича.

— Митя… Не надо. — почти прошептал управляющий, с откровенным ужасом вглядываясь Мите в лицо. И что он там такого увидел?

— Что — не надо? — голосом тяжелым и гулким, будто не своим, переспросил Митя.

— Ничего не надо. Что бы вы не хотели сделать… или сказать… Я… вовсе не собираюсь оскорбляться этим… явным недоразумением…

Словно сквозь туман пробилась мысль: «Тетушка — недоразумение. Явное».

— Мы с Ингваром сейчас поедем, найдем Аркадия Валерьяновича…

Митя с трудом мотнул головой — его повело в сторону, так что пришлось вцепиться в перила:

— Не… сейчас. Он там… господину полицмейстеру объясняет, кто ныне в губернской полиции власть.

А тут явится его первый и единственный хирдманн… которого сестра признанного ярла не пустила в дом. Там ведь еще жандармский ротмистр. И казацкий старшина. И кровный княжич Урусов, который может оказаться на стороне отца… но после такого попрания древних обычаев и законов — вряд ли.

Отец, конечно, сам виноват, что выписал сюда эту… женщину-сюрприз. И до отцовской карьеры Мите дела нет. Но… даже в здешней провинции, лучше быть сыном влиятельного чиновника, чем… безгласной фигуры, которой пренебрегают собственные подчиненные. А потому… придется отца спасать! Больше-то некому. Митя слабо улыбнулся:

— Благодарю вас, Свенельд Карлович! Мы не станем беспокоить отца на службе. Мы просто все трое поедем в какой-нибудь отель, и я сниму нам номера.

Бабушкиного презента должно хватить. Денег на жилеты было безумно жаль, но иного выхода нет.

— Тоже вымоюсь… Обед закажем… может, даже выспимся. И уж тогда пошлем нарочного к отцу. — и мстительно повторил за тетушкой. — Но если он будет поздно, то лучше завтра… — и направился к дверям.

— Дмитрий! Какой еще отель! Немедленно вернись! — вскричала тетушка. — Антипка! Держи его!

Митя вздрогнул. Он с трудом удержался, чтоб не убить ее… а она ведь дама и родственница. Если дурак-сторож хоть руку в его сторону протянет… Митя почувствовал, как пальцы дернулись, как от перунова удара, и скорчились наподобие когтей. Почти ощутил лопающиеся под ногтями глазные яблоки сторожа…

— Барыня, да как я задержу? Их же, вона, двое… трое… И все такие здоровые!

Разумный, оказывается, мужик — сторож!

Едва не бегом Митя выскочил на улицу… Хлынувший в лицо воздух и недоумевающая физиономия Ингвара заставили его шумно перевести дух. Казавшееся непреодолимым желание убивать отползало медленно и нехотя, как приливная волна. Сверху донесся недовольный вздох… и Мите на нос спланировало маленькое черное перышко. Ах, вот как! Он зло стиснул кулаки. Не дождешься!

Спокойствие. Невозмутимость. Сдержанность. Он светский человек или пейзанин какой?

— Вы с Ингваром в одном номере предпочитаете, Свенельд Карлович, или в разных? — вопрос должен был прозвучать весело и заинтересованно и… так он и прозвучал. Никакого волнения, никаких переживаний. Хотя если Штольц выберет два — хватит ли денег?

— Дмитрий! Домой! — подхватив юбки, тетушка вихрем вылетела из дверей. — Сейчас же!

— Тетушшшшка! — прошипел Митя, стараясь аккуратно и незаметно вернуть выскочивший в ладонь нож обратно в перевязь. Наконец нож скользнул на место, и Митя задумчиво поглядел на вцепившиеся в кожаный рукав плаща сухонькие пальчики. — Вы тихо кричите, тетушка. Не всем любопытствующим слышно, как сестрица начальника губернского Департамента полиции закатывает публичный скандал. Посредине улицы. На глазах у соседей.

Пальцы еще мгновение подержались за темную кожу… и медленно разжались. Тетушка стрельнула глазами туда-сюда и невольно оправила строгий белый воротничок с острыми, как шилья, кончиками.

— Дмитрий, я требую, чтобы ты вернулся в дом! — проводя ладонями по и без того отлично выглаженной юбке, процедила она.

— Я услышал ваше требование, дорогая родственница! — почтительно ответствовал Митя… и полез в седло. В изящную игру «твои слова ничто для меня» он тоже умел играть. Получше тетушки.

— Дмит…! Дмитрий! — резко понизила голос она. — Ты хочешь разгневать отца?

— Думаете, его разгневает, что я уберег его от позора? Накликанного родной сестрой… и продолжаете ведь накликивать…

Тетушка снова нервно огляделась — головы любопытных уже совершенно откровенно торчали из всех окрестных окон.

— Ты хочешь его… расстроить?

— Полагаю, гораздо больше отец… расстроится, узнав о вашей крайней нелюбезности с его хирдманном.

— Я ничего не знаю ни о каких хирдманнах!

«Так учитесь! — хотелось закричать Мите. — А то ведь так необразованной провинциалкой и помрете! Может даже — прямо сейчас!»

Буйное биение крови толкалось в виски и казалось, кто-то тихонько шептал на ухо какое мягкое, податливое у тетушки горло…

Тетушка. Дама. Родственница, как-никак… Была б она мужчиной… Вот Ингваром, например… Увы. Митя на миг прикрыл глаза.

— Где ваш Антипка, тетушка? — устало сказал он. — Пусть откроет ворота.

— Ты… остаешься? — дрогнула голосом тетушка.

— Мы остаемся. — криво улыбнулся Митя. — Заведем автоматоны… вы ведь для этого выскочили за нами, верно? Чтоб помочь?

Он не знал, ради чего тетушка затеяла весь этот балаган, но… когда дама, наконец, понимает, что творит глупости, надо дать ей возможность отступить… и надеяться, что она не окажется вовсе уж упрямой дурой!

Тетушка поглядела на него. На любопытных. На Штольцев… Подумала… и кивнула. Митя едва заметно выдохнул:

— Спасибо, не беспокойтесь, мы сами. А вы пока приготовите комнаты для господ Штольцев.

— Конечно… прошу вас, любезнейшие…

— Уважаемые Свенельд Карлович и… — Митя еще раз вздохнул. — …Ингвар Карлович!

Тетушка пожевала губами, явно сомневаясь, признавать ли Штольцев уважаемыми, наконец выдавила:

— Очень рада… прошу прощение за недоразумение… Одинокая женщина… с ребенком… Естественное опасение… — и ретировалась в дом.

— Ребенок — это вы? — буркнул Ингвар.

— Ребенок — моя кузина Ниночка. — с достоинством сообщил Митя. — Прелестное дитя.

Кто знает, может даже и правда. Хотя сомнительно.

Свой автоматон Митя завел в пахнущий сеном и деревом денник — если убрать отсюда поилку и подлатать крышу, сойдет. Паротелегу оставили прямиком во дворе. Через внутреннюю дверь Митя вошел в дом — тут царила суета, горничная едва не врезалась в него, снова поглядела с ужасом, и помчалась дальше, даже книксен не сделав. Митя передернул плечами и неспешно, по-хозяйски, (во всяком случае, он надеялся, что так, а не волоча ноги от усталости) поднялся на второй этаж, к спальням. Крохотная частичка измотанного разума попыталась оценить бледно-зеленые штофные обои и деревянные панели до середины высоты стены, но почти сразу сдалась — нет сил. Зато невысокую дверцу в торце коридора он заметил сразу же и… да, это была она!

Небольшое помещение с крохотным оконцем под лепным потолком было отделано розоватым мрамором. В углу, на массивных львиных лапах покоилась изрядной глубины белоснежная фарфоровая купель, а за плотной расписной ширмой прятался стульчак. И… к нему вела блестящая медная труба! Митя зачарованно уставился на ее элегантные извивы. Неужто ж water-closet? Не-ет, он не станет дожидаться, пока ванну наполнит прислуга! Он шагнул к дверям — запереться и поскорее изучить это невероятное чудо технической мысли…

— Моя маменька все равно тебя выживет отсюда, противный кузен Митька! — донесся злой девчоночий крик.

Ошарашенный Митя выглянул наружу.

Широко расставив крепенькие ножки в домашних туфельках с бантиками и крепко стиснув кулачки, посреди полутемного коридорчика стояла пухленькая девочка лет семи. Клетчатое платьице морщило под широким шелковым пояском, точно шили его с запасом на вырост, короткие толстые косицы торчали кверху, как рожки, и этими рожками она целилась в застывшего напротив Ингвара.

— Ниночка? — изумленно приподнял брови Митя.

Девочка медленно обернулась, перенацелив косички-рожки уже на него.

— Кузен Митька — это я. — любезно сообщил он. — А это Ингвар. Уточните у маменьки, кого именно из нас она собирается выжить?

Девчонка сдавленно ахнула, подбородок у нее затрясся, и всхлипывая, кинулась прочь.

— И заодно — когда ужин! — крикнул ей вслед Митя.

— Прелестное дитя. — повторил Ингвар.

— Вы с ней непременно сойдетесь. — заверил его Митя. — Хотя бы в нелюбви ко мне. — и захлопнул дверь.

— Что ж, сюрприз отцу удался. — Митя задумчиво стянул с себя плащ. — Любопытно, только знает ли отец о ее планах… Да и чем я вызвал такую тетушкину немилость, хотелось бы знать…

Неужели в их с отцом единственный визит в Ярославль, три года назад, Митя настолько тетушке не понравился? И послужит ли смягчающим обстоятельством, что его тот визит тоже совершенно не порадовал?

— А, к Велесу, все потом! — он принялся лихорадочно стаскивать с себя сюртук, жилет, панталоны, о-ох! Дрожащей рукой повернул медный вентиль, и завороженно слушал, как кран сперва басовито загудел — у-у-у! Потом словно откашлялся — грых-гырх! Потом смачно плюнул в фарфоровую купель ржавой водой с принесенными по трубе мокрицами. Мокрицы извивались на дне ванной, когда из закряхтевшего крана мощно хлынула вода и унесла их в сток. Бунзеновская колонка утробно загудела, Митя засуетился, пытаясь понять, что делать и наконец благоговейно повернул рычаг, напряженно заглядывая в овальный «глазок». Огонь полыхнул, чуть не опалив ресницы и брови, но совсем не уменьшив Митиного восторга. Оскальзываясь на мраморном полу, забрался в купель, плюхнулся на холодное дно и принялся завороженно смотреть как вода поднимается вокруг него, становясь все теплее и теплее. И наконец, с блаженным вздохом откинулся на подголовник ванной.

Все тело болело.

Голова кружилась.

В городе… убивали.

Мужик, в запале пьяной ревности проломивший голову тихой, безответной жене. Троица блатных, забивающих ногами заподозренного в крысятничестве подельника. Он чувствовал их: короткие вспышки ужаса и боли и… конец. Дрожа, Митя обхватил себя за плечи. Мужик сдастся завтра, сам, проснется рядом с уже остывшим трупом и взвоет, а потом побредет через город, неся мертвую на руках и крича: «Бейте, бейте меня, люди!» Никто не ударит его, и сопровождаемый молчаливой толпой, он так и добредет до участка. Блатных повяжут над телом, совсем скоро, княжич Урусов и повяжет. Он уже идет по проулкам, преисполненный гнева, и думает, что неладно с его жизнью, если какой-то полицмейстер смеет говорить таким тоном, о нем, кровном княжиче. Подвернувшиеся блатные станут ему отдушиной: они попробуют сопротивляться, и Урусов швырнет на одного свою рысь, другого атакует трясущаяся от чужой ярости ворона, а третьего княжич попросту с наслаждением отлупит и поволочет в участок. Но было в этом городе еще что-то… Страшное, темное, зловещее, оно неспешно, уверенно ползло по проулкам и за ним тянулся шлейф кровавой тьмы. Оно то и дело останавливалось; приглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь… Сквозь черное марево проступали силуэты домов, зыбкие, как видения… Высокое крыльцо, фронтон с полуколоннами… Взгляд у неведомой твари был выбирающий и смахивала она на… кухарку, шагающую с корзинкой меж торговых рядов с живыми курами! Куры топчутся, квохчут, суетятся, не зная, что на одной из них уже остановился этот выбирающий взгляд — эх, хороша! На бульон…

Смертоносная тварь словно ввинтилась в открывшийся проход — Мите показалось, что он видит захламленный полукруглый дворик, облупившуюся стену с неожиданно массивной дверь, край грубо намалеванной вывески — «Домъ мо…» А потом его вдруг резко и сильно затошнило, он хватанул ртом воздух, чувствуя, что задыхается…

Последнее, что он видел, была неторопливо катившая по улице крытая паротелега…

А-а-а! — вода хлынула в рот и нос, он распахнул глаза под водой, забил ладонями и… вынырнул из переполненной ванной, отплевываясь и судорожно дыша. Вода с хлюпаньем переливалась на пол. И была она совершенно черной.

Он торопливо выдернул затычку и принялся отключать колонку, глядя как черная вода просачивается в сток, открывая белые фарфоровые стенки ванной. Его снова била крупная дрожь. Он ведь знал, что стоит упокоить хоть одного мертвеца и нормальной жизни уже не будет. Но ожидал все же чего-то… да чего угодно! Но чуять каждого убитого в городе — это уж слишком, даже для Нее!

— Оставь меня… больно… не хочу…

— А ты убей — полегчает! — издалека донесся шелестящий шепот, скрипучий смех и — и словно некая дверь захлопнулась в его разуме, отрезая терзающие его картины.

Митя стоял, опираясь на ванную и дыша шумно, как загнанный зверь.

Шлепая босыми ногами по мокрому полу, он кое-как натянул на себя панталоны, передернувшись от отвращения, накинул влажную рубашку… и понял, что дальше соблюдать приличия у него просто нет сил. Сгреб в охапку вещи и как был, босиком, вывалился в коридор. Метнувшаяся с его дороги горничная вжалась в стену. Против обыкновения, ему было все равно. Он толкнул дверь, оглядел погруженную в полумрак комнатку — не понравилась: маленькая, убогая и не прибранная. Толкнул вторую — постель сияла сквозь сумрак только что застеленным бельем, Митя свалил вещи у порога, сбросил рубашку и рухнул в кровать, едва сумев натянуть на себя перину.

Позже, сквозь черный, как обморок, сон, он вроде бы видел зажжённый газовый рожок на стене, и кто-то толкал его в плечо, нервно, почти с плачем требуя:

— Дмитрий, встань немедленно, это не твоя спальня!

И голос отца:

— Оставь его, Людмила, у него был тяжкий день! Меня устроит другая спальня.

— Но ведь там же… — голос тетушки прозвучал беспомощно, а потом и вовсе смолк, и Митя рухнул обратно в непроницаемую, но отчего-то уютную тьму. Кажется, тьма гладила его по волосам и тихо, почти неслышно напевала.

[1] Ну разве не прелестно? (фр.)

Глава 9. Утро без штанов

Солнце пригревало лицо, Митя покрутился, пытаясь спрятаться от его лучей под подушкой, но сон уже ускользал. Позевывая, Митя высунулся из-под перины. Никуда здешняя прислуга не годится, даже шторы задернуть не догадались! Пылинки танцевали в потоке золотистого света, бьющего сквозь чистое, до скрипа вымытое стекло. Митя сморщился, чихнул, сел на смятой постели и принялся озираться. Новомодные бумажные обои с изящным тиснением, мебель, солидная, темного дерева, может, даже чересчур солидная, хотелось бы помоднее, но и так неплохо. Дверь всего одна, значит, своей гардеробной при комнате не имеется, зато есть изрядный дубовый шкап. Разве что кровать с резной спинкой жестковата: Митя бы предпочел матрац потолще, это отец любит по-спартански…

Неприятные воспоминания о голосах среди ночи, что-то бубнящие про «не твоя спальня» заставили его оглядеться снова, уже настороженно. Комната понравилась и отдавать ее не хотелось. Здесь уже его вещи и… Взгляд остановился на кучке у двери. Его вещи и впрямь были здесь: валялись у порога там, где он их уронил. Сюртук и рубашка скомканы в неопрятный клубок. Панталоны брошены у кровати. Жилета не было, сапог тоже, и Митя заподозрил, что они так и остались в ванной комнате. Он просто почувствовал, как его лицо вытягивается от недоумения. Прислуга оказалась не просто негодной, а какой-то… безумной? Даже самозваному лакею, прибившийся к ним в деревне, не приходило в голову бросить одежду господ в таком пренебрежении! Не вычищенной, не развешанной, не… Митя огляделся в третий раз и понял, что его сундука с единственной сюртучной парой, полностью уцелевшей в летних приключениях (потому что была на самом Мите), тут тоже нет!

— И как сие понимать? — он дернул за свисающий над кроватью шнурок сонетки. Шнурок качнулся, где-то внизу, в помещениях для прислуги, задребезжал звонок. И никто не явился.

Митя позвонил еще… Наконец, дернул сонетку с такой силой, что оборвал шнурок. В коридоре послышались быстрые шаги… Наконец-то! Он потянул перину на себя. …Не сбавляя темпа, шаги пролетели мимо его двери. И снова — тишина.

Митя неловко слез с кровати и подобрал панталоны. С отвращением растянул на руках, сморщился: нет уж, еще раз он их не наденет! Стараясь одновременно прикрыться ими и не соприкасаться с грязной тканью чистой кожей, прокрался к дверям и приоткрыв щелку, тихонько выглянул наружу.

— Слышь, Маняш, колоколец-то ажно разрывается — барчук который раз звонил! Сходила б ты к нему. — голос сторожа Антипки доносился из распахнутой двери ванной комнаты.

— Не пойду! — из глубины ванной зло загремело ведро. — Не про каких барчуков барыня не сказывала! Барышня — в доме, что барина ждут — тоже говорено, а про барчука — ни полсловечка! Да и двое их приехало — который из них барчук?

Митя оскорбленно моргнул: она еще сомневается?

— Вот скажет барыня идтить, тогда… и тогда не пойду! — воинственно объявила горничная. — Охальник он!

— Да молодой он ишшо — охальником чтоб быть! Мальчонка почти…

— Мальчонка-то мальчонка, а давеча по колидору, почитай, нагишом вышагивал! Видали мы таких: только и знают, что горничных в темных углах подкарауливать. Не-е, честной девке от таких подале!

Митя медленно закрыл дверь и привалился к косяку, чувствуя, как щекам становится горячо. Он знал, что никогда, никогда-никогда нельзя отступать от этикета, и вот, извольте! Единственный раз случилось и о нем уже сплетничают горничная со сторожем, а уж что они разнесут по городу — страшно подумать. А все проклятые трупы! Им-то что — сожрали их и все, а у него вот-вот — и репутация в клочья!

Ладно… В таком виде как сейчас попадаться на глаза горничной не следует. Дожидаться, пока отец заинтересуется, почему его не видать? А если тот сразу уедет в Департамент? Сидеть в комнате до вечера? Раздетым? И… Митя опустился на четвереньки, чтобы убедиться в неприятной догадке. Ночного горшка под кроватью не было.

Он всегда восхищался прогрессом, но старомодный подход тоже имел свои достоинства… не надо было никуда ходить!

Та-ак… Митя разворошил кровать, стянув нижнюю, плотную простыню, замотался на манер античной статуи и… как горничная и боялась, засел караулить. Пока она уйдет. Наконец мимо приоткрытой двери пробежали быстрые шаги, снова громыхнуло ведро. Митя высунулся в щелку и увидел, как горничная торопливо спускается по ступеням. В вихре развевающейся простыни он метнулся в ванную комнату и задыхаясь от счастья, заперся изнутри. Минута счастья, вторая, третья… Потом его посетила жуткая мысль — а если столь нужная комната вдруг тоже кому-то понадобиться? Например… кузине Ниночке! А внутри он. Тетушка его казнит. Это в лучшем случае.

Нет, он все больше и больше начинал ценить старомодную классику!

Митя плеснул ледяной водой в красное, и кажется, горячее лицо. Ему остается лишь выбрать, что хуже: быть застуканным в ванной, или… рискнуть. Митя выглянул в коридор и трепеща краем простыни, ринулся обратно к спальне…

По лестнице снова затопотали шаги. Бежать к себе было поздно, и Митя просто рванул ближайшую дверь, заскочил внутрь и навалился всем телом на створку, точно боясь, что горничная за ним погонится.

— Что вы здесь делаете? Да еще в таком виде! — гневно вопросили его.

— Ингвар! — обреченно вздохнул Митя и медленно повернулся.

Вместо приевшихся за лето рабочих блуз на Ингваре красовалась форма реального училища. Митя склонил голову к плечу: сам бы он никогда такого не одел, но для Ингвара… неожиданно неплохо. Пуговицы блестят, складки заправлены… германцы и форма созданы друг для друга! И сам Митя — в простыне!

— Я надеялся найти Свенельда Карловича. — потребовались поистине титанические усилия, чтоб не переминаться с ноги на ногу и не кутаться в простыню, как застуканная в бане девка.

— Брат уехал на рассвете. — поправляя ремень, пробурчал Ингвар. — У него в городе множество дел!

В голосе Ингвара звучала досада и не понять: то ли на брата обижался, то ли Митю в безделье упрекал. В любом случае: старшего Штольца нет, одним спасителем меньше. Стараясь не смотреть на Ингвара, Митя огляделся — комната была чуть поменьше его, но тоже обставлена с немецкой аккуратностью и тщанием.

— А у вас тут… мило. Кресла вот… глубокие… Это из-за тетушки? Свенельд Карлович уехал?

— Нет! — выпалил Ингвар. — Да. Он к вечеру вернется.

— Но завтракать не захотел…

— Не звали. — отрезал Ингвар.

— Меня, вот, тоже. — неожиданно признался Митя. Склонил голову к другому плечу… Чрезвычайные ситуации требуют чрезвычайных решений! — Ингвар, а вы… я… вынужден просить вас о помощи! Я понятия не имею, где мой сундук и… у меня совсем никакой одежды, потому и искать его сам я не могу…

— Я вам не прислуга! — исподлобья глянув на него, буркнул Ингвар.

Не получилось. Плебеи не знают благородства.

— Здешняя прислуга, сдается мне, тоже не прислуга. — хмыкнул Митя, подбирая путающийся в ногах край. — Что ж… Пойду я, пожалуй… Не знаю, право, что подумает о нас… о вас эта самая прислуга, когда я выйду отсюда в простыне.

— А что она подумает? — удивился Ингвар.

Митя поглядел на него едва ли не умиленно: о, не развращенная провинция! Глаза Ингвара вдруг расширились, и он начал мучительно краснеть. А, нет… все-таки немножко развращенная.

— Что вы за человек такой! — в сердцах сказал Ингвар. — Не можете не оскорблять, не шантажировать, не…

— Я попросил вас о помощи, Ингвар! В безвыходной ситуации! И что же я услышал в ответ?

— Я тоже просил о помощи там, в имении Бабайко!

— Если бы вы не изволили лезть, куда не приглашают, вам бы и помощь не понадобилась! И вы, кажется, остались живы!

— Уж не благодаря вам!

Митя открыл было рот, чтобы ответить… и закрыл. Как приятно было бы рассказать, что все они: Ингвар, его брат, отец, стражники, деревня, а может и вся губерния — все они живы только благодаря ему. Но, увы, нельзя. Да уже и не хочется: не перед Ингваром же ему оправдываться, право-слово!

— Счастливо оставаться, сударь! — перебрасывая край простыни через локоть, обронил Митя.

— Стойте! — ударило ему в спину. Ингвар обошел его, бормоча. — Только чтоб Аркадий Валерьянович не подумал, что Штольцы неблагодарны… Ждите здесь! — скомандовал он и скрылся за дверью.

Митя подошел к окну и уставился на площадь. Чуть наискосок был виден флаг на крыше Тюремного замка, выглядевшего чересчур нарядно и уютно для своего назначения. На углу торчал городовой, а по широкой Тюремной площади энергично сновал народ. И было печально осознавать, что даже мастеровой в тужурке и дешевом картузе, сверху смотревшимся плоским серым блином, одет лучше Мити. Не в простыне ведь на голое тело.

Дверь дернулась от толчка и в комнату задом ввинтился Ингвар, волоча за собой Митин дорожный сундук. Митя метнулся к нему, как к давно потерянному и вновь обретенному другу. К сундуку метнулся.

— В маленькой комнатке был, рядом с вашей. — хмуро буркнул Ингвар. — Шли бы одеваться к себе, сударь!

— Так и волокли бы тогда сундук ко мне! — огрызнулся Митя.

— Не знаю, где вы изволите обретаться, да и собственные руки у вас есть. — на пределе язвительности процедил младший Штольц.

— Зато штанов нет! Хватит уж, что меня горничная в домогательствах подозревает!

Ингвар поглядел на него с отвращением и выдавил через брезгливо оттопыренную губу:

— Наверное, у нее есть на то основания?

— Конечно, есть! Все то же пресловутое отсутствие на мне штанов!

Митя счастливо одевался: пристегнул носки, натянул панталоны, и вытащил последнюю, бесценную, уцелевшую рубашку от «Калина». Жилет он застегивал, уже ощущая себя как рыцарь, выброшенный на ристалище нагишом — и вдруг заполучивший броню! Даже туфли нашлись. Митя прищелкнул каблуками, накинул сюртук и перед зеркалом в крышке сундука принялся крепить шейный платок булавкой в виде полумесяца. Еще разок оглядел свое отражение, и направился к двери. Взялся за ручку… Ингвар не стоил того, чтоб благодарить его за услугу… Да хоть всю жизнь он Мите прислуживай, за то, что случилось у Бабайко, не расплатится! Что бы он сам ни думал. Но… надо же показать, чем истинно светский человек отличается от плебеев.

— Вы меня… выручили… — с трудом выдавил Митя и… решился вовсе на подвиг. — Пойдемте завтракать?

— Не хотелось бы… — после недолгого молчания пробурчал Ингвар. — С вашей тетушкой…

О-о, благородные поступки имеют свойство вознаграждаться! Можно будет полюбоваться кого сильнее перекосит: тетушку или Ингвара!

— Пойдемте! — преисполнился благожелательности Митя. — Вам здесь жить теперь, а тетушка… если уж батюшка ее выписал, сомневаюсь, чтоб обратно отправил.

И даже дверь придержал, заставляя Ингвара выйти. Чего только не сделаешь ради собственного удовольствия!

Глава 10. Семейные дела

Легко и весело Митя сбежал по ступенькам — Ингвар неохотно плелся следом. Где тут столовая? Туда, наверное? Шаги были почти не слышны на пушистой ковровой дорожке, для сохранности застеленной полотном. Он остановился у едва прикрытых дверей. Пахло не свежеиспеченными булочками, как у Шабельских, и даже не ядреными копченостями и картофелем, из которых на скорую руку сооружался завтрак в их полуразрушенном поместье. Митя мгновенно узнал этот запах: так пахла жидкая пресная размазня, которой тетушка потчевала болевшего супруга, а заодно и всех, кто имел несчастье есть в ее доме.

Ингвар сунулся к двери… Митя и сам не понял, зачем, но пальцы его намертво сомкнулись у германца на плече, удерживая на месте. Ингвар обернулся было, возмущенно пуча глаза…

— И все же, Людмила, мне бы хотелось услышать, что произошло вчера? — донесся из-за двери приглушенный голос отца.

— Совершеннейшим образом ничего! — торопливо ответила тетушка. Нервно звякнула ложечка.

— Именно поэтому Свенельд Карлович ни свет, ни заря бежит из дому, а дети не спускаются к завтраку?

Ингвар замер, не пытаясь больше освободиться.

— Сейчас Нину позову! — торопливо выпалила тетушка. — Она у меня ранняя пташка, не то что эта парочка лентяев!

Плечо Ингвара у Мити под пальцами протестующе дернулось.

— Зачем? Пусть спит пока, потом с мальчиками поест. — холодно обронил отец. — Я уверен, с Митей и Ингваром она обязательно подружится.

«Опять дружить? Теперь еще и с Ниночкой?» Рядом скривился Ингвар, и Митя впервые почувствовал, что их с германцем связывает нечто общее.

— А этот Ингвар… долго будет тут жить? — с фальшивым равнодушием поинтересовалась тетушка.

— Зависит от того, насколько сильно Штольцы оскорблены твоим приемом. — невозмутимо сообщил отец.

— О чем ты говоришь, братец? Дмитрий явился вчера с этим своим приятелем и его старшим братом…

— С моим управляющим и его младшим братом? — мягко уточнил отец.

— Но я-то не знала, что это твой управляющий, и… и… — атмосфера в столовой неуловимо изменилась, из-за двери потянуло неприятной такой, свинцовой, тяжестью. Не знал бы Митя, что отец его из мещан, мог б подумать, что там кровный Сварожич воздух сгущает до невозможности дышать. — Ты писал, конечно! — почти взвизгнула тетушка. — Но я совершенно не поняла, что эти люди и есть… а это ведь невозможно, чтоб в дом, где проживает одинокая вдова, впустить мужчин… а тебя не было… и… я попросила их подождать, пока ты не приедешь, а Дмитрий чудовищно, оскорбительно себя повел… угрожал, что уйдет из дому, если я немедленно их не приму… — ее голос становился все тише, тише и наконец смолк.

— Я ошибаюсь, или ты вовсе не в гостиной просила их подождать? — устало спросил отец. — Надо поблагодарить сына за спасение моей репутации как ярла… и просто честного человека.

— Он оскорбил меня и гулял нагишом перед горничной! А если б его увидела Ниночка? Маленькая девочка! Вечером она плакала в своей комнате, но так и не сказала мне из-за чего! Уверена, что Дмитрий ее обидел!

Ингвар обернулся и поглядел осуждающе, Митя недоуменно приподнял брови. Он уже забыл вчерашнее бурное знакомство с Ниночкой? Ингвар неожиданно смутился.

— Когда я пришел, мальчик спал как убитый. — негромко заметил отец.

— В приготовленной для тебя спальне!

— Да, спальня меня удивила. Если мою занял Митька, то кому предназначалась та клетушка, что была свободна?

— Я полагаю, мальчикам в его возрасте приличествует скромность. — слегка подрагивающим голосом ответила тетушка. — Тебя родители тоже роскошью не баловали, а ты… вон какой! И в дворянство вышел, и в чинах, и…

— Спасибо на добром слове, сестра, свои достоинства я знаю. Я в детстве жил в каморке, потому что весь родительский дом был невелик, а так-то батюшка с матушкой давали нам с тобой все, что могли. Я не балую своего ребенка, но помещать сына в чулан, пока рядом пустуют отличные спальни, тоже не собираюсь. Надо еще классную комнату оборудовать и учителей Митьке нанять.

— Не балуешь… — повторила тетушка и… и с чувством выпалила. — Прости, брат, только я уж правду скажу, по-родственному — такого избалованного мальчишки как твой Дмитрий еще поискать! Не успел в дом войти, а уже требования непомерные, и ведет себя неуважительно. Ему не домашних учителей надо, а хорошее закрытое заведение, со строгими порядками. Я слыхала, здесь в Полтаве юнкерское училище имеется: так оно и дешевле выйдет, и толку больше.

Митя тихонько вздохнул: он вчера так сопротивлялся порыву убить тетушку. А ведь кровные инстинкты — они самые здоровые.

— Сестра, ты меня несколько… ошеломила. — голос отца прозвучал после долгой паузы. — Митьку — в юнкера? Полтавские… Да ему Белозерские Кадетский Корпус предлагали — отказался наотрез.

— Вот! О чем я и говорю! — с торжеством выдохнула тетушка. — Отказал благодетелям своим, которые ради него же стараются, неблагодарный мальчишка! Не то что Ниночка моя: малость любая, подарок самый скромный — хоть кружевце, хоть ленточка — а она уже рассиялась как солнышко, ручками своими обняла… такая лапушка!

Однако… Митя уставился в закрытую дверь недоуменно: там, в столовой, тетушка нахваливала дочь… будто на ярмарке продать хотела! Или… обменять? А на что? Точнее… на кого? Занятно…

— Ну ничего… в училище Дмитрия порядку научат! И как старших слушаться, и…

— Людмила! — перебил отец. — Двух месяцев не прошло, как я чуть не потерял своего единственного ребенка! И сейчас я счастлив, что он жив, здоров и со мной, и не собираюсь отсылать его в какое-то… полтавское училище!

Митя часто-часто заморгал — пыль в глаза попала, да-да, пыль! И на завтрак гадость, и убрано плохо…

— Вот и худо, что единственного! Если бы не Дмитрий, ты бы, глядишь, женился снова. Помню я как в Ярославле он к тебе прилип, что банный лист — ни на минуту не отходил, и на барышень зыркал, ровно волчонок. Племяннице городского головы, между прочим, что-то такое сказал — она вон выскочила, и больше к нам ни ногой!

«Ничего я ей не говорил. — самодовольно жмурясь, припомнил Митя. — Показал только. Мышку. Мертвую мышку. С крохотным пестрым флажком в лапке, марширующую на волане розовой муслиновой юбки».

Он знал, конечно, что бескровный, и по всем природным законам не способен даже комара сделать не-живым. Мертвым — сколько угодно, а вот не-живым — нет! Но в двенадцать лет между тем, о чем ты знаешь, и тем, что в самом деле осознаешь — «дистанция огромного размера»[1]. А та племянница, с ее томными вздохами, от которых вставали дыбом рюшки на обширной груди, и коровьими взглядами в сторону отца, привела его в такую ярость, что… мышка случилась как-то сама собой! Первая созданная им стервь, она же и последняя: едва вернулись в Петербург, дядюшка Белозерский сразу узнал про мышку, стоило ему на Митю посмотреть (ну не племянница же головы ему рассказала!). Тут же вокруг началась суета, Митю отпросили в гости к Белозерским у слегка удивленного нервозностью шурина отца.

И состоялся разговор, секретный, долгий и обстоятельный, все как дядюшка любит. Насчет Митиной судьбы — «Ты для этого рожден! Великая честь, мальчик мой!» — и Той, что приложила к этой самой судьбе свою бледную руку… И что Митя должен сделать, чтоб судьба снизошла на него во всей, как сказал дядюшка, «силе и славе».

Даже сейчас забавно вспомнить искреннее его ошеломление, когда Митя высказался, как старый вахмистр у отца в участке, где он видел эту самую судьбу и всех к ней причастных, включая бедную дохлую мышку. Нет, вовсе не в гробу!

Дядюшку тогда чуть не разорвало от противоречивых чувств: желания приказать и заставить, и понимания, что силком не выйдет, только хуже сделает. Сдержался, даже обещал никому не рассказывать, даже отцу, даже бабушке-княгине… взамен на обещание в каждый приезд учиться вместе с кузенами, на случай, если Митя передумает.

Сам Митя был уверен, что никогда! И ведь три года держался, пока не попался на Бабайко и его мертвецах. Если рассудить — снова из-за отца!

— Это та барышня в розовом, что смотрела на меня как на тушу в мясной лавке? — после нового молчания прозвучало из-за двери. — Выходит, я Митьке жизнью обязан? Спокойной…

«Собственно жизнью тоже. — усмехнулся Митя. — Но все равно приятно, когда тебя ценят!»

— Что ты говоришь, брат! Девушка молодая, красивая, здоровая… И приданное отличное!

— Неужели я привел бы в дом купчиху после кровной княжны Белозерской?

— Я… ее видела только на свадьбе. Твою жену. Помню, что она была весьма некрасива. — промямлила тетушка.

Потеряли. Обыватели потеряли Страх Предков. Полицмейстер позволяет себе непочтительно высказываться в адрес кровного Урусова. Ярославская мещанка обсуждает внешность Кровной княжны. Да услышь это покойная матушка… самое меньшее, распылила бы на тетушке платье. Прахом. И это был бы весьма милосердный приговор, исключительно по причине родства Людмилы Валерьяновны с отцом!

— У Рогнеды были восхитительные формы — кому, как мне, знать, ведь я был ее мужем. — вдруг негромко сказал отец. — А еще ум, достоинство и воспитание… — тоскливо добавил он.

А ведь Митя уже слышал в отцовском голосе эту тоску. Тогда. Давно. Когда они остались вдвоем. Слышал, а потом… забыл. Митя порадовался, что стоит у Ингвара за спиной. Не хватало, чтоб тот видел, как он шмыгает носом… будто провинциальная барышня над сентиментальным романом!

— Так что надеюсь, сестра, ты не будешь сватать мне никаких барышень с приданным. Я, знаешь ли, честолюбив, и намерен оставаться не только дворянином в чинах, но и свойственником кровных Белозерских. — в голосе отца прозвучала отчетливая насмешка. — И прошу впредь быть… аккуратнее в своих высказываниях о нашей Кровной Родне. Особенно в доме губернатора.

— А-а… что я буду делать в доме губернатора? — растерялась тетушка.

— Ох, Людмила, спроси еще, что губернатор с супругой будут делать в этом доме! — развеселился отец. — Завтра я представляюсь его превосходительству, так сказать, по служебной линии. Затем нас пригласят с личным визитом в резиденцию…

— Откуда ты знаешь? — голос тетушки стал ломким, Митя даже представил, как она комкает салфетку.

— Потому что так принято! Я вдовец, и единственная дама, которая может меня сопровождать — это ты! А еще прием надо будет устроить. Даже два — для сослуживцев и для губернского общества. Ты ведь ездила в Москву, чтоб нашить туалетов?

— Я… Да… Нет! Мы подумали… посоветовались… Москва — это ведь дорого! Ты и так приютил нас с Ниночкой… Я так и сказала Ниночке — дядюшка Аркадий наш спаситель и благодетель, мы не должны вводить его… то есть тебя, в лишние расходы. Довольно, что Дмитрий разоряет тебя своими непомерными желаниями, нам же следует быть экономными! Вот и сшили… у ярославской портнихи… платья… два… шерстяное… и маркизетовое… Лета тут, говорят, жаркие…

— С кем посоветовались?

— С матушкой Ефимией, попадьей… С Агафьей Спиридоновной… Покойного супруга моего кузиной…

В столовой воцарилось долгое молчание, наконец отец вздохнул устало:

— Людмила, я вовсе не настаиваю, чтоб ты экономила на нарядах. Мне казалось, денег я выслал достаточно. Впрочем, как угодно! Двумя платьями ты все равно обойтись не сможешь, так что придется недостающие туалеты шить здесь. С московским гардеробом у тебя среди местных дам сразу явилась бы определенная репутация. А если шить здесь, начнут любопытствовать: почему это ты гардероб с собой не привезла, да и был ли он у тебя раннее… — голос отца становился все тише, тише, сбился вовсе на бормотание, а потом последовал чуть не вопль. — Чужие Предки! Митька!

— Что еще натворил этот мальчишка? — неприязненно ответила тетушка.

«В очередной раз оказался прав!» — весело подумал Митя, прикусывая костяшки пальцев, чтоб не захохотать и не обнаружить себя. Как хотите, дамы и господа, когда отец повторяет твои же слова, да еще столь доказательно и развернуто — это смешно! Трясясь от сдерживаемого хохота, Митя мотнул головой, молча показывая Ингвару на выход, и прежде, чем тот по своему обыкновению начал возражать, решительно повлек его прочь от двери.

[1] А. Грибоедов «Горе от ума»

Глава 11. Адюльтер с хвостом

— Куда это вы собрались? — со взрослой строгостью спросил тоненький детский голосочек. Во всяком случае его обладательница была уверена, что строга и даже грозна.

Уже схватившийся за дверную ручку Митя — скоро визиты начнутся, а швейцара в доме нет, неловко может выйти — обернулся. На парадной лестнице возвышалась кузина Ниночка. Возвышалась бы, будь в самой Ниночке больше росту. А пока над перилами возвышался торчащий на макушке бант, цвета недавно прикупленного Свенельдом Карловичем призового поросенка. В гневе.

— У маменьки вы разрешения спросили? — грозно вопросила Ниночка. И… Митя даже заморгал часто, не вполне веря собственным глазам — на манер базарной торговки уперла кулачки в тощие бока!

Так… Спокойствие и невозмутимость, спокойствие и… Убить ребенка — очень, очень дурной тон! Даже плохо воспитанного…

— Доброе утро, Ниночка! — Митя поклонился, как кланялся бы кровной княжне (Трубецкой, к примеру!). Подумал — и легонько пнул Ингвара по ноге. Ниночку к гостям не выпустят — не по возрасту, а Ингвара придется воспитывать сразу, не то позора не оберешься!

— А… Что вы… Ох! Доброе утро, фройляйн… Меркулова! — спохватился Ингвар и тоже неловко поклонился.

Уж лучше б молчал!

— Фомина… — сквозь зубы процедил Митя.

— Фомина. — покорно повторил Ингвар. — Простите…

— Ниночка? — Митя перевел на девочку вопросительный взгляд. — Где книксен? Где «Доброе утро, кузен, доброе утро, Ингвар, как вам спалось?»

— Ты… меня ругаешь? — глаза у Ниночки от изумления стали большие и круглые.

«Хотя цвет красивый — синие такие… — мельком подумал Митя. — Может даже миленькой вырастет… Если я ее сейчас не убью» В висках неторопливо и вкрадчиво нарастал стук крови, по телу разливался жар, а руки начали подрагивать…

— Но ты не можешь! Я — хорошая девочка, это ты — гадкий мальчишка! Мама все про тебя дяде расскажет, и он тебе знаешь как задаст! Знаешь, кто у меня дядя?

— Догадываюсь… Мой папá?

Девчонка замерла с открытым ртом, а потом взвыла паровозною сиреной:

— Маменька-а-а! — и ринулась к столовой.

— Заодно передай, что мы позавтракаем в городе! — крикнул ей вслед Митя и тут же вздохнул. — Ну вот, опять же не передаст, как вчера с ужином. Идемте, Ингвар. Чувствую, если мы сами о себе не позаботимся, так голодными и останемся. — Митя распахнул дверь.

Ингвар оглянулся на столовую, но шагнул вслед за Митей. Тяжелая дверь на тугой пружине с грохотом захлопнулась у них за спиной.

Митя выдохнул — отпустило. Рассветная прохлада еще держалась, но лучи августовского солнца уже прижигали черепицу крыш и калили булыжники площади. Мимо с грохотом прокатила коляска, из которой в сторону Мити (не Ингвара же!) стрельнула глазками молодая дама. За ней — телега, откуда с не меньшим любопытством пялилась девка, да и мужик на облучке едва шею не свернул. Не было ни единого человека, который бы не любопытствовал «сынком нового полицейского начальства, которое вчерась как понаехало — так сразу тыщу мертвяков самолично по всем углам знайшло!» — как громогласно прошептала девица в потрепанной шляпке подружке в платке с петухами. «Ач, як оне позавалялись-то!» — явно не одобряя такую неаккуратность с трупами, откликнулась подружка, после чего обе захихикали, и пошли дальше, старательно покачивая бедрами, да озираясь — смотрит ли?

— Поверьте, Ингвар… — пробормотал Митя, провожая девиц взглядом. — Пока тетушка не найдет приличную кухарку, завтракать там нельзя. Равно как обедать и ужинать. Ежели не хотите сохранить мрачные воспоминания на всю жизнь. Я вот — сохранил!

И он зашагал вперед, аккуратно поглядывая по сторонам — головой вертят только провинциалы в Петербурге, а никак не наоборот!

— Что вы за человек такой! — Ингвар догнал, и зашагал рядом, то и дело возмущенно косясь. — Все бы вам язвить, все бы… подкусывать! Сдается, тетушка ваша тоже… сохранила об вас не добрые воспоминания. А у нас в реальном еще говорят: надобно светскими людьми быть, чтоб друзей поболее иметь. Хорошо, что я с вами познакомился, теперь смогу классному наставнику доказать, что от светских манер друзей не прибавляется!

Митя даже остановился. Ингвар… язвит? И отвечать-то что, непонятно!

— Тетушка — дама слишком жилистая, чтоб ее, как вы говорите, подкусывать!

Предки, какая убогая шутка! Светский человек должен вмиг отбрить эдакого телка из реального училища…

— Да что б вы понимали в светском обхождении! — в сердцах выпалил Митя и зашагал дальше, зло печатая шаг. Ингвар опять потащился следом, явно смакуя свою победу и даже… то и дело подхихикивая! Невыносимо! — Если угодно, можете сами сдружиться с тетушкой. И с Ниночкой!

— Может, и сдружусь. — в голосе Ингвара странно сочетались хихиканье и солидная рассудительность. — Я ж не светский человек, вот и не веду себя в вашей манере!

У провинциального реалиста и не может быть манер юноши из петербургского света, родича кровных князей, даже в Яхт-клубе на Большой Морской бывавшего, пусть плохо и недолго!

— Будто вы — лучше всех и никто-то вам в подметки не годится! — выпалил Ингвар.

— А что… в этом есть сомнения? — с искренним недоумением переспросил Митя.

— Вы! — руки Ингвара уже привычно сжались в кулаки. — Чем, ну скажите, чем вам гордиться? Вы же… просто никчемный, ни к чему не способный светский бездельник!

— Еще нет… — с грустью покачал головой Митя. — Но я стремлюсь!

— Стремитесь? — аж взвыл Ингвар. — Изобрести лекарство какое, или вот, новый автоматон — к этому стремятся! А не чтоб быть… никем!

— Ваши изобретатели изобретают автоматоны для удобства настоящих благородных людей, которые автоматоны покупают! Они всего лишь… обслуга.

— Которая работает, пока вы прожигаете жизнь на папенькины деньги!

— У меня наследство от матушки! — обиделся Митя.

— На маменькины! Вот если бы вас тогда, у Бабайко убили… кто б о вас пожалел? Кто б вообще заметил, что вас не стало? Кроме вашего папеньки…

«Ты бы первый и пожалел, колбаса немецкая, когда б мертвяки тебя доедали!» Но да, сейчас это не аргумент… Вот как объяснить убожеству истинный смысл светского времяпрепровождения?

— К вашему сведению, государством правят эти самые светские бездельники, а не ваши… изобретатели! — процедил он.

— Оттуда и все беды! — отрезал Ингвар. — От бездельников, которые просто паразитируют! А такие, как ваш отец, их защищают!

— Ну-ка, ну-ка… — теперь уже Митя недобро прищурился. — Чем вас не устраивает мой отец?

— Я… — Ингвар неожиданно смутился. — Очень уважаю Аркадия Валерьяновича… он много трудится…

Митя оскорбленно моргнул: будто отец крестьянин какой, или чернорабочий…

— Но он же… в полиции! — голос Ингвара упал до шепота, и он даже огляделся, точно говорил о… стыдной болезни. — А они все — душители свобод. Еще на маменьке вашей женился, ради карьеры… — голос Ингвара задрожал от разочарования.

Митя даже споткнулся, едва не врезавшись в соскочившего с извозчика немолодого господина, явно с дороги: запыленные сапоги, мятая пиджачная пара, небольшой кофр в руках.

Походя извинился и возмущенно уставился на Ингвара. И все-то полицейскую службу презирают! Ну ладно, люди светские, достойные, к их неприязни Митя привык, хоть и обидно… Но Ингвар? Это уже… чересчур! Да кто он сам-то такой, колбасник немецкий? А еще… Митя только сегодня осознал, что у отца к матери и впрямь были чувства, а не один лишь расчет, что отец тоже тосковал по ней, а этот… грубый, бестактный человек…

— Не ваше дело! Господин ценитель свободы… убивать и грабить!

Приезжий господин тем временем ключом, по-хозяйски, отпер двери особнячка с чайной лавочкой на первом этаже. Следом двое, сдается, приказчиков, сгружали ящики.

— Если бы не бездельники, которые отнимают у трудящихся людей плоды их трудов, доводя до нищеты, убийств и грабежей вовсе бы не было! И полиция была бы не нужна! Вот и выходит, что…

Что именно выходит, Ингвар досказать не успел.

Домик, только что тихий и безмятежный, содрогнулся. Грянул выстрел и донесся пронзительный женский крик.

Ставни с грохотом распахнулись, точно изнутри в них ударило пушечное ядро. Из окна выпрыгнули мужчина… и подушка. Легко, будто и не со второго этажа прыгал, приземлился на составленные под стеной картонные ящики, соскочил наземь, и прижимая подушку к животу, рванул прямиком к Мите.

— Врешь, не уйдешь, кобель блудливый! — приезжий господин перевесился через подоконник, обеими руками держа дымящийся паро-беллум.

— Мусичек, прекрати! — замотанная в простыню дебелая рыжая красотка метнулась к стрелку, распласталась рядом на подоконнике, одной рукой пытаясь отобрать паро-беллум, а другой придержать свесившегося из окна, не иначе как супруга, за штаны. — Ты ж его убьешь… на каторгу попадешь… или сам упадешь…

«В гробик попадешь» — мысленно закончил Митя.

Разгружавший коляску приказчик метнулся наперерез беглецу. С нечеловеческой ловкостью изогнувшись, тот поднырнул под руку. Лягнул ногой… от смачного пинка приказчик ткнулся носом в брусчатку. Не отпуская подушки, беглец вихрем пронесся мимо Мити.

«Подушка спереди ему, конечно, нужнее. Сзади-то у него хвост»

Зад беглеца покрывал такой слой курчавых волос, что это казалось почти приличным, а в такт размашистым прыжкам вилял… лохматый серый хвост! Митя ошалело потряс головой и… со всей силы дернул Ингвара за форменный ремень. Ингвар с размаху уселся на землю.

— Бабах-бабах-бабах! — три выстрела из паро-беллума слились в один… Дзанг! — пуля высекла искру из брусчатки точно меж ног сидящего Ингвара. Басовитое мужское «А-а-а!» и пронзительный женский визг — стрелок пошатнулся от отдачи. Сквозь пар, затянувший окно после выстрелов, взбрыкнули мужские ботинки. Лавочник плашмя, как лягушка, шмякнулся на составленные под окном ящики. Картон упаковок жалобно хрупнул, проламываясь — свертки с чаем посыпались на мостовую. «И-и-и!» — рыжая дама в развевающейся простыне спикировала прямиком на супруга. Из груди лавочника вырвался жалобный вой, ящик сплющился окончательно. Дама мгновение сидела неподвижно… а потом принялась самозабвенно орать, не забывая кутаться в простыню.

— Убили! Хозяина с хозяйкой как есть убили! — завопил вскочивший на ноги здоровяк-приказчик.

Визг рыжей дамы приобрел оттенок трагизма: она явно была согласна, что убили, вот почти совсем…

— Э-э-эк! — разгневанный приказчик подхватил ящик, и словно античный дискобол, с размаху швырнул его вслед беглецу.

Ящик полетел! Раскрываясь на лету и роняя свертки с чаем, он летел, летел, летел беглецу прямиком в ноги…

Беглец взвился в прыжке — он в одну сторону, подушка в другую. На лету перевернулся через голову… и… на брусчатку приземлился громадный… лохматый… серый… пес?

— Волк! — тут же понял свою ошибку Митя.

— Ауррр? — волк развернулся… В рыке этом звучали совершенно человеческие, отчетливо оскорбленные интонации. Волчья лапа придавила сверток с чаем, сверток лопнул, мелкая чайная пыль ударила в нос, волк чихнул… Громогласно. Второй раз, третий… Налитый кровью взгляд нашел швырнувшего ящик приказчика. Рыча и чихая, чихая и рыча, волк кинулся к обидчику.

— А-а-а! — заорал тот и со всех ног рванул под защиту чайной лавочки.

— А-а-а! — дверь лавочки распахнулась, оттуда выскочил второй приказчик, вооруженный железным ломом. И с воплем. — Бей блохастых! — кинулся на защиту приятелю.

— Тыдыщ! — лом шарахнул по брусчатке — волк ловко скакнул в сторону. И прежде, чем приказчик снова успел взмахнуть ломом, с яростным рыком сшиб его на мостовую.

Навис, жутко зарычал, скаля клыки… и снова чихнул, забрызгав зажмурившегося приказчика соплями.

Взвыли оба, разом, и принялись утираться: лежащий приказчик рукавом, а плюхнувшийся ему на живот волк — тоже рукавом. Приказчика.

— Ах ты ж… — валяющийся среди раздавленных ящиков лавочник очухался и спихнул с себя вопящую супругу.

Перевернулся на живот и… держа пистолет обеими руками, принялся выцеливать волка.

Обтирающий морду об приказчиков рукав волк замер… Поднял голову… Глаза его уставились поверх пляшущего дула… Волк встал — приказчик сдавленно крякнул под придавившими его лапами. Медленно, зловеще, крадущимся шагом волк двинулся к лавочнику.

Тот прищурился и паро-беллум в его руках перестал трястись, нацелившись точно волку в лоб…

Волк оскалился и заклокотал рыком в горле…

— Он же его убьет! — завопили одновременно дама и Ингвар. И непонятно было: волк лавочника или лавочник волка…

Волк прыгнул…

«Только не промахнуться… Только не лезвием… — успел подумать Митя, позволяя ножу для нечисти скользнуть в ладонь… — Ради Бабушки… ой, нет, ради Бога, только не лезвием!»

Серебряный нож рыбкой выпрыгнул из руки и… отполированная пальцами осиновая рукоять ударила паро-беллум по стволу.

— Пших! — ствол дернулся, пуля впилась в стену дома, а пар отдачи ударил во все стороны.

Стрелок завопил, роняя паро-беллум и прикрывая лицо.

Сбитый с прыжка волк кубарем покатился по мостовой и по-щенячьи визжа, закрутился на месте, пытаясь вылизывать ошпаренный паром бок!

— Прекратить! А ну, прекратить!

Из проулка галопом вылетел конь. Галоп выглядел странно: конь пытался скакать, но под тяжестью всадника его кренило на сторону, ноги подгибались, он то и дело проседал брюхом, а еще выписывал кренделя, едва не натыкаясь на стены домов. И шумно выдохнул, когда громадный всадник кубарем выкатился из седла.

Хрясь! Кулак всадника врубился волку в морду… Волк рухнул, как подрубленное дерево. И остался лежать, раскинув лапы и закрыв глаза. Банг! Крепкая плюха усадила лавочника рядом — паро-беллум выпал у него из рук.

Всадник медленно повернулся, окидывая многозначительным взглядом остальных участников баталии. Дама перестала визжать. Схватившийся за лом приказчик аккуратно разжал пальцы, железяка глухо стукнула об мостовую, а сам приказчик торопливо изобразил обморок — такой глубокий, что глаза аж не закрыты, а зажмурены! Второй приказчик аккуратно вернул ящик к стеночке, и принялся оправлять, точно единственной его целью было выставить их ровненько, как по шнуру.

— Я буду жаловаться, господин Потапенко! — держась за стремительно распухающую щеку, прошамкал лавочник. — Ваша казаки врываются в дома честных обывателей, рушат узы брака и… и… покражи учиняют! Я на него в суд! И на вас! За побои!

На последних словах волк судорожно дернул всеми четырьмя лапами, намереваясь восстать из обморочных, но натолкнулся на взгляд войскового старшины Потапенко и снова торопливо разлегся по мостовой.

— Та тож хиба побои, пане Сердюков? — многозначительно впечатывая кулак в ладонь, прогудел Михал Михалыч. — То ж так… ласка! А вот интересно знать, шо такого мой человек у вас покрал?

— Челове-ек? Шельма он хвостатая! Вот… — лавочник завертел головой. — Подушку скрал! — он с торжеством указал на клочья слипшихся перьев на мостовой. — Ее еще моя маменька набивала!

— Краще б она тебе щось инше набила! — фыркнула рыжая в простыне.

— А ты молчи… профурсетка! — рявкнул лавочник.

— Шо-о-о? — дамочка попыталась упереть руки в бока, но простыня чуть не соскользнула, и она вцепилась в нее обеими руками. — А ну, виддай пукалку!

— Зачем тебе? — не вставая, лавочник ухватил паро-беллум и попытался отползти от грозно наступающей на него супруги.

— Языка видстрелю, шоб не смел жену матерно лаять!

— Я не лаю! Человек тому що! А ось ты зи своими хвостатыми…

— Прекратить! — рявкнул войсковой старшина. — Это шо ж вы такое творите, паны Сердюковы? Из-за вашей особливо ценной подушки…

— Не из-за подушки, а из-за…

— Стрельбы на улице учиняете! — рык войскового старшины перекрыл слабые возражения. — Подвергаете опасности честных обывателей и… — он поглядел на так и сидящего на мостовой Ингвара, и застывшего позади него Митю. Совершенно по-бабьи всплеснул могучими ручищами — так что чуть рукава казачьего мундира не треснули — и зловеще прорычал. — …и самонаиглавнейшего полицмейстера всея губернии сынка, ось! — и драматическим жестом указал в сторону юношей.

— А… Который из них сынок? — таким же драматическим шепотом вопросил лавочник. — Который зад на мостовой протирает, или который колышком торчит?

Обиделись оба: Ингвар начал торопливо подниматься, а Митя переступил с ноги на ногу и на всякий случай еще руку за борт сюртука заложил, для солидности. Так кузен-губернатор делал, выступая перед чиновниками.

— А тебе не однаково, бовдур ты лысый, его… — супруга лавочника ткнула пухлым пальчиком в Ингвара. — Чи ось его батька… — палец перенацелился на Митю. — Тебя на каторгу за сынка потягнет?

— А чего меня? — взвизгнул лавочник. — Кабы не ты, да хвостатые твои, ничего б не было!

— А того, шо нечего самому по ярмонкам раскатываться, а жену, почитай, в черном теле… — она снова нервно закуталась в простыню. — …в дому безвылазно содержать! Знаешь ить, шо моя бабця кошкою була! Шо я мужика з хвостом спокийно бачиты не можу. — голос ее зазвучал разнеженно, она многозначительно похлопала ресничками на старшину. Тот хмыкнул и поскреб жесткую бороду, задумчиво изучая проступающие сквозь простыню изрядные формы рыжей. — А вы, панычи, на маво бовдура не серчайте! С кем не бывает: перенервничал мой любый, разволновался, ну пострелял трошки… Так ведь не попал! Вы краще до мэнэ в гости заходите. — она принялась накручивать рыжую прядь на пухлый пальчик. — Я вас чайком угощу… чай у нас — ух! — духовитый! — она многозначительно стрельнула глазами.

Так и не успевший подняться Ингвар прямиком на четвереньках шмыгнул за Митю.

— А батюшку вашего… полицейского… беспокоить мы ить не будем? — оказавшаяся вдруг близко-близко госпожа Сердюкова дохнул на Митю запахом сдобы, и ноготком поскребла обшлаг его сюртука. — Навищо такого поважного человека от делов отвлекать, верно, паныч?

— Э-э… наверно… то есть, верно. — Митя попятился, чуть не усевшись на Ингвара. — Как же не навестить женщину столь выдающихся достоинств… как только хвост отращу, так и сразу… — он наконец вывернулся из-под навалившейся на него лавочницы, и отскочил подальше.

— Ось и ладушки! — старшина одобрительно хлопнул Митю по плечу. — Бачишь, Сердюков, ты паныча ледве не стрелил…

— Вообще-то это меня чуть не пристрелили. — поднимаясь, пробурчал Ингвар.

— Ну хотите, вы идите к госпоже Сердюковой чай пить. — щедро предложил Митя.

— Нет уж, спасибо. — Ингвар принялся отряхивать штаны. — У меня, знаете ли тоже… хвост не дорос.

— Та паныч добрый, паныч на тебя заявлять не станет, и на каторгу ты не пойдешь. — тем временем вещал старшина. — Только, ось, стрелялку свою мне отдашь… — старшина легко изъял из рук Сердюкова паро-беллум и сунул себе за пояс. — Та мы з панычами и пошли! Верно ж, панычи? — старшина кивнул Ингвару с Митей, подхватил за шкирку все еще изображавшего обморочного волка и двинулся прочь. — Счастливо оставаться!

— А этот, значится, снова безнаказанный останется? — провожая взглядом безвольно волочащиеся по мостовой волчьи лапы, выдохнул лавочник. — Да шоб вас, оборотней треклятых, парша побила, жизни честным людям через вас нет! А ты в дом пошла, кошка гулящая, с тобой после поговорим!

— Ой, яки ж вы, Никанор Иванович, нервические! Оченно мне надобно с вами разговаривать! — фыркнула рыжая, и царственный жестом перекинув край простыни через плечо, гордой походкой удалилась в дом.

— Вы, панычи, извиняйте, так уж вышло… — лавочник поклонился сперва Мите, потом Ингвару. — Не извольте сумлеваться, за Сердюковым не заржавеет…

— Ничего-ничего… Честь имею! — Митя приподнял шляпу… Рыжая внучка бабушки-кошки снова явилась в окне второго этажа, и навалясь на подоконник немалой грудью, томно вздохнула — так что аж простынь дыбом встала! Митя выронил шляпу, господин Сердюков обернулся…

С пронзительный воплем:

— Чтоб ей второй раз сдохнуть, бабке твой, за что мне такое наказание! А ну пошла от окна! — Сердюков кинулся в дом, а Митя убрал ногу с посеребренного ножа на мостовой, присел на корточки и подхватил его вместе со шляпой.

Вмешиваться было глупо. Он и сам не понимал, что на него нашло: ну, выстрелил бы Сердюков, глядишь бы, не попал, а и попал, Мите что за печаль? Оборотень в мертвецкой, Сердюков — на каторге, дело закрыто. Нет, сунулся со своим ножом, повезло, что все-таки никого не убил…

С небес донесся недовольный скрипучий возглас. В небесах парил похожий на крест силуэт с распахнутыми крыльями. Может быть, орел, конечно… а может… он показал небесам язык. Сверху снова раздался скрежет, силуэт нырнул… и в Митю швырнули вороной!

Свернутая чуть ли не в комок птица стукнула его по макушке, скатилась по спине, шлепнулась на мостовую, дернула когтистыми лапами… поднялась, и выписывая кренделя, заковыляла прочь, то и дело возмущенно каркая.

— Урусов поблизости, чи шо? — старшина настороженно огляделся. Никого не увидел и поторопил. — Пишлы, хлопцы, звидси, нечего нам тут…

Митя пошел — и впрямь нечего им делать под взглядами любопытных соседей, высунувшихся из окон так, что вот-вот бурный соседопад начнется. Мало участников скандала — вся мостовая будет устлана местными жителями. Зато если повезет, за бурными событиями утра никто и не вспомнит прилетевший невесть откуда ма-аленький ножик.

— Наверное, я… должен вас… поблагодарить? — в голосе Ингвара звучали глубочайшие, просто необоримые сомнения. — Если бы вы… не швырнули меня на мостовую… — теперь в голосе отчетливо мелькнула обида. — Меня бы подстрелить… могли… Наверное…

— Должны. — легко согласился Митя. — Но если не хочется — можете не благодарить. Я вот никогда не делаю того, что мне не хочется.

«Вот бы это было и в самом деле правдой!» — тоскливо подумал он.

— Скажите-ка мне лучше вот что… — он покосился на вышагивающего впереди старшину и понизил голос почти до шепота. — Много ли оборотней среди здешних казаков?

— Так… среди порубежников… почти все! — с легким недоумением откликнулся Ингвар. — Ульвсерки по большей части, волки то есть… Еще коты дикие… Ну а Михал Михалыч — берсерк. Воин-медведь!

Митя споткнулся, едва не ткнувшись носом в затоптанную мостовую. Михайло Михайлыч Потапенко, войсковой казачий старшина. Медведь-оборотень. И трупы, выеденные медведем. Спрятанные в доме. Под замком. Чего никогда не стал бы делать зверь. Зато вполне мог оборотень, чья звериная половина взяла верх… а потом очнулась человечья и… попыталась скрыть следы преступления.

Глава 12. Казацкая стража

Митя, как привязанный, шагал за Потапенко.

Знают ли ротмистр Богинский и Мелков? Знают, не могут не знать. Но стоя над трупами в том домишке, ни один из них даже не глянул в сторону старшины-оборотня. А ведь срывы у оборотней случаются, в былые времена людишек целыми деревнями выедали, достаточно вспомнить давнюю, но незабвенную историю Животанского Зверя. Так уверены в здешнем медведе? Или просто круговая порука?

Знает ли отец? Знает. Это ведь не рубашку цвета слоновой кости под черную фрачную пару надеть, в своем обожаемом сыскном деле он ошибок не допускает. Подозревает и молчит, или наоборот, имеет основание доверять Потапенко, и потому молчит?

— А куда мы идем? — тихонько спросил Ингвар.

Митя резко остановился. А и вправду? Уйти с места скандала сами Предки велели, но зачем он тащится за оборотнями как… как собачка на веревочке? Митя на миг представил громадного медведя и себя, в лучшем сюртуке и на отличном кожаном поводке с железными бляшками… и разозлился еще больше. Мало истории с Бабайко, опять его тянет на недостойные светского человека… и опасные лично для него дела сыскные? Не все ли ему равно: мог Потапенко задрать тех троих из заброшенного дом или не мог?

— Так Вовчанский просил! — тут же оглянулся старшина. — Ось! — он приподнял за шкирку волка, встряхнул… — Дозвольте представить: вахмистр Азовской казачьей паланки Вовчанский. — обвисший в его хватке волк приветственно махнул хвостом.

Митя едва не подавился: вот так ему еще никого и никогда не представляли! И что теперь — кланяться в ответ? Хвостом-то никак… за неимением…

— Подякуваты хочет, дуже вы его выручили. Ну так не голым же ему размовляты! Зараз до башни сторожевой дойдем, он перекинется да штаны натягнет. За одним разом и наши справжние сторожевые башни побачите. Бо те, що на окраине, вы, паныч, не дюже высоко оценили… — в голосе Михал Михалыча мелькнули нотки настолько недобрые, что Митя снова схватился за спрятанный в рукаве нож.

Если попасть точно в глаз, то… Ему вдруг послышался торжествующий вопль мары и… он шумно выдохнул. Этого не будет. Он никого не убьет, он удержится и… все обойдется, даже несмотря на то, что первое Бабушкино условие уже выполнено. Она все равно его не получит!

Следом за Потапенко они свернули в один проулок, в другой… а потом по глазам ударило яркое солнце, а в уши хлынул рев воды. Митя замер, с трудом сглатывая вставший в горле ком. Это было ни капли не похоже ни на Москву-реку, ни на закованную в гранит Неву. Здешние берега тоже красовались гранитом, только это был дикий гранит, с острыми коричневыми складками, отороченными яркой зеленью травы. Но главное — сама река! Другого берега просто не было видно, совсем, точно стоишь у океана! Сверкающая под августовским солнцем водная ширь рассыпала тысячи тысяч искр, переливалась, слепила и… ревела! Громадный спокойный Днепр упирался в острые скалы, торчащие из воды, точно спины древних ящеров. И неспешное течение вдруг сходило с ума, вздыбливалось, как озверевшее чудовище, ломясь меж каменными преградами. Волны с яростным ревом штурмовали торчащую посредине реки острую, угловатую скалу, взмывая до самого ее верха и рассыпаясь громадным веером искр, как хвостом невиданной хрустальной птицы. Грозной, страшной птицы, от чьего клекота замирал дух! Вода ярилась, мечась меж скал, с грохотом врезалась в одну, откатывалась с ревом, и тут же бросалась на другую, как обезумевший узник на стены темницы — и наконец вырывалась на свободу, уставшая после недавнего буйства, и снова растекаясь широко, вольготно и невозмутимо.

— «Чуден Днепр при тихой погоде»! — с чувством продекламировал Ингвар.

Какой же он предсказуемый! Самого Митю совсем не волновал тихий Днепр, но вот это! В это буйство он влюбился сразу и навеки и… теперь будет сложно, почти невозможно ненавидеть проклятую провинцию, в которой есть… такое! Ну не гнусность ли? Это заговор, видят Предки! Они все здесь сговорились, включая мертвецов и… реку!

— Прав Микола Васильевич, як нихто прав! — согласился Потапенко. — При тихой погоде ще так-сяк, а бачили бы вы, шо тут в грозу деется! Ни припас, ни смену караульным не подвезешь!

Скалу посреди Днепра венчала башня. Сложенная из местного гранита, она казалась продолжением скального гребня: такая же темная, грозная… и торчащие во все стороны стволы паровых пушек, направленных прямиком на гладь реки, только делали это впечатление сильнее. В небе над башней кружил коршун: с неуклонностью хронометра взлетал над верхушкой, закладывал один сторожевой круг, второй и снова опускался на крышу, чтоб через пару минут взлететь вновь. Митя понял, что это — тоже оборотень.

— Крылатым туда проще за всех добраться, але навить их в грозу сносит. А инши — ось! — старшина широко повел ладонью, предлагая Мите взглянуть на остальные башни. Только сейчас Митя осознал, что башни тянутся вдоль всего берега. Ухоженные, аккуратные, с идеально-гладкими — не залезешь — стенами, и узкими — не протиснешься — бойницами они грозно возвышались над скалами, или наоборот, хитро прятались в окружении садов. Матово поблескивающие жерла паро-пушек были направлены на реку.

Выпущенный из медвежьей хватки волк… в смысле, вахмистра Вовчанский, на дрожащих ногах… лапах… уже ковылял к ближней башне. И жалобно заскулил. В прикрытой клепанной броней двери отворилась низенькая — «собачья» — калиточка, и лохматый вахмистр нырнул внутрь.

— И часто варяги набегают? — тем временем осторожно поинтересовался Митя. В питерских салонах о набегах на южные провинции не говорили, но… не стали бы строить столько башен из простой предосторожности!

— Виталийцы! — буркнул Ингвар. — Варягов много, и большинство из них вполне порядочные люди. Мы вот с братом тоже, по происхождению…

— Останний раз четыре года назад заявились, морды варяжские, колы мы з турками воевали! — хмыкнул Потапенко.

Ингвар насупился.

— Пограбить под шумок решили, ну да мы им тогда даже высадиться не дали! — старшина оскалился совершенно по-медвежьи. — Було пару разив, що биля Александровска… город уездный, ниже по течению… высадиться пытались, так там два драккара лише було, тамошние казачки отбились. Минувшего года наши ж, речники, ще один упустили — команда ихняя вдоль берегов по хуторам прошлась: мужиков перебили, детишек, да баб молодых до Стамбулу увезли та на тамошнем рабском рынке и продали. Выкупать пришлось — губернатор наш, Иван Николаевич, дюже был недовольный. Присматриваются, короче кажучи, разведывают… скоро большой силой явятся. — неожиданно заключил Потапенко.

— З… зачем? — растерялся Митя. Набег виталийцев — вот прямо здесь, да еще и скоро? Это уж как-то… чересчур! И опять же в питерских салонах ни о чем таком… Мелькнула почти еретическая мысль — а много ли вообще знают в тех салонах? Но Митя ее отогнал.

— В Петербурге не знают, что виталийцам нужно железо? — насмешливо бросил Ингвар.

— Вы ж сами, паныч, склады забитые бачили! — подхватил Михал Михалыч. — Да ще и уголь… Що то, що инше варягам о как надобно! — он выразительно чиркнул большим пальцем по шее.

Ингвар насупился еще больше, но поправлять старшину не рискнул.

— Раньше-то они груженые пароходы на море ловили. Ну, як ловили — як повезет! То драккары наши баржи грузовые поймают, то наши сторожевые корабли — ихние драккары… А теперь все «чугунку» ждут, шоб по суше железо на питерские заводы отправлять… Никак находникам такое дело пропустить невозможно. Я-а-авятся… всенепременно! А мы с хлопцами их встретим! — и он снова ухмыльнулся, мелькнув слишком крупными для человека клыками. — Так батюшке и скажите, панычу — порубежники свое дело знают! Навить якщо по кошкам блудливым шляются — так то ж не на службе! О, а ось и Вовчанский! Приоделся… по-людски.

Бронированная дверь лязгнула снова — и отворилась уже на высоту человеческого роста. Оттуда один за другим выбирались казаки. Один — невысокий, огненно-рыжий и гибкий, с острой лисьей физиономией — уставился на Митю раскосыми глазами на смуглом лице. Второй — лохматый и здоровенный, удивительно похожий на Михал Михалыча, скрестил на груди жилистые руки, и привалился к стене башни, наблюдая за Митей из-под слегка прикрытых век. Последним вылез знакомый волк, уже в широких казачьих шароварах с желтым лампасом и рубахе навыпуск. Да, и в человеческом облике!

Все трое поглядели на Митю… и активно зашевелили носами, принюхиваясь.

— Странный он. — наконец протянул рыжий, а похожий на старшину молодой здоровяк буркнул:

— Не ваша печаль. Запах запомнили? — и дождавшись ответных кивков, молча нырнул обратно за дверь. Рыжий последовал за ним.

— Сынок мой, Потапушка. — с гулкой нежностью буркнул Михал Михайлович. — Хорунжий! Ты давай, Вовчанский, чего там хотел…

— Так поблагодарить же! — низко, горлом, проворчал вахмистр. — За ножичек отой ваш… попал бы в меня лавочник, от как пить дать попал, кабы вы ему прицел ножичком не сбили!

— О как! — удивился старшина и задумчиво огладил всклокоченную бороду.

— Сдохнуть бы я не сдох, шо перевертню та пуля… А вот он, дурак, на каторгу бы угодил, а мне на кошке его блудливой женись? Заставила бы, как пить дать, я ее знаю! — физиономия у волка аж вытянулась в предчувствии такого неприятного оборота событий, и он уже совсем уныло добавил. — Ее все знают!

— То не для молодых хлопцев разговор, вахмистр! — строго сказал старшина.

— А… Да… — вахмистр торопливо запустил руку за кушак шаровар… и сунул Мите в руку что-то вроде глиняного свистка. — Вы… свистить, ежели шо, панычу. Один свист — на помощь, значит, кличите, два — тревога, ежели там беспорядок какой снова углядите, навроде тех трупов. И не сумлевайтесь: наши вас хорошо запомнили! — и явно посчитав, что сказано достаточно, тоже направился за дверь.

— От и ладушки! — старшина кинул небрежно два пальца к фуражке, коротко свистнул… из переулка вихляющейся походкой явился его тяжеловес и покорно встал, ожидая, пока Потапенко взгромоздится в седло… и неспешно потрусил прочь, прогибаясь под тяжестью всадника.

Митя посмотрел ему вслед, потом на оставшуюся в кулаке свистульку… и слегка ошалело пробормотал:

— Ну и что это все значит?

Не нравилось, что здешние оборотни пообещали его запомнить. Благодарностью от этого обещания как-то… не пахло.

— Никакой вы не странный! Просто никчёмный, избалованный мальчишка. — буркнул Ингвар. — Про какой нож он говорил?

Митя вздохнул: а он еще надеялся, что его вмешательство останется незамеченным!

— А пойдемте завтракать, Ингвар. — Митя сунул свистульку в карман. — После всех нынешних событий только и остается, что позавтракать. В компании с вами. — безнадежно добавил он.

Глава 13. Беседы за тортиком

— Я не могу… на мне форма! — Ингвар ткнул пальцем в ремень. — Нам запрещено появляться в трактирах и ресторациях.

— Боитесь, что застукает классный наставник? — фыркнул Митя. — Он наверняка еще и в город не вернулся — занятия-то не начались!

— Все равно… Да и вам совершенно не нужно кормить меня завтраком! — бубнил Ингвар, продолжая тем не менее тащиться следом за Митей. — Я, вон, калач куплю!

— Но я-то калач купить не могу! — надменно-раздраженно отрезал Митя, провожая взглядом разносчика с калачами — от лотка шел такой сытный дух, что в желудке совершенно неприлично заурчало. — А обеспечить вам не только кров, но и стол входит в заключенное с вашим братом соглашение.

— Вот и не надо было меня из дому уводить! Без завтрака!

Митя остановился и иронически поглядел на Ингвара. Невинную девицу коварный соблазнитель сманил из дому. Без завтрака!

Ингвар что-то эдакое явно сообразил, потому что стал совершено по-девичьи стремительно краснеть. И совсем не по-девичьи, но столь же стремительно звереть.

— В соглашение входит вас накормить… а не уморить! — процедил Митя, сам не совсем понимая, зачем он возится с вредным немцем. Кроме калачей с лотка (Митя представил, как здешнее общество увидит его на улице с калачом в зубах… и даже голод на мгновение отступил!), губернский город был небогат на достойные места. Попадались трактиры, но светские молодые люди если и ходят туда, то не завтракать, а исключительно безобразничать. Бить посуду и возомнивших о себе толстобрюхих купчишек. Здешние купчишки были как-то недостаточно толстобрюхи. Митя проводил взглядом вышедших из трактира элегантных господ, говорящих по-французски. Да и опыта правильного трактирного безобразия у него не было, увы, с компанией младшего князя Волконского он общался все же недостаточно плотно, как по причине юного возраста, так и скромного происхождения. А потому требовалась всего лишь элегантная кофейня или на худой конец, чайная. А попадались только стройки! Стараясь не испачкать и без того не слишком чистые сапоги, Митя заскакал по камушкам через развезенную по всей дороге строительную грязь — вокруг, с досками и укладками кирпичей, сновали рабочие. Грустные мысли о так и не распроданных бабайковских кирпичах требовалось срочно отогнать чашечкой горячего кофе!

Его мысленная мольба была услышана: стройка вдруг закончилась. За раскинувшейся поперек улицы лужей потянулись только отстроенные и свежеоштукатуренные доходные дома, а среди них вдруг блеснула стеклянная витрина с ярко-начищенными медными кофейниками! От запаха свежих булочек закружилась голова, а желудок разворчался так, что Митя обрадовался прогрохотавшей мимо телеге — хоть заглушила!

— Вот — и не трактир, и не ресторация! — радостно вскричал он, указывая на витрину.

— Все равно нельзя… — пробормотал Ингвар и… сглотнул голодную слюну.

— Не трусьте, Ингвар! Сейчас я спасу вас от голодной смерти! А потом еще раз вечером, когда уговорю батюшку побыстрее нанять кухарку!

Зазвенел колокольчика над дверью.

— Irgend was für die Herren? — изящная фройляйн, похожая на ожившую «Шоколадницу» г-на Лиотара, которую Митя видал в Дрезденской галерее, встретила их коротким книксеном и ясной улыбкой на розовых губках.

— Gibuns die Brötchen, bitte! — сглатывая голодную слюну выпалил Ингвар и… громко забурчал животом. Фройляйн бросила на него быстрый насмешливый взгляд, Ингвар начал краснеть, мучительно, сверху вниз, будто лицо его наливалось огнем изнутри.

Плебей и провинциал, что с него взять! Светский человек никогда не позволит себе показать, что устал, раздражен или вот голоден, тогда и конфузов не будет.

— Kaffee, bitte, liebes Fräulein… — обронил Митя, одаривая хозяйку кофейни равнодушно-снисходительной улыбкой. Да-да, мы не булки жевать пришли, а изящно вкушать утренний кофе, который любезная Людмила Валерьяновна, судя по запахам в доме, как и раньше, заменяла отваром ячменя. Любопытно, сколько отец это выдержит? — …und zuihm… Was schlägst duvor?

— Bitte nehmen Sie einen Tisch, meine Herren![1]— пухлыми пальчиками фройляйн заправила за ушко белокурый локон и мило улыбнулась Мите. Ингвар желчно завидовал.

Митя обозначил кивок — какой светский юноша может подарить взрослой… очаровательной… но все же услужающей особе… и шагнул к приглянувшемуся столику у окна.

Колокольчик на двери снова зазвенел, дверь распахнулась и в кофейню ворвался гомон не менее звонких, чем колокольчик, девичьих голосов.

— Булочки! Нам подадут булочки? — громче всех кричала…

Митя медленно обернулся, глядя как разноцветные кринолины заполняют кофейню…

— Булоч… Митяяя! — упитанный вихрь в розовых лентах и морковного цвета локонах с размаху врезался в Митю, обхватил его пухлыми ручками за локоть и запрокинув мордашку, уставился во все глаза, счастливо хлопая ресницами.

— Алевтина! — раздался дружный выдох, кажется, целого хора женских голосов: усталого, раздосадованного, испуганного, шокированного, насмешливого и даже парочки восторженных.

— Доброго утра, Алевтина Родионовна. — со всей серьезностью Митя поздоровался с повисшей на рукаве младшей барышней Шабельской, и пухленькое личико толстушки залилось румянцем в цвет ее волос. — Здравствуйте, барышни, и…

Среди украшенных кружевами и лентами шляпок сестричек Шабельских нахально торчал мужской цилиндр. К цилиндру прилагался сюртук с жилетом, брюки легкой шерсти на два тона светлее сюртука, белоснежная сорочка. А внутри всего этого великолепия помещался Алешка Лаппо-Данилевский! А Лидия… Митина Лидия… Стояла рядом и… ее ручка в кружевной перчатке лежала на локте соперника!

Митя почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Он ее отбил! В самой настоящей, без малейших преувеличений, схватке не на жизнь, а насмерть. Он победил злобного лавочника, агрессивных мертвецов и пробудившихся древних богов (до сих пор не знает, кто из них был страшнее!), и едва не поймал Алешку прямиком на месте преступления! Проклятый сосед безвылазно сидел в своем имении, оставив Мите в безраздельное владение как титул самого обаятельного юноши уезда, так и все внимание первой уездной красавицы Лидии Шабельской. И вот стоило всего на пару дней оставить ее, чтобы встретить в губернском городе… с соперником под ручку?

«Не прощу! Ни его, ни ее!»

— Я первая, первая вас заметил! — дергая Митю за рукав, счастливо пищала толстушка Алевтина, не ведая и не предполагая, как сыплются прямо под ее ботиночки на пуговичках осколки Митиной прекрасной летней любви. Оставляя в его сердце лишь жгучую, всепоглощающую ненависть. Вечную, между прочим.

— Она заметила! — тоном совершившей великое открытие исследовательницы сообщила Капочка (или Липочка — Митя никогда не был уверен, что различает их правильно).

— Первая! — подхватила Липочка (или Капочка?)

Сестрица дернула ее за жонкилевую[2] ленту:

— Не то важно, что первая, а что заметила! Это Алька-то, от которой самый большой человек спрячется за самой малюсенькой конфеткой. Это даже не любовь, это — стрррасть! — и Капочка (Липочка?) сделала «страстные» глаза. Больше, правда, походило на жабьи, но старалась как могла.

— Афрррриканская! — подхватила ее близняшка.

— Как полагаешь: зажарит и съест? — и обе юные бандитки уставились на Митю сочувствующе.

— Думаю, мне надо срочно откупиться булочкой. — аккуратно снимая с рукава сюртука как всегда слегка жирноватые Алевтинины пальчики, объявил Митя.

— Кавалер при булочках — это ж почище, чем кавалер в чинах! — бандитки переглянулись и заключили. — Пропала наша Алька!

— Достойная спутница. — издевательски протянул Алешка. — Для достойного ее кавалера. А заметить вас несложно, Митя, в этом-то сюртуке. Мы уж все к нему привыкли, чай, все лето лицезрели, и тут вот тоже.

— Алеша, но вы же знаете, что Митин гардероб пропал! — пролепетала Лидия, нервно подергивая пальцами: и убрать руку с локтя Алешки стыдно, и оставлять под Митиным упорным взглядом — неприятно.

Пропал, невольно кивнул Митя. И уничтожил его никто иной, как вот этот самый Алешка!

— Я вот вовсе не запомнил, во что вы были одеты, Алексей! — равнодушно обронил Митя. — Только не сочтите за обиду: не потому, что вы худо одеваетесь! Просто вы как засели у себя в поместье, так и не видно вас. — с деланным простодушием — мы все тут из одной деревеньки! — воскликнул Митя. И добавил сочувственно. — Впрочем, понимаю, с вашими-то… проблемами…

И пусть думает, на что Митя намекает: на скандальный развод и не менее скандальный брак Ивана Яковлевича, Алешкиного отца, или… на дела Лаппо-Данилевских с покойным Бабайко. Небось, до сих пор гадает, узнал ли Митя его тогда, на полном мертвецов подворье, под плащом и шляпой а-ля Рокамболь. Пусть мучится!

— А мы вот с вашим… дядюшкой позавтракать завернули. — не давая Алешке опомниться, продолжал Митя. — Такая милая кофейня!

На лице Алешки проступило ошеломление и, кажется, сомнение в Митином здравом рассудке:

— У меня нет дядюшки!

— Ну как же! — промурлыкал Митя (так мурлычет задравший жертву леопард!). — А Ингвар? — и он небрежно махнул в сторону германца, как всегда пожирающего глазами Лидию. — Он — брат бывшему мужу Анны Владимировны, а Анна Владимировна, как вышла замуж за вашего батюшку, стала вам все равно что маменька. Вот и выходит, что Ингвар вам теперь — почти что дядюшка! — и уточнил. — Бывший дядюшка по нынешней маменьке. Так и будем его в обществе представлять.

Беловолосые бандитки, Капочка и Липочка, уставились на Митю в благоговейном восторге.

Ошеломление на лице Алешки сменилось растерянностью… ужасом… отвращением… яростью… желанием изничтожить на месте Ингвара, а главное, Митю! Митя вздохнул полной грудью и даже прикрыл глаза от переполнявшего его наслаждения: оказывается, отец все же прав, от Ингвара тоже может быть польза. Это выражение на лице Алешки он всю жизнь помнить будет, в самые тяжкие жизненные часы в памяти воскрешать и тем утешаться.

— Позвольте мне от эдакого родства… отказаться! — подрагивающим от ярости голосом процедил Алешка, и одарил Ингвара презрительной гримасой.

— И мне тоже! — Ингвар окатил Алешку ответным презрением.

— Какое редкостное единодушие! — восхитился Митя. — Вот заметно, что вы родичи!

Бандитки восхищенно закатили глаза.

— А впрочем, как угодно! — неожиданно с полнейшим равнодушием обронил Митя, теряя интерес что к одному, что к другому. — Что же мы стоим, дамы, когда булочки ждут! — вскричал он, не глядя перехватывая пальчики Алевтины, снова норовящие вцепиться ему в рукав. — Право же, Алексей, вы не можете претендовать на такое количество прекрасных дам! Составьте нам компанию за столиком… — он повернулся к Лидии, и даже руку протянул, точно собираясь повести ее к столу. Она побледнела, потом щеки ее вспыхнули, пальчики в кружевной перчатке дрогнули, соскользнув с рукава Алешки… — Составите компанию… Зинаида? — мстительно бросил Митя, поворачиваясь ко второй из сестричек Шабельских.

Зинаида вздрогнула и уставилась на Митю недоверчиво. Митя чуть приподнял брови. Зинаида оглянулась на окончательно побелевшую старшую сестру и в глазах ее мелькнуло нечто… Хм, а отважная автоматонщица не столь равнодушна к успеху старшей сестры, как желает показать! Чуть заметно улыбаясь, она протянула пальчики, пахнущие машинным маслом и немного духами, и направилась к столику.

— Ну же, Ингвар! — окликнул германца Митя. — Приглашайте… — ужасно хотелось подсунуть ему Алевтину, но Ингвар оказался полезен, а сам Митя — великодушен. — …Аду, и идемте уж!

Скромница Ариадна закраснелась и сама, первая, подхватила Ингвара под руку, точно боясь, что он передумает. Ингвар тоскливо оглянулся на Лидию… и даже не глядя на спутницу, потащился к столику.

— А я? — прошептала им вслед Алевтина и пухлые губки ее затряслись от подступающего плача.

— Ну конечно же, вы с нами! — Митя кивнул, подавив желание отослать юную барышню… к старшей сестрице. Нельзя, сразу станет оскорбителем юных наивных дев и нарушителем священного обещания булочек. — Мы же поместимся впятером за столиком, не правда ли, фройляйн?

— Уж барышню Алевтину мы усадим! — на чистом росском пообещала хозяйка кафе, быстро и ловко переставляя столики. Мгновение — и Митя уже усадил Зинаиду. Рядом, не глядя друг на друга, устроились Ада и Ингвар: Ада отворачивалась от смущения, а Ингвар как всегда глазел на Лидию. Точно как Алевтина на булочки в витрине… и на Митю.

— Нас не пригласили!

— Не позвали!

— Отвергли!

— Нам остается только наесться булочек и погибнуть во цвете лет! — бандитки горестно уселись за соседний столик.

— От моих булочек еще никто не погибал! — возмутилась хозяйка.

— Вы просто не знаете, сколько мы их можем съесть! — «успокоили» ее бандитки.

Бледная, как мел, Лидия почти упала на плетеный стул прежде, чем опомнившийся Алешка сообразил подвинуть его.

— Эйнемовский шоколад у вас есть, фройляйн? — небрежно спросил Митя и тут же обернулся к «своим» девушкам. — Московские шоколадники придумали забавную вещицу — шоколадный автомат! 10 копеек в него бросаешь — выпадает шоколадка! Вам бы понравился аппарат, Зинаида. А вам — шоколад, Алевтина.

— Дорого. — вздохнула Алевтина. — Батюшка мне по воскресеньям только пятак карманных денег дает. А накопить я не сумею, раньше что-нибудь куплю!

— Эйнемовского не имеется, зато есть бельгийский и швейцарский. — объявила хозяйка, и явно задавшись целью показать столичному хлыщу, что в губернии тоже слаще морковки кой-чего едали, зачастила. — Эклеры, меренги, бланманже, крем-брюле, булочки венские со сливками, штрудель яблочный с ванильным соусом… — и чуть понизив голос, интимно. — Имеется самый настоящий торт «Захер»! Кузина тетушки мужа работала в кондитерской «Демель», еще когда там трудился молодой Эдуард Захер, и сумела заполучить рецепт. Такого вы больше нигде не попробуете!

Мите на мгновение стало тоскливо: что нельзя попробовать больше нигде, обычно стоит очень дорого. Если учесть аппетиты Алевтины… А ведь ему еще гардероб обновлять… И тут же разозлился на себя: светский человек не экономит… на пирожных!

— Торт «Захер», барышни? — с энтузиазмом предложил он.

— И еще булочку с кремом, и штрудель, и… — зачастила Алевтина, а Митя понял, что ему придется ограничится кофе. В животе немедленно засосало от голода. Проклятье, с деньгами надо что-то решать!

— Т-ш-ш, Аля, нельзя так много сладкого! — шикнула на сестру Зинаида. — Торт и чай будет достаточно, правда, Ада?

Вторая сестричка только кивнула, а Алевтина надулась.

Митя вдруг понял, что ему и в самом деле нравиться эта спокойная рассудительная брюнетка. И автоматоны ей интересны!

— Столь тяжелое тесто с утра? — у наконец пришедшего в себя Алешки прорезался голос. — Дайте нам что-нибудь… воздушное! Меренги и фрукты, например…

— Какое счастье, Зинаида, что вам не нужно себя ограничивать! С вашей-то энергией! Это когда всего движения — с зонтиком вдоль аллеи прогуляться… или в лодочке посидеть… Тогда, конечно же, торты под запретом. Но вам-то не о чем беспокоиться. — немедленно откликнулся Митя, даже не глядя на Лидию. — Да и Аде тоже… Быть может, закажем еще?

— Да! — немедленно завопила Алевтина.

— Альке тоже не нужно себя ограничивать. — важно покивала Капочка (или Липочка?)

— С ее-то энергией… — подхватила Липочка (ну или Капочка…)

— С которой она гоняется за тортиками…

— Спасибо, Митя, вы так любезны, но больше ничего не нужно. — смущенной скороговоркой пробормотала Зинаида.

Алевтина поглядела на сестру с убийственным укором.

— Чего ожидать от здешнего сезона? — начал светскую беседу Митя. Стоп! Чуть не забыл: ни Зинаида, ни Ада балами не интересуются… И он плавно продолжил. — Вы рассказывали про какие-то гонки, Зинаида?

От буравящего взгляда Лидии чесался затылок.

— Вам какие? Конные, велосипедные, автоматонные или гребные? — хмыкнула Зинаида. Лицо ее было невозмутимо, а вот пальцы теребили перчатку — тяжелый взгляд старшей сестры не обошел и ее.

И автоматонные, и даже гребные? Вот теперь Митя заинтересовался всерьез, даже о Лидии позабыл. Почти.

— Весь сентябрь гонки. — глядя только на торт в своей тарелке, будто с ним и разговаривала, прошелестела Ада. — Любимое развлечение перед сезоном балов. Ставки делают…

— Лучше бы на что полезное деньги потратили! — проворчал Ингвар, отламывая кусочек торта так решительно и бесповоротно, будто на штурм шел.

— Да! — счастливо выдохнула Ада, вскидывая на него глаза и заливаясь румянцем. — Мы как раз деньги собираем на курсы для… — голос ее снова упал до безнадежного шепота — методично жуя, Ингвар снова глядел на Лидию.

— И кто участвует? — заинтересовался Митя. И торопливо уточнил. — В гонках… — а то соберут с него на эти самые курсы. А он еще за пирожные не расплатился!

— Кто взнос заплатит. — повела плечом Зинаида. — Кроме гребных, конечно, там только днепровские лоцманы, гонки-то на пороге…

Митя вздернул брови: что значит — на пороге? Поставят лодки на какой-то порог и будут веслами по мостовой скрести? Но даже эта его догадка показалась ему реальнее, чем следующая:

— Но… не на том же пороге, который — скалы? — ошеломленно пробормотал он.

— На нем! — задорно кивнула Зинаида.

— Но… это же… — Митя вспомнил обезумевшую реку, с ревом мчащуюся в узкий проход между скалами — и помотал головой. Вот теперь Лидия была полностью забыта! — Как так? — только и мог переспросить он.

— Здешние лоцманы еще со времен князя Кия ладьи через пороги проводили. Без всякой Кровной Силы. — прошелестела Ада с преувеличенным вниманием разглядывая кружевной край скатерти. — Без товаров, конечно, товары выгружали и по суше везли, а они ладьи переправляли. Говорят, с тех пор и соревнуются каждый год кто быстрее, кто меньше воды в лодку зачерпнет… Победители весь год потом в Лоцманской слободе главные, и заказы на провод судов первыми выбирают.

— И преотлично справляются без всяких Кровных и их пресловутой Силы! — на миг отвлекаясь от созерцания своего кумира, буркнул Ингвар.

— Соглашусь с Ингваром! — вдруг объявил Алешка. — Мой батюшка всегда утверждал, что значение Кровных Родов для империи изрядно преувеличивают.

Ингвар уставился на Алешку с таким отвращением, что казалось, еще чуть-чуть, и решит признаться в вечной любви ко всем тремстам пятидесяти Кровным Родам по списку Бархатной Книги.

— Баржи с железом тоже лоцманы проводят? — приподнял брови Митя.

— В Лоцманке двое кровных Данычей живут, из Министерства путей сообщения. Они воду под баржами держат. — с усмешкой ответила Зинаида.

— Понятно. Двое совершенно ненужных, изрядно переоцененных Данычей. — покивал Митя, они с Зинаидой заговорщицки переглянулись и дружно захихикали.

Безе на тарелке Лидии с хрустом разломилось, белые крошки полетели во все стороны.

— А вы… господин Меркулов… — дрожащим голосом выпалила она. — Не желаете принять участие? Вы же такой сильный гребец!

— Лидия, у здешних же лоцманов нет таких роскошных мундиров, как у петербургских… салонных гребцов! — со смешком откликнулся Алешка.

Митя почувствовал, как у него руки сами собой сжимаются в кулаки. Он ни разу не надевал мундир Речного клуба в поместье. И единственное, когда Алешка мог видеть его — когда уничтожал его гардероб! Хватал его любимый мундир грязными лапами, распинал беспомощно распростертые рукава строгого кроя на борту поганой телеги… и с ухмылкой всаживал нож в беззащитную грудь альвийского сукна!

Алешка вдруг замер с глупо приоткрытым ртом… и метнул в Митю испуганный, вороватый взгляд. Митя почувствовал, как у него аж щеки ноют в попытке удержать невозмутимое выражение лица. С-с-сообразил, что ляпнул, г-г-г… гардеробо-убийца!

— Вы здешние пороги еще и видеть не могли! Вы ж только приехали… — пробубнил Алешка, неловко пытаясь сменить тему.

— Сегодня утром довелось. Казацкий старшина Потапенко со своими людьми в сторожевых башнях знакомил. — Митя старательно преисполнился важности — пусть думает, что он так спешит похвастаться связами, что ничего не слышит и не замечает.

— Казаки! — презрительно скривился Ингвар.

— Надо же, лю-ю-юди! — еще презрительней протянул Алешка.

— Казаки — душители свобод! Я сам видел, как они разгоняли рабочих, когда те явились с требованиями к губернатору! Хуже казаков только жандармы! — Ингвар взмахнул рукой, чуть не сбив тарелку с тортом.

— Хоть какая-то польза от этих полуживотных. — покивал Алешка.

У Мити брови поползли вверх — на сей раз в реальном изумлении:

— Изволите оспаривать решение Ее Величества Екатерины, даровавшей казацкой старшине права дворянства?

— Ах оставьте! — Алешка отмахнулся вилочкой для торта. — Тогда были совсем другие времена… опасные, дикие, можно сказать… Но с тех пор люди… — он сильно надавил на последнее слово. — …изрядно цивилизовались. А оборотни остались какими были. Что, впрочем, неудивительно: не ждем же мы культурного развития от стаи волков, или от лесных рысей?

— Желаете сказать, что казаки разгоняют рабочих, кусая их за пятки? — очень серьезно поинтересовался Митя.

Бандитки захохотали. Засмеялась Зинаида, и даже Ада улыбнулась. Только Лидия продолжала буравить его гневным и одновременно жалобным взором.

— Угадал, угадал! — захлопала в ладошки Алевтина.

— Тише, Аля! — Зинаида промокнула глаза салфеткой. — Как это вы прямо… В прошлом году, работники, что заводы Шодуар начали строить, к губернатору явились, требовать что-то там…

— Печи в бараках… — мгновенно убрала улыбку Ада.

— А Михайло Михайлович на них как выскочит! В медвежьем обличье! Как заревет! Как они разбегались — только пятки сверкали!

— Больше не решились протестовать и остались зимовать в бараках без печей. — сухо откликнулся Ингвар. — К весне два десятка человек умерло.

— Я не отрицаю, что польза от казаков есть. — снова покивал Алешка. — Но ведь того же самого можно было достичь цивилизованными методами… нагайками разогнать, например!

Над компанией повисло краткое молчание, на которое Алешка вовсе не обратил внимания.

— Работники, если их не подзуживает какой-нибудь вольнодумец из полуобразованных… — Алешка покосился на Ингвара. — …как правило, место свое знают. А все остальное время бузотёрят сами оборотни. Животная натура толкает их задирать местных жителей, драки устраивать, истории всяческие… прошу прощения у барышень… любовные, и отнюдь не романтического толка. Какой пример они подают нам, молодому поколению! — Алешка, видно, почувствовал, что это прозвучало глупо, слегка смутился и пробубнил. — Это не я, это отец так говорит. Но я с ним согласен!

— Да-да, весьма заметно, что вы говорите с чужих слов. — буркнул Митя. По существу, возразить нечего, сам только что наблюдал и бузотерство, и любовную историю «отнюдь не романтического толку». Да и в защитники оборотням он не нанимался, назащищался уж с утра, для одного дня хватит.

— Можем ли мы быть уверены, что однажды в ком-нибудь из них звериная натура вовсе не возьмет верх? Натворят чего-нибудь… ужасное! — Алешка демонстративно передернул плечами.

От прилавка, который хозяйка, прислушиваясь к их беседе, уже натерла до неземного сияния, донесся легкий возглас — то ли испуганный, то ли наоборот, заинтересованный.

Как же вовремя Алешка об опасных оборотнях заговорил — прямо в точку попал! Любопытно… Митя даже вилочку для торта отложил, чтоб не отвлекаться от откровений Лаппо-Данилевского.

— Когда господин Потапенко… с сыном… к нам в имение заезжали… — чуть подрагивающим голоском вмешалась Лидия. — Мне было так страшно… так… Voilà comme c'est terrifiant!

— Ах, так ты поэтому на младшего Потапенко то и дело натыкалась! — протянула Липочка (или Капочка?)

— И в саду…

— И в гостиной…

— И на лестнице…

— От ужаса, оказывается…

— Бежать хотела, а с перепугу направление путала…

— Куда не кинешься: всюду он, всюду он…

— А мы-то думали, ты на медведя охотишься! — в один голос закончили бандитки.

— Довольно! — Лидия вскочила и принялась нервно натягивать перчатки. — С вами мы после поговорим… — она одарила близняшек многообещающим взглядом и обернулась к соседнему столику. — Если вы уже выпили чаю… а вы уже выпили чаю! — надавила она голосом, глядя на почти полную чашку Зинаиды и едва тронутый торт на тарелке у Ады. На Митю она старательно не смотрела. — То нам пора идти, не то опоздаем на примерку!

Единственная смолотившая торт до последней крошки Алевтина окинула брошенные сладости исполненным трагизма взором, но молча поднялась со стула, поджимая подрагивающие губки.

Ну, уж нет, Алексей, после эдаких откровений вы так просто не сбежите!

— Платья для дебютного сезона? Пожалуй, сопровожу вас. — Митя лениво поднялся.

— К модистке? — вскинулся Алеша.

— Наверняка она сможет посоветовать мужского портного! Вы же знаете, Алексей, какая беда у меня с гардеробом…

Быстрый обмен взглядами: настороженный — Алешки, и совершенно невинный — от Мити в ответ.

— Мне срочно надо заказать… да почти все надо заказать!

И побыстрее, пока даже та небольшая сумма, что есть, не разлетелась на пирожные! Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не глядеть на оставленную на столе купюру с сожалением. Всю светскую выучку приложить пришлось, чтоб обронить ее с должной небрежностью. Мелькнула мысль: а многие ли из тех беспечных господ, на которых он глядел издалека в кофейнях Петербурга, так же страдали, расставаясь с деньгами?

— Вы говорили, что в Екатеринославе ничего приличного не сошьют! — процедил Алешка.

Вот же… тварь злопамятная!

— Клянусь, тут же все отдам прислуге, как только прибудет гардероб из столицы! — Митя прижал руку к сердцу.

— Хотелось бы взглянуть! Надеюсь, к началу сезона посылка поспеет? — с деланной озабоченностью спросил Алешка.

— Надеюсь… — выдохнул Митя. Пожалуй, ему срочной нужен тот портной, чьи сюртуки можно выдать хотя бы за берлинские! Тоже ведь столица… А пока… Быстрый шаг в сторону, мгновенно обойдя Алешку и… Митя оказался так близко от Лидии, что выбившиеся из золотистой косы волоски пощекотали ему нос. Та замерла, почувствовав его рядом, вскинула голубые, как васильки глаза… и розовые губки тронула чуть смущенная и… довольная улыбка. Лидия потянулась к нему и…

Митя отвернулся.

— Зинаида, позвольте же вашу руку! А вы, Ингвар, предложите руку Аде… вы же хотите расспросить, кого она тут учит, если все крестьянские дети остались в деревне?

— Здесь есть рабочие… и большинство из них недавние крестьяне.

— Да-да, Ингвару интересно! — кивнул Митя, кладя руку Ады Ингвару на локоть прежде, чем тот успел сунуться к предмету своего обожания. Если Ингвар сам не понимает, что смешон, таскаясь за Лидией как телок на веревочке, не Мите его учить. Но шествовать с привычной свитой он Лидии не позволит. Месть неверной!

[1] — Что господам угодно?

— Дайте нам ваших булочек!

— Кофе, пожалуйста, дорогая фройляйн, а к нему… Что предложите?

— Прошу занять столик, господа!

[2] Цвета нарцисса

Глава 14. «Домъ модъ для дамъ и господъ»

Митя смотрел на дом и казалось ему, что он уже видел эти полуколонны на фронтоне и вывеску: «Домъ модъ для дамъ и господъ». Только сообразить — где и когда — никак не мог. В одном был уверен — дом этот ему не нравится. При одном взгляде на него начинало мутить и подташнивать и больше всего хотелось попросту повернуться на каблуках, да и убраться прочь как можно скорее. А сестрички Шабельские станут глядеть ему вслед и гадать: зачем он с ними напросился? С Алешки станется и вслух спросить. Чего Мите не хотелось даже больше, чем тут оставаться — это выглядеть дураком, который и сам не знает, чего хочет.

— Вижу, здесь не только для дам! — процедил Митя.

Младший Лаппо-Данилевсикй ответил ему невозмутимо-холодным взглядом.

Модистка сестричек Шабельских обреталась на самой окраине «чистого» района — прямиком за домом уже торчали трубы пресловутой «Фабрики». Но сам дом лоснился от свежей штукатурки. По одну сторону от общего входа была нарисована дама в палевом туалете, по другую — господин, в угольно-черном, намекая тем самым, что обшиваться дамы и господа будут отнюдь не вместе, а по отдельности, с соблюдением всех приличий. Впрочем, на белоснежном жилете господина чья-то дерзновенная рука коряво намалевала слово из трех букв, эти самые приличия безжалостно поправ. И еще стрелку вниз пририсовала, чтоб без ошибок.

— Однако… — протянул Митя, мастерски приподнимая одну бровь.

— У фрау Цецилии губернаторское семейство туалеты заказывает! — на щеках у Лидии вспыхнул румянец, она посмотрела на Митю гневно, будто это он изрисовал жилет непристойностями. — Настоящий венский стиль!

— С легким налетом житомирского? — Митя продолжал пристально изучать нарисованного господина. Это давало ему возможность справиться и с тошнотой, и со странными скачками чувств — впервые в жизни ему не хотелось к портному! Совсем! Может, от того, что жилет нарисованного господина не просто расписан неприличными словами, но еще и крой безнадежно устарел?

— Некоторые молодые люди мнят себя великими знатоками. — Лидия оскорбленно выпрямилась, и даже лопатки ее под тонким муслином платья изобразили презрение. — Mesdemoiselles, пойдемте! — кивнула она сестрам, и величественно вплыла в распахнутую Алешкой дверь.

Громко зазвенел колокольчик над притолокой, на них дохнуло смесью паркетного воска, духов, кожи, и распаренной под утюгом шерсти. Митя глубоко, всей грудью вдохнул, чувствуя как засевшая, точно шип, тревога начинает медленно отступать под напором знакомых и всегда — всегда! — мирных и безопасных запахов. Отступает, здесь, в этом царстве выточек и оторочек.

Девочка-ученица, тощая, будто ее сроду не кормили, и такая же мрачная, сделала неуклюжий книксен, запутавшись в подоле длинного платья, и едва не пошатнулась, когда на руки ей одна за другой падали шляпки сестричек Шабельских.

— Фрау сейчас выйдет. — прошелестела она в венчающий эту пеструю груду Алешкин цилиндр.

— А я пойду, — буркнул Ингвар, прижимая к себе реалистскую фуражку, будто девчонка пыталась отобрать ее силой.

— Не хотите заказать себе костюм? Вы же теперь у господина Меркулова проживаете. — по Алешкиному тону легко было представить, что Ингвар — малолетний подкидыш, подобранный Меркуловыми исключительно из милости. — В доме обеды давать будут. Не можете же вы появиться… вот в этом? — он окинул Ингвара выразительным взглядом.

Ингвар в ответ набычился, глядя на младшего Лаппо-Данилевского исподлобья. А сам Митя вдруг почувствовал, что и у него пальцы сжимаются в кулак от лютого желания врезать Алешке в челюсть и… восхитился! Как же умеет Алешка допечь, если даже за Ингвара вступиться охота.

— Впрочем, достаточно вас просто не выпускать с этого вашего чердака… или где вас там разместили? — Алешка помахал тростью, подчеркивая свои слова.

Митя тихо выдохнул, с усилием разжал кулак, и в очередной раз дал себе слово тоже завести трость.

— Правилами реального училища ученикам не дозволяется участвовать в подобных развлечениях без специального разрешения! — зло отчеканил Ингвар.

— Ой, та разрешат! У нас же все обшиваются: и директор училища вашего, и гимназический, и сам господин школьный инспектор. Они знают, шо костюмчик от Альшвангов — то ж качество, а то качество надо ж где-то показывать. — слова стрекотали в такт со звонким перестуком каблучков и шелестом юбок — звуки словно существовали сами по себе, приближаясь по темному коридору, точно полумрак мастерской заговорил пронзительным женским голосом с неистребимым местным акцентом. А потом из полумрака, точно яркая рыбка из морской пучины, вынырнула дама лет сорока, наряженная в темно-синее платье, эффектно подчеркивающее ее черные волосы. На смуглом лице выделялся нос — даже более выдающийся, чем у бабушки Белозерской, урожденной Орбелиани.

— Мы вам, сударь, такую реалистскую форму сошьем, шо вы враз отличником станете! — всплеснула округлыми полными руками дама.

— Чтоб стать отличником, сударыня, нужна вовсе не форма, а отличная учеба. — немедленно окрысился Ингвар.

— С нас форма, с вас содержание! — хмыкнула бойкая дама, закладывая пируэт в вихре шелестящих юбок, и кидаясь к Алешке, точно к давно потерянному и вновь обретенному родичу. — Господин Лаппо-Данилевский! Нам как раз доставили из Москвы партию превосходных перчаток от «Тиль и Ко»! Я как их увидела, так брату и говорю: «Абрам, делай что хочешь, но господа Лаппо-Данилевские должны их увидеть первыми!» А тут вы — Бог прям-таки услышал мои скромные молитвы!

— Я бы тоже хотел увидеть перчатки! — вмешался Митя. Перчатки, конечно, надо покупать не готовые, а заказывать по руке… но «Тиль» — для здешней глухомани это весьма интересно! — Если они действительно от «Тиль», я бы взял даже несколько пар — все мои перчатки, увы… безнадежно потеряны.

— Же по Невскому марш, же пердю перчатка… — немедленно с пафосом продекламировала Капочка (или Липочка?).

— Же её шерш-шерш, плюнул и опять марш! — тут же подхватила ее близняшка.

Дама прижала руки к груди:

— Да лучше плюньте мне прямо в очи, барышни, потому как то самые настоящие перчатки от самого настоящего «Тиля», и на них плевать ну никак невозможно! Зато можно поглядеть, и пощупать, и даже понюхать, коли надобно!

— И тоже первым? — усмехнулся Митя.

— А как же! — немедленно заверила его дама. — Как есть первым — разве что с другого конца счета!

Митя рассмеялся, косясь на помрачневшего Алешку:

— А вы говорили, Алексей, что мне здесь не будут рады…

— Как можно! — дама притиснула пухлые пальчики к обтянутой синим шелком изрядной груди. — Да у меня от радости аж сердце колотится — вот так! — и она пару раз нажала на грудь, почему-то правую.

— Позвольте вам представить, Дмитрий, фрау Цецилию, полновластную хозяйку дамской половины модного дома. А это господин Меркулов-младший. — наконец-то вспомнив о приличиях, недовольно проворчал Алешка

— Сынок нашего нового главного сыскного начальника? — если на Алешку фрау глядела как на любимого родича, то на самого Митю — как на прямое сошествие в «Модный домъ» государя-Даждьбожича во всей солнечной Силе и Славе. — Верю! Как есть верю — ведь вы сразу нашли самолучшую швейную мастерскую на весь город… да что там, на всю губернию! На две… на три губернии! Да чтоб Альшвангам других клиентов, окромя податного инспектора с супругой не видать, ежели мы не сошьем вам всё, что угодно, в самом лучшем виде, так что вы забудете про своих петербургских портных, и даже ежели уедете до самого Парижу, все едино станете вспоминать про Альшвангов!

— Мне кажется, я про Альшвангов уже помню. — ошеломленный ее бурным напором пробормотал Митя, которому и впрямь казалось, что он совсем недавно слышал это имя, вот только в бурлящем вокруг него потоке слов не успевал сообразить — где.

— Фрау Цецилия! — голос Лидии звенел обидой. — Вы так увлеклись… господами… и перчатками, что кажется, вовсе позабыли обо мне… о нас! Мы хотим немедленно забрать мое голубое платье для прогулок. Что я вам отдавала освежить блондами!

— Мы хотим? — Липочка (или Капочка?) поглядела на сестру.

— Ужас как хотим, просто таки изнываем! — немедленно кивнула та.

— А если нам не заказывали никаких блондов?

— Но хотеть-то мы можем?

— А я хочу булочку. — пробурчала Алевтина. — И платье. Но булочку — больше!

— Замолчите немедленно! — цыкнула на сестер Лидия и снова повернулась к фрау. — Фрау Цецилия, я… мы ужасно спешим!

Остальные пять барышень Шабельских с интересом поглядели на старшую сестру: о спешке они явно узнали только сейчас.

— Так что давайте посмотрим, как получилось наше… мое платье! — распорядилась Лидия. — И я его тут же заберу!

Фрау Цецилия переступила с ноги на ногу, тяжко вздохнула, колыхнув темно-синим шелком, неловко оправила выпавший из прически локон, и не глядя на Лидию, пробормотала:

— Голубое-то?

— Голубое!

— С блондами?

— Да-да, шелковыми!

— С кружевным зонтиком, митенками и белым пояском? — совсем уж тоскливо продолжила фрау.

— Вы желаете сказать, что оно не готово? — тут же сделала вывод Лидия и недобро прищурилась. — Но вы же обещались! Оплату взяли!

— Ну, ежели обещалась, ежели взяла, то как же — не готово, никак не может быть не готово, ну разве что совсем чуть-чуть, самую капельку… — фрау на кончике ногтя показала на какую маленькую. — …не готово! Вы ж, барышня, собиралась завтра прийти?

— На завтра я приглашена на прогулку! В экипаже! — взвилась Лидия. — Так что платье мне нужно уже сегодня. А то мне совершенно не в чем ехать!

— Муслиновое желтое… — обронила одна из близняшек.

— Маркизетовое синее… — подхватила вторая.

— Тарлатановое клетчатое…

— Шелковое зеленое…

— Да замолчите же, наконец! — вскричала Лидия и снова повернувшись к фрау, недобро прищурилась. — Они все совершенно старые. Я уже каждое по разу надевала! Вы обещались… — она стрельнула глазами по сторонам и понизила голос. — Что переделаете, и голубое будет как новое! Вот я и хочу мое новое платье… или мне придется на вас пожаловаться! — зловеще закончила она.

Митя мысленно усмехнулся — кому Лидия собирается пожаловаться на недошитое платье? Но тут же поглядел на фрау… и призадумался. Бойкая модистка… изрядно напряглась, а может даже… испугалась?

— Быть может, барышням Шабельским угодно обсудить фасоны дебютных туалетов? — раздался сзади сочный, как спелый персик, завораживающий, как трепет ручья… и несомненно, мужской, голос.

Митя повернулся — медленно, плавно. Он не верил своим ушам… а потом и глазам не поверил. На ступеньках дубовой винтовой лестницы стоял… альв. Самый настоящий, несомненный альв! Он стоял на повороте винтовой лестницы так, чтоб завитки перил обрамляли его, как рама — портрет. С математической точностью попадая в падающий из узкого стрельчатого окошка рассеянные лучи света так, чтоб те играли на длинных серебристых прядях, рассыпавшихся по плечам в художественном беспорядке, какой достигается только усилиями лучших куаферов… тоже альвийских. Сквозь пряди проглядывали острые кончики альвийских ушей, украшенные тончайшими серебряными колечками. Одет он был в скромный сюртук, какой приличествует приказчику, однако же сидели и сюртук, и жилет как… как… как на альве! А уж рубашка так и вовсе светилась в полумраке кипенной белизной. Единственное, чем отличался этот альв от привычных по столице Господ из Полых Холмов Туманного Альвиона… носом! Выдающийся нос, так похожий на нос фрау Цецилии, торчал на идеально правильном альвийском лице, точно скалистый утес посреди городского пруда.

— Я как раз закончил эскиз бального платья для Леокадии Александровны…

Супруги губернатора, значит…

— …и у меня есть пара дней, прежде чем приступать к платью супруги директора Дворянского банка… — прошелестел альв, глядя поверх голов затуманенным мечтательным взором. — Пару дней поработать для души… для девушек, прекрасных в любом, не только моем наряде, который делает их вдвое прекраснее…

— Я хочу эскиз! — сказала Зинаида и подхватив юбку, решительно принялась подниматься по ступенькам.

— Я тоже! — вдруг ожила безмолвная до тех пор Ада и двинулась следом за сестрой.

— Ты? — словно пораженная в самое сердце, вскричала Лидия. — Ты же вовсе дебютировать не хотела!

— Не хотела. — на мгновение остановившись, согласилась Ада. — Но раз уж маменька с папенькой настаивают, то пусть платье будет от господина Йоэля! В нем я хотя бы буду сама собой.

— А ты не хочешь — можешь не ходить, и ждать свое платье… с блондами. — уже с лестницы обронила Зинаида.

— У вас будут платья от Йоэля, а у меня нет? — почти взвизгнула Лидия и кинулась следом. — Фрау Цецилия! Наш разговор еще не закончен!

— Все обговорим, барышня! Вы идите, идите! И вы, молодые господа, тоже! А я пока отлучусь на самую маленькую минуточку! — с радостью такой искренней, что у нее, похоже, слезы на глаза навернулись, зачастила фрау. — Все вам и расскажут, и покажут… и перчатки, и жилеты новые, и вышивку, и блонды, и ленты… — вперемешку частила она, уже не разбирая, кому жилеты, а кому ленты, а сама тихонько пятилась в полумрак мастерской.

— И альвийский шелк на отделку тоже! — поднимающаяся по лестнице Лидия поглядела на фрау многозначительно. — И тогда я, возможно… Возможно! Соглашусь подождать.

— Азохн вэй, умеете вы уговаривать, барышня! — махнула рукой фрау. — Йоэль… Йоська, шлимазл остроухий! Покажешь барышням все, что они захочут, а там поглядим… — и она окончательно канула во тьму.

— А наш дебют еще только через два года… — торопливо оббегая Митю, шепнула одна близняшка другой. — Что такого сотворить, чтоб нам тоже альвийский шелк на отделку предложили? Я хоть все свои прогулочные платья на лоскуты пущу, ежели это поможет! — она ухватила сестрицу Алевтину за руку — и близняшки помчались вслед за старшими сестрами и альвом, будто влекомые свирелью гаммельнского фэйри-флейтиста, чарам которого невозможно противиться. Как чарам альвийского шелка. Пестрые кринолины исчезли за поворотом винтовой лестницы. Алешка просверлил Митю взором, ответа не дождался и непрерывно оглядываясь, направился следом.

— Так… — Митя стиснул дубовые перила, точно боясь, что неведомая (или очень даже хорошо ведомая?) сила альвийского обаяния и альвийского шелка поволокут его за остальными. И снова повторил. — Так… — будто это простое слово могло привести в порядок беспорядочно скачущие мысли.

Шелк. Альвийский. На отделку. Паутинный альвийский шелк, созданный не на грубых ткацких станках, а лапками особых пауков, способных выплести платье или рубашку целиком, без единого шва, и так, чтоб легло по фигуре, подчеркнув все ее достоинства, а недостатков у окутанных мерцающей тканью альвийских Лордов и Леди не могло быть по определению. Шелк, ни единый дюйм которого не попадает за пределы Туманного Альвиона, а если уж чудом каким все же попадает — то каждый дюйм стоит дороже чистейшей воды бриллиантов. Просто потому, что даже узенькие манжеты альвийского шелка придают чарующего изящества запястьям, воротнички — аристократической изысканности чертам лица, а тончайший кант по краю декольте заставляет кожу сиять неземным лунно-жемчужным светом!

И вот в глухом губернском городке, в портняжной мастерской на границе самого паршивого местного района предлагают… паучий шелк? И провинциальные барышни воспринимают это без всякого удивления, как нечто пусть ценное и редкое, но отнюдь не невозможное? Кто здесь сошел с ума — местные или сам Митя? Если убийства он еще мог посчитать не своим делом, то альв-портной и паучий шелк, предложенный фрау Цецилией на отделку исключительно потому, что с заказанным Лидией платьем что-то сталось… с этим он просто обязан разобраться! И по возможности, использовать для выгоды собственного гардероба. Ради такого даже перчатками от «Тиль» можно пожертвовать!

Митя тихо скользнул в полумрак коридора. Странно, кстати, что тут так сумрачно — как же они шьют? Но ему самому царящий вокруг полумрак только на руку — он всегда дружил с тенями, умел растворяться в них, становясь практически невидимым — иначе, имея не так уж много друзей из высшего общества, и половины сведений бы о делах светских не имел, регулярно попадая впросак. А уж в бабайковском деле эта способность ему и вовсе жизнь спасла. И не только ему.

Он тихо скользил вдоль стены — повторить путь модистки было несложно, в воздухе еще отчетливо витал запах ее духов, довольно неплохих, кстати. Неподалеку слышались голоса. Митя сделал еще шаг — и прижался ухом к двери. Впрочем, даже этого не требовалось — вопль фрау Цецилии был слышен и сквозь закрытую створку.

— Как вы ее ищите, если до сих пор не нашли? — истошно орала на кого-то фрау Цецилия. — У подружек спрашивали? А на бульваре, у торговцев?

В ответ донесся слабо различимый бубнеж.

— Дура-а, ой, дура! — снова взвыла фрау Цецилия. — Кто? Она! Ну и я заодно, сама ведь разрешила ей остаться в мастерской, платье Шабельской доделать! Там чуток оставалось на подол кружев нашить… Думала, отдам Шабельским, на том и покончим… — в голосе фрау мелькнула злоба. — А со вчерашнего дня… Ни Фирки, ни платья! Ну куда? Куда она могла в платье барышни податься? Беду на себя навлекать? А может… Как думаешь, может, она то платье порвала, и теперь признаваться боится? Правильно боится, конечно… Вот пусть только вернется, глупая девка — уж я ей задам!

В ответ снова забубнили.

— Если эта дрянь, Лидия, нажалуется — худо может быть… — фрау зло прищелкнула языком. — Ладно, Шабельским трех дочерей вывозить, найду чем задобрить… Пусть только Фирка вернется, а то я уже места себе не нахожу!

— Кто такая Фирка — знаете? — через плечо бросил Митя.

Уже с полминуты негодующе сопящий ему в затылок Ингвар, дернулся от неожиданности, но тут же надменно объявил:

— Не Фирка, а Эсфирь! Эсфирь Фарбер, швея, дальняя родственница хозяев. Очень разумная девушка. На чтения в Народный дом ходит, на лекции общеобразовательные.

— И куда же она пошла в платье Лидии — на чтения или на лекции? — спросил Митя. И ядовито добавил. — Общеобразовательные? С мужчиной… скажем так, не ее круга…

Как говаривал младший князь Волконский под бурный смех приятелей: «В жизни каждого женатого мужчины обязательно появится дамская модистка… а неженатого — даже две или три».

— С чего вы взяли? — глухо переспросил Ингвар. Кажется, Митины предположения его серьезно задели.

— С того, что ей понадобилось платье барышни, с кружевом и прочим… — отрезал Митя. — С человеком своего круга наверняка хватило бы собственных.

— Вы подслушивали! — возмутился Ингвар.

— А вы снова решили следить за мной? Несмотря на то, что один раз это чуть не закончилось для вас бедой?

— Я просто не желаю, чтоб вы лезли в чужие дела и создавали неприятности!

— Поэтому сами лезете в мои? Или считаете, что мы с вами… уже не чужие? — протянул Митя настолько приторно-ласково, что Ингвар отпрянул, кривясь в отвращении.

— Между вами и мной никогда не будет ничего общего!

— За исключением общего обеденного стола и боюсь, даже общей ванной! — кивнул Митя, снова скользя вдоль коридора.

— Стойте! — прошипел Ингвар, пытаясь удержать Митю за рукав, но тот легко шагнул в сторону и пальцы Ингвара схватили воздух. — Почему бы вам не пойти смотреть шелка? Самое подходящее занятие для такого, как вы! — последние слова он явно пытался процедить как можно оскорбительней.

Сам Митя считал, что смотреть шелка — занятие, безусловно, подходящее, но было любопытно:

— Какого — такого?

— Такого… — Ингвар поводил руками, кажется, пытаясь изобразить нечто изящное. — Как… как барышня, клянусь Одином и Фрейей!

— Мда? — даже не думая оскорбляться, Митя передернул широкими, накачанными греблей плечами. Сам бы он отнюдь не отказался… не то чтоб чуть больше походить на барышню… но хотя бы чуть меньше — на портового грузчика! — Дело в том, что альвийского шелка там не может быть, потому что не может быть никогда.

— О! Господина Чехова почитываете? — Ингвар посмотрел на него с изумлением.

Митя поморщился: рассказики господина Чехова читались вот такими, вроде Ингвара, в обществе сие творчество либо не знали вовсе, либо всякое его упоминание вызывало брезгливые гримасы: примитивный юмор для плебеев. Потому «Письмо к ученому соседу» в журнале «Стрекоза» Митя читал — смешно же! — но никогда в том не признавался. А тут вот вырвалось.

Оставалось только молча скользнуть к следующей, явно незапертой двери — из-за нее доносился стрекот швейной машинки.

— Конечно, не может! — неожиданно согласился Ингвар. — Пауки, ткущие целые платья — это же противоприродно. Альвы придумали, чтоб выкачивать побольше денег со знатных глупцов, и не промахнулись — наши дураки готовы в любой бред поверить, лишь бы он был заморского происхождения!

Вообще-то Митя имел в виду, что к коронации Александра III Даждьбожича Властители Туманного Альвиона выслали в дар его супруге, Марии-Дагнаре Одиндоттир Данской, 40 дюймов паучьего шелка для коронационного платья. На отделку. И вообразить такую же отделку на дебютных платья трех — ТРЕХ! — сестер Шабельских из Екатеринослава, было попросту невозможно. Но так, как это представлял себе Ингвар, тоже сойдет.

Митя без всякого стеснения распахнул дверь, заглядывая внутрь. Там, в громадной комнате, согнулись над шитьем девушки в точно таких же платьях, что и девчонка-ученица у входа. Над растянутой на стоячих пяльцах тканью колдовала сухонькая старушка. У примерочного манекена, неприятно похожего на обрубок тела без рук-без ног, священнодействовали две средних лет дамы, то прикалывая к наскоро собранному остову платья рюши, то выкладывая фестоны. Звучно щелкали коклюшки и глуша все звуки, стрекотала германская новинка — машинка для шитья. В сторону приоткрывшейся двери никто даже головы не повернул.

— А почему модистка, обшивающая супругу губернатора, так явственно… скажем так, опасается Шабельских? — прикрывая дверь, спросил Митя. Отец Лидии, Родион Игнатьевич, конечно, был уездным предводителем дворянства… а уездный предводитель не такая уж важная фигура для губернского города.

— Суеверия. — буркнул в ответ Ингвар и на требовательный взгляд Мити дернул плечом. — Ну так проклятье же!

— Шабельские… кого-то прокляли? — изумился Митя. Проклятья — сказки, придуманные суеверными людьми, столкнувшимися с проявлением Кровной Силы. Вроде так называемого проклятия Юсуповых, после которого в семье больше одного мужчины в поколении не выживает. А вот не надо было предку их Абдул-Мирзе молодую княжну из Живичей обижать, были бы все живы, здоровы и с потомством! А проклятье от семейства обычных дворян, это все равно что полет барона Мюнхгаузена на ядре или байки про ведьм… Ведьм… гхм… да…

— Не они, а их! — сморщился Ингвар. — Вроде бы лет двести назад…

— Их прокляли и их же боятся? — озадачился Митя.

— Говорю же, суеверия! Нелепые выдумки, в которые верят только безграмотные обыватели! Волшебные пауки… страшные проклятья…

— Проснувшиеся боги… Восставшие мертвецы… — подхватил Митя, заглядывая за очередную дверь, за которой оказался… весьма странный склад: разрозненные отрезы, а иногда и просто куски материи, какие-то вещи, мужские и женские — пальто, пиджаки, юбки. Иногда совсем новые, а иногда явно ношенные.

— Позвольте! Возможность проявлений псевдо-жизни в мертвой материи давно и убедительно доказана ведущими умами… — вскинулся Ингвар и тут же оборвал сам себя. — Вы долго еще намерены шарить в чужом доме? А если нас… вас увидят хозяева?

— Скажу, что ищу уборную. — хмыкнул Митя, захлопывая дверь — ни альвийского шелка, ни голубого платья с кружевами там не было. Больше всего эта кладовка походила на склад при лавке старьевщика. Даже странно увидеть такое в мастерской, где шьют для губернаторши.

— Уборной тут нет. А нужный чулан — во дворе. — отрезал Ингвар.

— Ну пойдемте во двор. — согласился Митя, намереваясь как можно подробнее осмотреться по дороге…

И задохнулся. Перед глазами потемнело, словно вокруг закружилась черная глухая пелена. Чернота поднималась как вода, заливая легкие, чернота сжималась, будто кузнечные тиски, выдавливая последние капли воздуха… В груди вспыхнула лютая боль, а перед глазами завертелись багрово-алые колеса. Он отчаянно, судорожно попытался вдохнуть… и в нос ударил знакомый запах разрытой земли и мертвечины.

Митя прикрыл глаза, запрокинул голову, втягивая этот… аромат — мерзкий и одновременно невыносимо притягательный для него! Он понял все и сразу. И почему вывеска модного дома показалась ему знакомой и где он видел фронтон с полуколоннами… Лежа в собственной ванной, вот где! То ли во сне, то ли в бреду, то ли… в реальности. «Не хочу! — стучало в воспаленном мозгу. — Не хочу, не желаю, я же говорил, что не хочу… Не буду!» Он круто повернулся на каблуках, готовый бежать прочь — из этого коридора, из мастерской, из города… И замер. Потому что это было… подло. Она была там одна, совсем одна, брошенная, как никому не нужная ветошь… Тихо, безмолвно, но неумолимо она требовала последней помощи, последней дани уважения, которая еще могла быть ей оказана. И оставить ее сейчас было все равно что… пройти мимо погибающей женщины или ребенка, даже не повернув головы, не попытавшись спасти. Того, кто сделал бы такое, в жизни бы больше не допустили в светское общество, раз и навсегда ославив подлецом и трусом!

Митя буквально взвыл сквозь стиснутые зубы, крутанулся на каблуках… и со всех ног ринулся по коридору.

— Куда вы? — крикнул ему вслед ошеломленный эдакими поворотами Ингвар.

— В уборную. — буркнул в ответ Митя.

— Приспичило, что ли? — растерялся тот — и кинулся следом.

Топот их ног гулким эхом разнесся по коридору. Кажется, где-то позади хлопнула дверь… Митя не оглядывался, он бежал.

— Паныч, куда вы? — заполошно закричали вслед.

Крика Митя не расслышал — тот растворился в яростном грохоте собственного сердца, как комариный писк в громе орудийной пальбы. С размаху, всем телом он врезался в дверь — та отлетела в сторону, створка шарахнулась об стенку. В сумрак коридора ворвался яркий свет и жаркий августовский воздух. Митя выскочил во двор: остановился невольно, но глазам даже не потребовалось перестроиться после полумрака. Он видел все и сразу: дворик, захламленный штабелями ящиков, тряпичными мешками, батареями пустых бутылок. И деревянный домик-будочка, скромно притулившийся под разросшимся орехом.

Он ринулся прямиком туда… и рванул сколоченную из плотно подогнанных досок дверь.

На него выпал зонт. Хорошо знакомый кружевной зонт с гнутой костяной ручкой, который всего пару дней назад он выуживал из воды для Лидии. Теперь зон лежал в пыли, а светлое кружево было прихотливо усеяно мелкими алыми точками. Точно множество божьих коровок. Митя коснулся одной такой точки — на пальце остались засохшие алые чешуйки.

— Кровь! — одними губами шепнул он и… медленно поднял глаза.

Внутри уборной, скрючившись, сидела барышня в голубом. Незнакомая барышня в знакомом голубом платье. На миг он даже сам поверил, что совершил чудовищную бестактность, вломившись в самый неподходящий момент, и отпрянул назад, готовый выкрикнуть извинения…

Будочка чуть качнулась… и барышня начала заваливаться вперед. Митя увидел ее лицо: с широко распахнутыми, совершено неподвижным, будто пуговичными, глазами. Так она и рухнула лицом в пыль двора — по земле распростерся золотистый кружевной волан на нежно-голубой юбке и рассыпалась густая копна черных волос. Но Митя мог смотреть только на ее спину. Сквозь лохмотья голубого шелка, по которому было так приятно провести рукой, когда он обнимал Лидию, сейчас торчал белый срез выломанных костей в кровавых ошметках мяса. Узкая девичья спина была крест-накрест перечерчена кровавыми разрезами… которые могла оставить только звериная лапа. Когтистая. Огромная. Медвежья.

— Фирка! — вскрикнули сзади. — Фирочка!

Митя обернулся. Фрау Цецилия стояла у него за спиной, судорожно сжимая ладонями щеки, и широко распахнутыми глазами глядел на него… на тело в пыли… снова на него…

— Она что, мертвая? — растеряно сказала она. — Вы… это вы ее убили? Вы! — она вдруг пронзительно завизжала, захохотала и кажется, попыталась броситься на Митю. Митя невольно шарахнулся… и врезался во что-то… в кого-то…

Под грудой ящиков скорчился мальчишка в слишком широкой для него старой рубахе и ветхих штанах. Поняв, что обнаружен, мальчишка бросил на Митю быстрый взгляд из-под козырька низко надвинутого на лоб картуза… распрямился, как пружина… и кинулся бежать.

Митю словно толкнуло изнутри — он прыгнул следом, пытаясь поймать мальчишку за край пузырящейся рубахи… Пальцы схватили воздух.

— Ингвар, держите ее! — Митя толкнул визжащую фрау Цецилию в объятия выскочившего во двор Штольца. — Сообщите в полицию… Нет, лучше сразу отцу! Из дома до его приезда никого не выпускать!

— Как я это сделаю? — хватая фрау в охапку, заорал Ингвар.

— Как угодно! — гаркнул Митя, срываясь в погоню. Не зря же мальчишка убегает — его непременно надо поймать!

Глава 15. В погоне за смертью

Митя выскочил на улицу и завертелся на месте, как потерявший след охотничий пес. Мальчишки не было! Улочка, неширокая, но прямая, далеко просматривалась в обе стороны… но нигде — ни вправо, ни влево — не видно было улепетывающей юркой фигурки в серой от старости рубахе. Разве что у самых стен домов ползло подозрительное облачко тумана…

Наверное, дай себе Митя хоть минуту подумать, он бы строго и логично рассудил, что туман подозрительным быть никак не может. Но нос все еще забивал запах смерти и крови, а голову туманило злым азартом. Широко расставив руки, будто для объятий, он ринулся прямиком на облачко. Туман испуганно взвизгнул — и рванул прочь.

— Чвяк, чвяк, чвяк! — покрывающая улицу грязь зачавкала, в ней на мгновение появились следы сапог — маленькие, будто женские или детские… и тут же исчезали, но Мите этого было довольно — он кинулся следом.

Поскользнулся, едва не пропахав носом лужу, выровнялся. Азарт никуда не делся, но теперь он окатывал изнутри ледяной волной. На Митю вдруг нахлынуло спокойствие: застывшая перед мысленным взором картинка — остановившийся взгляд убитой девушки, ее разорванная когтями спина — отступили, канув в глубины памяти, и освобождая место тому, что нужно было здесь и сейчас. Взор не обострился, а словно бы стал четче, мгновенно подмечая множество деталей. Улочка была грязной и неустроенной, но по-другому, чем та, на которой стоял «Модный домъ». Там все строилось — здесь все разрушалось. Стены домов выглядели облезлыми не потому, что на них не успели нанести штукатурку, а потому, что она давно осыпалась. Подошвы Митиных сапог разъезжались в грязи.

Он перешел на ровный размеренный бег — точно как учил младший из его дядюшек Белозерских, страстный охотник. Облачко все также стремительно неслось вперед, туман развевался серым шлейфом. Митя начал отставать, но ускоряться не стал, задышал четко, размеренно. Жáра августовского солнца он не чувствовал, и ни выдохнутый им клуб морозного воздуха, ни легкий ледок, прихватывающий грязь прямо под ногами, его почему-то не удивили. Губы растянулись в холодной злой улыбке — от стремительно улепетывающего туманного облачка оторвался пушистый клок… развеялся… второй… третий… оставляя посреди улицы удирающего мальчишку! Тот оглянулся, снова взвизгнул, завидев преследователя, и помчался, как заяц. Рубашка и порты вздулись пузырями, не поспевая за ним. Извернувшись вьюном мальчишка ринулся в узкую, едва ребенку пролезть, щель между похожими на оплывшие сугробы домишками. Ввинтился в нее, как червяк в землю.

Митя подпрыгнул. Пальцы легко зацепились за нависающей конёк крыши. Мимолетно пожалел об оставленных в «Модном доме» перчатках — больно! Но тело уже качнулось, сапог оттолкнулся от обвисшей ставни, и Митя забросил себя на крышу. Побежал по сыплющейся из-под ног старой черепице.

— А-а-а! — вывинтившийся из щели мальчишка кубарем покатился по земле — рухнувшись сверху кусок черепицы едва не разбил ему голову. Следом с низенькой крыши на него прыгнул Митя.

— А-а-а! — теперь завопил Митя — земля больно толкнула в пятки, он не удержался, рухнул вперед… прямиком отползающему мальчишке на ноги.

— Данг! — вроде бы небольшая подошва вдруг заслонила свет, остро блеснула металлическая подковка на каблуке… В глазах словно вспыхнуло огнем. Митя заорал и обеими руками вцепился в мальчишке в сапог. Сапог задергался в его руках, будто живая щука билась, и… обвис, будто дохлая. Митя вскочил — впереди, припадая на босую ногу, все также бежал мальчишка… сапог остался у Мити в руках. Он отшвырнул сапог и снова ринулся в погоню.

Они выскочили на новую улочку. Из замызганного домишка с намалеванной на вывеске рюмкой вывалились двое мужиков… мимо которых с воплем и пронесся мальчишка:

— Дяденьки-и, спаситя-я-я! За мной шпик полицейский гонится!

— Шпик? Де? — башка мужика повернулась на широких плечах — как орудийная башня на корабле-броненосце… и его глаза уперлись в Митю точно сдвоенные стволы. — Бей шпиков! — прохрипел он и тяжеловесной трусцой ринулся наперерез.

Митя отчаянно вильнул в сторону… Ручища, толщиной чуть ли не с торчащую вдалеке заводскую трубу, оказалась прямо у него на пути. Митя только и успел, что вцепиться в нее обеими руками и повиснуть всем телом, пытаясь выломать назад локоть. Толчок, больше похожий на удар копытом, опрокинул его в грязь, взвывший от боли мужик не отпустил и не отпрянул, наоборот, сгреб Митю в охапку. На миг он увидел нависшие над собой красные щеки, выкатившиеся от бешенства глазищи… Нож уже привычно скользнул из рукава Мите в ладонь…

Ярость в глазах пьянчуги вдруг растаяла, как снег в огне… сменившись запредельным, нелюдским ужасом. Он заорал Мите в лицо, обдав его запахом гнилых зубов и дешевой водки… и разжал руки, отбрасывая от себя, как бросают горящую головню.

Сбежавший мальчишка с обезьяньей ловкостью карабкался по пожарной лестнице единственного тут трехэтажного дома. Плевать на мужика и его странности! Мир для Мити сузился в похожий на ружейный прицел тоннель — и конец его уперся в мишень. В мальчишку. Митя рванул следом. Он еще слышал, как за спиной второй пьянчуга спрашивал у мелко крестящегося мужика:

— Эй, Фрол! Ты чего? Шпика, что ль, забоялся?

И дрожащим голосом в ответ:

— То не шпик, то… то… Богородица-Дева, Матушка-Жива, спасите меня, грешного… В церкву пойду, пить брошу…

Но Мити не было до них дела, главное — не упустить мальчишку! Нож вернулся в перевязь на запястье. В прыжке Митя уцепился за пожарную лестницу, и торопливо перехватывая ржавые ступеньки, полез наверх. Рыжая ржавчина сыпалась в лицо, лестница опасно шаталась и поскрипывала под двойной тяжестью. Мальчишка глянул вниз… и принялся перебирать руками и ногами еще быстрее, стремительно, как белка, взлетая почти под самый козырек крыши.

Еще мгновение, он перекинет ногу и очутится там, и неизвестно, куда денется! Впервые Митя понял, что может мальца не догнать.

Явно приободрившийся паренек уцепился за водосточный желоб, подтянулся…

Из груди Мити вырвался короткий злой выдох…

Вдруг подернувшийся белой изморозью желоб звонко хрустнул… и переломился у мальчишки под руками. Выломанный кусок просвистел мимо, едва не задев Митю.

— А-а-а! — с хриплым воплем парень полетел вниз.

На лету извернулся, цепляясь за лестницу… И повис, болтаясь над самой Митиной головой.

— Снова ты! Ненавижу! — пронзительно заверещал он… и обутой в сапог ногой принялся бить Митю по макушке.

Удары сыпались один за другим, Митя отчаянно уворачивался, пытаясь сообразить, как схватить мальчишку и не сбросить его с лестницы — расшибется ведь, дурак, и не допросишь… Мысль, что голос, да и интонации эти яростные, ему знакомы, мелькнула и ушла — не до нее! Он схватил мальчишку за щиколотку. Рывок… в руке у него оказался второй сапог. Его стукнули пяткой по голове — мальчишка снова взвизгнул, то ли со страху, то ли от злости, и полез наверх. Митя бросил сапог, и принялся карабкаться следом, на сей раз почти не отставая. Прямо над ним быстро-быстро мелькали маленькие пятки — в… нитяных чулках, довольно аккуратных, и даже изящных, несмотря на дырку. Вовсе не в портянках, как можно было ожидать.

Что бы это значило Митя сообразить не успел — мальчишка снова ухватился за край крыши. Митя прыгнул вперед и вверх, уцепился… задравшийся край кровельного железа полоснул его по пальцам, в глазах потемнело от боли и ярости, и он одним прыжком взмыл на крышу, закачался на самом краю… Щуплый, легкий, мальчишка бежал, опасно балансируя — одной ногой по краю скатной крыши, другой — по тянущемуся вдоль нее дождевому желобу. Митя зарычал — от недавнего спокойствия не осталось и следа — и ринулся следом.

— Бу-бух-бу-бух! — кровельное железо яростно загрохотало. Бу-бух! — остатки желоба под его ногой захрустели. Теперь он и не мог остановится — только бежать, слыша, как желоб осыпается за спиной.

Мальчишка обернулся, на миг задержавшись на краю крыши… это и стало его ошибкой.

Митя налетел, обхватил его обеими руками… и они рухнули вниз.

Краткий миг, когда опора исчезла из-под ног, Митя даже не почувствовал. Он вдруг завис в пустоте — руки оттягивал мелкий мерзавец, а вокруг… ничего не было. Только холодно вдруг стало и ветер засвистел пронзительно, обтекая со всех сторон…

Над головой потемнело и ледяные, как сосулька, когти вцепились в плечи. Дохнуло разрытой землей, шумно хлопнули крылья… Его рвануло вверх… а потом швырнуло вниз. Он с размаху приложился спиной, покатился, из груди вырвался хриплый вопль… и все вокруг замерло.

Он лежал. На твердом. Лежать было больно. И горячо. И тяжело, потому что сверху навалился мальчишка. Старый картуз уткнулся Мите в нос и ничего не было видно, кроме этого картуза, огромного, ярко-голубого неба над головой, и кирпичной трубы, на которой нахохлившись, как ворона, сидела рыжая мара. И с непередаваемым выражением на тощей физиономии разглядывала его залитыми чернотой глазами.

Глава 16 Ведьма на крыше

— Вообще-то тебе велено было убить. — наконец хрипло каркнула она. — Помирать самому команды не было.

— Скрип-скрап! Скрип-скрап! — в тон ей заскрипело наверху.

Лежащий Митя запрокинул голову. Прямо над ним нависал скат крыши, с которой они свалились… и изрядный кусок водосточного желоба, болтающегося на тонкой полоске жести. Изломанный ржавый край целился Мите точно в горло. Тихо поскрипывая, желоб покачивался на ветру — скррап-скрааап…

Митя шумно сглотнул, не отрывая глаз от качающегося над ним зазубренного лезвия… и судорожно извиваясь, принялся отползать по громыхающему железу.

— Что ты делае… — пронзительно взвизгнул лежащий у Мити на груди мальчишка.

Приподнялся, до отказа вдавив острый локоть Мите в живот. Огляделся…

— Это мы… где?

— На соседней крыше. — скрежетнула мара, умащиваясь на трубе.

Мальчишка вдруг всхлипнул… извернулся… и накинулся на Митю с кулаками!

— Дурак! Дурак, дурак! — он верещал, кулаки молотили… маленькие, но твердые и меткие! Под грудину, по почкам, по… Дожидаться, куда врежут еще, Митя не стал: снова сгреб в охапку, перевернулся, всей тяжестью прижимая к нагретому на солнце железу… Картуз, наконец, свалился, и глядя в хорошо знакомое лицо, Митя выдохнул:

— Ты!

— Дурак! — выплюнула она и кулачок попытался ударить его в нос. Митя перехватил тонкое запястье и заломил мальчишке руку … то есть, девчонке… мерзкой, противной, отлично знакомой девчонке!

— Пусти! — мотая головой и задевая его куцей, как крысиный хвостик, косицей по лицу, заверещала она. — Пусти, дурак, чуть не разбились из-за тебя!

— Как ни печально… но вынуждена согласиться на оба замечания. — разглядывая собственные когти, меланхолично проскрипела мара. — И что дурак, и что…

— Заткнулись, обе! — гаркнул Митя.

— Я коготь сломала, пока вас ловила! — возмутилась мара… демонстрируя оттопыренный средний палец с действительно криво обломанным когтем. А узкие черные губы растянулись в глумливой ухмылке… будто гадость какую сделала. Только непонятно какую.

— Ничего, у тебя еще девять есть! — фыркнул он. Крыша, на которую они приземлились… ну или мара их приземлила… была почти плоской, крытая хоть и заржавленным, но еще довольно крепким железом. Отличная, в общем, крыша. Для его целей. — А тебе… — он рывком вздернул девчонку на ноги. — Должно быть все равно — на каторге так и так долго не проживешь!

— Какая… какая каторга, что ты… вы… — завопила девчонка, выкручиваясь из его хватки.

— Обыкновенная… которая за убийство положена! — Митя с размаху прижал ее к трубе, не позволяя вырваться.

— Эй! Она еще ребенок! — скрипнула мара.

— Так потому и каторга! Была бы взрослая — повесили! — глядя в знакомую бледную и блеклую физиономии с мелкими чертами, процедил он. — Мне бы сразу догадаться, что без тебя тут не обошлось. Раз вокруг мертвецы… Ты что, за мной сюда из деревни притащилась, а, маленькая ведьма Даринка?

— Очень ты мне нужен, паныч! — выкрикнула девчонка, которую он в последний раз видел в роще у своего имения… а вот в предпоследний — в усадьбе, полной мертвецов.

— Ведьма? Серьезно? — мара удивилась — настолько, что из ее голоса пропали скрипучие нотки. Она подалась вперед, вытянув длинную тощую шею, так что слипшиеся пряди рыжих волос повисли Даринке чуть ли не до носа, и уставилась на нее залитыми чернотой глазами.

Девчонка без страха зыркнула в ответ — глазищи, обычно блекло-серые, а сейчас желтые, как у совы, особенно яркие на бесцветном личике, вызывающе блеснули.

— Ты глянь — и правда! А говорили — нет их у вас, а тут… Самая настоящая ведьма! Ну надо же! — фыркнула мара и захохотала, молотя по трубе крыльями и пятками, и поднимая облако сажи и мелких перышек. — Никуда от них не денешься!

Митя покосился на нее задумчиво: мара знает про ведьмы? Значит, они и впрямь не байки безграмотных крестьян? Ведьмы… реальны?

— Скажи своей нежити, чтоб прекратила. Всю рубаху замарала! — зло процедила девчонка, пытаясь стряхнуть, но только размазывая сажу по рукаву.

— В тюрьме робу дадут. — «успокоил» ее Митя.

— Да что ты заладил, паныч! Не убивала я никого! — она снова попыталась вырваться.

— Невинная овечка… — саркастически протянул Митя. — Только вот на погостах вокруг твоей деревни такое… оживление!

— Так не я ж их всех подняла! — упрямо мотнула головой Даринка, чуть снова не заехав Мите по носу косицей. — Я только тех двоих… которые древние боги… Так я же их и упокоила!

— Ого! — мара враз перестала хохотать и уставилась на девчонку налитыми тьмой глазами. — Это что, она тех мертвецов рядом с твоим имением…

— Она, она! — подтвердил Митя. — Что, после убийства каких-никаких, а богов, человека убить — что воды в жаркий день выпить?

— Я не убивала! — Даринка заверещала так пронзительно, что у Мити зазвенело в ушах. — Ты, паныч, не слушаешь меня совсем? Не убивала я, слышишь?

— Сама, может и не убивала. — согласился Митя. Трудно предположить, что она бедную швейку когтями задрала. Хотя кто их, ведьм, знает. — Но ты точно замешана.

— Нет! — завопила Даринка. — Ты дверь нужника дернул, она и вывались, и больше я ничего не знаю!

— А сбежала почему?

— Тебя, паныч, узнала! Так и подумала, что ты от меня не отвяжешься! Нешто влюбился? — ехидно прищурилась она.

— Ты себя в зеркало видела? — хмыкнул Митя и тут же спохватился. — Хотя откуда… Ну хотя бы в колодец смотрелась?

Глаза девчонки зло сузились, полыхнув лютой зеленью:

— Это я тоже запомню… паныч! — пообещала она… и голос ее был настолько неприятным, что у Мити по спине скользнул невольный холодок. Он передернул лопатками — вот еще, деревенской девчонки опасаться, пусть даже она и правда ведьма, а ведьмы и впрямь владеют… некими странными… силами. Пусть и не Кровными.

— Никого не убивала? — протянул он. Девчонка кивнула. — И кто убил не видела? А убегала потому, что увидела меня?

— Какой же ты умный, паныч! Всё как есть понял! — проворчала она, но покосилась настороженно.

— А в «Модном доме» что делала — бальное платье заказывала?

Девчонка кивнула… и тут же, спохватившись, помотала головой.

— Я… вовсе не к ним! Я… к старому Исакычу ходила! К старьевщику! У него лавка с другой стороны!

— С другой… — Митя растерялся. Найденная им каморка с тряпьем и захламленный дворик и впрямь больше подходили лавке старьевщика. Занятные задворки у «Модного дома»… И посетители тоже… занятные.

— Тряпки мальчишеские ты у этого Исакыча взяла? Чтоб я тебя не узнал? Если встречу? — небрежно обронил он.

— Мир, паныч, не вокруг одного тебя вертится! — меланхолично хмыкнула Даринка. — Это на деревне я девуш… девкой ходить могла, а на здешних улицах мальчишкой безопаснее.

Митя воззрился на нее столь же меланхолично.

— Что мир — вертится, да еще и не вокруг меня, тебя в церковно-приходской школе рассказали? Или барышня Ада?

Щеки у девчонки вспыхнули, точно под блеклой кожей по фонарю загорелось, а сама она враз стала похожа на разъяренную мышь — так и ждешь, что кинется! Не кинулась, только крепче сжала тонкие губы. Митя усмехнулся.

— Ну и как ты оказалась на здешних улицах… дитя деревенского просвещения?

Даринка закусила губу, явно жалея, что сболтнула лишнего.

— А шо ж, паныч, вважаешь, якщо на деревне, так и…

— …астрономию не знают? — в тон ей подхватил Митя.

Сидящая не трубе мара насмешливо хмыкнула и уставилась на девчонку — на костистой физиономии нежити был написан совершенно живой азарт: маре явно было интересно, как та выкрутится.

Даринка раскраснелась еще сильнее, сообразив, что на сельский говор надо было переходит раньше.

— Батько сюда перебрался, ну и мы с ним… — пробурчала она, пряча глаза.

— На ткацкой фабрике работать? Или у бельгийцев на заводе? — продолжал Митя вроде бы равнодушно.

Даринка закивала так энергично, что казалось, сейчас у нее голова отвалится.

— А зачем так далеко? И работа тяжелая, и хату бросать пришлось — была ж у вас хата? — все также равнодушно продолжал Митя. — Шли бы к нам в имение, в цех, Свенельд Карлович изрядные деньги предлагал. И хозяйство бы бросать не пришлось.

— Так… мертвяки у вас в цехах… — промямлила Даринка и замолкла, понимая, как глупо это звучит из уст той, что поднимала мёртвых богов. Взгляд ее заметался, она заторопилась… — Это я мертвяков не боюсь, а семейство очень даже…

— То самое, которому за поднятых тобой мертвяков долги простили? — с благожелательной улыбкой переспросил Митя.

Мара захихикала — совершенно по-девчоночьи. Живая девчонка уже не кусала, а грызла губу, кажется, намереваясь ее сжевать.

— Забавное у тебя семейство. — поняв, что больше не дождется ни слова, протянул Митя. — Как в деревне мертвяки кончились, так вы в город перебрались… и тут снова появились мертвяки.

— Ты опять? — ее твердое намерение молчать растаяло как лед по весне. — Я же сказала! И повторила! Не убивала я!

— Сказала. — кивнул Митя. — Повторила. С чего взяла, что я тебе поверил?

Даринка набрала полную грудь воздуха… и тут же сдулась. Поглядела на Митю растерянно.

— Но как знать… полиция, может, и поверит… Или нет? Скоро узнаем. — он схватил девчонку покрепче, и поволок за собой в поисках спуска с крыши.

— Нет! — вопль ее был так страшен, что Митя чуть не выпустил Даринку из рук. — Нет! Я ж тебе еще когда говорила — не пойду в полицию, нельзя мне! Пусти! Пусти, или… убью себя, слышишь! — завизжала она.

— Кто тебе позволит! — пропыхтел он, чувствуя, как внутри горячо становится от злости — угрожает еще, дрянь! Да ей после дела с древними богами глаз бы не поднимать, а она наново взялась… В-ведьма!

— Пусти-и-и-! — взвыла девчонка и…

Это было, как если бы он держал в руках здоровенную, скользкую, отчаянно вырывающуюся щуку! Даринка отчаянно забилась, ноги ее колотили, норовя заехать ему по голени, руки мельтешили, скрюченные пальцы целились в глаза. Она вдруг впилась Мите ногтями в щеку, острая боль прострелила до самого уха, он мотнул головой… Даринка извернулась юлой, выкручиваясь из его хватки, как кошка, рухнула на четвереньки. Вскочила и кинулась к краю крыши.

— Стой, дура! — Митя ухватил ее поперек туловища, отдергивая от края. Она завыла, брыкаясь…

— Не пойду, не пойду, пусти! — крик перешел в хрип, тощее тельце пронзила длинная судорожная дрожь… Сердце под его ладонью безумно зачастило, глаза закатились под лоб и… девчонка бессильно обвисла в его руках.

— Аррр! — с вороньим криком мара взвилась в воздух.

— Эй! Эй, ты чего? Ты… ты что, в обмороке? — глупо спросил Митя. — Или прикидываешься? — он потряс девчонку за плечи — голова ее безжизненно болталась. — Очнись, слышишь! — заорал он, роняя ее обратно на металическую крышу и бросаясь рядом на колени. — Ты… ты… — он прижал пальцы к шее, пытаясь нащупать биение жилки, но то ли щупал неправильно, то ли… Что? Умереть-то она не могла? Она же не умерла, правда? Только что его трясло от ненависти к девчонке, которая несомненно, как-то замешана в этих… очередных мертвецах в городе… и вот она лежит рядом: бледная, неподвижная и… будто неживая. Нет, живая, конечно же, живая, он бы понял, если бы она… — Очнись немедленно!

— Ты еще ее потряси — как раз всю душу вытрясешь! — из-за спины дохнуло холодом, над его плечом протянулась когтистая бледная рука — и мара двумя пальцами зажала девчонке нос.

Мгновение… другое… Сердце в груди у Мити глухо испуганно бухало: тук… тук-тук…

— Аааахааа! — девчонка распахнула разом глаза и рот, судорожно хватая воздух, и резко села, заехав Мите головой в челюсть. И надсадно, с хрипом закашлялась.

— Не пойду… не пойду… — поскуливая, как избитый щенок, она размазывала по щекам слезы вместе с пылью и ржавчиной.

Митя медленно поднялся. Огляделся. На крыше они были только вдвоем — мара исчезла. Доковылял до девчонки и плюхнулся рядом.

— Потащите в полицию — с крыши кинусь!

— Это должно меня огорчить? — устало хмыкнул Митя, и Даринка… почему-то успокоилась.

— Платок… дайте! — всхлипнула она.

Платок. Деревенской девке без платка никак, не рукавом же утираться, право-слово… Хмыкнул. И протянул ей платок. Девчонка уткнулась в него носом и замерла. Митя терпеливо ждал пока рыдания стихнут, а плечи перестанут вздрагивать. Наконец она совсем затихла… и покосилась на него поверх платка — мокрые ресницы потемнели до черноты, серые глаза стали неожиданно яркими. И вынырнувший из платка нос — тоже. Ярко-красным.

— Верите, что я никого не убивала? — прошмыгала она.

— Сами посудите… — он остановился. Подумал. Исправился. — Сама посуди… Только я проводил барышень к модистке… — очень-очень странной модистке, у которой служит альв, а на задах модной мастерской лавка старьевщика. — …И сразу труп. И снова ты. Точь-в-точь как в имении: сперва стерва на полустанке, потом наши убитые попутчики…

— Не ругайтесь. — пробурчала девчонка.

— Стервь — подвид оживших мертвяков, попутчики — люди, едущие с тобой в одном поезде. — с едкой любезностью пояснил Митя. — Хотя они тоже потом превратились в мертвяков, а потом — в стервь…

— Ну хорошо, тогда я была виновата! — выпалила девчонка. — Хотя мне восемь лет было, когда я тех богов оживляла, что я могла понимать! Потом-то я старалась исправить… что могла… — она зло покосилась на него. — А вы меня ремнем выдрали!

— И явно недостаточно! — отрезал Митя.

— Троих в старом доме медведь задрал, и Фиру тоже — а я что, медведь? — она вопросительно уставилась на него, а Митя — на нее. Молчание длилось, и длилось, и длилось…

— Про троих убитых откуда знаешь? — наконец устало спросил он. — Я тебе не говорил.

Или она невероятно глупа… или и впрямь ни в чем не виновата.

— Да про них весь город болтает! — фыркнула она. — А вот ты, паныч, не лез бы, а? На что тебе те мертвяки?

Митя и сам себя спрашивал: на что? Но не признаваться же — ей!

— Вот я в имении не хотел лезть — чуть все не полегли: и отец, и я, и…

— Так то в имении! В твоем! А тут город! Большой! Тут каждую неделю кого-то убивают, а бывает, что и по двое-трое-четверо — и до всех тебе дело есть?

Он ответил девчонке презрительным взглядом: для нее здешнее захолустье, может, и город… Вот в Петербурге и впрямь каждый день убивали… только раньше он ничего по этому поводу не чувствовал, и мертвых не чуял, и не знал, чего они… хотят.

Засунутая в нужник девушка хотела… справедливости. Сперва справедливости и только потом — покоя, и никак иначе. И вчерашние трое — тоже.

А ведь как, оказывается, хорошо и беззаботно ему жилось, пока он не упокоил мертвецов в имении! Вот не зря он не хотел, не зря, прав был… и что теперь ему с той правоты?

— Я и сейчас бы не стал вмешиваться. — отрезал он. — Если б тебя не увидел!

— Врешь: ничего ты меня не увидел! То есть, увидел, конечно, только за мальчишку принял! А все равно погнался!

Он только плечами пожал: она всерьез надеется, что он просто слезет с крыши и уйдет — после всего?

— Не отвяжешься… — она отряхнула штаны, заправила рубаху, подобрала картуз и тщательно упихав под него косицу, надвинула козырек на самый лоб. Критически оглядела босые ноги, тяжко вздохнула…

— Может, найдем сапоги? Как думаешь — не сперли еще, а, паныч?

Поковыляла вдоль края крыши и спрыгнула на ступеньку пожарной лестницы.

Остановилась, держась за край крыши и отклячив тощую, обтянутую мужскими портками попу, и не глядя на него, словно в пустоту, поинтересовалась:

— Пошли, что ли?

Он молча встал и пошел. И только уже на земле, подбирая валяющийся под самой лестницей сапог, пока Даринка бегала за вторым, неохотно спросил:

— Куда?

— К ней. — досадливо дернула плечом девчонка. — Только в полицию она тоже не пойдет.

Глава 17. Лечение для бедных

Митя обошел по краю громадную лужу с разлегшейся в ней свиньей. Фундаментальных размеров хавронья следила за ними маленькими недобрыми глазками. Поняла, что не собираются ее пинать, и тут же равнодушно перевернулась на другой бок, гоняя по луже вонючие волны. Похрюкивающий от удовольствия подсвинок самозабвенно чесал бока об тын с надетым на колья расписными глиняными горшками. Тын трясся. Горшок свалился, звучно стукнув подсвинка меж ушей, тот пронзительно взвизгнул и дернул по улице, тряся закрученным хвостиком и разбрызгивая из-под копытец уличную грязь. Сшиб девку с корзиной и умчался прочь под ее визгливую ругань.

Даринка покосилась на Митю из-под козырька картуза, но он остался невозмутим. Конечно, окажись рядом не это тощее недоразумение в мальчишеских портках, а барышня из общества, он бы аристократически морщился, прикрывая нос платком, и сетовал на вонь и чавкающую под сапогами грязь. Но барышне тут взяться неоткуда, платок он отдал девчонке, да и в грязных улицах с торчащими над палисадниками крышами ветхих домишек, он не видел ничего особенного. В Москве, после смерти матери, отцовская карьера как раз пошла в гору, и он дневал и ночевал в полицейском управлении. Нянек с гувернантками Митя из дому выживал — трусливые дуры почему-то до обмороков боялись его пристального взгляда, чем он и пользовался. И если отец не брал его с собой в присутствие, то просто выбирался из дому на улицу играть в квача и стукалочку с сынками соседских мастеровых. Мал был, глуп, сейчас бы он, конечно, ни за что так не унизился! Но в его памяти домики московских окраин были похожи на здешние. Разве что там из-за заборов чаще раздавалось козье блеянье, а не мычание и хрюканье, как здесь, да и домишки из беленой глины серели от пыли заводских труб как старые простыни, а оттого выглядели похуже московских.

— Людей немного… — только и обронил он — в сравнении с оживленными главными улицами здесь и впрямь было малолюдно.

— На смене. — равнодушно откликнулась девчонка. — А кто не на смене — спит, чтобы потом пойти на смену. Ну вот, пришли…

Переулок извернулся перекрученной кишкой, выводя на… Митя едва не споткнулся. Назвать это площадью язык не поворачивался. Все же площадь — не просто открытое пространство посреди города, это и мощеная мостовая, и дома вокруг и… хотя бы рыночные ряды, где запахи свежей сдобы и духовитых копченостей забивают дух застарелого гнилья.

Здесь, конечно, тоже было… духовито. Наверное, именно так пахли военные лагеря, о которых рассказывал дядюшка Белозерский: людскими испражнениями и кровью из лазарета. А еще гарью и варевом, явственно отдающим тухлятиной. Среди луж, не высохших даже на здешней жаре, неровным четырехугольником торчали бараки. Сперва Митя принял их за развалины — слепленные из глины, как все окрестные домишки, бараки оплыли, точно раскисшие от непогоды грибы. Углы их просели, оставляя изрядные зазоры между стенами и крышей, крытой когда-то железом, а сейчас — чем попало: где-то досками, а где-то и пучками перепревшей соломы. Доски закрывали щели вокруг оконных проемов, так что не понять было, где начинаются облупившиеся ставни, а где эти деревянные латки. Но чадящие открытые очаги у распахнутых дверей и суетящиеся вокруг бабы показывали, что бараки обитаемы.

— Ёй, бабоньки! То ж наша панночка ведьма прийшла! Не позабыла нас, сирых-убогих! — неопрятная тетка торопливо высыпала в чан рубленную капусту, и почтительно поклонилась шествующей впереди Даринке.

Девчонка ответствовала ей прямо-таки царственным кивком, занятно выглядевшем при драных портках, рубахе и облепленных грязью чулках, и прошествовала в барак. Митя замешкался, но стоять на пороге под любопытными взглядами сбившихся в кучку стряпух оказалось неловко, и он шагнул следом.

Ароматы снаружи были, оказывается, еще ничего. Вот ароматы внутри-и-и… Из сумрака проступили ряды потемневших от времени, грубо сколоченных нар в два яруса. Набитые мягким мусором мешки, на которых в Питере обычно спала прислуга, тут явно относились к роскоши — лежали они вовсе не на каждых нарах. На остальных было навалено ветхое тряпье. Кое-где нижние нары занавешивали заскорузлые тряпки. В одном месте эти тряпки колыхались, то и дело оттопыриваясь чей-то задницей — отчетливо видны были контуры двух округлостей. Слышались мужские взрыкивания и женское оханье. Даринка скользнула по буйствующей занавеске равнодушным взглядом, а вот Митя зажмурился, не из смущения, а от режущей глаза вони. Разило всем и сразу: давно, а может и никогда не мытыми телами, портянками, прогорклой пищей и снова — кровью и гноем.

— Панночка ведьма, ну нарешти! Господь вас послал! — женщина в замызганном переднике наскоро обтерла руки тряпкой, и ухватив Даринку за рукав, потащила ее в глубь барака. — А паныч — то с вами?

— Со мной, со мной, — рассеяно бросила та, останавливаясь у нар, на которых в забытьи лежал тощенький, мелкий мальчишка. Даринка положила ему ладонь на лоб, а потом стала быстро и умело его ощупывать, отбросив в сторону тряпье и задрав рубашку. Вытащила из-за пазухи плотно скатанный сверток и принялась разворачивать пряно и остро пахнущие пакетики с травами:

— Кипятка принеси. — буркнула бабе, озабоченно поглядывая на больного мальчишку.

Митя почувствовал, что шалеет от всего сразу: от места, от вони, от непонимания…

— Что ты делаешь? — настороженно косясь по сторонам, прошипел он.

— А на что похоже? — ловко перетирая сушеные травы между пальцами, хмыкнула Даринка. Подняла голову, увидела его слегка остекленевший взгляд, вздохнула и буркнула. — Лечу, не видно, что ли?

— Этой… трухой? — глядя как она сыплет то одну, то другую травку в глиняный горшок, ошарашенно протянул он. — Но… мальчишка же в самом деле болен! — он опасливо поглядел на пылающие на скулах ребенка багрово-алые пятна и сухие обметанные губы.

— Да что вы говорите? — издевательски промурлыкала Даринка, не прекращая своего занятия.

— Я говорю, что к целителю надо! Или хотя бы заряженной воды купить…

— Та який там целитель, паныч, яка вода — при нашей бедности! — вынырнувшая из-за нар тетка водрузила перед Даринкой котелок с еще пузырящимся кипятком. — Та навить ежели мы по всем баракам гроши соберем — не хватит.

Митя посмотрел на тетку с возмущением. Да полно, женщина ли она вообще? Он был уверен — заболей он, упаси Господь и Велес-Мудрый, и не окажись в их семье денег (упаси Велес-Богатый!), его мама убила б, украла, себя продала, но без помощи его не оставила! А эта…

— А если умрет? — прошипел он, искренне желая причинить тетке боль — чтоб дрогнуло что-то в пустых глазах, и равнодушие стекло с покорно-тупой физиономии.

— Значит, так ему Господом суждено и Родом-батюшкой написано. — все также равнодушно обронила она. — Думаешь, паныч, он первый сиротка, кто тут в бараке помер?

Митя шумно выдохнул — понятно. Мальчишка просто не ее ребенок…

— Или думал, мой он? — тетка вдруг бросила на него злой и насмешливый взгляд, и растягивая слова, так что они звучали вроде бы почтительно, а на самом деле — издевательски, добавила. — Своих-то я уж давно схоронила, всех пятерых. Кого в холеру… кого свинья заела — робыть пошла, в хате оставила, а свинья и влезла. Другого на пашню с собой взяла — так его пчелы зажалили. Последнего уж как берегла, с рук не спускала, мужика самого в поле отправляла — а тут сушь, он и не поспел хлеб прибрать, весь урожай погорел на жаре. Из того, что было, подати заплатили, зимой кусочками у соседей пробавлялись, а как и у них хлеб кончился, так и помер меньшой мой, касатик, а следом и мужик. Хозяйство за долги ушло, я сюда и перебралась, на фабрику — коль за ними не померла, жить на что-то надо.

— Давать будешь с утра и вечером, весь день поить, мокрой тряпкой обтирать. — грубо прервала ее девчонка. Залила травы кипятком и принялась над ним шептать. Митя глядел на нее недоверчиво, зато баба замерла в благоговейном молчании, не столько слушая, сколько вбирая всем телом этот быстрый неразборчивый шепот, и на лице ее расплывалась важность и торжественность, словно она приобщалась к неким тайнам. И когда вроде бы уже успокоившаяся вода в горшке вдруг вскипела снова — Митя вздрогнул, а баба лишь удовлетворенно перекрестилась, словно только этого и ждала.

— Если сегодня-завтра продержится, может, и на поправку пойдет. — вытирая крупные капли пота с собственного лба, буркнула Даринка, и поглядела на мальчишку с некоторым сомнением.

— Не извольте беспокоиться, панночка ведьма, досмотрим в лучшем виде. — с готовностью кивнула тетка и Митя был почему-то уверен, что она не врет. — Еще у Федьки рука… Федь, подь сюды!

Из глубин барака немедленно выбрался паренек постарше — ровесник самой ведьмочке. От его обмотанной грязным тряпьем руки отвратительно разило.

— Он прядильную машину чистил, ему мизинец и оторвало. — деловито доложила баба, пока девчонка разматывала вонючие тряпки.

— Мизинец — то ерунда! — неожиданно гулким баском откликнулся парень. — И без мизинца люди живут. Зато за нонешний месяц цельный рупь заплатили! — похвастался он.

— Из новеньких он у нас, усього три месяца как робыть, пока только за одежу рассчитался. Одежа-то на фабрике не простая: рубаха шелковая должна быть, чтоб якщо в машину край зажует, так выскользнул. — словоохотливо пояснила Мите тетка. — В наступнем, глядишь, и все три рубли, как положено, отдадут, якщо не оштрафуют.

«И если доживет». — мысленно добавил Митя: рука, показавшаяся из-под тряпок, была малинового цвета и раздутая, будто ее воздухом накачали. От пальцев девчонки на ней оставались яркие светлые пятна, а парень при каждом прикосновении сжимался, закусывая губу до крови, а на лбу его проступали крупные капли пота.

Даринка безжалостно ощупала эту руку — Митя чувствовал, как даже у него все подрагивает внутри, но заставил себя промолчать. Она подумала еще мгновение… потом хмыкнула — и вдруг повелительно мотнула головой и попятилась, явно приглашая отойти. Митя шумно выдохнул — он и не заметил, что старался не дышать.

— Может, наконец, соизволишь объяснить, зачем ты меня привела в этот… барак? — сквозь зубы процедил он, делая шаг следом.

— А паныч того… гребует? Пренебрегает? — насмешливо уточнила она. — Паныч — нежный?

— Нормальный. — отрезал Митя. — Человек и дворянин, а не… — он окинул барак взглядом. — …грязное животное.

И нехотя подумал, что в словах повторяющего за своим батюшкой Алешки есть определенная… правда. Люди так жить не могут! Это надо вовсе не понимать и не ощущать царящий вокруг ужас, чтоб продолжать в нем жить!

— Вот как! — тоном светской барышни, услыхавшей «черт побери», обронила девчонка и… смачно вытерла нос рукавом.

Платок она уже успела потерять?

— Тогда, может, отрежешь зверюшке лапку, человек и дворянин? — она кивнула в сторону мальчишки, отчаянно вытягивающего шею в надежде услышать, о чем они шепчутся.

— Я? — в полный голос ахнул Митя. — С ума сошла? Как?

— По методу господина Пирогова. — хладнокровно ответила она. — Мораниной Силой умертвить нервные окончания для обезболивания, провести дезинфекцию, вскрыть ланцетом.

Митя встряхнул головой, будто сам только что получил заряд Мораниной Силы, как на тренировке с родичами.

— Какие интересные слова в лексиконе деревенской девки: метод… дезинфекция…

— Знать не знаю, що то за «кексикон». Не матерился бы ты, паныч Мораныч! — мотнула она косицей.

— Я не Мораныч. — сдерживая ярость, прошипел он.

— Мара тебя с крыши ловит — и не Мораныч? — прищурилась она. — Темни-ишь…

— Это ты мне говоришь? — приподнял бровь он.

Она снова хмыкнула:

— Жаль. А я уж надеялась — свезло хлопцу. — она повернулась на пятках и направилась обратно к мальчишке. Вытащила из своего свертка неожиданно изящный флакончик, и принялась капать из него на тряпку. — Ложись! — повелительно скомандовала, кивнув мальчишке на нары. Мелко дрожа, тот лег… а она вдруг быстро и ловко прижала тряпку к его лицу. Острый запах эфира на миг перекрыл вонь, мальчишка дернулся, выгнулся, как брошенная на берег рыбина, обмяк и затих.

— Ты! Садись ему на ноги! — решительно скомандовала она тетке. — А ты! — она повернулась к Мите и… в руке у нее блеснул нож, чертовский похожий на один из тех, что он сам использовал против нежити. Она понимающе усмехнулась на его настороженный взгляд. — Руку ему держи. Крепко! А то мало ли…

— Я? — в очередной раз завопил Митя.

— А кто? — прокаливая нож на огне свечи, небрежно поинтересовалась Даринка. — Тут сила нужна… — она опять двусмысленно усмехнулась на слове «сила». — А мужики на смене.

Митя растерянно оглядел пустые нары. Мужик имелся, один — спал, отвернувшись лицом к стене и похрапывая. Расходящийся от него аромат перегара изящным контрапунктом вплетался в запахи барака. Можно, конечно, было просто повернуться и уйти…

— Подержишь, а потом уж и твоими делами займемся! — пообещала девчонка, ехидно косясь блеклыми серыми глазенками.

От желания смачно, по-мужицки, сплюнуть на пол Митю удержали лишь воспитание и уважение к себе. Вцепились в душу, как Ингвар во фрау Цецилию — и удержали!

Он брезгливо, кончиками пальцев взялся за горячую, как печка, руку… Проклятая ведьма выразительно сощурилась…

«Да чтоб тебе с Чуром разминуться, к Пеку провалиться, тварь ядовитая!» — мысленно пожелал он… перехватывая руку спящего парня крепко-накрепко и прижимая ее к краю нар.

Даринка шумно выдохнула, поднесла нож к губам и опять шепнула, будто уговаривая остро блеснувшее лезвие. Натянувшаяся, как барабан, чужая кожа заскрипела у Мити под ладонями… и в тот же миг девчонка быстро и резко полоснула ножом.

Ахнула сидящая на ногах у парня тетка, дернулась рука в Митиной хватке — он вцепился, не выпустил… Из разреза хлынул густой желто-зеленый гной — прямиком в подставленный девчонкой глиняный черепок. А несколько капель… оросили полу Митиного сюртука.

Руку больного он не выпустил — иначе вовсе непонятно, зачем все это затевалось! Просто от его спокойной, четкой и размеренной тирады покраснели уши не только у девчонки, но даже у тетки.

— Ох и здоров ты ругаться, паныч! Даже наши мужики так не могут! — почти восхищенно выпалила тетка, и Митя замолчал.

Рука паренька под его ладонями словно сдувалась — Даринка прижала сильнее… и поток гноя сменился брызжущими струйками крови. Митя только смиренно вздохнул.

— Во-от… — удовлетворенно протянула она, заливая разрез чем-то явно едким — даже бесчувственного, парня выгнуло дугой. — Еще кто есть? — обматывая руку серыми от времени, но чистыми тряпками, поинтересовалась она.

— Так… Беременных две! — довольно объявила тетка.

Митя дернулся, Даринка осклабилась от уха до уха… и небрежно обронила:

— Их и без мужиков поглядим… Вели, чтоб панычу умыться слили. — скомандовала она тетке.

— Так… занятые все… — та неожиданно растерялась. — Я туточки, старухи куховарят… О! Леська! А ну вставай! Досыть уже валяться, мов барыня. Проводишь паныча да сольешь, авось не переломишься. — и наклонившись над одной из коек, тетка в один мах разворошила наваленную на ней груду тряпья. Посыпались какие-то лохмотья и…

На вывалившуюся из этой кучи худосочную девку в одной нижней рубахе Митя не смотрел. Остановившимся взглядом он уставился на свисающий из-под тряпья… Сперва ему даже показалось, что с нар течет кровь! Один удар сердца — и он сообразил: ткань! Шерсть густого винного цвета!

Еще удар сердца — метнувшаяся к нарам девчонка торопливо запихала свесившийся тканный «хвост» обратно под тряпье, и заозиралась — не видел ли кто. И только потом вытащила из тряпья застиранную кофту и драную юбку.

Но было уже поздно — Митя вспомнил, где уже видел точно такой же отрез, только тогда по нему и впрямь растекались пятна крови. В доме с загрызенной троицей!

Митя неслышно выдохнул и покосился на Даринку — та лишь едва заметно прикрыла в ответ глаза. Тем временем, девка, все также настороженно зыркая по сторонам, оправила юбку, застегнула кофту, и буркнув:

— Идешь, панычу, чи як? — побрела к выходу.

Глава 18. Недоеденный свидетель

Острые лопатки девчонки двигались под ветхой кофтенкой, пару раз она даже передернулась, будто чувствовала буравящий Митин взгляд. Ничего-ничего, вот сейчас они завернут за барак, подальше от провожающих их любопытными взглядами стряпух, и вот тут-то он ее спросит! А что, кстати, спросит? «Видела убийцу?». Девка наверняка сделает вид, что не понимает, необразованные сословия боятся полицию. А образованные — презирают. Надо издалека зайти… Ладно, сообразит, лишь бы у того колодца никого не было.

Они обогнули барак… Митя увидел колодец… и встал, как вкопанный. Преследуют его нужники, что ли? Этот был многоместный. Когда-то на нем, должно быть, были двери, но потом, видать, отправились в очаг на растопку, и теперь проемы зияли бесстыдной пустотой. В них с жужжанием роились мухи… и орлами… орлицами… восседали над дырками две молодухи — отмахиваясь лопухами и лениво переговариваясь друг с другом. Появление Леськи и Мити их ничуть не встревожило, они только уставились на него с любопытством, не переставая тужиться.

Даже не оглянувшись, Леська промаршировала к колодцу, завертела ручку…

— Ну чего, паныч, встал? Ходь сюды, на руки полью! — она с натугой приподняла полное ведро…

Оскальзываясь на размокшей грязной земле, Митя шагнул к ней…

— Не тушуйся, паныч, мы не глядим! — насмешливо крикнули из нужника.

Митя почувствовал, как щекам становится горячо, и торопливо наклонился к ведру, чтоб скрыть вспыхнувшее лицо. На руки плеснуло ледяной водой, но холод не остудил разгорающейся внутри ярости. Как он дошел до такого: что какие-то грязные бабы из нужника орут ему гнусные советы? Сам виноват, нечего шляться там, где ни один порядочный человек в жизни не появится! А если он еще и ничего не узнает… придется убить девку, чтоб хоть не зря сходил. Митя почувствовал, как его губы кривятся — и торопливо плеснул себе в лицо из ведра, будто торопясь смыть пугающую усмешку. Его отражение в заколыхавшейся воде раскололось, став вдруг невероятно жутким: будто оскаленный череп пялится из ведра черными провалами глаз!

— Давай швидше, паныч, ведерко тяжеленькое! — пробурчала над головой девка.

Жар прокатился по всему телу, а от опущенных в ведро рук вдруг потянулись длинные черные, будто дымные, ленты:

— Сама-то кровь легко отмыла? — пророкотал Митя — собственный голос звучал странно, утробно.

— Яку… кровь? — ведро в руках у Леськи дрогнула.

— А которая на шерстяном отрезе! — рявкнул Митя, поднимая голову от враз почерневшей воды.

Мгновение он смотрел снизу вверх, видя как Леськину физиономию заливает мертвенная бледность — на ее фоне ярко проступили бесчисленные веснушки. Глаза девчонки распахнулись широко-широко… а потом она пронзительно завизжала:

— То не тот отрез, паныч, не виноватая я ни в чем! — швырнула ведро ему под ноги и рванулась бежать.

Мгновенным броском Митя метнулся вперед — успев ухватить девку за подол. Леська судорожно взмахнула руками и рухнула наземь.

— Эй, паныч! Ты шо с Леськой робышь? А ну пусти! — заорали сзади… и на него налетели выскочившие из нужного сарая молодухи. Бегущая впереди простоволосая баба вытянула скрюченные пальцы, кажется, намереваясь вцепиться Мите ногтями в глаза. Нож привычно скользнул ему в руку. Фигура мчащейся к нему бабы вдруг выцвела, превратившись в закрашенный серым карандашом силуэт… и только в глубине этого серого пятна, оглушая Митю своим стуком, быстро и яростно билось живое, ярко-алое сердце. Ударишь — не промахнешься… не промахнешься… ударишь… Митя почувствовал, как рука с ножом поднимается сама собой… Перед глазами потемнело, а на губах стало солоно-солоно, точно на них уже брызнула алая кровь…

Бегущая впереди девка пронзительно, совсем как Леська, завизжала и кинулась в сторону.

— А ну стоять всем!

Яростный вопль разорвал облепивший Митю черно-алый кокон темноты и жара… он вдруг очнулся, чувствуя стиснутую в ладони рукоять ножа. Пошатнулся… и почти повис, цепляясь за колодезный сруб, хрипло дыша, и чувствуя, как по лицу текут то ли ледяные… то ли наоборот, горячие, как кипяток, капли пота.

С небес донесся разочарованный хриплый вопль мары.

— Вас сюда звал кто? — между ним и молодухами вдруг возникла тоненькая фигурка.

Первая баба и без того мчалась в сторону бараков. Зато вторая встала как вкопанная.

— Так это… — нещадно теребя косу, пролепетала она. — Леська орала…

— А ты на защиту кинулась? От злого паныча? — невесть откуда взявшаяся Даринка уперла тощие кулачонки в бока. — А не ты ли ее сама прибить хотела, когда она нынешней ночью во сне орала?

— А вы звидки знаете, панночка-ведьма? — молодуха аж кулак закусила, глядя на Даринку с восторженным ужасом.

— Я всё знаю. — Даринка поглядела на нее с высокомерным презрением.

— Не иначе як сквозь дырку в крыше зазирнула, колы на метле пролетала… — пробормотала молодуха и попятилась под испуганным Даринкиным взглядом. — Ну… я… той… пойду?

— Иди. — величественно разрешила Даринка и уже в спину улепетывающей молодухе бросила. — И помалкивай! А то вовсе речи лишу, как собака лаять будешь!

Баба испуганно пискнула и со всех ног бросилась прочь.

— А ты так можешь? — хрипло спросил Митя — неистовый жар потихоньку отпускал, снова отчаянно захотелось умыться, но для этого надо подобрать ведро, спустить вниз… а тут пошевелиться страшно, ноги не держат.

Он бы этих баб зарезал — легко, быстро и без колебаний. Не появись Даринка — возле колодца лежало бы два трупа.

— Ведьмы всякое могут, о том все знают, один ты, паныч, неграмотный!

Вот как она умудряется смотреть на него сверху вниз при ее-то малом росте?

— Может, еще спросишь, летаю ли я на метле?

Теперь уже Митя одарил девчонку презрительным взглядом и отвернулся к Леське. Та так и лежала на земле, не пытаясь подняться. Только свернулась в комочек и подтянула колени к груди, да зажмурилась крепко-накрепко.

— Эй, вставай! — он наклонился, неуверенно потрепав девку по плечу. В ответ она только пискнула и сильнее вжалась в землю.

— Ну, хоть глаза открой! — растерянно попросил Митя.

Девка зажмурилась так, что казалось, глаза внутрь головы вдавит, и едва заметно помотала головой.

— Не можу, боюсь! И шо за город, чудище на чудище!

— А расскажи мне про чудищ. — присаживаясь рядом на корточки, вкрадчиво попросил Митя.

— Не знаю я ничего: не видала, не слыхала, нигде не була! — не открывая глаз протараторила девка.

— На смене ты была! — насмешливо фыркнула Даринка. — С фабрики ты всегда с Марьянкой ходишь, а вот позавчера вночь… — она многозначительно покосилась на Митю. — Сама прибежала, без Марьянки, и такая… будто за тобой волки гнались!

— Не волки. — не отрывая глаз от Леськи, хмыкнул Митя. — Медведь, верно?

Из-под зажмуренных Леськиных век покатились слезы.

— Рассказывай, что там с тобой и этой твоей… Марьянкой приключилось?

— Боюсь! Ты, паныч, страшный дюже!

— Ничего не страшный! — твердо объявила Даринка, и звучало это как-то… совсем не лестно. И еще добавила шепотом. — Ежели без ремня. Но тот ремень я тебе, паныч, еще попомню. А ты рассказывай, не тяни! Паныч — из полиции, ему знать надобно.

Очень хотелось заорать, что он не из полиции, но Митя сдержался.

— А ежели он меня в Сиби-и-ирь? — Леська тут же нашла себе новый страх.

— Так это ты свою подружку загрызла? И двух мужиков заодно. Оголодала на здешних харчах? — рявкнул Митя.

Леська распахнула глаза и даже села, растерянно уставившись на Митю:

— Паныч, ты чего? У меня и зубов-то таких нету! — она старательно оскалилась. — То ж… он! — и оглядевшись по сторонам, будто боясь, что подслушают, прошептала. — Медведь! Марьянка к нему, кричит: «Помогите, ваш-бродь!», а он ее… — губа у Леськи снова некрасиво поплыла на сторону, и она завыла. — Он ее съе-ел!

— Замолкни! — сам почти по-медвежьи рыкнул Митя, Леська вздрогнула и подавилась плачем. — Четко, коротко, без слез — зачем Марьянка полезла к медведю? Почему кричала «помогите»?

— Так из-за Франта же! — вскинулась Леська. — Франт, он такой… был… Вроде вас, паныч! Красавчик… — неожиданно мечтательно протянула Леська… и вдруг стрельнула глазами в Митю.

Один из вчерашних мертвецов и впрямь был одет с дешевым шиком подворотен… Это с ним, что ли, Митю равняют? Он медленно перевел дух, пытаясь сдержать черную ярость.

«Тише, тише… Она всего лишь глупая фабричная девка и судит в меру разумения… Не стоит ее убивать… Надо очень постараться… не убить!»

— Ты глазюками на паныча не зыркай. — неожиданно разозлилась Даринка. — Ты дело говори!

— Так я и говорю! Франт с дружком нас поймали и… Франт Марьянке юбку задрал…

Митя очень старался не покраснеть. Он светский человек, он из-за таких вещей не краснеет…

— А Марьянке это… не понравилось? — старательно скрывая смущение в голосе, пробормотал он.

— Так-то, может, и понравилось бы… Марьянка-то с Франтом давно хороводились… — вдруг тоже засмущалась Леська. — А так-то… он же не за тем полез…

— Не за тем — это зачем? — подозрительно спросил Митя.

— Ну… это… — Леська шморгнула носом и вдруг решительно выпалила. — Не скажу!

— Прокляну! — угрожающе прищурилась Даринка и тут же накинулась на Митю. — Паныч, тебе сведения нужны? Так чего я их из нее тащить должна? Со мной ты посмелее был!

Может быть потому, что тогда ему еще не хотелось чуть что — сразу убивать? Но не объяснять же это наглой девчонке!

— Говори как есть. — устало бросил он Леське.

— А вы меня того… не заарестуете? — опасливо покосилась она.

— Не знаю. — раздраженно передернул плечами Митя. — Но если будешь молчать — я тебя убью.

Проклятое желание и впрямь начало накатывать.

— И ничего ему за то не будет, он же Мораныч! — влезла Даринка. — Ежели они кого убили, значит, так надо, и все дела!

— По закону? — Леська уставилась на Митю, испуганно приоткрыв рот.

— По закону. — подтвердил Митя. Чистая правда ведь! А что он сам — не Мораныч, сейчас объяснять не ко времени.

— Дык я-то что, я ничего, то Марьянка отрез с фабрики сперла, а я тут вовсе и не причем, за что меня убивать-то…

— Цыц! Какой отрез?

— На юбку. Красненький… Гарный… Марьянка его себе под юбку — старую! — засунула и с фабрики вынесла.

— А, шопен-филер… — протянул наконец разобравшийся Митя.

На него поглядели вопросительно.

— Воровка, которая добычу под юбкой прячет, на специальных веревочках таких! — пояснил Митя.

— Марьянка — не воровка! — насупилась Леська. — Это хозяева фабрики — жадюги! Сколько они нам платят — пожрать кажинный день и то недостанет, а одеться так и вовсе… — она махнула рукой. — А голой, шоб вы знали, на фабрику не пущают!

Митя только криво усмехнулся: перевоспитывать девку прямо сейчас было бы не своевременно.

— Значит, этот ваш Франт полез к Марьянке под юбку… гхм, не за ее прелестями, а за тканью?

Леська закраснелась и отвела глаза:

— Ну… — согласно буркнула она. — Ножом грозился… А тут глядь — медведь! Марьянка как заголосит, и к нему…

— Вы подумали, что это господин Потапенко, казацкий старшина? — сообразил Митя.

— Так, чай, не лес, чтоб посторонние медведи лазали! А своих мы всех знаем — старшина да сынок его. Она ж думала — поможет, а он… он ее жрал! — выкрикнула Леська и лицо ее стало белым, как мел.

— Кто? Старшина или сынок? — быстро спросил Митя.

— А я знаю!? — подавилась всхлипом Леська. — Я ж их в морду-то никогда не видела… В лицо видела, а в морду… Она так кричала! Марьянка, а он… он ее когтями, а потом… сожрал! Перевертыш поганый, чтоб ему сдохнуть без покаяния, а ведь так и сдохнет, покаяние-то — оно для людей, а он… нелюдь! Марьянка! Подружка моя! — она снова заплакала.

— А еще двое убитых — Франт и его приятель. — пробормотал Митя.

- Он Марыське на помощь кинулся, а медведь его сразу… сразу… А Франт меня за руку и бежать, а медведь из проулка как кинется — и на Франта! А Франт мне: беги! Ну я и побежала! — снова взвыла Леська.

Митя привалился к срубу колодца и уставился перед собой. Все же оборотнический срыв? Когда оборотень терял не человеческий облик, а человеческую суть, и внешне вроде бы нормальный — что в людском, что в зверином обличье — в душе превращался в нечто чудовищное. С людским расчетливым умом и звериной хитростью, животным голодом и… чисто человеческой страстью упиваться чужими страданиями. Чаще всего такое случалось с высокопоставленными оборотнями, привыкшими властвовать. Пока что все сходилось. И по тем троим в заброшенном доме, и по модистке Фирочке, но думать, как добродушный казацкий старшина сперва рвет клыками отчаянно кричащую девушку, а потом и вовсе заталкивает ее в нужник было… омерзительно.

— Ну, паныч, убедился, что я тут вовсе не причем? — словно отвечая на его мысли, выпалила Даринка. — Забирай Леську… — и она протянула той уже собранный узел с вещами.

— Забирать ее? Куда?

— Меня забирать? Не пойду я никуда! — в один голос выпалили и Митя, и Леська.

— Не забирай. Не иди. — хладнокровно согласилась с обоими Даринка. — Вот узнают оборотни… ну, или кто другой, что она все видела… И доедят! Только на зубах хрустнешь. — «подбодрила» она Леську.

Та завыла — тихо, почти себе под нос, точно уже боясь привлечь внимание, а Мите снова потребовалось все его светское воспитание, чтоб не начать громко и грязно ругаться. Он никогда, никогда не хотел лезть в уголовные дела! И вот — все равно влез! Зачем? Для чего? Ну запахло ему трупами вчера — нос зажал, и проехал мимо! А сегодня? Зачем он кинулся в погоню за незнакомым мальчишкой, оказавшимся знакомой девчонкой? Зачем потащился с ней сюда, в здешнюю грязь, зачем слушал эту самую Леську, зачем…

«Уйти. Сделать вид, что ничего не было, просто уйти, забыть и… — он отчаянно прикусил губу, глядя на Леську безнадежным взором. — Когда ее найдут… и станут жрать… я это почувствую. Точно почувствую, все: ужас, боль, омерзение, безнадежность… Я достаточно хорошо знаю Ее, чтобы сомневаться — она заставит меня пережить все, до самого последнего мига». Оставался единственный выход — отдать Леську отцу. Все рассказать… Митя болезненно поморщился, представляя бесконечные вопросы. Отдать, рассказать и… забыть! Забыть, как страшный сон и заняться делами… нормальными. Сюртуки заказать, наконец! Митя тяжко вздохнул.

— Пойдешь со мной. — тускло сказал он. — Надумаешь сбежать — гнаться не буду. Хрусти… на зубах, дура.

— Вот и сладилось! — с восторгом настолько бурным и ненатуральным, что остро захотелось макнуть ее в колодезное ведро, крикнула ведьмочка. — Ступайте с богом… а я тоже пойду, у меня там беременные еще… — она заторопилась… и разочарованно застонала когда Митя привычно поймал ее за короткую косицу.

— К особняку нашему завтра подойти не забудь. И не так, как в прошлый раз в имении.

— А чего это я вдруг… — она невольно схватилась за спрятанный под одеждой странный медный крест, словно проверяя, на месте ли он.

Митя только улыбнулся, постаравшись вложить в эту ухмылку и загадочность, и угрозу. Мелкая пакостная ведьма ему была совершенно не нужна, но просто взять и разойтись значило оставить за ней последнее слово. Этого он никак позволить не мог, даже желая раз и навсегда развязаться с недостойными светского человека делами уголовными.

Он ухмыльнулся еще раз — многозначительно… и пошел прочь, не оглядываясь. Через мгновение затопотали торопливые шаги — Леська бежала следом.

Глава 19. Нежданные гости

— Покажешь, где все было! — отрывисто бросил он Леське.

— Панычу… а может, не треба? — проскулила та, прикрываясь узелком с пожитками, словно надеясь, что за ним Митя ее не достанет.

«Можно подумать, мне туда очень хочется!» — мысленно возмутился Митя. Просто с отцом говорить ему — сама Леська только блеять будет перед грозным «полицейским начальником», да умолять не отправлять ее в Сибирь. А отец — человек дотошный, чтобы ему все растолковать, самому понимать надо: что, где и как произошло. Иначе разве бы он пошел глядеть на место кровавого убийства? Да ни за что!

— Надо, Леся, надо. — сурово объявил он. Девка вздохнула… и свернула в узкий вонючий проулок. Они выбрались на небольшую площадь, посреди которой торчал неожиданно целый фонарь.

Леська шумно выдохнула, побледнела, Митя то ли услышал, то ли почувствовал, как часто и заполошно колотится у нее сердце.

— Ось… тут… обмирающим голосом выдохнула она. — Франт с Марьянкой… А медведь, он оттуда вылез и Марьянку… Марьянку… — она всхлипнула и ткнулась лицом в узел.

Митя медленно повернулся, оглядывая площадь — заброшенные, заколоченные дома. Непохоже, чтоб здесь жили, да и городовые наверняка проверили. Еще медленней, шаг за шагом он двинулся от фонаря к проулку. Потянул носом. Здесь! Здесь оборотень убивал. Рвал когтями, клыками, глотал хлещущую ему в пасть кровь и истошные вопли жертвы, а потом — ее невнятный хрип. И последний вздох. И… упивался — кровью и мясом, болью, беспомощностью и ужасом. Но… он ничего не чувствует. Мертвецов, тех да, чует издалека. Теперь. После бабайковского подворья. А убийц — нет. На мгновение Митя ощутил острый укол разочарования — полезно было бы… И тут же чуть не зашипел от злости на самого себя. Что за ерунда лезет ему в голову? Полезно? Нет уж, не нужна ему такая польза! Да если он в придачу к трупам, будет чувствовать каждого убийцу в округе, он разума лишится! Да он именно от такого всю жизнь бегал как малокровный Даныч от лесного пожара. Не нужно ему ничего этого, и никого, и…

— А ну-ка пошли отсюда! — Митя резко повернулся на каблуках и зашагал прочь. Леська отчаянно, как из горящего дома, кинулась за ним.

— Паныч, а давайте… Мы сюда больше не пойдем?

— Я не пойду. — согласился Митя, уверенно сворачивая направо. — А ты отцу покажешь, как все было и… покончим с этим!

Во всяком случае, он, Митя, точно покончит… Митя остановился. Он стоял перед тем самым домом, где вчера утром обнаружил обглоданные тела. Недалеко до места убийства, совсем недалеко, но… медведь бы сюда жертвы не дотащил. Да и не стал бы медведь загрызенных прятать, а тем более запирать дверь на замок. И снова выходит — тут был оборотень!

У выломанной Потапенко двери навытяжку застыл городовой, а напротив бушевал субъект в инженерной форме, за спиной которого выстроился целый отряд мужиков с кирками и лопатами.

— Снос должен начаться сегодня! — размахивая свернутыми в трубку бумагами, орал инженер.

— Не могу знать, ваш-бродь! — вытянув руки по швам и оловянным взором уставившись поверх плеча инженера, твердил городовой. — Велено стоять — стою. Велено никого не пускать — не пускаю.

— Что за ерунда, любезнейший! Здесь должно строиться бельгийское заводоуправление! У меня сроки!

— А у меня — приказ! Самоглавнейшего полицейского начальника из Петербурху! — рявкнул городовой. — Никак не можна, ваш-бродь господин инженер, трупы туточки нашли.

— Но не лежат же они там до сих пор! Мы должны были начать снос еще две недели назад!

Митя тихонько скользнул за спиной у беснующегося инженера, тихо молясь, чтоб ошалевший от напора городовой не признал в нем сына «самоглавнейшего полицейского начальника» и не поторопился избавиться от настырного инженера… который говорит очень-очень занятные вещи… Сносить, значит, здешние халупы собирались. Еще две недели назад. И это тоже надо рассказать отцу… Только сперва домой зайти — если он в таком виде в участок явится, его, пожалуй, самого арестуют! Митя поймал на себе пару брезгливо-любопытных взглядов от прохожих, рыкнул на Леську не хуже иного медведя, и поспешил по улице почти бегом.

— Ни с кем не заговаривать, ничего не рассказывать, на вопросы не отвечать. — хмуро скомандовал он, направляясь к воротам — провести Леську лучше через черный ход.

— Так меня ж за немую примут. — насупилась Леська.

— О, немая — это мысль! — восхитился Митя. — Побудешь немой, пока я сюртук переодену.

— Да як же, паныч…

— Молча! — рявкнул он, распахивая калитку и через двор спеша к черному ходу.

— Хто тут бродит? — навстречу уже привычно выскочил сторож Антипка с ружьем.

— Ты-то мне и нужен! — Митя неожиданно толкнул Леську в спину, так что она влетела прямиком в объятия сторожа. — Посторожишь ее пока!

— Дык, барич… — сторож ухватился за Леську как за снаряженную к взрыву мину: и держать боязно, и отпускать не велено. — Она ж простая девка, куды ее к барышням!

— К каким барышням? — шагнувший к дверям Митя резко остановился.

— Которых паны Штольцы в гостиной сторожат! Папенька ваш велели, пока из участка не возвернутся.

Единственными барышнями под стражей могли быть Шабельские. Митя кивнул сам себе: дочек соседа по имению отец в участок не потащил, оставил здесь. Резонно.

— Эту посторожишь на кухне. — отрывисто скомандовал он.

— Ежели она бежать надумает? — Антипка посмотрел на Леську с еще большей опаской.

— Так у тебя ж ружье — стреляй. — равнодушно пожал плечами Митя и шагнул с залитого солнцем двора в прохладный сумрак дома.

— А ежели тетенька ваша… — шагая следом и волоча трясущуюся Леська, продолжал сомневаться Антипка.

«Тем более стреляй!» — очень хотел сказать Митя, но удержался.

— Тетеньке скажешь, что папенька велел, а с папенькой я… — только хотел сказать, что с отцом все решит, как его попытались забодать бантами, и возмущенный детский голосочек пронзительно завопил:

— Ты маменьке соврать хочешь, и других подбиваешь, гадкий Митька!

Приподнимаясь на носочки, чтоб казаться повыше, на него яростно сверкала глазами кузина Ниночка.

— Митя? Митя пришел! — новый крик был ничуть не менее громким, но гораздо более мелодичным. Невдалеке звучно хлопнула дверь, раздался невнятный возглас, кажется, по-немецки, потом быстрый-быстрый топот башмачков… и в вихре растрепавшихся локонов и кружев на Митю налетела Лидия.

— Митя, ах, Митя, вы живы! — она с размаху кинулась ему на грудь, обвила шею руками и задрожала.

— Митя! — снова шелест юбок, снова топот… и в полутемный отнорок у черного хода разом заполонили широкие кринолины и возбужденные девичьи голоса.

— Митя! Ой, Митя, Митя! — Капочка и Липочка налетели с двух сторон, затормошили. — Вы представляете, нас почти совсем арестовали, Митя! Ваш батюшка велел сидеть у вас в гостиной и ждать…

— Если мы можем помочь найти убийцу той несчастной девушки, конечно, мы должны ждать. — наставительным «учительским» тоном вмешалась Ада.

— Вы его поймали, Митя? — азартно вмешалась Зинаида. — Вы так сразу за ним кинулись!

Уткнувшаяся в плечо его сюртука Лидия томно сказала:

— Ах! — медленно, не спеша, отпустила его шею и неторопливо повернулась, бросив на Зинаиду победный взгляд. — Давайте вернемся в гостиную, мадемуазели, и Митя нам все расскажет. Правда же, Митя? — она решительно подхватила Митю под локоть и потянула его в сторону гостиной… едва не врезавшись в застывшую с открытым ртом Ниночку. — Это ведь ваша кузина? Такая милая девочка… — и уже на ухо, обдавая сладким ароматом цветочного мыла. — …только немножко странная. Так смотрит, что Алька даже есть не может!

Митя покосился на кузину с невольным уважением — это ведь и правда, надо суметь.

— Ну пойдемте же! — и Лидия поволокла его за собой, кринолином раздвигая сестричек, как варяжский паро-драккар — волну. — Ах, это все было ужасно, я просто не нахожу себе места…

— Четыре раза пересаживалась! — у Мити из-за спины подтвердила Липочка (или Капочка?). — То к Алешке поближе…

— То от Алешки подальше. — подхватила Капочка (или Липочка?).

— Вот как? — обронил Митя и… руку Лидии со своего локтя тоже… обронил. Почти стряхнул. — Алексей тоже здесь?

Вот это со стороны папеньки совершено не нужный либерализм — Алешку мог бы и в участок забрать.

Он распахнул дверь — благодаря барышням он теперь хотя бы знает, где в доме гостиная! — и с улыбкой повернулся… к Зинаиде.

— Прошу вас, Зинаида Родионовна!

Зиночка вспыхнула, блеснула глазами — не понять, то ли радостно, то ли… гневно? — и молча проплыла мимо, задев Митю краем юбки.

— Барышни… — и вслед за красной от гнева Лидией, взглядом обещающей сестрам-бандиткам все муки Пекла, тоже зашел внутрь.

— Митя! Дмитрий! — возглас Свенельда Карловича звучал радостно, тетушкин — возмущенно. Но Митя глядел на совсем другого человека.

Алешка стоял у окна, спиной к гостиной. Повернулся медленно, не спеша… окинул Митю скучающим взглядом… и протянул:

— Как же вас потрепало, Дмитрий!

Разглядев на свету измаранную грязью и ржавчиной одежду Мити, Лидия торопливо отступила… и принялась украдкой осматривать свое платье — не замаралась ли, когда прижималась к нему в полумраке?

— Митя преследовал убийцу! — кинулась на его защиту поборница справедливости Ада.

— Поймали? — с деланным интересом осведомился Алешка.

Ну сейчас-то Митя его осадит!

Он вовсе не собирался выдавать Леську, всего лишь не позволить Алешке изгаляться над его неудачей. Достаточно протянуть, многозначительно так: «Поймать — не поймал, а вот найти — кой кого нашел!» — и еще загадочно улыбнуться…

— Увы… — выдавить вот это, одно-единственное слово было мучительно, будто он растопырившего иголки ежа пытался пропихнуть через горло. — Это оказался совершенно посторонний… мальчишка.

— О! — почти восхищенно протянул Алешка. — Это вы его… с медведем перепутали? Обознались? Право же, потрясения последних месяцев сказались на вас… не лучшим образом. Труп еще из нужника прямиком на вас упал… — молодой Лаппо-Данилевсикй брезгливо скривился. — Вам теперь отдыхать нужно. Нервы лечить. Ну и питаться хорошо… — уж совсем сладко протянул он и… демонстративно покосился на столик.

Что-то в словах Алешки было настраживающее, но… Митя невольно проследил взглядом куда тот смотрит… И обмер. На столе был сервирован чай — в пузатом чайнике и расписных, как купчихи любят, широких чашках. Чай пах мокрыми вениками, неумолимо выдавая дешевую свою природу. Рядом стояла тарелка. Митя пару мгновений глядел на нее, осознавая. Раз, два, три… Шестеро сестричек, да Алешка, да Свенельд Карлович с тетушкой, да еще Ниночка… Девять… десять человек. И сушек, кругленьких сушек с поджаристыми бочками… девять. Алевтина быстро-быстро жевала, настороженно косясь то на сестер, то на торчащую в дверях Ниночку.

На лице Алешки медленно расплывалась счастливая улыбка.

Митя метнул быстрый взгляд на Свенельда Карловича, но тот только едва заметно развел руками.

— Тетушшка! — прошипел Митя, — Позвольте вас на минутку! — и прежде, чем та успела что-то возразить, подхватил Людмилу Валерьяновну под руку. Поволок к дверям, кивком велев Штольцу следовать за ним. — Мадемуазели! Приношу свои извинения и благодарю за терпение, вам нужно всего лишь чуть-чуть подождать, уверен, отец будет с минуты на минуту… а мы постараемся скрасить ваше ожидание… — посмотрел на сушки и чуть не взвыв, выдернул тетушку из гостиной.

— Дмитрию следует заняться своим здоровьем… — уже из-за двери услышал он Алешкин томный голос. — …только серьезной… почти смертельной болезнью можно оправдать манеру вот так бросать гостей!

— Мы не гости — мы подозреваемые! — с явным восторгом от сего факта откликнулась одна из бандиток.

— Свидетели… — огорченно поправила ее более трезво мыслящая близняшка.

— Ты едва не сшиб Ниночку! — трепыхаясь в Митиной хватке, пропыхтела тетушка.

«Да лучше б я вас обеих вчера убил! — тоскливо подумал он. — Даже если б меня повесили за это убийство… все лучше, чем теперь от стыда хоть вешайся!»

— Отпусти маменьку! — в полный голос завопила бегущая за ними Ниночка, но… подскочивший сзади Свенельд Карлович подхватил девчонку на руки и… торопливо зажал ей рот.

— Что… что вы творите, что… — теперь уже попыталась завопить тетушка, но Митя успел втолкнуть ее на кухню. Заскочивший следом Штольц захлопнул дверь и сунул ошеломленную Ниночку на табуретку.

Грохнуло — что-то уронили, краем глаза Митя заметил как сторож Антипка торопливо отставил чашку и вскочил. Леська так просто точно окаменела с пряником в зубах. Значит, пряники все-таки есть, не одни… сушки!

Митя уставился в упор, смутно надеясь, что то страшное, от чего вопили мужики у рюмочной и бабы из барака, снова выглянет, вселяя должный страх в тетушку.

Не вылезло. Или просто тетушка была особой совершенно бесстрашной?

— Что ВЫ творите, тетушшшка? — прошипел он.

— Не смей кричать на маменьку! — вскочившая Ниночка простонародно уперла руки в бока.

— Вы и правда подали сушки… по счету? — не обращая на нее внимания, растерянно спросил Митя. На миг вдруг возникла надежда, что это было кошмарным сном — ведь не могла же тетушка и в самом деле выделить по одной сушке на каждую барышню Шабельскую? И еще одну Алешке… оуу! Митя застонал сквозь зубы.

— Почему ты воешь, Дмитрий, что за невоспитанность, изволь изъясняться членораздельно! И усвой заодно, растрачивать деньги брата я не позволю! — тетушка выпрямилась до хруста в корсете. — Аркадий занят по службе, поэтому ты рос без должного надзора и привык к отвратительному расточительству — слыхали мы о твоих сюртуках и жилетах! — но уж теперь-то, когда я здесь…

Мите захотелось завыть снова — она даже не понимает, что натворила! Удружил же папенька — в первую очередь, самому себе, завтра… нет, уже сегодня, весь город будет знать, как принимают в доме начальника губернского Департамента полиции! История про сушки даже новость о мертвецах перекроет!

— Когда отец приведет к обеду господ из Департамента, вы им вручите по пирожку с капустой? — измученно выдохнул он.

— Мой брат никогда не позволит себе вот так просто взять и привести к обеду каких-то там господ… — еще сильнее выпрямилась тетушка.

Дверь кухни распахнулась и внутрь влетела тетушкина горничная:

— Барыня, барин пришли, и с ним еще господа, много! Сказали, через час обед им подавать!

Из прихожей слышался шум шагов и мужские голоса. Вот что-то отрывисто бросил отец, ему ответил нервный голос Ингвара… Свенельд Карлович заметно успокоился, да и Мите стало как-то легче — отец здесь, сейчас он решит все домашние проблемы, а со служебными… Митя усмехнулся — со служебными Митя ему, так и быть, поможет…

— Господа? — тетушка метнула на Митю ненавидящий взгляд, будто он виноват в «нашествии господ». — И сколько их?

— Так… — горничная принялась торопливо загибать пальцы. — Ежели с барином, да без того барчука, который то ли барчук, то ли нет…

Это без Ингвара, что ли?

— Шестеро выходит!

— Но… — тетушка нервно потеребила манжет на платье. — У меня нет обеда на шесть человек!

Глава 20. Беспорядок в доме

— Шесть? — изумился Митя. — Право, тетушка, я уже понял, что ни меня, ни господ Штольцев вы за столом видеть не желаете… — с ехидной ласковостью начал он. — Но сами-то с дочерью — тоже голодать намерены? И позвольте узнать, до каких пор?

— Маменька, он насмехается! — взвилась Ниночка.

Митя бы восхитился — надо же, какая сообразительность! — но положение было слишком катастрофичным. Сушки разрушат репутацию семьи, а провал с обедом разнесет вдребезги, как артиллерийский снаряд — воробья!

— Неужели отец не предупреждал, что нам предстоит держать открытый дом? Он часто приводит к обеду подчиненных. А если соседи с визитом или даже губернатор?

Тетушка глядела на него, приоткрыв рот, и на щеках ее алели багровые пятна.

— Что за глупости… — наконец пробормотала она. — Зачем бы брату кормить всех этих… со службы. Мой супруг тоже служил и никогда…

«Это титулярный советник-то? Понятно, что никогда…» — подумал Митя — немалых усилий стоило не сказать вслух.

— Да и губернатору нас визитировать не с чего…

— Московский визитировал — а екатеринославский, думаете, побрезгует? — поинтересовался Митя.

Московский губернатор в их доме бывал всего раз, еще при жизни матушки, но… среди родичей Белозерских тоже были губернаторы — аж два! И заезжали вполне по-родственному…

— Губернатор… Открытый дом… — медленно, словно у нее с трудом двигался язык, повторила тетушка. — Но… это же какие расходы!

— Всего лишь то, что отец обязан делать по своему положению и месту в обществе! — раздраженно бросил Митя. В конце концов, балов их семья не давала!

— Мамочка, не слушайте его, это же Митька, он все врет, он и Антипку подбивал, я сама слышала!

— Тише, дитя мое… — даже не глянув на Ниночку, обронила тетушка.

Митя зверел. Светское обхождения — оно, конечно, чтоб заводить друзей и выстраивать отношения, но… Иногда нет времени на уговоры и дипломатию, иногда наступает момент, когда нужно, чтоб тебе просто подчинялись!

«Ты можешь стать тем, кому будут просто подчиняться — без уговоров. Без сомнений и колебания, достаточно лишь приказать» — в глубинах его сознания шепнул насмешливый женский голос. — «Для этого надо всего лишь…»

Митя почти ощутил, как легко, без нажима, нож войдет в выпученный тетушкин глаз.

«Обойдусь!» — мысленно фыркнул Митя и повернулся к Свенельду Карловичу:

— Нужно два подноса с чаем… нормальным чаем! Один барышням, второй отцу в кабинет…

Слова его прервало позвякивание ложечек. Леська, до этого сидевшая в уголке тихо, как мышка, вдруг подскочила, сдернула с полки два подноса… и теперь торопливо перекладывала их со сторожем чайные радости — варенье из банки в красивую розетку, пряники, сушки… Подумала мгновение и сушки убрала.

— Что вы здесь делаете? — нахмурилась, кажется, только сейчас заметившая их тетушка.

— Дык, барич велел сторожить! — хватая отставленное к стене ружье отрапортовал Антипка.

— Ее? Это воровка? Она крадет наше… варенье? — тетушка с изумлением оглядела наскоро сервированные подносы.

— Это прислуга. — вмешался Митя. — А сторожить — чтоб не сбежала. Как-то не заметно, чтоб прислуга рвалась к нам наниматься, иначе почему у нас до сих пор нет кухарки? Свенельд Карлович, надо в трактир, приличный, деньги возьмете из расходов на имение, я потом с отцом улажу…

— М! М-м-м! — Леська вдруг запрыгала, корча гримасы и мыча сквозь стиснутые губы.

— Чего мычишь? Если есть что сказать — говори!

— Вы ж сами мне говорить запретили, паныч! — шумно выдохнула Леська. — Я! Я трактир хороший знаю, рядом зовсим! У них уже сготовленное есть: закуски всякие, поросеночек смаженый… И ренсковый погреб имеется, с винами италийскими и хранцузскими! Переплатить, звычайно ж, придется, але ж якщо такое дело — помогут! Не пожалеете!

— Ты! — Митя повернулся к безмолвно хлопающей глазами горничной. — Бери поднос, неси барышням — и бегом обратно! Свенельд Карловч, хватайте Леську и скорее…

— Маменька, почему он распоряжается? — взвыла Ниночка.

— Без меня вы никуда не пойдете! Вы же совершенно не то купите! Переплатите! — очнулась тетушка. — Маняша, принесешь мой капор — скорее, скорее! — тетушка подхватила юбки и кинулась вон.

Митя тяжко вздохнул — уговаривать тетушку остаться уже не было сил:

— Не позволяйте ей торговаться, Свенельд Карлович, осталось уже меньше часа.

— Она меня возненавидит. — направляясь к дверям, вздохнул Штольц.

— Сперва она возненавидит меня. — хмыкнул Митя. А ведь прав и отец, и Ингвар — как-то у него не очень выходит обзаводиться друзьями… — Будем решать проблемы по одной — сейчас очередь обеда.

В конце концов, может он еще все-таки убьет тетушку — и решать ничего не придется.

— А ты… — он ухватил кинувшуюся за Штольцем Леську и аккуратно изъял из ее рук узел с пожитками. — Вернуться не забудь, или я вот это… — он встряхнул узлом. — …оборотням отдам. Они тебя по запаху враз найдут!

Леська судорожно кивнула и ринулась вон, едва не столкнувшись в дверях с горничной Маняшей. Та схватилась за второй поднос…

— Передашь отцу, что я уже дома — переоденусь и приду! — бросил Митя ей. — Потом зайдешь ко мне. Заберешь сюртук и… — он окинул брезгливым взглядом одежду. — И брюки тоже!

«Надеюсь, дорожную одежду уже почистили — даже штопанный сюртук лучше эдакого ужаса!»

— Оставь Маняшу в покое! Она вовсе не обязана тебе прислуживать!

Звонкий злой голосочек заставил Митю вздрогнуть. Про Ниночку-то он и забыл!

— Тогда и жалование ей платить не обязательно. — буркнул он, направляясь к дверям.

— Не ты ей жалованье платишь! — Ниночка завопила вслед с такой яростью, что Митя едва не споткнулся на пороге.

— А кто, Ниночка? — удивился он.

Девочка призадумалась, забавно морща нос и покусывая губу.

— Мой дядюшка? — наконец неуверенно предположила она.

— Мой отец. — напомнил Митя. — И что же, это он велел горничной не заниматься моей одеждой?

Ниночка растерялась… и вдруг просветлела личиком:

— Маменька поговорит с ним — и он велит! Обязательно!

— Почему, Ниночка? — Митя и сам не знал, что в его голосе больше — насмешки или искреннего удивления.

— Потому что ты противный, гадкий мальчишка! — безапелляционно объявила кузина, явно чувствуя, что довод ее неотразим. — Я все про тебя знаю: ты папеньку своего не слушаешься, огорчаешь его, деньги транжиришь и ведешь себя плохо! Твой папенька тебя выгонит — и правильно сделает, а меня будет любить, потому что я хорошая девочка, ясно тебе? — видимо, чтоб окончательно утвердить свое торжество, показала Мите язык и кинулась вон.

— Однако… — только и мог пробормотать он. — Надо запомнить на будущее: если вдруг придумаю какой коварный план — не стоит обсуждать его при детях!

Поведение тетушки, изначально показавшееся дурацким… так дурацким и осталось, но по-крайности, теперь за ним прорисовался некий… план. Избавиться от него, так удачно и к месту нехорошего Мити, и направить поток отцовских благодеяний на милую и благодарную Ниночку. То-то тетушка так злилась, узнав про обещанные на гардероб деньги — будто свои теряла. Откуда вот только узнала, что он… не хорош? Неужели отец жаловался? Воля ваша, это некрасиво! Он тоже частенько бывал отцом недоволен, но не… ябедничал же всяким… Разве что Белозерским… Ну может, еще приятелям в Речном клубе… В свете пару раз… Митя тяжко вздохнул.

Допустим, выжить его из дома у тетушки не выйдет — когда готовишь интригу, сведения надо собирать тщательнее. Хотя бы о том, что отец — не единственный его опекун, и без разрешения Белозерских никто и никуда его не отправит. Но…

— Она думает, отец и правда согласится вот так просто меня заменить? — ворча, он выбрался из кухни. Их отношения с отцом — это только между ними, и нечего туда лезть разным… Ниночкам!

«Это что же — я ревную? Отца?» — мысль была настолько ошеломляющая, что Митя даже остановился.

— Уж не ревнуете ли вы, Лидия? — пророкотал с парадной лестницы незнакомый бас.

— Я? Господи-помилуй, было бы к кому ревновать — какая-то… модистка! Фи! — фыркнула Лидочка.

Любит она… объяснения на лестнице. Ну и то сказать, когда в гостиной сестры, только на лестнице и найдешь уединение. Или хотя бы его иллюзию — и Митя замер, весь обратившись в слух.

— Просто это было так ужасно, когда она выпала от… оттуда…

Со своего места под лестницей Митя не видел Лидию, но был уверен, что вот сейчас она очаровательно смутилась.

— Совершенно мертвая!

Теперь не менее очаровательно побледнела и обхватила точеные плечики подрагивающими пальцами…

— И в моем платье!

В последнем вопле было так много искреннего и живого чувства!

— В вашем? — озадаченно переспросил незнакомец.

— Да! В моем! Том самом, которое я заказала ради прогулки с вами! В чем же мне теперь ехать?

— Э-э… В вашем платье, значит… — задумчиво протянул незнакомец. — Тогда, полагаю… нашу прогулку стоит отложить. — твердо объявил он.

Над лестницей повисло долгое молчание, а потом дрожащий голосок Лидии вопросил:

— Из-за платья, Потап Михайлович?

Так вот кто это — младший Потапенко! Значит, Лидия и впрямь… вела охоту на медведя. И даже почти поймала.

— Как можно? — возмутился младший Потапенко. — Как сказал поэт: «Во всех ты, Душенька, нарядах хороша!»[1] Однако же разве смею я предположить, что вы, с вашей чуткой душой, согласитесь как ни в чем не бывало кататься в коляске над Днепром, когда такое творится в городе?

…но медведь вывернулся из капкана.

— Но… вы же меня защитите? — голосочек дрожал все сильнее.

— А как иначе, Лидия Родионовна! Мы ж порубежники, весь город защищаем и вас разом со всеми! А сейчас разрешите откланяться, господин Меркулов ожидает… — и стремительный топот ног, будто Потапенко с трудом сдерживался, чтоб не перейти на бег.

…не вывернулся, скорее отгрыз лапу и сбежал.

— Вот же ж! — отчетливо фыркнула Лидия, кажется, топнула ножкой, и зашелестела юбками прочь.

— Переборчивая вы барышня, Лидия Родионовна… Пока всех не переберете — не успокоитесь? — тихонько фыркнул Митя, выбираясь из-под лестницы… и увидел стремительно удаляющуюся фигуру… мужскую фигуру. Человек метнулся в сторону гостиной — на фоне полумрака коридора белым пятном мелькнул Алешкин профиль. Лицо его было бледно и… искажено яростью.

— Не строить коварных планов при детях и не откровенничать на лестницах. — дополнил Митя список сегодняшних жизненных уроков.

«Алешка, сдается, ревнует — вот уж не думал, что Лидия ему так дорога… А я? Я ревную?» — и понял, что нет. Лидию — ни капельки, хотя должен был. Но если бы он делал все, что должен… давно бы уже ходил строем под началом дядюшки Белозерского. Это в лучшем случае…

А вот то, что Лидия собиралась на свидание к медведю… и модистку Фиру в ее платье задрал кто-то большой и хищный, когти, совсем как у медведя, было… интересно. Хотя предыдущие три жертвы особых платьев не носили, а их тоже задрали… и… лучшее, что он может со всем этим сделать — переодеться, отправиться к отцу в кабинет и обо всем рассказать. В прошлый раз он совершил чудовищную глупость, когда оставил при себе подозрения насчет Бабайко. Вот не зря ему всегда так хотелось быть истинно светским человеком! Ведь светская жизнь в первую голову — контроль над своими чувствами. А он поддался обиде на отца, промолчал — из вредности и желания взять верх… и ему все-таки пришлось упокоить ярящихся мертвяков, чего в Петербурге успешно удавалось избегать. И вот, извольте, теперь он чует убитых. Мертвецов тогда было много, больше, чем мог предположить… и предложить даже дядюшка Белозерский — может, поэтому теперь чутье такое сильное? Но… рассказал бы он, и что? Отец ведь пошел бы туда сам, без Мити… и… и погиб. Потому что… потому что отец и впрямь — сын обыкновенного городового, и… не дано ему упокоить орду мертвецов, поднятую Силой и волей местных божков! А потом… потом его отец тоже… поднялся бы и… побрел вместе с остальной мертвой ордой. К живым людям, к живой крови… к их поместью? Подчиняясь приказам лавочника Бабайко?

— Бррр! — Митя представив отца в орде мертвых, а ныне покойного Бабайко — впереди на белом коне… нет, хуже, на лаковой бричке с недокормленной лошаденкой — и его затрясло, уж не понять, от ужаса или от гнева. Нет, как угодно, господа, но это было бы таким попранием всех сословных прав и ограничений, что уважающий себя светский человек сам костьми ляжет… но беззаконные костяки — упокоит! Выходит — все было сделано правильно? Никак нельзя было по-другому, пусть даже результат случившегося Мите вовсе не нравится?

— А сейчас-то мне как быть? — прошептал Митя, толкая дверь комнаты…

Пусть он снова знает о преступлении больше, чем его сыщик-отец, но… ни о Леське, выжившей свидетельнице, ни о сорвавшемся свидании Лидии Шабельской нельзя рассказывать… в присутствии обоих Потапенко, которые прямо сейчас сидят у отца в кабинете! Надо туда пойти и… и… и разве что снова в простыне! Потому что его дорожный сюртук, его плащ, его сапоги и даже пантолоны — так и валялись на полу, неприбранные и не почищенные!

— Барчук… Чего прибрать-то надобно, барчук? — раздался за спиной неуверенный голос.

— Да хоть что-нибудь бы надобно, милочка! — оборачиваясь к переминающейся у него за спиной горничной Маняше прорычал он, с размаху швыряя на пол отнятый у Леськи узел с вещами. — Или хочешь быть уволенной?

Обвиняюще указал на неприбранную с ночи постель. И передергиваясь от отвращения, принялся яростно сдирать с себя измаранный сюртук, намереваясь сунуть его Маняше в руки…

Горничная поглядела на кровать, на него… зажмурилась, и дико, пронзительно завизжала.

[1] И. Ф. Богданович, поэма «Душенька»

Глава 21. Переполох в спальне

В коридоре послышался топот многих ног, дверь с грохотом распахнулась перед, казалось бы, целой толпой.

— Барин! — с протяжным воплем горничная кинулась наперерез вбежавшему первым отцу… но тот, кажется, не сознавая толком, что делает, увернулся от нее… и подскочил к Мите.

— Жив! Цел! — выдохнул он, хватая сына за плечи. — Слава Предкам! — и на глазах у столпившихся за спиной гостей прижал его к себе.

— О… тец… — прохрипел Митя, у которого из груди враз выбило весь воздух, а на глаза слезы навернулись. Отец обнял слишком крепко, да-да, только поэтому! — Заду… шишь…

— И выпорю! — заорал отец. — В жизни не порол, пора наверстать упущенное! Ты что творишь? Пропал… А теперь и в дом тишком прокрадываешься — и плевать тебе, что у меня сердце не на месте!

— Я велел передать, что дома! — запротестовал Митя, ища взглядом горничную, но та лишь торопливо отвернулась.

— Значит, плохо велел! — отрезал отец — и Митя подумал, что да, плохо, наверное. Что это за светский человек, которого прислуга не слушает? — Ты знаешь, что тебя все городовые ищут, вместо того, чтоб убийцу ловить! — продолжал разоряться отец…

— Вместо ли? — вроде бы себе под нос прошептал оказавшийся тут же полицмейстер.

Отец, конечно же, услышал — ему этот шепот на самом деле и предназначался. Ошеломленный Митя смотрел как меняется его лицо — радость, облегчение, злость на Митю, все это мгновенно исчезло, будто стертое тряпкой с классной доски, сменяясь холодным спокойствием и невозмутимостью. А потом отец повернулся к столпившимся в дверях Митиной комнаты людям — и был это уже не отец, а только и исключительно коллежский советник Меркулов, начальник губернского Департамента полиции. Только вот сказать ничего не успел… Бесстрашно растолкав жандармского ротмистра и старшину Потапова, вперед вырвался Ингвар… и гневно отчеканил полицмейстеру в лицо:

— Вы не имеете права! Я свидетельствую, что Дмитрий был со мной с самого утра и никак не мог убить Эсфирь Фарбер!

Полицмейстер окинул его насмешливым взглядом — так смотрит бульдог на атакующего хомяка — и протянул:

— Никто вашего дружка, юноша, не обвиняет! Мы сюда на женский крик сбежались. Но обвинять сынка его высокоблагородия… как можно-с? Так что случилось-то? — он обернулся к Маняше.

— Ну так… Я девушка честная… — пробормотала вдруг горничная — взгляд ее заметался по заполонившим комнату людям. — А барич…

— Всего лишь хотел, чтоб в комнате прибрались и одежду почистили! — потрясая сюртуком перед носом у горничной, рявкнул Митя.

На него посмотрели. Потом на горничную. Снова на него…

— Да-с, юноша… — протянул полицмейстер, бесцеремонно разглядывая Митю. — И впрямь — эк вы измарались-то!

Его взгляд скользил по пятнам грязи, краски и ржавчины, сполз вниз, прошелся по пыльной бахроме брюк… Митя покраснел — жарко, мучительно. Отчаянно хотелось провалиться сквозь дубовый паркет.

— А это что? — полицмейстер коснулся обшлага Митиного сюртука. — Кровь? Вот жили — не тужили, стоило новому начальству приехать… — он отвесил отцу короткий и явно пренебрежительный поклон. — …как тут же на улицах — зверски растерзанные трупы! Вчера поутру трое, да нынче модистка Эсфирь Фарбер! И находит их один и тот же человек! — и чтоб ни у кого уж не было сомнений — кто именно, полицмейстер ткнул в Митю толстым, как немецкая колбаска, пальцем. — Да после еще и бежит с места преступления! По городу жуткие слухи ползут…

Горничная Маняша сдавленно выдохнула и поглядела на Митю расширенными от ужаса глазами.

— Мы эти слухи пресечь хотим? Или возбудить? Ежели первое, может, не стоит обсуждать убийства при горничной? — отец усмехнулся так, что стало понятным — маневры полицмейстера были ему совершенно понятны. — Милая, наведите, наконец, здесь порядок. — он окинул брезгливым взглядом неприбранную комнату, грязную одежду… — А мы пока пройдем в кабинет. Митя, ты с нами… сюртук можешь отдать, коли так вышло, господа простят.

Господа, может, и хотели бы не простить… во-всяком случае, один из них, но им не предлагали выбирать, их просто ставили в известность.

— Фан-Фаныч… господин Мелков — вы человек предупредительный, любезный, вот и опросите барышень Шабельских и юного Лаппо-Данилевского. Не дело их мурыжить, пока Дмитрий о своих похождениях рассказывает, и без того барышням ждать пришлось, когда мы труп в Департаменте осматривали. Передайте извинения, и мое приглашение остаться к обеду. — стремительно покидая комнату, бросил отец. — Надеюсь, и одежда Мити к тому времени будет в порядке.

Ошеломленная этим потоком приказаний горничная только и смогла проблеять:

— Барыня велели…

— Людмиле Аркадьевне передашь, чтоб накрывали через час. — не обращая внимания на ее невнятный лепет, бросил отец и нетерпеливым жестом поторопил остальных.

Митя едва заметно усмехнулся — у тетушки и Свенельда Карловича прибавилось времени. А все благодаря ему, Мите, что отвлек внимание на себя. И ведь снова останется неизвестным героем! Все еще посмеиваясь, Митя направился вон из комнаты. Оглянулся в дверях… горничная застыла в проеме, будто в раме картины, и вся фигура ее выражала полнейшую растерянность.

От небольшой толпы, двигавшейся меж кабинетом и Митиной комнатой, отделился господин Мелков, бросил на Митю любопытный взгляд и удалился допрашивать… то есть, конечно же, опрашивать барышень.

В кабинете оказались двое, не участвовавших в забеге на крик горничной. На стуле в углу — младший Потапенко, видимо, не рискнувший высунуться из кабинета, опасаясь снова наткнуться на Лидию, и устало откинувшийся на банкетке княжич Урусов: на распахнувшуюся дверь он только устало приоткрыл глаза и снова принялся почесывать лежащую в ногах рысь.

Отец уселся за письменный стол, полицмейстер торопливо, будто боясь, что его оттеснят, занял единственное глубокое кресло, Ингвар приткнулся на краешек банкетки рядом с Урусовым, Потапенко и ротмистр заняли стулья. Митя вдруг обнаружил, что один стоит посреди кабинета, будто нерадивый ученик перед классом или… преступник перед судебными следователями. На физиономии полицмейстера промелькнуло выражение неприкрытого довольства, похоже, чего-то подобного он и добивался. Ну уж нет, сударь! До истинно светского умения ставить в неловкое положение и выходить из него вам еще расти и расти!

Митя легко, будто в танце, повернулся на каблуках, шагнул к окну, и… непринужденно присел на край широко подоконника. Всем собравшимся достаточно было повернуть головы в Митину сторону, всем, кроме полицмейстера. Ему, чтоб посмотреть на Митю теперь нужно было или выглядывать из-за высокой спинки, или разворачивать тяжеленное кресло, скрежеща ножками по паркету. Из кресло донеслось сдавленное шипение — точно бутылку сельтерской откупорили. Ротмистр тонко усмехнулся. Рысь оскалилась, тоже будто смеясь.

— Итак, господа… — отец оглядел собравшихся поверх сплетенных пальцев, выражение его лица было совершенно невозмутимым. — Прежде чем выслушать нашего, пожалуй, главного свидетеля…

— Да какой же он… — вскинулся было полицмейстер.

— Вы отрицаете, что Митя мог видеть больше всех? — вздернул брови отец. Полицмейстер надулся, но промолчал, а отец продолжил. — Подведем краткие итоги… Вчера утром в заброшенном доме были найдены трупы трех человек, судя по характеру ранений, загрызенных… хищником.

Потапенко шумно потянул носом воздух, но ничего не сказал.

— Сегодня утром ситуация повторилась — на задах «Модного дома» Альшвангов, также загрызенной, была найдена их модистка и… я так понимаю, родственница?

— Племянница покойной жены владельца, Аарона Альшванга. — негромко откликнулся ротмистр.

— Да-да, а нашел снова ваш сынок! — подпрыгивая, так что голова его на мгновение словно взмыла над спинкой кресла, возопил неукротимый полицмейстер.

— Не вижу ничего странного. — пробормотал Урусов, почесывая рысь. Та завалилась на спину, подставляя ему мягкое пузо, и блаженно урчала.

— Для Кровного Мораныча, быть может, и ничего… — саркастически протянул полицмейстер. — Хотя они трупы-то… скажем так, сами производят, на полях сражений… а не… отыскивают, как… как…

— Как я? — поинтересовался Урусов.

Было в его тоне нечто такое… что Митя на месте полицмейстера не рискнул бы отвечать.

Но полицмейстер оказался человеком, склонным к риску:

— Речь не о вас! А о том, что хоть господин Меркулов и был женат на кровной Морановне, но… сами-то вы человек простой, верно, Аркадий Валерьянович?

— На Силу Крови ни в коей мере не претендую. — сухо ответил отец.

— Да и супруга ваша, никому не в обиду сказано, тоже ведь была… из малокровных? Иначе не отдали бы княжну за сынка городового… э-э, за человека, столь недавно получившего дворянство. Белозерские — род древний, можно сказать, древнейший, а все мы знаем — чем древнее род, тем больше истощается Кровная Сила, даже правильные браки не всегда помогают, не то что такие вот…

— К чему вы все это говорите, Ждан Геннадьевич?

— А к тому, что сынок ваш, отнюдь не Мораныч, верно? Не в кого ему Моранычем быть!

Урусов едва заметно дрогнул бровями… и тут же лицо его снова приняло равнодушное выражение.

— И даже не оборотень! — продолжал полицмейстер. — А на трупы будто нюхом идет! Тут у меня имеются показания портного Йоськи Альшванга, иудейского вероисповедания… — полицмейстер жестом фокусника вытащил из-за обшлага измятые листы.

— Какого еще Йоськи? — искренне удивился Митя.

— Будто не знаете? Он вас так преотлично запомнил! И показания дает, что, дескать, пришли вы в «Модный домъ» с барышнями Шабельскими да с молодым Лаппо-Данилевским, сынком Ивана Яковлевича… — теперь в голосе полицмейстера прозвучало такая почтительность, что Митя бы его после этого точно невзлюбил! Увы, полицмейстер ему и раньше не нравился. — …а как повел он барышень приклад швейный показывать, так вас — глядь! — и нету. Забеспокоился, искать пошел… и нашел! Прямиком над окровавленным телом своей кузины, или кем она там ему приходится…

— Погодите… Йоська? Маэстро Йоэль? Альв?

— Да какой он альв! Жиденок он, да еще и мамзер, незаконный, в смысле! Цилька Альшванг его невесть от кого прижила!

— От альва. — буркнул ротмистр.

— Иноверка — от нелюдя! — воинственно взвился полицмейстер. — Экая мерзость!

Ингвар резко и зло вскинулся, намереваясь что-то сказать… и тут же судорожно дернулся и захлопнул рот — Митя предположил, что его пнул сидящий рядом Урусов.

— То есть, личность, чьи показания не могут быть приняты во внимание? — кротко поинтересовался отец.

— Э… Ну-у… глаза-то у него имеются… — смешался увлекшийся полицмейстер.

— И этот самый Йоэль видел моего сына… над телом… с зубами наперевес? — все также кротко продолжил отец.

— Почему… с зубами? — опешил полицмейстер.

— Да потому, что загрызли ее, как и первых троих. — буркнул Потапенко. — Так что ежели вы, Ждан Геннадьевич, нас, перевертышей, вдруг невесть с чего нелюдью считать перестали, да оправдывать принялись… — в голосе казака зазвучала насмешка. — …на хлопца вину перекинуть все одно не удастся! — он кивнул на Митю. — У девки спина подрана и с груди клок выдран. Не с человечьими зубишками да ногтишками такое учудить. — Потапенко тяжко вздохнул, а его сын, еще недавно такой спокойно-вальяжный, как… как… медведь на прогулке по лесу! — вдруг насупился и сгорбился, будто пытаясь стать меньше.

— Кровь запеклась, а тело одеревенело. — негромко добавил Урусов. — Так что убита Эсфирь Фарбер была предыдущим вечером, возможно — ночью. — он виновато покосился на Потапенко, а тот шумно, с подвыванием, вздохнул. — Но никак не утром.

— И что — так труп с вечера там и торчал? Ни одному человеку раньше в нужник не понадобилось? — недобро буркнул полицмейстер. — Господина Меркулова-младшего дожидались?

— Альшванги проживают отдельно, не при мастерской. — откликнулся Урусов. — Во сколько вы там были?

— Примерно в одиннадцать. — быстро ответил Митя и сам себе удивился — помнит! — Еще минут пятнадцать разговаривали с фрау Цецилией…

Ингвар кивнул.

— Цецилия Альшванг, когда ее удалось успокоить достаточно, чтоб допросить, заявила, что открыла мастерскую всего за полчаса до визита барышень Шабельских и сопровождающих их молодых людей. — объявил Урусов. — Говорит, так частенько бывает, раньше одиннадцати ее заказчицы не появляются. Модистки ключей не имеют, потому ждут хозяйку на улице.

— То есть, тело рано или поздно все равно нашли бы. — вздохнул отец. — Мите просто не повезло…

— И тех троих тоже. — обронил Митя — усталая меланхолия в голосе должна была скрыть вдруг овладевший им азарт — он понял! Понял!

— Тоже не повезло? — невинно поинтересовался ротмистр.

— Несомненно, везеньем их судьбу никак не назовешь. — столь же меланхолично откликнулся Митя. — Но их бы тоже быстро нашли. Возле того дома инженер от бельгийцев бушует — хочет снести…

— Надеюсь, городовой ему не уступит. — озабоченно пробормотал отец. — Надо же, как интересно получается: стоило обнаружить трупы — и сразу сносить.

— Две недели. — вздохнул Митя и убедившись, что все смотрят только на него, тоном уставшего от чужого невежества знатока, обронил. — Дом должны были снести уже две недели как…

— Хочешь сказать, что не дом сносить, потому что трупы, а трупы, потому что дом… — отец бормотал все тише и тише, и наконец застыл, глядя остановившимся взглядом в одну точку — получилось, что на третью пуговицу мундира полицмейстера.

Тот нервно проверил пуговицу и с претензией в голосе выпалил:

— И что с того?

— А все тоже! Загрызть — зубы нужны, труп спрятать — руки, и выходит убийца — из наших, из оборотней! — зло буркнул старший Потапенко, а младший насупился еще больше.

— Ошибаетесь, Михал Михалыч. — не открывая глаз, вздохнул Урусов. — Господа Меркуловы пытаются понять, зачем прятать трупы в местах, где их непременно вскоре бы нашли? Если, конечно, хочешь именно спрятать… а не выставить напоказ.

— Господину Меркулову-младшему тут вовсе ничего понимать не положено! — фыркнул полицмейстер, и неуверенно добавил. — Что дом вот-вот снесут, убийца мог и не знать, а в нужный чулан тело сунул не раздумывая.

— Весь город знает, а убивец — нет? — вскинулся Потапенко. — Шо там бельгийское заводоуправление ставить будут, уже месяц балакают!

— Ежели убийцы в городе весь этот месяц не было… — полицмейстер снова извернулся, чтоб одарить Митю многозначительным взглядом.

— Полагаете, некий настоящий убийца пытается перевести подозрения на оборотней? — впервые взгляд ротмистра блеснул острым, внимательным интересом.

Казалось, младшего Потапенко шилом штрикнули — он вдруг выпрямился, шумно задышал, переводя взгляд с отца на Митю, снова на отца… Зато полицмейстер надулся, будто собираясь разразится протестующим воплем… и вдруг резко выдохнул:

— Вроде как Потрошитель из Лондиниума? Который девок резал в жертву Моране, или как она у кельтов зовется… Морриган? Чтоб та Силу Смертную ему дала? — и снова выглянул из-за спинки кресла ради очередного взгляда на Митю.

— Силу Крови нельзя купить никакими жертвами. — сухо бросил Урусов, а его рысь перевернулась на живот и припала к полу, неприязненно глядя на полицмейстера. — Она либо есть, либо нет.

— Крови, может, и нельзя, а какую другую… Ежели у этого… как его… Бабайко! Ежели даже у деревенского лавочника вышло мертвяков поднять, как нам сам господин Меркулов своим расследованием доказал. — полицмейстер почти издевательски поклонился отцу. — Так почему кому другому не попробовать? Например, тому, кто рядом был и мог прознать, как тот Бабайко к древним божкам-то подольстился? Обидно ведь, небось, а, Дмитрий Аркадьевич? Родня ваша вся Кровная, а вы среди них… как не пришей Симарглу хвост. А общество светское, говорят, любите. Слыхал, даже в Морской клуб пробрались… — с явным намеком протянул он.

Митя смертельно побледнел и стиснул кулаки. Откуда… этот… знает про Морской клуб? И что он знает?

— Однако и фантазия у вас, Ждан Геннадьевич! — хмыкнул ротмистр. — Полагаете, покойный лавочник поделился с Дмитрием неким секретом… и тот ради этого секрета уже четырех человек убил… причем первых троих — даже раньше, чем приехал в город? — в его голосе зазвучала откровенная насмешка. — Причем сперва загрыз, а потом сам же трупы нашел, никому другому не доверил.

— Да мало ли, что там другие-то увидеть могли! А главное, сбежал же! От трупа-то! — чувствуя, что его вроде бы стройная версия рассыпается как сухой песок, вскричал полицмейстер. — А в той стороне, куда господин Меркулов-младший помчаться изволил, грязь на дороге напрочь промерзла, будто там вдруг зима настала, верно, Урусов?! Как это понимать? И мужик возле рюмочной протрезвел, теперь крестится да молится, потому как чуду страшную увидел — с мертвой головой!

— Еще один труп? — вскинулся отец.

— Чуда живая была… вроде… только голова мертвая… ну, мужик тот остановить хотел, а на него череп как выщерится…

— Возле рюмочной? — непередаваемым тоном повторил отец, будто подозревая, что и полицмейстер в той рюмочной тоже… приложился. — Боюсь, придется мне провести изрядную ревизию дел в вашей канцелярии, потому как ежели у вас все свидетели таковы… — фразу отец не закончил, примолк многозначительно, а полицмейстер налился дурной кровью.

Этой минуты Мите хватило, чтоб взять себя в руки. А ведь он пробегал возле рюмочной и мужик, да, был. Шарахнулся от него, будто чудовище увидел! И бежать… бежать в какой-то момент стало легко… и не жарко совсем…

— Митя! Митя! — кажется, второй раз уже окликал его отец. — Объясни господину полицмейстеру, куда и зачем ты побежал?

— Мне… показалось… я увидел… мальчишку… в лохмотьях. — выдавил Митя, лихорадочно соображая, что говорить и как не сказать лишнего, по крайней мере, пока не останется с отцом наедине. Ясно было, что ни Леську, ни даже Даринку нельзя называть при Потапенко, который может их съесть в прямом смысле этого слова… И особенно — при полицмейстере, который охотно съест не только пару девчонок из низов, но и их с отцом — и тоже почти в прямом смысле! И уж точно — гораздо болезненней, чем любой оборотень! — Тот бросился бежать — я погнался. Подумал, что он и есть убийца. Не догнал.

— И все это время гонялись за загадочным мальчишкой? — полицмейстер кивнул на часы на каминной полке, давно уж показывающие обеденное время.

— Заблудился. — столь же лаконично ответил Митя. — Незнакомый город…

Отец покосился с недоверием — уж он-то знал, что в городе, неважно, знакомом или нет, Митя бы не потерялся, даже если б специально старался. Но промолчал.

— Даже если мальчишка оказался там случайно, обязательно бы кинулся бежать, завидев труп. — хмыкнул Урусов.

— В тот момент я не подумал. — смутился Митя. Тем более, что и правда не подумал — кинулся вдогонку, и все.

— А был ли мальчишка? Никто, кроме вашего сынка, его не видел! — объявил полицмейстер.

— Я видел. — холодно и упрямо отчеканил Ингвар, заставив всех присутствующих вздрогнуть — похоже, все они забыли про молчаливого и почти неподвижного германца. — Я догнал Дмитрия, когда он не пошел смотреть альвийский шелк…

— Ты не пошел смотреть альвийский шелк? — искренне изумился отец.

— Подделки меня не интересуют. — сухо обронил Митя.

Господа в кабинете… как-то странно дрогнули. Словно по поверхности тихого лесного озера едва заметный ветерок пробежал… и все стихло.

— Э… Ммм… — явственно замялся полицмейстер. — И… и что дальше?

— Услышали разговор госпожи Альшванг с ее модисткой, о том, что пропала Фира… и платье Лидии Шабельской. — выдавил Ингвар — говорить дурное о несчастной модистке ему явственно не хотелось, но промолчать не позволяла честность.

— Подслушивали? — возрадовался полицмейстер.

Ингвар поперхнулся и мучительно, жарко покраснел. Мите тоже хотелось, но… кто такой этот полицмейстер, чтоб он перед ним краснел?

— Я — да. — невозмутимо согласился Митя. — А что?

— Э-э… нехорошо… — кажется, полицмейстер в первый раз растерялся.

— Кому? — удивился Митя.

Отец одарил полицмейстера еще одним взглядом — теперь уж совершенно холодным и непроницаемым. Питерские мазурики после такого взгляда обычно начинали сознаваться — знали, что господин сыскарь в ярости и дальше станет только хуже. Полицмейстер не знал… но его и не жаль.

— Вышли во двор. — заторопился Ингвар. — Дмитрий распахнул дверь …э-э …отхожего чулана, а там… — тут самообладание изменило ему, и он крупно сглотнул, помолчал пару мгновений, потянул носом воздух… и сухо и четко продолжил. — Прибежала госпожа Альшванг. Ее пришлось удерживать. Дмитрий крикнул, чтоб сообщили Аркадию Валерьяновичу, а сам кинулся в погоню.

— За мальчишкой?

Ингвар вдруг замер, как попавший в луч фар автоматона суслик, похлопал глазами… и явственно смутился:

— Я… я смотрел на Фиру… на тело… И не видел, но… кто-то… выскочил со двора… — он помахал рукой у лица, видно, показывая, что видел движение лишь краем глаза. — Невысокий… Юркий…

— Я ж говорил — то ли был мальчишка, то ли не было! — снова возликовал полицмейстер.

— Ты, Ждан Геннадьич, и про чуду говорил! Которая с мертвячьей головой, у рюмочной! Может, мужик ее взаправду видел, а не токмо в рюмке? Может, чуда и загрызла? — вдруг с явной надеждой прогудел Потапенко. — Эх, жалко, не догнал ты ее, паныч Дмитрий! Ног у тебя маловато…

На мгновение ошарашенный Митя представил себя сороконожкой…

— Даже умей господин Меркулов-младший оборачиваться и бегать на четырех ногах… — поглаживая раскинувшую лапы рысь, хмыкнул Урусов. — Боюсь, версия о екатеринославском Потрошителе останется несостоятельной. Возле нужного чулана… я нашел отпечаток лапы. Медвежьей. — он виновато покосился на Потапенко.

А Митя остановившимся взглядом уставился на самого Урусова. Потому что перед его мысленным взором всплыл тот самый захламленный дворик с лежащим в грязи телом. Всплыл во всех деталях, настолько четких и выпуклых, что Митя мог при желании сосчитать хоть сложенные в штабель старые ящики, хоть складки на позаимствованном у Лидии Шабельской платье. Отпечатка медвежьей лапы там не было.

В кабинете воцарилось мрачное молчание. Потапенко набычился, уставившись в пол и только иногда едва заметно вздрагивал, когда кто-то из собеседников искоса на него поглядывал. Сын его снова вжался в угол.

— В одном нам несказанно повезло… — вдруг негромко сказал жандармский ротмистр. — Что убивают людей… незначительных.

— Да уж… — неожиданно согласился полицмейстер. — До фабричных с жидами никому дела нет, хоть всех разжуй да проглоти — честные люди только порадуются. А иначе господин губернатор нам эдаких безобразий во вверенном ему городе не попустил. Крутенек, ох, крутенек наш Иван Николаевич! Одна радость — дальше уж не мне перед ним отдуваться! — полицмейстер злорадно покосился на отца.

— Как… как вы можете… смеете? — Ингвар вскочил, то краснея, то бледнея, — Эти несчастные такие же люди, как и вы…

— Нет уж, юноша! Вы об себе как хотите думайте, а я себя ровнять со всякой швалью подзаборной не позволю. — оборвал его полицмейстер. — Да и вообще — вы что тут делаете? Что знали — рассказали, а дальше — не ваше дело, так что извольте выйти вон!

— И впрямь… — кивнул отец, продолжая разглядывать полицмейстера очень знакомым взглядом. Так он смотрел когда-то на своего предшественника в питерской полиции. Год смотрел, вежлив был безукоризненно… и арестовывал потом также вежливо… вот банду его, потрошившую особняки питерской аристократии, брали уже без всякого пиетету. — Ингвар, Митя… Ступайте к барышням Шабельским…

— А ушли барышни! — дверь распахнулась без стука и на пороге явился радостный господин Мелков. — Целой депутацией за ними явились — и фройляйн Антония, и мисс Джексон… Я свидельства записал, да и отпустил.

Митя усмехнулся — тетушке везет.

— И Лаппо-Данилевского? — принимая протянутые Мелковым листы, спросил отец.

— И его! — истово закивал Мелков. — Иван Яковлевич лакея прислал, очень серчали-с, почему наследника мурыжим…

— Юноше так не понравился наш чай? — с деланной озабоченностью поинтересовался отец.

Митя поглядел на него осуждающе: о, сколько вам открытий чудных, папенька, готовит… тетушка. И насчет чая, и насчет обеда…

— Благодарю вас, Феофан Феофанович, за помощь. — отец улыбнулся смутившемуся Мелкову. — Уж вы-то точно не обязаны были участвовать, дело не по вашему ведомству.

— Не велик труд — барышень опросить! Когда еще представиться случай на методы столичного сыскаря поглядеть. Уверен, вы этого убийцу враз найдете! Оглянуться не успеете!

Отец помрачнел и уставился на Мелкова подозрительно — не издевается ли? Но тот глядел на «столичного сыскаря» с таким простодушным энтузиазмом… что он или идиот, или все-таки издевается.

— Давайте для начала пообедаем, господа. — устало вздохнул отец. — Митя, Ингвар… Скажите Людмиле Валерьяновне, что можно подавать.

— Благодарю вас, Аркадий Валерьянович! — Ингвар вытянулся струной, вскинул голову и ожег полицмейстера взглядом — будь у него хоть гран солнечной Даждьбожьей силы, быть бы тому кучкой пепла. — Но я, пожалуй… воздержусь садиться за стол… — Ингвар одарил полицмейстера еще одни взглядом, ясно давая понять, с кем, но договаривать не стал, и чеканя шаг, вышел.

— А уж я тем более — в эдаком-то виде! — Митя смущенно указал на свой жилет и измятую рубашку. А еще он не хотел там быть, если тетушка и Свенельд Карлович не успели. Он сделал, что мог, дальше пусть отец уж сам разбирается. — Так что я тоже отобедаю у себя в комнате.

— Не загрызите там никого, юноша. — насмешливо косясь на полицмейстера напутствовал его ротмистр Богинский.

— Всенепременно! — фыркнул в ответ Митя, не уточняя: всенепременно да, или всенепременно — нет. И под устремленными на него взглядами направился к дверям.

Только княжич Урусов, вдруг подавшись вперед, удержал его за рукав и быстро шепнул:

— Надо было к Альшвангам со мной идти! И кстати, альвийский шелк у них — настоящий!

Глава 22. Незначительные люди

— Шутник. — дверь отцовского кабинета захлопнулась. И нашел же, чем шутить! Альвийским шелком! Настоящий, надо же…Когда у них даже альв и тот… контрафактный[1]. Митя зло фыркнул и направился к своей комнате. Зато теперь он вспомнил, почему фамилия Альшванг с самого начала показалась ему знакомой. Карточка, которую дал ему Урусов вчера, в морге. И да, ходить туда действительно не стоило: ни одному, ни в компании…

Звонкий топот башмачков заставил Митю остановиться раньше, чем мчащаяся по коридору Ниночка врезалась в него.

Юная кузина была хороша… чрезвычайно. Платьице, слишком плотное для здешних жарких вечеров и слишком детское даже для Ниночкиных семи лет, надставленное кружевом по подолу и на манжетах. Банты на поясе и у ворота пытались придать ему нарядный вид — и попытка эта была не вполне удачна.

— Куда торопитесь, мадемуазель Фомина?

— Обедать! — задирая курносый носик, выпалила Ниночка.

— Ниночка, тебе туда нельзя. — со вздохом начал Митя, но Ниночка отпрыгнула от него, а личико ее исказилось негодованием.

— Если у нас с маменькой князей в родне нет, так меня уже за стол пускать нельзя?

— Ниночка, тебя нельзя пускать за стол, потому что ты маленькая девочка. Тебе еще рано спускаться к гостям. — терпеливо пояснил Митя — раз уж тетушка с Ниночкой здесь, придется воспитывать.

— Все ты врешь! — надменно проверещала Ниночка — Митя и не знал, что так можно, но у кузины получилось. — Ты просто боишься, что я понравлюсь твоему папеньки больше, чем ты, противный мальчишка! Так и будет, понятно тебе? — по стеночке, точно боясь коснуться Мити перешитым подолом, проскользнула мимо него к лестнице — и со всех ног кинулась вниз.

— Вот ведь глупая. — раздраженно буркнул Митя, проводив ее взглядом. Даже отец, с его небрежением к этикету, не пустит маленькую девочку к «взрослому» столу, а изгнание на глазах посмеивающихся гостей — это унизительно. Такого он разве что Алешке пожелал бы, а не маленькой девчонке, к тому же как-никак кузине. Внизу зазвучали голоса… и Ниночка пронеслась мимо него обратно, метнула на Митю ненавидящий взгляд, и скрылась в комнате, с грохотом захлопнув за собой дверь.

— Теперь я же, выходит, и виноват! — пробормотал он вслед.

Учиненная отцом короткая выволочка все же подействовала на горничную: комната была слегка прибрана — постель наскоро заправили, хотя наверняка не проветрили, да исчезла валявшая на полу одежда. Если ее еще и почистят… да ванну принять… И он тут же заснет, понял Митя, едва сдерживая зевок. И снова ничего не расскажет отцу? Тот уйдет рано утром и… о-о-о… Митя снова останется со своими сведениями как с саквояжем без ручки: ни унести, ни выбросить. Значит, надо терпеть до конца обеда… В желудке недвусмысленно заурчало, намекая, что и самому бы отобедать не худо. И Леську найти, без Леськи весь его рассказ отцу — так, слова…

В дверь постучали — кажется, ногой. Толкнули — задом. И на пороге объявилось все, чего Мите желалось: радостно улыбающаяся Леська с нагруженным едой подносом.

"И чего ж я про новый гардероб-то не подумал — вдруг бы у нее за спиной еще целый сундук новехоньких чистых вещей прятался!» — мелькнуло в голове.

— Я вам, панычу, повечерять принесла! — радостно вскричала Леська, семенящей походкой вплывая в комнату и водружая поднос на туалетный стол. — Ось, сидайте сюды… али сюды… да хоть куды! А я вам зараз подам. — суетясь вокруг подноса, частила Леська. Она то хватала кувшин, наливая остро пахнущий квас почему-то в винный бокал, то принималась наваливать на тарелку вперемешку соленые грибы, вареники, остро и пряно пахнущую поросятину… Когда той же ложкой Леська нацелилась розетку с вареньем, Митя поторопился ложку перехватить.

— Оставь… Я сам.

— Ну як же, сам, як можно — сам! Я для вас, паныч, все-все сделаю! Вот чего захочете — того и сделаю! — и вдруг быстро провела по верхней губе кончиком острого, как у лисички, язычка. У Мити томительно заныло в груди и… не только в груди. Как при взгляде на княжну Трубецкую…

«Фу! Это никакая не княжна! Это фабричная девка…» — скривился он одновременно от омерзения к самому себе и… вовсе не от омерзения. Все чувства вдруг стали такими… яркими, головокружительными… острыми! Ноздри его дрогнули — от сытного духа поросенка и… тонкого, едва заметного аромата девичьего тела, который не могла заглушить даже давно не стиранная одежда. От этого невероятного смешения приятного… противного… приятного… Митя едва не пошатнулся. Зрение стянулось в один тонкий луч, и в этом луче не было ни комнаты, ни даже самой Леськи, а только ее губы — розовые, манящие, как… спелая малина. Взгляд невольно пополз ниже, вдоль впалой щеки, на торчащую из обтерханного ворота кофты цыплячью шейку, прикипел взглядом к ключице… Там, под слоем тонкой, как на яблоке, кожи, билась голубая жилка и толчками гнала кровь. Сделать шаг вперед… Обхватить Леську за плечи… Прижаться губами к губам… и аккуратно и бережно позволить ножу скользнуть девчонке под ключицу. Смотреть в ее широко распахнутые глаза, ловить губами последний вздох, и чувствовать, как растворяется ее маленькая, глупая жизнь.

В глазах Леськи мелькнул ужас.

— А-а-ах! — Митя судорожно выдохнул, поняв, что стоит к ней близко-близко, что его рука уже протянулась, чтобы обнять ее за плечи, а серебряный нож мягко и вкрадчиво сползает в ладонь.

Он шарахнулся назад, отгораживаясь от Леськи столом с подносом.

«Не удержусь. — вдруг отчетливо осознал он. — До того, как мертвяков упокоил, еще надежда была, а сейчас… нет, не удержусь! Раньше или позже, ее или кого другого… Что же мне делать?»

— Зачем? — хрипло спросил он.

— Шо, паныч? — растеряно переспросила Леська.

— Зачем все-все сделаешь?

Митя, конечно, понимал, что каждый петербургский молодой господин для такой вот Леськи — Истинный Князь и подарок Лели, но как-то уж слишком быстро она к признаниям перешла.

— Ну-у-у… — протянула девка. — А… в вашенском дому прислугу нанять — кто решает? Тетушка? Али батюшка ваш?

Это было так неожиданно, что Митя растерялся.

— А… я как-то пока не задумывался. Раньше, в Петербурге, экономка была и бабушка… княгиня Белозерская помогала, а теперь… Тетушка свою прислугу привезла, но если они не справятся, отец, наверное, уволит…

— Паныч! А пущай он меня не увольняет! — вдруг страстно взвыла Леська. — Чи хотя бы возьмет… и не увольняет! А я вам… я вас…

— Ты мне уже и так все-все пообещала! Или у тебя еще что-то осталось? — буркнул Митя. — Погоди… Ты о чем говоришь?

— Та тетенька-от ваша… Как я ее в трактир отвела, меня до вас в прислуги покликала. — зажмурившись, как в воду головой, выпалила Леська. — Полы мыть, и посуду, и еще чего велят… Панычу! — Леська прижала кулаки к лицу. — Христом-Богом та Предками молю — сделайте так, шоб я у вас прислуживать осталась! Скажить батюшке… а тетеньке не кажить!

— Чего… не казать?

— Шо я фабричная! Она думает, шо я у когось в услужении вже була… а я шустрая просто! И сообразительная! И вчусь швидко, и работы не боюсь, и… я батюшке вашему про Марьянку и медведя все как есть обскажу, только оставьте!

— Ты ж боялась! И Потапенко сейчас тут, у нас…

— Ну так они же уйдут — а потим его батюшка ваш и вовсе заарестует! И намордник оденет — чи як там перевертнев арестовывают? А шоб в горничных остаться — оно и жизнью рискнуть можно! Тут же… Комната! — благоговейно выдохнула она. — Лише мне, та той Маняшке дурной! На двох! Вы ж бачили наш барак, панычу: тут и хвориют, и помирают, и детей делают! А здеся прямо в доме мыльня есть, хоть кажинный месяц стирайся да мойся! Навить… зимой! — благоговения в голосе прибавилось. — А ще мне барыня… тетенька ваша… платье обещала, и ботинки, и фартук, и… жалованье! — Леська захлебнулась эмоциями. — И за все це — не на фабрике горбатиться, а посуду мыть, в теплой-то воде? Или думаете мне сложно с ранку камины почистить да пол отскоблить? Да я, если хотите знать, на смену до света вставала — как гудок прогудит, так и вскакивала! А там на чесальной машине до самого темна, а тут… на рынок… с корзинами… хучь солнышко повидаю, с самой деревни его не бачила… Да я… пану старшине всё про его дела прям в лицо выскажу! А, грець с ним, могу даже в морду! И пусть жрет — лишь бы хоть трошечки… — она на ногте отмерила как немножко. — …в горничных эдакой-то барыней пожить! Паныч! — Леська истово рухнула на колени. — Пущай меня оставят! Хоть тетушка, хоть батюшка… хоть кто! А уж я отслужу, я отработаю! — и принялась кланяться, колотясь лбом об пол, как в церкви перед иконой. — У вас кимната самая чистая во всем доме будет, и сапоги я вам отчищу, и рубаху заштопаю и… и ежели еще чего захотите, так с нашим удовольствием! — и Леська поползла к нему по полу, заставив шарахнуться снова, и плюхнуться на оказавшуюся за спиной кровать.

— Чего… захочу?

— А ничего, ежели не захотите, а ежели захотите, так только пальчиком поманите, хоть самым мизинчиком…

— Встань немедленно!

— Как скажете, барич! — немедленно согласилась Леська и поднялась… походя крепко притершись грудью об его колени. — Бачите, якая я вам послушная! И я вас бильше не боюсь!

— А-а… почему ты должна меня бояться?

— Ну коли у вас заместо лица щось навроде черепа зьявляется — хибы, думаете, не страшно? — снисходительно поглядела на него Леська. — Я в перший раз биля колодца як побачила — так з перепугу ажно про того медведя позабыла!

«Что-то вроде черепа… вместо лица…» — мысли крутились яростной каруселью, только что владевшее им смущение мгновенно позабылось. Полицмейстер был прав — «чуда с мертвой головой» и впрямь существовала. И эта чуда — он.

— Я… Поговорю с отцом… когда уйдут… а сейчас ты иди… Иди, иди… Стой!

— Стою, паныч, стою…

— Расскажешь отцу, что той ночью видела — а лишнего не болтай!

— Лишнее — це що у вас, панычу, череп час вид часу из головы наружу торчит?

Митю передернуло:

— Совершенно лишнее!

— И шо вы з панночкой-ведьмой дружбу водите? — еще невинней спросила девчонка.

— И про нее тоже! И это… ты… — надо было сказать хоть что-нибудь, переключить девкино внимание, как скорость в автоматоне…

— Я, паныч! — согласилась Леська и вдруг плавным движением скользнула обратно. Прижалась к нему всем телом и ее глаза, и губы оказались близко-близко, а уж грудь… грудь была близко, ну вот совсем! Митя понял, что внимание переключили как раз ему. Замер, растопырив руки и сам не понимая, чего ему хочется — оттолкнуть эту пованивающую немытой одеждой девку, или наоборот, прижать крепко-крепко… а от одежды и избавиться можно…

В дверь звучно и резко постучали и… не дожидаясь, пока ответят — распахнули. На пороге стоял Ингвар. Его глаза пару мгновений подслеповато моргали, когда он растерянно глядел на застывшую посреди комнаты пару, потом он вдруг резко, в один миг покраснел — точно за щеками вспыхнули два красных огонька, шумно, как конь, выдохнул, пробормотал:

— Извините! — и так же шумно захлопнул за собой дверь.

Митя судорожно дернулся — и отскочил от Леськи.

— Ты… — повторил он — взгляд его отчаянно шарил по комнате, глядел он куда угодно, только не на Леську. — Он… Ингвар… — наконец глаза его остановились на заваленном едой подносе, и он почти прокашлял. — Ему… ты обед отнесла?

— Обед? — Леська замерла. Подняла голову. Посмотрела на него. Отстранилась. — Никак нет, паныч. — обронила она с холодностью, достойной… ну и впрямь, княжны Трубецкой. — Я об вас пеклась.

— Ну ты это… Об нем тоже… попекись… — Митя чувствовал одновременно и облегчение… Она сейчас уйдет! И сожаление: она ведь сейчас уйдет.

— Как скажете, паныч! — еще холоднее кивнула Леська, споро собирая все на поднос. Подхватила немалую тяжесть и покачивая бедрами под ветхой юбчонкой, пошла к дверям. Остановилась. — Ну так я пошла? — спросила, не оглядываясь

— Иди. — пробормотал Митя.

— К панычу Ингвару?

— К панычу. — согласился Митя.

Дверь звучно и зло хлопнула.

— Это она… обиду выразила? Какая-то… горничная… фабричная девка… Она всерьез думает, что я могу ею заинтересоваться? Как… ну хотя бы как Лидией? Предлагать себя… ради комнаты и еды… гнусность низших сословий…

Метавшийся по спальне Митя вдруг остановился, осененный неприятной мысль. Значит, обитатели бараков на самом деле… ПОНИМАЮТ насколько чудовищна их жизнь? Они такие же люди… как нормальные люди? Тоже хотят хорошей еды, теплый дом, девушки — красивые платья… Леська… модистка Эсфирь, которое взяла платье Лидии и… и… Одна четкая и практичная мысль изгнала все рассуждения об устройтстве общества.

— Как сказал ротмистр? Убивают людей незначительных? До которых никому и дела нет? А если… если… Мне нужно поговорить с отцом! — Митя метнулся к двери, распахнул, выскочил в коридор, добежал до лестницы…

Снизу доносились негромкие голоса и звон посуды. Митя остановился — вломиться в столовую сейчас было решительно невозможно! От аппетитных запахов опять забурчало в животе, Митя шагнул обратно к комнате — он ведь так и не поел! И застонал сквозь стиснутые зубы, хватаясь за перила лестницы. Он ведь сам отправил Леську с подносом к Ингвару! И мстительная девка унесла — все! Даже уже наполненную для него тарелку!

[1] Продукт, созданный с нарушением прав собственника на торговую марку

Глава 23. Сюрприз и еще один сюрприз

— Благодарю вас, княжич! Ждан Геннадьевич, Александр Иванович! Да, с раннего утра, всенепременно! — внизу метались тени. Вот отец раскланялся с гостями — огонек в газовом рожке дрогнул, длинная тень побежала по стенам. Рокотали голоса в ответ, наконец, хлопнула дверь, загрохотали колеса по мостовой, гулко зацокали копыта… господа разъехались.

— Ежели я вам не нужен, Аркадий Валерьянович, то пойду, пожалуй, спать. — устало вздохнул Свенельд Карлович. — День был суматошный, а завтра до рассвета я выезжаю. Будить вас не стану, так что позвольте заранее распрощаться.

— Понимаю… Людмила позаботится о завтраке для вас, Свенельд Карлович, ну и с собой в дорогу…

— День и впрямь был тяжелым. — холодно обронила тетушка.

— Не стоит беспокоиться ради меня, Людмила Валерьяновна, я поем уже в имении. — в холодности Свенельда Карлович мог с тетушкой поспорить — как ледяные горы северных морей с ледоставом на реке.

— Через пять часов дороги? — хмыкнул отец. — Людмила, я понимаю, как ты устала с непривычки… так что просто оставь поручение кухарке, ты ведь наняла кухарку? И передай ей, что обед не слишком удался — право же, как в трактире! Надеюсь, с завтраком у нее лучше выйдет — и это будет не каша.

— Но… каша полезна! Наша маменька всегда…

— Я с тех пор вырос, сестрица. — отец начал медленно подниматься по лестнице.

— Аркадий, нам надо серьезно поговорить! — решительно выпалила тетушка.

— Да, да… — рассеяно отозвался отец, поднимаясь по лестнице. И чуть не свалился со ступенек, когда из-за перил вдруг поднялся Митя и мрачно буркнул:

— А уж мне как надо!

— Митька! Ты чего тут притаился!

— Потому что я есть хочу! И спать! У меня день был самый суматошный! — Митя полоснул взглядом высунувшегося из своей комнаты Ингвара — и видно, было в этом взгляде так много, что германец отпрянул и захлопнул за собой дверь. А как еще смотреть на человека, который съел твой обед? И нет, его не извиняет то, что Митя сам Леську послал. — Я думал, вы уж никогда не отобедаете! Неужто господин полицмейстер такой хороший застольный собеседник?

— У твоей тети совсем нет опыта светской жизни… — оглядываясь на застывшую внизу лестницы сестру, прошептал отец.

«До какой же степени нет, если уж отец про это заговорил!»

— Она чуть Ниночку за стол со взрослыми не усадила!

«А ведь я предупреждал… Ниночку!»

— Я думал, для нее это маленькое застолье неплохая возможность привыкнуть… Куда ты меня тащишь, Митька, погоди! У меня для тебя сюрприз…

— А уж у меня-то какой! — позабыв про хорошие манеры, Митя почти втолкнул отца в его же кабинет, захлопнул дверь и привалился к ней спиной. — У меня очевидица есть!

— Чего? — отец поглядел на него даже с некоторой опаской, будто сомневаясь, в своем ли Митя уме.

— Убийссства! — почти прошипел Митя. В конце концов, кому это все нужно больше — Мите или отцу? — Первого. Тройного.

Отец поглядел на него задумчиво, прошел за свой стол и остновательно уселся, скрестив пальцы под подбородком:

— Хочешь сказать, в ту ночь там было четверо? Троих убил… зверь, а один… одна… уцелела? Как?

— Наелся? Зверь… — вздернул бровь Митя. Он, выходит, бегал, по крышам лазил, хуже того, по грязным баракам! А отец сомневаться изволит? Вот так и знал, что так и будет! Собственная трагическая правота вызвала чувство горечи и горького удовольствия разом.

Отец задумчиво побарабанил пальцами по столешнице:

— И где ты ее взял?

— Догнал!

— Так это она от тебя удирала? Второе убийство она тоже видела? — подался к нему отец.

— Нет… да… нет… — Митя растерялся. Рассказать о Даринке? Митя вспомнил что сталось с девчонкой при одном только слове «полиция» — и у него пересохло во рту. И вовсе не от жалости к деревенской замарашке, как можно! Просто… Она слишком много знает о нем, Мите! Стоит треклятой ведьме попасть к отцу на допрос — и тот не только узнает все о событиях в имении, но и… наверняка о многих других вещах догадается… тех самых, что Митя и Белозерские скрывали от него годами… Нет уж!

— Я нашел ее случайно. Повезло. — твердо отчеканил Митя и упрямо уставился на отца.

— На бегу споткнулся? — хмыкнул отец, но поняв по Митиной насупленной физиономии, что других объяснений не будет, только вздохнул. — Хорошо… И куда ты ее дел?

— Сюда привел!

— Новая горничная! — выдохнул отец, на его лице одно выражение стремительно сменяло другое: растерянность, непонимание, недоверие… и наконец, какой-то робкий… и одновременно хищный азарт! Наверно, так выглядит оголодавший волк, вдруг учуявший жирную добычу. Настоящий волк, не оборотень…

Митя вздохнул облегченно — кажется, не он один сделал выводы из прошлых ошибок! Несмотря на Мити недомолвки и отцовские сомнения, отец все же готов слушать.

— Я не мог рассказать о ней… при Потапенко. И…

Вот куда он лезет со своими догадками, свидетельницу добыл — и хватит! С другой стороны, чем больше скинуть на отца… тем меньше придется заниматься самому.

— Ротмистр не прав. — наконец твердо сказал он. — Навряд убитые… такие уж незначительные.

Отец поглядел на него с искренним изумлением:

— Право, не ожидал от тебя! Раньше для тебя значительными людьми были только Кровные Князья да гербовые дворяне… ну, на худой конец те, кто принят в их домах! Рад, что ты подружился с Ингваром — он на тебя хорошо влияет.

— Мы не друзья! — процедил Митя. Кажется, он отца переоценил. — И я имел в виду вовсе не значительность загрызенных персон…

«Загрызенные персоны, о Предки, что я несу!» — Митя торопливо выпалил:

— А то, что эта самая Фира… Эсфирь… была в платье Лидии! Вдруг ее загрызли… случайно? Нет, я вовсе не имею в виду, что медведь зубами щелкнул, а она попалась… Она надела чужое платье! И отправилась на свидание — иначе зачем ей платье барышни! Что, если загрызть собирались вовсе не модистку, а…

— Лидию Шабельскую? — медленно повторил отец.

— Младший Потапенко пригласил ее на прогулку. — торопливо добавил Митя. Нехорошо, конечно, выдавать такие интимные секреты. Неблагородно. Но… домолчался уже в прошлый раз, хватит! — Платье, которое было на швее… Лидия собиралась его надеть.

— Лидия нравится тебе? — осторожно спросил отец.

— Просить ее руки я не собирался. — хмыкнул Митя.

— Еще недоставало! Рано тебе о таком думать… — рассеяно буркнул отец. Прошелся туда-сюда по кабинету, вернулся за стол. Прикрыл глаза. — Эта твоя свидетельница видела, как фабричных загрыз медведь? — наполовину утвердительно, наполовину вопросительно наконец сказал он.

Мите очень хотелось сказать, что никакая Леська не его… потом вспомнилась, как она прижималась к нему всем телом… и только и смог, что судорожно кивнуть.

— Тела вроде бы спрятали… но в таком месте, где их неминуемо должны были найти… и скоро! Да еще и одна из жертв сбежала… И возможно… возможно! — отец предупреждающе вскинул ладонь, будто Митя собирался спорить. — Вчера собирались убить вовсе не модистку, а дочь уездного предводителя дворянства, самую прелестную из дебютанток будущего сезона…

Митя досадливо поморщился, а отец вдруг резко распахнул глаза и спросил:

— С кем было свидание у Эсфирь Фарбер?

— Откуда же мне знать? — возмутился Митя.

— Учитывая, что за день ты узнал больше, чем весь мой пока еще не существующий губернский Департамент…

Слова отца были неожиданно приятны — вот вроде и не должны, не сюртук же похвалили или манеры, и что за дело светскому человеку до каких-то… шпиков… Но были.

— Может, потому что он пока не существует, а я уже есть? — проворчал Митя.

— И это замечательно! — с чувством сказал отец, и Митя вдруг понял, что совершенно по-дурацки улыбается. Потребовалось изрядное усилие, чтоб согнать эту глупейшую улыбку с лица.

— В одном я уверен — младший Потапенко Лидию с Фирой точно бы не перепутал, даже несмотря на платье. Платья он, скорей всего, даже и не заметил.

— А еще… — начал Митя и осекся.

— Что? — поторопил его отец. — Рассказывай уже, что замялся?

— Ты не повершь. — проворчал Митя. — Скажешь опять, что доказательств нет… — он передернул плечами под вопросительным взглядом отца и наконец неохотно процедил. — Отпечаток медвежьей лапы, о котором говорил Урусов. Когда я нашел труп… — он на миг замер, снова переживая этот момент как наяву: яркое солнце, захламленный дворик и выпадающее из нужника тело — заскорузлые кровавые пятна на нежном голубом шелке. — Отпечатка не было! Ингвар побежал за тобой, я… — Митя снова замялся. — …тоже побежал. Зато Алешка Лаппо-Данилевский остался!

Отец помолчал. И еще помолчал. И еще. И наконец с энтузиазмом предложил:

— Давай-ка послушаем твою очевидицу!

И даже рассердиться на отца у Мити не вышло. Алешка Лаппо-Данилевский, каким-то хитрым манером оставляющий за собой следы медвежьих лап — в такое поверить невозможно. Если, конечно, не знать доподлинно, что Лаппо-Данилевские на все способны.

— Давай. — устало согласился Митя.

Отец предвкушающе потер руки и дернул сонетку звонка.

Ждать пришлось довольно долго, и только когда раздраженно поморщившийся отец потянулся позвонить снова, за дверью затопотали шаги, и на пороге появилась Маняша.

— Милая… Пришли мне сюда… нашу новую горничную. Как ее…

— Леська. — подсказал Митю.

— Лесю! Хочу с ней поговорить… Митя, не уходи пока… А ты что замерла, милая? Побыстрее!

— Слушаюсь, барин! — пискнула Маняша и умчалась.

— Да что ее, потеряли? — зло буркнул отец, когда ожидание вновь стало затягиваться. И со всей силы рванул сонетку.

Мите почудилось, что прямо за дверью начались автоматонные гонки — такой топот там раздался! Дверь рывком отворилась — и внутрь ввалилась целая толпа: тетушка, горничная Маняша, сторож Антипка, путающаяся в ногах у взрослых кузина Ниночка… в кильватере бешенной процессии даже Ингвар затесался, похоже, выскочивший на топот из своей комнаты. Не было только самой Леськи.

— Аркадий! — пронзительно вскричала тетушка, прижимая к груди странно знакомый тряпичный узел. — Не верь ему, этому мальчишке! — и выразительно указала узлом на Митю.

Некоторое время Митя лишь глупо пялился на тетушку: она узнала об убийстве? Погоне? Или его визите в рабочий барак? Неужели Леська разболтала?

— В этом нет совершенно ничего плохого! — уже почти жалобно протянула тетушка.

— В убийстве? — растерянно переспросил отец, чьи мысли, кажется, были сходны с Митиными.

— При чем тут убийство, Аркадий? — тетушка поглядела на него с изумлением. — Разве что я хотела бы попросить не обсуждать за столом ваши отвратительные служебные дела. Но сейчас о другом… Что бы тебе не наговорил Дмитрий — это неправда! Все у нас было в порядке с обедом, и кухарку я вот-вот найму…

— Так кухарку еще не наняли? — удивился отец.

— И вещи его в беспорядке исключительно потому, что он сам неряха! — с разгону выпалила тетушка. — А… кухарка… обед же тебе не понравился! Да и кого я могу нанять, если Дмитрий к бедным девушка пристает!

— С просьбами прибрать у меня в комнате? — кротко спросил Митя.

— Это не твоя комната! Мы ее для дядюшки Аркадия готовили! — высунулась из-за материнской юбки Ниночка.

— Нина, замолчи! — оборвала ее тетушка. — Если б ты и правда просил прибрать, бедная Маняша так бы не кричала! И вот, гляди, Аркадий! — она снова тряхнула узлом. — У него в комнате — женские вещи! Откуда бы им там взяться? Вот! Вот! — из развязанного узла вывались штопанная кофтенка и пожелтевшие панталоны… а сверху, приковывая Митин взгляд, шлепнулся знакомый отрез винно-красной шерсти.

«А ведь действительно… неплохая шерсть на фабрике». — отрешенно подумал Митя.

Отец пристально уставился на отрез — тоже опознал ткань.

— Из… извиняйте, барыня! — вытирая мокрые руки об фартук, в комнату просочилась Леська. Поглядела на Митю, на отца, на отрез ткани… и зажмурившись, выпалила. — То мой узел! Мое!

— А… почему он в комнате… Дмитрия? — растерялась тетушка.

— А почему мой сундук в комнате Ингвара? — переспросил Митя и с мягким упреком закончил. — Беспорядок в доме.

Из коридора зашипел Ингвар, но выскакивать со словами: «Я сам его туда притащил!» — не стал. Видно, представил как описывает: «Ко мне ввалился Дмитрий в простыне и потребовал найти его сундук…» — и даже Ингварово правдолюбие спасовало перед этой картиной!

— Да как ты… — тетушка задохнулась от гнева, Ниночка пискнула…

Вроде бы негромкий, но веский, как пушечный залп над ухом, хлопок ладонью по столу оборвал нарастающий скандал.

— Дорогая… сестра… — слышно было, что отец проталкивает слова с трудом, от чего стало еще страшнее. — Правильно ли я понял… Эта вот девушка… Маняша, верно? — он перевел на горничную такой взгляд, что та вдруг побелела как полотно и обессиленно привалилась к дверному косяку. — Обвиняет моего сына в домогательствах?

— Аркадий! — вскричала тетушка, обеими руками зажимая уши дочери. — Как ты можешь произносить такие слова при Ниночке?

— Это я тоже хотел бы услышать… — брови отца сдвинулись. — Почему девочка присутствует при безобразном разбирательстве с участием прислуги? Почему она не в детской?

Тетушка растерялась. Замерла, так и держа ладони на ушах Ниночки — девчонка закрутила головой, высвобождаясь, схватила мать за руку…

— Мамочка!

Митя поморщился — даже он понимал, что когда отец в эдаком состоянии надо сидеть тихо-тихо…

— Детка… Делай как дядя сказал… Иди в комнату… — тетушка не глядя подтолкнула дочь к дверям.

— Но маменька!

— Иди! — прикрикнула тетушка и Ниночка вышла, в очередной раз одарив ненавидящим взглядом Митю.

— Девочку надо занять — у нее явный избыток свободного времени. Может, стоит спросить у Шабельских, не согласится ли их мисс Джексон давать Ниночке уроки альвийского? — отец вопросительно поглядел на Митю. — А после и гувернантку подыскать…

— Спрошу… — изо всех сил стараясь удержать расплывающиеся в улыбке губы, кивнул Митя. — Я бы тоже от уроков не отказался.

Они с отцом покивали друг другу — два солидных человека, удачно позаботившиеся о семействе.

Из коридора донесся стремительный топот ног — расположившаяся было послушать Ниночка кинулась прочь. Тетушка покраснела, а отец неспешно повернулся к Маняше и выглядело это будто военный линкор развернул орудия на цель:

— Итак… милочка… возвращаясь к вашим обвинениям… Где, когда, как именно Дмитрий Меркулов вас домогался? В деталях.

— Ба-арин… — только и смогла проблеять Маняша.

— Аркадий, что ты такое говоришь? — отчаянно вскричала тетушка. — Как можно требовать от девушки, чтобы она обсуждала подобные вещи с мужчиной!

— С полицейским! — отрезал отец. — Раз уж девушка утверждает, что в моем доме подверглась… нападению, так что вынуждена была кричать и звать на помощь… верно я говорю, милая? Кричали?

— К… кричала, барин! — запинаясь, выдавила Маняша.

— Помню, помню… — покивал отец. — Я на крик прибежал, мои гости… Помнится, вы оба были совершенно одеты, никакого беспорядка… кроме неубранной комнаты…

Горничная вдруг судорожно, вибрирующее всхлипнула — и кинулась вон. Снова часто-часто замолотили подошвы… и все стихло.

— Аркадий! Так грубо… неделикатно… о таких… неприличных вещах! — тетушка в ужасе схватилась за щеки.

— Какие именно вещи ты называешь неприличными, Людмила? — устало спросил отец. — Я хотел бы, наконец, услышать, что произошло? Откуда, например, ты знаешь, что Дмитрий домогался горничной? Девушка пришла к тебе и рассказала… что?

У тети за спиной в полумраке коридора возникло лицо Ингвара… и у Мити похолодело в груди. Ведь он-то видел Митю — с горничной. Правда, это была другая горничная.

— То и рассказала, что… домогался. — вдруг пробормотала тетушка, отводя взгляд. — Я… я не хочу это обсуждать!

— А только что хотели, тетушка… — вздохнул Митя.

У тетушки был план выжить его из дома, и она этот план осуществляла — глупо… и успешно. Отец ей еще не верил, а вот самому Мите быть здесь уже не хотелось. И что за глупые мысли приходили ему в голову: что тут река великолепная… и барышни Шабельские… и портной, то ли альв, то ли не альв, и дело с трупами и медведем интересное закручивается… Да что ему за дело до здешних дел, уж простите за неловкий каламбур? Его дом — в Петербурге, а в провинциальной дикости он всего лишь преследуемый изгнанник… Тетушкой преследуемый! И Ниночкой… И… мелко это как-то… Особенно касаемо Ниночки. А оттого вдвойне обидно.

— Помолчи, Дмитрий! — оборвал его отец. — Людмила… нынче у всех был тяжелый день. А завтра будет еще тяжелее. Свенельду Карловичу паротелегу до имения гнать, а мне на службу, да еще и ресторацию искать, куда я смогу подчиненных своих привести и дела обсудить — раз уж дома ты не дозволяешь. — отец вроде бы шутливо развел руками, но глядел при этом холодно и неприятно.

— Я… Ты меня неправильно понял, брат… Я… я стараюсь…

— Я весьма ценю твои старания. И не собираюсь требовать от тебя невозможного… всего лишь чистоплотных горничных, умелой кухарки… и завтраков, от которых эти вот молодые люди не станут в город убегать. Вдруг еще один труп найдут… а мне завтра губернатору представляться, даже не знаю, что я ему говорить стану.

— Ниночка велела им, чтоб они не ходили никуда, а Дмитрий… — заторопилась тетушка.

— Дмитрий! К Шабельским, завтра же! У них Алевтина хоть и старше Ниночки, но глядишь, кого-нибудь присоветуют! И да, не только ты мне, но и я тебе обещал сюрприз! Сегодня в город доставили вторую часть багажа, ту, которую Белозерские обещались выслать вдогонку. Свенельд Карлович был так любезен, что привез ее сюда. Там и для тебя есть сундук!

— Сундук! — Митя стремительно вскочил. — От бабушки-княгини? — в груди перехватило от блаженного предчувствия. Неужели? Неужели его чудовищные, так мешающие жить проблемы с гардеробом так легко разрешатся?

И услышал, как тетушка ехидно пробормотала себе под нос:

— Ах-ах, княжеский внук… — и уже громко. — Велю Антипке принести твой сундук, а то еще опять… в чужих комнатах окажется. — тетушка окинула Штольцев высокомерным взглядом, на что Свенельд Карлович лишь молча поклонился и чеканя шаг, удалился к себе в комнату. Дверь он захлопнул так решительно, что было ясно — никакие крики и шум больше не заставят его выйти до самого отъезда. — А ты, марш на кухню! — скомандовала она Леське.

— После того как я с ней переговорю. — отрезал отец. — Я должен знать, кто входит в мой дом! Поди сюда, милая. — скомандовал он Леське, указывая ей на стул. — Побеседуем.

— Только не задерживай ее надолго. — поджала губы тетушка. — Ей не за разговоры деньги платят! — и оскорбленно выпрямившись, направилась к двери.

Митя — следом. И едва не споткнулся об вдруг оказавшуюся на его пути Леську:

— Извиняйте, паныч! — громко вскричала девчонка. И тихо, по-змеиному, прошипела. — Ее так домогивался! Чем эта вобла белобрысая краще за меня?

Митя ошалело поглядел как она, чинно сложив ручки и опустив глаза долу, усаживается перед отцовским столом… потряс головой и рванул прочь из кабинета. Только бы с его драгоценным сундуком ничего не случилось!

Темная тень заступила ему дорогу.

— Сегодня… мне на мгновение показалось, что я… возможно, ошибался. Что вы не такой плохой человек, как я думал! Следовало быть умнее и понимать, что первое впечатление — самое верное! — глядя на него с отвращением, процедил Ингвар. — Приставать со своими грязными домогательствами к девушкам, которые от вас зависят! К обеим! И при этом иметь наглость ухаживать за Лидией! Вы… омерзительны! И то, что Аркадий Валерьянович вас оправдывает, это тоже… мерзко! — он повернулся на каблуках и явно подражая брату, промаршировал в свою комнату.

— Не стоит так завидовать! — бросил Митя ему вслед, но Ингвар только передернул плечами и захлопнул за собой дверь. Митю на миг кольнуло… сожаление. И даже захотелось… объясниться. Чтоб германский дурак не наговорил Лидии лишнего… хотя какое ему дело до этой… охотницы на медведей…

— А вот и ваш сундучок, барич!

Над ступеньками лестницы появился обтянутый портками зад… и пятящийся Антипка втащил наверх средних размеров кожаный дорожный сундук! Все посторонние мысли мгновенно вылетели у Мити из головы. Ему пришлось призвать на помощь весь свой опыт светской жизни, чтоб не приплясывать от нетерпения, пока сторож затаскивал сундук в комнату. Митя вихрем ворвался следом. Кажется, захлопнутая им дверь наподдала сторожу под зад — с той стороны глухо чертыхнулись.

Митя дрожащими руками поднял крышку. Что бабушка прислала? Что-то из его старого гардероба — вещи там несколько поношенные, потому он их и оставил. Но сейчас и они сойдут за счастье! Или… княгиня заказала ему новые? Он как никогда нуждается в ее щедрости…

Крышка сундука откинулась на кожаных петлях и… Митя издал глухой стон. В сундуке лежали его костюмы для гребли! Высокие, до середины бедра, сапоги, и парусиновые туфли. Облегающие штаны: полотняные и пара кожаных. Свободные рубахи. Рыбацкий свитер, связанный дядюшкиной супругой. Пропитанная клеем куртка и зюйдвестка. Спортивные гетры и кальсоны цвета экрю. Перчатки и фуфайки! Полосатых плавательных костюма — два, а один так и вовсе гимнастический! И… и… все?

Нет! На крышке сундука, бережно прихваченный ремнями, покоился сверток в хрусткой бумаге с вензелям мастерской «Калина»! Чувствуя, что руки дрожат еще больше, Митя распутал ремни и принялся благоговейно разматывать обертку…

С легким загадочным шорохом соскользнул последний слой… и на руки Мите выпал… великолепный, изящный, завораживающий… вышитый жилет! Один!

Сверху, как крыло бабочки, спланировала записка.

«Знаю, как ты любишь красивые вещи, дорогой внук! Это мой тебе подарок на новоселье. Уверена, на первом же рауте мой мальчик всех поразит!»

Митя посмотрел на сундук, на жилет, снова на сундук… и захохотал.

— Конечно, поражу, бабушка! В плавательном костюме и жилете от «Калина» — как не поразить!

Глава 24. К барышням Шабельским

Митя открыл глаза, и счастливо потянулся в кровати. Ему было хорошо-о-о-о… Благостно! Над душой не висели тайны, неуместные для светского молодого человека дела расследовательские были благополучно сброшены на плечи отца… и даже как разрешить трагедию с собственным гардеробом он придумал!

Сильным рывком выскочил из постели, в очередной раз накинул простыню наподобие тоги — в список необходимой одежды надобно халат внести — и бодрой трусцой направился в ванную комнату. Сегодня ничто не помешает ему сполна насладится достижениями цивилизации!

И не помешали! Хотя и дергали ручку пару раз, но стучать не стали, а значит Митя с чистой совестью мог делать вид, что этих попыток не заметил. К завтраку он спускался с влажными волосами, в свежем костюме, удобных туфлях и… любовью ко всему миру, каковая вовсе не пострадала от устремленных на него взглядов.

— Доброе утро, тетушка, вы сегодня свежи… как всегда! Ниночка… Отец… И вам доброе утро, Ингвар, что вы такого завлекательного увидали в своей тарелке?

Вопрос заставил беднягу Ингвара полоснуть Митю взглядом, на что тот только усмехнулся и уселся перед единственной пустой тарелкой. Пусть и недурного кузнецовского фарфора, но поставленная максимально далеко от отца, восседавшего на одном конце стола, и от тетушки — на другом. И напротив Ингвара с Ниночкой. В изгнании и остракизме… или в царственном одиночестве и полной свободе. Тут ведь как поведешь себя, так и будет. Митя вольготно расположился на стуле, небрежным взмахом руки приказав суетящейся прислуге наполнить его тарелку. Обе, и Маняша, и дочиста отмытая, хоть пока и не облаченная в платье горничной Леська на мгновение замерли… Потом Леська метнула на Маняшу быстрый злой взгляд… и принялась наполнять Митину тарелку солеными грибочками.

— Да тут и впрямь — пища богов!

Называть так остатки закусок от вчерашнего обеда, и яйцо всмятку на подставке было изрядным преувеличением, но в сравнении со вчерашней кашей — и впрямь изрядный прогресс.

— Тетушка, вы превзошли сами себя! — легким ударом ложечки Митя разбил скорлупу на яйце.

Дальше делать вид, что племянника не существует, тетушка уже не могла, потому процедила сквозь зубы:

— Благодарю… — оглядела его с головы до… до пят не получилось, хотя тетушка даже слегка привстала с места, чтобы заглянуть за край стола. И наконец с негодованием воскликнула. — Дмитрий! Что это на тебе за неприличность!

— Это? — Митя даже от стола отодвинулся, проверяя, где ж она неприличность увидела. — Костюм для гребли. Подарок тетушки… — и уточнил. — Другой моей тетушки. Княгини Белозерской. Не той, которая бабушка, а дядюшкиной супруги. Она сама его сшила.

— Аммм… — критиковать костюм, собственноручно сшитый кровной княгиней, здешняя тетушка не решилась. Только пробормотала. — Моя Ниночка тоже… отлично шьет. Я сама ее учила.

Ниночка заулыбалась.

— Charmant… — согласился Митя. — Хотя совершенно не понимаю, зачем это обычной девочке?

— То есть как? — тетушка даже жевать перестала. — Если уж кровные княгини…

— С княгинями-то понятно! — перебил Митя. — Они и шить, и вышивать, и вязать должны уметь. Иначе как обереги делать? Вот эта рубашка, например… — Митя потеребил край вышитого манжета. — …оберегает на воде. Но остальным-то зачем? Хоть самим сшить, хоть купить — все едино утонешь! Так зачем морочиться напрасной работой?

— Может быть затем, что иногда купить — вовсе не по средствам? — дрожащим голосом ответила тетушка, отложила салфетку и бросив. — Я сыта! — удалилась с гордо выпрямленной спиной.

— Маменька! — Ниночка поглядела на Митю ненавидяще, метнулась следом… остановилась… сделала короткий книксен и побежала за матерью.

— А разрешения спросить забыла. — пробормотал Митя, поймал укоризненный взгляд отца и возмутился. — Я не хотел тетушку обидеть!

Вообще-то — хотел. Но как-то неловко получилось. Неизящно.

— Тебе говорили, что для светского человека ты удивительно неделикатен? — хмыкнул отец.

— Не ты… — Митя покосился на Ингвара. — Не так… Но говорили! — и принялся споро выедать яйцо, а то если выгонят из-за стола, опять без еды останется.

Выгонять отец не стал — только поглядел на Митю выразительно, намекая, что надо бы извиниться перед тетушкой. Наверное, и впрямь надо. Но как же не хочется! И уж точно перед сим подвигом надо подкрепиться. А на будущее намекнуть, что завтракать лучше каждому в своей комнате.

— И куда же ты собрался? — поинтересовался отец.

— Сперва к Шабельским! — отрапортовал Митя. — Поговорю насчет уроков альвийского.

— Ингвар, я как-то раньше не спрашивал, вы владеете альвийским?

— В реальном училище не много внимания уделяют всяким… поэзиям. А для инженерной деятельности альвийский бесполезен. — Ингване поднимал глаз от тарелки.

— Даже вообразить не могу как по-альвийски будет «коленвал». — хмыкнул Митя.

— Даже вообразить не могу, будто вы знаете, что такое коленвал. — бросил в ответ Ингвар.

Германец ехидничает — между прочим, уже не первый раз на Митиной памяти. Что творится-то!

— Никакие знания не бывают бесполезными! — подхватил отец. — Вас, Ингвар, это тоже касаемо. Так что говори сразу об уроках для троих. — кивнул он сыну. — Но ты уверен, что твой костюм уместен… для визита?

— Конечно, нет! Потом я собираюсь пригласить барышню Шабельскую на лодочную прогулку.

Ингвар подавился, а Митя почувствовал себя полностью отомщенным.

— И где тут лодки? — поинтересовался отец.

— Вот и выясним. — легко парировал Митя и поднялся. — Передайте тетушке мою чувствительную благодарность за прекрасный завтрак.

Отец слегка уныло поглядел на уже пустую яичную скорлупу и отодвинул подставку прочь.

Из столовой они вышли вместе. Остановились, прислушиваясь… Сверху, из тетушкиной комнаты, доносились надрывные рыдания, вверх-вниз по лестнице метались обе горничные — с водой, уксусом, еще чем-то…

— Милая, мой парадный мундир готов? — отец ухватил за локоть Леську, бегущую наверх с тазиком в руках.

Она еще пару минут перебирала ногами на месте, все норовя куда-то мчаться, но отец не отпускал, и Леська пришла в себя.

— Никак нет, барин! Не поспели! — прошептала она и густо покраснела.

— Так сходи наверх и принеси его. — со вздохом велел отец. — Тихо и быстро. Пойдешь со мной в департамент, там и почистишь.

«…и показания твои запишут!» — мысленно добавил Митя.

— А ты… — рыдания поднялись до невыносимого крещендо и контрапунктом к ним кто-то стал всхлипывать и поскуливать, как обиженный щенок — не иначе, Ниночка. Отец поморщился. — Извинись перед тетушкой!

— Непременно! — клятвенно пообещал Митя, глядя как отец торопливо выскакивает за дверь, а за ним поспешает Леська с упакованным в чехол мундиром и сапогами подмышкой. — Но не сейчас же… — добавил он, стоило парадной двери захлопнуться. Не самоубийца же он — подходить к женщине в таком состоянии! Его же во всех грехах разом обвинят, включая убийство государя-императора. И Митя поспешил на задний двор к автоматонам.

— А… вы что здесь делаете? — опешил он, завидев Ингвара, меряющего шагами дворик перед конюшней.

— Еду с вами к Шабельским! Я не допущу, чтобы вы… соблаз… оскверни… ввели в заблуждение серьезную… благородную девушку!

— Мне не очень нравится Ада. — серьезно сказал Митя.

— Причем тут Ада! Я говорю о Лидии!

— О! — коротко воскликнул Митя и закивал еще серьезнее. — Тогда я вас, безусловно, подвезу. Не могу же я допустить, чтоб вы опоздали меня изобличить.

Ингвар смутился, но промолчал, настороженно глядя как Митя открывает двери бывшей конюшни, накидывает парусиновую куртку — жарко, но не в одной же фуфайке по городу ехать… Нагревает ладонью рунескрипт на боку автоматона… Паро-конь с легким скрежетом повернул точеную голову. Пшшшш… пшшш… по двору расползлись струйки пара… Пшшшш! Митя вскочил в седло, потянул рычаг: изящно переступая с ноги на ногу, автоматон выдвинулся из конюшни… и встал рядом с Ингваром. Пшшшш…

— Вы садитесь? — глядя на Ингвара сверху вниз, равнодушно спросил Митя.

Ингвар недоверчиво замялся. Похоже, был уверен, что сейчас Митя ударит по рычагам… и автоматон умчится прочь, стряхнув Ингвара на утоптанную землю двора. Но автоматон стоял, Ингвар решился. Ухватился за край седла и стремительно, как белка, вскарабкался на заднее сидение.

— Готовы? — также равнодушно поинтересовался Митя… и неспешной рысцой вывел автоматон со двора.

Паро-конь рысил по просыпающемуся городу. Следом бежала стайка мальчишек, самый бойкий на бегу орал:

— Едут люди на коне, пар пускают в морду мне! — и пребывал от этого в явном восторге.

Какая-то баба звонко поинтересовалась:

— Це той самый паныч, що за пару чобот сапожника зарезал?

И пока ошеломленный Митя пытался сообразить, при чем тут чоботы, сапожник да и он сам, если уж на то пошло, с другой стороны улицы ей авторитетно пояснили:

— Не сапожника, а швейку, не зарезал, а загрыз, и вовсе не паныч, а перевертни! — и тут же добавил. — Они тепереча всех, кто шьет, поедят!

— А за што? Костюм испортили? — из окна второго этажа, правя бритву на ремне, высунулся цирюльник, позади маячила намыленная, но даже из-под мыла аж светящаяся любопытством, физиономия клиента.

— Кому — перевертням? Та у них же шкуры! — возразили домом дальше.

— Та не им, а они! Знамо, испортили! Съели аж по самую шею — одни головы и пооставались! Как тут костюму-то уцелеть!

— Одни головы? От же ж зверюки проклятые, прям с ботиками людёв жрут!

— Ich habe es dir gesagt! Schuhmacher sindschuld![1] — довольно прогудели из подвальчика пивной.

— Кто б сомневался! То все жиды!

— Так жиды или оборотни?

— Оборотни, звычайно. Але ж бить будут жидов, бо оборотнев полиция покрывает, щоб те честных людей вынюхивали!

— А можно этот вопрос порешать как-нибудь без нас? — из табачной лавки с големчиком в витрине выглянул приказчик, поглядел на Мию печально-печально, поправил кипу на черных кудрях и скрылся.

— Аркадий Валерья… Полиция покрывает оборотней… а пострадают ни в чем не повинные люди! — вдруг у Мити за спиной зло и страстно выдохнул Ингвар. — Но да, как же я забыл! Они ведь… незначительные!

Пока на всю улицу обсуждали как он кого-то там зарезал, Митя еще держал лицо. Но от этого шепота в спину он едва не вывалился из седла. В голосе Ингвара звучало не только злость, но и разочарование, и сразу было понятно — разочаровался Ингвар в его отце!

— Полагаете, будет лучше, если пострадают ни в чем не повинные оборотни? — хмыкнул Митя.

— Оставьте! — устало бросил Ингвар. — Кто еще мог загрызть тех несчастных, кроме них?

— Например, настоящий медведь. — ответил Митя. Не то, чтоб он в самом деле допускал нечто подобное, но не молчать же!

— Ваш батюшка сам подшучивал насчет медведей на улицах Екатеринослава! — пылко возразил Ингвар. — У нас тут, знаете ли, не Сибирь, а еще… — он вдруг резко замолчал.

— Что — еще? — поторопил Митя.

— Ничего. — отрезал тот и по тону было ясно, что больше не скажет ни слова. Митя почувствовал вспышку раздражения: начал, так договаривай уже, что за нелепое кокетство? Раздражение было тут же безжалостно подавлено — не его дело, он все рассказал отцу, и… ничего больше не желает знать! Его дело — сестрички Шабельские. Ими он и займется!

— Незначительные люди не могут рассчитывать на справедливость полиции… — продолжал бубнить Ингвар.

— Кажется, к Шабельским сюда? — перебил Митя, решительно поворачивая автоматон на улицу, словно в насмешку носящую название Полицейской.

Особняк Шабельских был большим, очаровательным и… запущенным. Всем своим видом он демонстрировал, что благосостояние у семейства еще недавно было изрядным — строили его не позднее середины века, и строили с размахом. Три этажа со стрельчатыми окнами, мансарда, вычурный фасад и просторный парадный подъезд. Но штукатурка, некогда свежая, облупилась, полуколонны выкрошились, и никто их не восстанавливал, а в сложных узорах разноцветных витражных окон кое где зияли простые стекла. В целом особняк напоминал попавшую под дождь светскую красавицу: когда перья на шляпке обвисли, а к роскошному подолу прилипли комья грязи.

— По размерам как раз для их немалого семейства. — Митя запрокинул голову. Можно было поклясться, что окна на втором этаже с одинаковыми фигурными решетками и палевыми портьерами — это спальни сестричек. Ровно шесть. Значит, у Капочки и Липочки отдельные. Даже странно представить, что эта парочка белокурых бандиток разделяется хотя бы на ночь!

— У Шабельских каждое второе поколение — большое семейство. — неожиданно соблаговолил буркнуть Ингвар.

— Почему… каждое второе? — не понял Митя.

— Проклятье. — насмешливо ответствовал тот.

— Детьми? — удивился Митя. Проклятья вообще штука тонкая, но… случалось, что сказанное в сердцах или намерено слово Даныча увеличивало для обычного человека риск утонуть, а Велесовича — утратить состояние, случайное слово обозленного Мораныча могло привести к смерти или… сделать бесплодным, но… семеро детей как у Шабельских, дело вполне обычное в наши дни! Разве что сын один, а девиц шесть, но зато все живы-здоровы, что бывает у кровных Живичей, но редко случается в обычной дворянской семье… Какое же это проклятье — больше на благословение похоже! — О чем вы?

Ингвар лишь высокомерно усмехнулся, и не дожидаясь, пока Митя заглушит автоматон, соскользнул по теплому стальному боку паро-коня. Пришлось поторопиться. Не то чтоб Митя ожидал, что Ингвар вломится к Шабельским и сходу начнет орать: «А вот он к горничным приставал!»… Хотя кто его знает… Митя перекинул рубильник, пар рванул из суставов паро-коня и тот резко присел, позволяя легко спрыгнуть на землю. В несколько шагов он нагнал Ингвара, уже стучавшего в парадную дверь.

— Мий любый панычу прийхав! — распахивая дверь, вскричала обряженная в вышитую рубашку и цветную плахту горничная.

— Здравствуйте, Одарка! — пробормотал Митя, не сразу сообразивший, что «любый паныч» — это он, а вовсе не Ингвар.

— Ходыть зи мною — барыня та барыньки-учителки у гостиной, а барышни по кимнатам, але ж як почують, шо вы тут, теж зьявятся, тут до ворожки не ходи!

Митя представил как в своих комнатах Капочка и Липочка хищно поводят носами — чуют, и мысленно согласился с Одаркой.

Внутри особняк тоже производил впечатление… хорошо отмытого обнищания. Мебель, что была в моде полвека назад, а сейчас, не успев стать истинной стариной, попросту устарела. Царапины на дубовых панелях, бархатные шторы, некогда богатые, а теперь поистершиеся до тканевой основы, не поддающиеся воде и мылу пятна на шелковых обоях…

— О! Старые знакомые! — Митя невольно приостановился рядом с уже виденными в имении Шабельских женскими портретами. Портрет двадцатилетней давности, портрет времен до наполеоновского нашествия, портрет минувшего века и… четвертый, от старости превратившийся просто в темную доску с едва различимыми чертами фигуры и глядящими будто прямиком из мрака серо-прозрачными жуткими глазищами. Митя не раз думал, уж не примерещились ли ему эти живые — и совершенно одинаковые глаза четырёх нарисованных женщин, но теперь враз понял, что нет. Не примерещились. Давно умершие «бабочные тетушки», они же «теточные бабушки» рода Шабельских глядели на него — именно на него, и именно глядели! — одновременно с угрозой и насмешкой, будто решая: прихлопнуть, как муху, или все-таки отпустить — вдруг еще на что сгодится.

— Чрезвычайно рад новой встрече. — скороговоркой пробормотал Митя и… его отпустило. Скрестившиеся на нем взгляды исчезли, будто его вдруг выпустили из ружейного прицела.

— Зачем спрашиваете, если сами знаете? — зло бросил Ингвар. — Издеваетесь?

— Что именно спрашиваю? — осторожно поинтересовался Митя — издевается, конечно, но не прямо же сейчас!

— Про проклятье Шабельских! — фыркнул Ингвар, вслед за Одаркой направляясь к гостиной — даже спина его выглядела обиженной.

Митя задумчиво склонил голову к плечу. Итак, проклятье рода Шабельских связано с детьми и портретами, один из которых — той самой «теточной бабушки», которая попала под пулю во время крестьянских волнений шестьдесят первого года. «Эгоистично», как говаривал сын Шабельских, Петр. А еще это самое проклятье ни для кого не секрет, кроме бедных, не посвященных в здешние дела приезжих, вроде него!

— Паны Меркулов та Штольц, оба — молодшие! — деловито доложила Одарка и уже убегая, шепнула. — Я вам зараз чаю з ватрушками принесу, а то шо ж таке — и в имении нема шо йисты було, и зараз весь город знает, що тетенька вас не кормит!

«Ну спасибо, тетушка, теперь меня даже прислуга жалеет!» — в смятении подумал Митя. Ему потребовалось все самообладание, чтобы улыбнуться хозяйке дома.

— Полина Марковна, вы… все хорошеете! — ничего более оригинального в голову не пришло, от чего было мучительно стыдно: юноша, изъясняющийся фразами престарелых ловеласов — смешон. — Антония Вильгельмовна… — поклон гувернантке. — Мисс Джексон… — поклон учительнице альвийского, на уродливом личике которой немедленно вспыхнул чахоточный румянец, а голову она втянула в плечи, от чего еще сильнее стал заметен горб.

— Позвольте от имени отца и… своего тоже, передать вам глубочайшие извинения за неудобства, доставленные вчера барышням Шабельским!

— Бедные мои девочки сидели взаперти, как преступницы какие! — Полина Марковна поджала губы, явно не склонная простить быстро и без затей. — После эдаких-то потрясений! Надо же… труп! И что только Альшванги себе позволяют!

— Я сомневаюсь, что Альшвангов спрашивали, дозволяют ли они делать из их швеи труп. — фройляйн Антония вмешалась со всей решительностью и рассудительностью, свойственной потомкам Одина. — Вполне очевидно также, что наши девочки были свидетельницами, а свидетелей господин Меркулов по долгу службы никак отпустить не мог.

Митя покосился на нее с благодарностью.

— Может, их и вовсе следовало отправить в участок? — ядовито поинтересовалась Полина Марковна, но фройляйн Антонию так просто было не смутить.

— Пребывание в участке недопустимо для порядочных барышень, так что господин Меркулов нашел отличный компромисс между приличиями и обязательствами. — одобрила фройляйн.

— Вы… такая правильная, фройляйн Антония! — с досадой бросила Полина Марковна.

— Dura Lex, sed Lex[2]. - отчеканила фройляйн.

— Дура ваш закон, и я с ним скоро поседею! — пробурчала госпожа Шабельская, но наконец-то кивнула Мите. — Ладно уж, прощу, коли у вас тут эдакие заступники образовались.

— Поверьте, и моя тетушка, и я… мы сделали все, чтобы скрасить пребывание барышень в нашем доме. — усаживаясь, с облегчением выдохнул Митя.

— Ах, Митенька, мы все отлично понимаем, что ваша тетушка еще не освоилась с новым домом. — с ехидной ласковостью пропела Полина Марковна.

Митя понял — знает! Про чай с ароматом мокрого веника, сушки по счету, отсутствие кухарки… легкое и уже привычное желание убить тетушку переплелось с неистовой страстью учинить безобразный, недостойный светского человека скандал.

— Как здоровье Родион Игнатьевича и Петра Родионовича? — поспешил перевести разговор Митя.

— Благодарю, все благополучно! Муж нынче в канцелярию губернатора направился. Петруша в своем полку — знаете, где военные лагеря разбиты?

— Увы, не имел чести. Мы лишь третий день в городе, еще отнюдь не все осмотрели. — Митя развел руками.

— Зато трупов высмотрели изрядно. — раздался звонкий голосок, и в комнату, шурша юбками, вплыли старшие барышни Шабельские: Лидия, Зинаида и Ариадна. Хотя судя по обиженному воплю из-за двери: «Я тоже хочу к Мите!» и ответному шиканью на два голоса: «Зачем — он же не съедобный?» — рыжая Алевтина и белокурые бандитки тоже крутились неподалеку. Но Ада решительно захлопнула за собой дверь, и старшие барышни дружно, точно репетировали, уселись рядком на банкетку и слитным движением перекинули через плечо косу: золотую у Лидии, черную — Зинаиды, и каштановую — Ады. Успевший вскочить при их появлении Митя снова сел, а не успевший Ингвар — вскочил. Пронзительно скрипнул стул. — Стоит вам объявиться, как сразу вокруг… одни мертвецы. — Лидия демонстративно передернула плечами.

— Лидка говорит, это Митя трупы по улицам разбросал! — в приоткрытую щелку двери донесся громкий шепот.

— Неаккуратный какой… — прошептали в ответ.

— Ежели кого и бросили, так только меня… нас! Да еще в такой ужасной ситуации! А сами убежали! И вы, и Ингвар…

— Я пошел за полицией! — растерялся не ожидавший обвинений Ингвар.

— Один только Алексей не оставил нас в этой ужасной ситуации! — даже не повернулась в его сторону Лидия.

— Все от Лидки разбежались — и Митя, и Ингвар! — «перевели» за дверью.

— Давно пора. Младший Потапенко, тот раньше всех удрал…

— Медведи — они умные…

— Немедленно замолчите! — взвизгнула Лидия, и в вихре юбок бросилась к дверям. Щелка немедленно захлопнулась, дверь явно подперли с другой стороны, не давая Лидии распахнуть створку.

— Сядьте, фройляйн, и видите себя прилично. — отчеканила гувернантка таким ледяным тоном, что у Лидии щеки вспыхнули, как прихваченные морозом.

— Какой у вас, сэр, есть костьюм… — явно пытаясь развеять неловкость, пролепетала мисс Джексон. — От него пахнуть… тьянуть… Сила!

Чувствует кровную Силу? С проснувшимся интересом Митя окинул альвионку взглядом от прилизанных волос до ног в бесформенных ботах. Просто несчастная, чья уродливая внешность неприемлема для утонченных хозяев Туманного Альвиона, а потому назначенная дичью Предзимней Охоты? Или у этого уродства есть… особые причины? Не кровь альвов, конечно же, наследие дам и Господ из Полых Холмов не уродует детей смешанной крови целиком, а привносит одну-единственную безобразную черту… но не только альвами населены Полые Холмы. Кобольды, например… или леприконы… И если все действительно так… не слишком ли много полукровок на один губернский городишко?

— Это костюм для гребли. — Митя приосанился, позволяя рассмотреть и мелко вышитые руны на вороте и рукавах, и удобный крой. — Полина Марковна, отец также велел просить вас об одолжении, и я тоже…

— Будем рады помочь, чем сможем. Давайте начнем с поручения Аркадия Валерьяновича… — начала госпожа Шабельская. — Ах нет, начнем все же с чая! — завидев Одарку с подносом обрадовалась она. — Нет-нет, отказы не принимаются!

Пересказать просьбу отца было делом десяти минут — можно бы и быстрее, но чай и впрямь оказался хорош и крепок, а уж ватрушки выше всяких похвал. Правда, почему-то все время мешались воспоминания о гнилой капусте, что сыпали в котел фабричного барака… но мысли эти Митя гнал, упорно откусывая от ватрушки. Дела «Фабрики» его не касаются!

— Если Полин Марковна дозволять, я с любовь… с удовольствие познакомить ваш кузин с альвийский поэзия. — застенчиво сказала мисс Джексон.

Митя посмотрел на нее с некоторым сомнением. Но лучше, наверное, Ниночке мечтать об альвийских принцах на белых единорогах (да-да, именно такие принцы пристали ее возрасту!), чем следит за самим Митей ненавидящими глазами. А магия, которыми переполнены альвийские поэмы, все равно доступна только самим альвам.

— Девочка, безусловно, должна учиться. — своим неподражаемым «стальным» тоном отчеканила фройлян Антония. — И вы, Дмитрий, тоже.

— С моей учебой, к сожалению, все не так просто… — принужденно улыбнулся Митя, за что получил в ответ двойной фырк — уже изфыркавшегося Ингвара слаженно поддержала фройляйн.

— Мы обсудим это с Аркадием Валерьяновичем. — отрезала она. — Может, я и возьмусь, особенно если Ада заменит меня на занятиях в Народном доме. Ей как раз уже пора… учиться учить!

— Не поощряли бы вы ее, Антония Вильгельмовна! — Полина Марковна неодобрительно поджала губы. — Ей надо готовится к осеннему сезону, а не к урокам.

— Одно другому не помеха.

Митя и раньше замечал, что мнение фройляйн Антонии в доме Шабельских значило не меньше желаний хозяйки. Любопытно это…

— А какая у вас еще просьба? — явно стремясь прекратить этот спор, прошелестела Ада.

— Вы позволите пригласить вашу дочь на лодочную прогулку? — Митя вскочил.

Из груди Ингвара вырвалось что-то вроде рычания, а глаза Лидии блеснули торжеством.

— Право… — госпожа Шабельская посмотрела на Лидию, на Митю, снова на Лидию. — Если она захочет…

— Я польщена… и благодарна за ваше внимание… — торжествующе прострекотала Лидия. — Но увы, вынуждена отказаться! Перед дебютом столько дел, столько дел… Ни минутки свободной!

— О! — с искренним огорчением протянул Митя. — Как жаль… Как жаль, что я невольно ввел вас в заблуждение! — теперь уже он торжествующе смотрел на Лидию. — Но я просил о компании… Зинаиду.

— Зинаиду? — глухо шепнула Лидия.

— Зинаиду? — подняла брови Полина Марковна.

— Э? — проявил оригинальность уже вскочивший было и открывший рот для протеста Ингвар.

И… чпок-чпок-чпок! — в приоткрытую створку одна над другой высунулись три головы: морковно-рыжая с пухлыми щечками — на лице непонятное Мите негодование, выше белокурая с голубым бантом — полный восторг, и последней белокурая с розовым бантом — хищная задумчивость. Под этими взглядами просто невозможно было остановиться.

— А к вам — Ингвар. — ласково глядя на Лидию, сообщил Митя. — Он что-то хотел вам рассказать…

Ингвар сглотнул и метнул на Митю очередной яростный взгляд. Ах, что ж не так? Разве не за этим он сюда ехал? Передумал?

— Благодарю вас, с удовольствием. — спокойный голос Зинаиды разрушил общее тихое замешательство.

Митя поглядел на нее с интересом — она была совершенно, истинно-светски, невозмутима.

— Только переоденусь. Маменька… — Зинаида поднялась, короткий реверанс матери, и направилась к двери.

Торчащие головы дружно спрятались.

— Зинаида? — уже другим, слабеющим голосом выдохнула Полина Марковна. Кажется, теперь она готова была запретить, но Митя не дал ей такой возможности.

— Я подготовлю автоматон! — выпалил он. — Дамы… — поклон, шаг к двери…

— Ах, так! — выпалила Лидия и совершенно неприлично топнула ногой. — Так… — и вдруг улыбнулась сладко-сладко, так что Митя даже вздрогнул. — Ох, маменька, тогда и к Лаппо-Данилевским пусть Зинка… Зиночка заедет… раз уж все равно едет… с Митей… — в его имени не было ни одной шипящей, но Лидия все равно умудрилась его прошипеть. — А на разговоры с вами, Ингвар, у меня, к сожалению, нет времени! Прошу меня извинить! — и она первая выскочила за дверь.

[1] А я говорил! Сапожники виноваты! (нем.)

[2] Закон суров, но это закон (лат.)

Глава 25. Парочка на автоматонах

— Я тоже не хочу навещать Лаппо-Данилевских. — сказал Митя, глядя Ингвару в спину.

Младший Штольц уходил пешком и не оглядываясь, спина его была оскорбленно и неприступно выпрямлена, аж до сведенных лопаток, а голова задрана настолько гордо, что он через шаг спотыкался. Но сейчас это почему-то не вызывало насмешки, а некоторое даже… сочувствие. Со стороны Лидии вот так отказать было… грубо. И неизящно.

Митя всерьез задумался: ехать в дом к Алешке, или отказаться от прогулки. А с другой стороны, Алешке, наверное, тоже его появление не понравится, так что можно и заехать.

— Если бы я не согласилась, меня бы не отпустили. И вы бы не смогли подразнить Лидию. — с меланхоличным спокойствием закончила Зинаида.

— Вы думаете, я пригласил вас, чтоб позлить Лидию? — Митя оглядел свою спутницу от шляпы-котелка, под который она забрала черную косу, до стальных когтей ее паро-кота. Темные шаровары скрывало седло автоматона, а пышные рукава с яркой вышивкой и прикрывающий сорочку от брызг плотный кожаный корсаж смотрелись совершенно уместно. И идеально сочетались… со всем. Со сверкающими стальными телами автоматонов. С самой идеей прогулки. А главное… с Митиной одеждой: с вышитой оберегами рубахой, жилетом и автоматонным шлемом! Надо же, как эта девушка подходит к присланному бабушкой костюму! Митя представил на месте Зинаиды — Лидию, в ее платьях с воланами и кружевным зонтом… и развеселился.

— Разве нет? — обронила Зинаида, разглядывая фасад дома так пристально, что в ее равнодушие уже не верилось.

Митя тоже поднял взгляд — на окна второго этажа, те, что с одинаковыми шторами. Шторы едва заметно шевелились — изгибались по краям, подрагивали… все, кроме одной. Ну, вот теперь он знает, какое окно — Зинаиды — ухмыльнулся Митя и легко обронил:

— Нет! Вы же обещали показать мне… как ее… слободу лоцманов. На такой прогулке мне будет невероятно скучно с вашей сестрой… — и тут же старательно спохватился. — Ах, простите, я хотел сказать — вашей сестре! Скучно будет вашей сестре… — и уже натягивая автоматонные перчатки, вскользь добавил. — Мне кажется, у нас с вами несколько больше общих интересов.

— Митя! — встревожилась Зинаида. — Вы что же, хотите… проплыть сквозь пороги? Сегодня?

— Зинаида-а-а… — укоризненно протянул Митя. — Я достаточно опытный гребец… — посмотрел в ее нахмуренное лицо и снова усмехнулся. — …чтобы не лезть в незнакомые воды. Да еще такие… необычные. — он вспомнил яростное кипение бурунов у скальных порогов и одновременно содрогнулся, и мечтательно улыбнулся. — Но посмотреть я хочу!

— Что ж… — Зинаида лучезарно улыбнулась в ответ и только теперь стало понятно, чего ей стоило ее недавнее спокойное равнодушие. — Раз вы столь… благоразумны… Обещаю у Лаппо-Данилевских не задерживаться. — она с шиком натянула перчатки и щелкнула рукоятью автоматона. Паро-кот присел, его глаза остро блеснули, из-под хвоста вырвался султан пара и… цок-цок-цок… В цокоте стальных копыт и когтей по брусчатке парочка на автоматонах двинулась по улице.

— Ач, какие! — то ли с осуждением, то ли с восхищением бросил прохожий мастеровой и еще долго стоял, глядя вслед всадникам на сверкающих машинах.

Митя покосился на ровно сидящую в седле Зинаиду, на ее румяные щеки, прижатый гоглами черный локон…

— И зачем нам к Лаппо-Данилевским? — подгоняя своего паро-коня так близко, что автоматоны едва не толкались боками, он перевесился из седла почти к самому уху Зинаиды… Зиночки… ну, чтоб не орать на всю улицу, перекрикивая цокот автоматнов. Почувствовал исходящий от нее аромат свежести, мешающийся с паром и запахом автоматонной смазки…

Зиночка повернулась к нему, блеснув стеклышками гоглов и улыбкой:

— За тесемочками!

— Э… — невнятно выдавил Митя, а Зина хихикнула:

— После того, как обошлись со Свенельдом Карловичем…

«Использовали и вышвырнули без всякой благодарности!» — мысленно закончил Митя. Когда поместье Анны Владимировны, ранее Штольц, ныне Лаппо-Данилевской, было спасено от разорения, та развелась со скучным германцем, и выскочила замуж за отца Алешки.

— Анну Владимировну не принимают в обществе! Во всяком случае, у губернатора… и других важных особ…

Вину за развод благородный Штольц взял на себя, но… все всё знают, и бросившая Штольца супруга надолго, если не навсегда станет парией.

— Но ее новый муж, Иван Яковлевич, он… тоже важная особа. Губернский земский гласный от дворян. Связи в губернии и в Петеребурге. — принялась перечислять Зинаида. — Богат… а с имением Анны Владимировны… и скифским золотом, которое Свенельд Карлович нашел… стал еще богаче.

Митя неприязненно поморщился: Анна Владимировна станет парией… но лишь на некоторое время. Скорее всего, на один нынешний сезон.

— Но в этом сезоне она на губернаторский бал не попадет, а мы дебютируем, вот она и написала маменьке, что новые бальные платья ей не нужны, а отделку она уже заказала, а к следующему сезону та уже выйдет из моды… И маменька сказала, что надо протянуть руку поддержки…

«Особенно если в эту руку торжественно водрузят мотки дорогих кружев» — ехидно подумал Митя, но произносить вслух не стал — Зиночка и без того была красной, как с мороза. Вместо этого нагнулся еще ближе и заговорщицки спросил:

— Подлизывается?

Зина мгновение смотрела на него широко распахнутыми глазами… а потом прыснула… и кивнула:

— Не только к нам! Она и губернаторше подарки посылает, и другим дамам…

— Тыр-тыр-тыр-тыр! — гул и тарахтение заставили Митю оглянуться и…

Послать свой автоматон вперед.

Перехватить Зиночкины пальцы, лежащие на поворотном рычаге паро-кота.

Резко рвануть рукоять на себя!

— Ах! — паро-кота повело вбок, борта автоматонов столкнулись, Митя только и успел, что обхватить едва не вылетевшую из седла Зиночку за талию.

Зиночкин вскрик слился с пронзительным гудком… и подпрыгивая на выбоинах, мимо них с рокотом пронеслась… паротелега!

— С… спасибо! — Зиночка задрала гоглы на лоб, с возмущением оглянувшись вслед исчезнувшей за поворотом паротелеге. — Кто этот сумасшедший?

— Не знаю… — задумчиво протянул Митя.

«Но догадываюсь!» — кузов паротелеги покрывал наскоро сделанный навес, точно такую же он недавно видел возле складов «Брянского товарищества».

— До Лаппо-Данилевских еще далеко?

— Рядом совсем! — заверила Зиночка, и впрямь, совсем скоро они свернули с дороги в тенистую аллею.

Дом на Тюремной площади нравился Мите, но… у Лаппо-Данилевских оказалось настоящее городское имение! Пожалуй, не хуже, чем у господ Демидовых в Москве. За фигурной оградой виднелся изящный дом с колоннами и изрядными боковыми крыльями. На простирающейся перед домом ярко-зеленой лужайке стоял столик с кружевной скатертью, служанка в беленьком фартучке разливала чай, а дама в ажурном легком платье крокетным молоточком загоняла шар в воротца.

— Enfin, c'est vous![1] — Анна Владимировна помахала молоточком и по-девичьи бегом кинулась навстречу. Остановилась, растерянно глядя на Митю и прижимая молоточек к груди. — О! Это вы… О! — второй взгляд она подарила растрепанной Зиночкиной косе и измятым рукавам блузы. — Что-то случилось?

— Ах, вы и вообразить не можете, Анна Владимировна! Нас на дороге чуть паротелега не сбила! — скорее с энтузиазмом (приключение!), чем с огорчением выпалила Зинаида, выбираясь из седла.

Взгляд Анны Владимировны метнулся в сторону.

— Какой ужас! — вскричала она. — Но… вы же целы? Слава Предкам! Катерина! Отведи барышню Шабельскую в гардеробную и помоги привести себя в порядок. И покажи, что я там отложила… Красивые вещицы — лучшее лекарство, верно, Зиночка? Ах, как жаль, что я не увижу вас на вашем первом балу! А вас, Митя…

— Благодарю вас, со мной все в порядке. — оборвал поток заботы Митя.

— Тогда хотя бы чаю! Прошу, прошу! — она замахала руками, будто загоняла кур в курятник. Митя оглянулся на бредущую к дому Зинаиду и… направился к чайному столику. Ну не торчать же в седле автоматона, будто конная статуя посередь лужайки.

Анна Владимировна захлопотала, накладывая на тарелку пару эклеров, ломтик ягодного суфле, нервно подрагивающее бламанже, песочное печенье…

— Анна Владимировна, умоляю, мне столько не съесть. — взмолился Митя.

— Ай! — ее рука дрогнула, струя кипятка из самовара ударила в чашку… Митя торопливо схватился за самоварный краник, отсекая брызжущую струю кипятка. Анна Владимировна поднесла стиснутый кулачок к губам.

— Я… простите… Митя, скажите… а правду говорят… что ваша тетушка его даже к столу не допускает? Свенельда?

Митя мысленно зашипел, даже не зная, на кого злится больше: на тетушку, на город, где слухи разлетаются со стремительностью морового поветрия, или на эту вот… защитницу брошенного супруга!

— Наша семья очень уважает Свенельда Карловича. — не отрывая глаз от собственной чашки, процедил Митя. Чистая правда: отец уважает старшего Штольца, Митя уважает — настолько, что даже Ингвар не помеха, а тетушка… тетушка не в счет. — Мы благодарны за все, что он для нас… и нашего имения, сделал. — и медленно поднял глаза на Анну.

— Ой! — та шарахнулась так, что едва не упала вместе со стулом.

— Что с вами?

— Н… ничего! — дико косясь на Митю, пролепетала та. — Вы… мне вдруг показались таким… страшным! Как… как смерть!

«Я в обществе. — мерно, точно отсчитывая удары колокола, мысленно проговорил Митя. — В обществе надо держать лицо… Держать, я сказал!» — и опустил веки, прикрывая глаза.

— П… показалось. — выдохнула Анна, но коситься не перестала. — Что же вы не едите! Вы ешьте, ешьте!

Митя взял пирожное и она заметно успокоилась — с кремом на губах он уже такого ужаса не вызывал. Она едва слышно шепнула:

— Вы считаете меня… неблагодарной?

Пирожное пришлось кстати: пока проглотишь кусочек, пока вернешь на блюдце, пока промокнешь губы салфеткой… Анна Владимировна не выдержала:

— Никто не понимает! — она скомкала в кулачке кружевную отделку платья. — Свенельду хорошо, он немец, у него вместо крови — чернила, а вместо страсти — бюджет! А я… я живая! Вот вам, Митя, когда-нибудь хотелось чего-нибудь так… чтоб пальцы сводило от желания? Шляпку с перышками, или платье… Ты изнываешь от желания… от жажды! А в ответ — «У нас бюджет!» — передразнила Анна Владимировна.

— Мне никогда не хотелось шляпку с перышками. — отрезал Митя. Ему хотелось сюртуков и жилетов, и новомодный котелок.

— Ах, мужчины вовсе не понимают! — отмахнулась Анна. — Женщина без красивых вещей… это… как без воды! Или без воздуха! Разве не обязанность мужчины — позаботиться о том, что женщине необходимо? — она возмущенно поглядела на Митю, а он… впервые смутился. Потому что… он ведь тоже страдал от непонимания, отцовского, например, который считал Митины заботы о гардеробе не стоящей внимания ерундой. А у женщин это чувство, наверное, еще сильнее.

— Первый мой супруг тратил на себя. Свенельд — на имение… А Иван Яковлевич, он…

— Понимает? Заботится?

— Да! — она вскочила, взмахнув кружевным подолом, но прежде, чем Митя успел подняться, села снова. — Пусть я даже не могу появляться в обществе… То есть, я надеялась, что смогу… Но эта… эта… — личико Анны исказилось злостью, и она прошипела. — Леокадия Аркадьевна…

— Ее превосходительство?

— Да! — почти взвизгнула Анна. — Губернаторшшшша… Сказала, что видеть меня не желает!

— Почему бы вам не уехать пока заграницу? — осторожно поинтересовался Митя.

Отделку на платье раздаривать бы не пришлось.

— У Иван Яковлевича дела. — вздохнула Анна.

Митя вспомнил недавнюю встречу и тоже вздохнул: Лаппо-Данилевский вложился в новые бельгийские заводы — и скоро вернет все потери от отнятого Митей бабайковского хозяйства. А Митя с отцом так и останутся при мертвецком кирпиче, который никто не покупает, и водке, честно сданной в полицейский участок. Ну уж нет! Лаппо-Данилевские уже не раз нарушали закон, рано или поздно они сделают это снова и… Митя зло ухмыльнулся. В этот момент он будет рядом и настороже.

Стоп! Рядом? Он что, отказался от желания вернуться в Петербург? Настороже? Это уже похоже на желание заняться сыском, как отец, а ведь он твердо решил, что никогда…

— Ох, Митя, вы, кажется, опять злитесь — неужели из-за меня? — Анна Владимировна принялась суетливо наливать чай. — Поверьте, и без губернского общества я не скучаю. Жаль, вас еще не было в городе — видели бы вы, что устроил Иван Яковлевич на мои именины! Я на Анну Кашинскую народилась[2]… - вскользь пояснила она. — Настоящие народные гуляния! Даже ворота открыли и разрешил местным заходить, если, конечно, они чистоплотны и прилично одеты.

Митя вспомнил обитателей барака… их бы господин Лаппо-Данилевский приличными точно не посчитал!

— Я одела вышитую сорочку и настоящую деревенскую плахту, и сапожки, а Иван Яковлевич подарил мне монисто, как у деревенских модниц — только из золотых червонцев, конечно! И представьте себе, я даже плясала гопак — это было так забавно! А еще цирк и цыгане — я веселилась как ребенок! После этого постоянного… «бюдже-ет» — я словно ожила! Иван Яковлевич меня воскресил! Ах, вот и он! — она снова вскочила, указывая на двух мужчин, вывернувших из-за крыла дома. Следом угрюмо плелся Алешка. — Видите, у него тоже постоянно дела, но… они же не делают его угрюмым букой! — и она снова хрипло и мрачно протянула. — «Бюдже-е-ет!»

— А дела у него… у Ивана Яковлевича… с княжичем Урусовым? — настороженно протянул Митя, разглядывая спутника Лаппо-Данилевского. Урусов выглядел… растерянно. И даже смущенно. Что делает сыскарь в поместье… преступника? Хотя Урусов ведь не знает, никто не знает, кроме Мити…

— Mon cheri! — старший Лаппо-Данилевский склонился к руке супруги. — И вы здесь, Митя!

— Митя сопровождает Зиночку Шабельскую. Представьте, господа, на них чуть не наехала паротелега! — сделала большие глаза Анна. — Мы совершенно не задумываемся, что паротелеги могут быть опасны не меньше, чем понесшие лошади!

— Зи-и-ночку? — протянул Алешка. — Давно пора было выбрать кого-то… вашего уровня.

— Да, Зинаиде подходит город. — невозмутимо кивнул Митя. — Как Лидии — луга и поля.

«Я был не слишком тонок? Он понял, что я назвал барышню, за которой он ухаживает, деревенской простушкой?»

Алешка насупился.

— Надеюсь, на своем первом балу обе барышни будут выглядеть достойно. С помощью моей супруги, конечно же. — старший Лаппо-Данилевский тоже знал толк… в тонких оскорблениях.

— А вот и она! — вскричала Анна.

На ступеньках парадного крыльца появилась Зина — горничная тащила за ней стопку каких-то свертков, пакетов…

— Если в Зиночкин автоматон все не влезет, мы положим к вам на заднее сидение. — деловито объявила Анна. — Вы же не откажите, Митя?

Митя представил, как с борта паро-коня свисают кружева…

— У нас еще прогулка, до слободы лоцманов! — запротестовал он.

— О, это совсем недалеко — отсюда прямая дорога!

— Но я-то там никогда не был и… — под насмешливым взглядом Алешки Митя начал торопливо пятиться перед наступающей на него горничной со свертками. — Мы, пожалуй, поедем… Анна Владимировна… Господа…

— Погодите! — вдруг вмешался Урусов. — Та паротелега, что на вас чуть не наехала… Вы ее запомнили?

Митя был зол. Он поглядел на озабоченного Урусова, на насмешливо улыбающегося Лаппо-Данилевского, на Алешку, следящего за ним как охотник в засаде, на хлопотливую Анну, все-таки велевшую затолкать на заднее сидение его паро-коня какие-то свертки! Он знал, что нужно сказать — «нет, не запомнил» — это было бы правильно, умно, осторожно… Но отчаянно хотелось стереть самоуверенную ухмылку с лица Лаппо-Данилевского. И все, на что хватило Митиного благоразумия, это обронить:

— Да что там запоминать… Паротелег на всю губернию много ведь не наберется, верно?

[1] Наконец-то это вы! (фр.)

[2] 3 августа

Глава 26. Зловещая паротелега

— Вы нас… меня… осуждаете?

Митя вздрогнул. Они долго ехали в тишине, разбиваемой только шипением пара и цокотом стальных копыт и когтей. От городского поместья Лаппо-Данилевских вела утоптанная, но не слишком широкая тропа, так что то и дело приходилось ехать не рядом, а друг за другом. Митя был даже рад, не разговаривать — слишком много ему надо было обдумать. Но вот тропа закончилась, сливаясь с тенистой гравиевой дорогой над кручами Днепра. Ехавшая впереди Зинаида придержала свой автоматон, подняла гоглы, и сейчас глядела на него блестящими сухими глазами.

— Тоже считаете, что мы… побираемся?

— Кто еще… считает? — осторожно переспросил Митя, в очередной раз мысленно восславив светское воспитание, позволившее сдержать раздражение и даже не поморщиться. Все местные дамы и барышни полагают, что ему только и есть дела — их осуждать! Когда он о них даже и не думает, а думает… совершенно о другом.

— Одна из моих сестер. — уклончиво ответила Зинаида.

«Ада, наверное…» — подумал Митя.

— Она говорит, что одновременный дебют для троих — это глупость, а не экономия, а еще большая глупость одалживаться у Лаппо-Данилевских. Что за любую услугу от Ивана Яковлевича приходится платить втридорога…

Митя невольно кивнул — он всегда считал Аду умной девушкой.

— Мне тоже не слишком нравятся господа Лаппо-Данилевские…

— Потому что Лидия отдала предпочтение Алешке? — с деланным равнодушием спросила Зинаида.

— А она отдала? — еще равнодушнее переспросил Митя.

— Вам не сложно будет ее вернуть. — фыркнула Зинаида.

Митя окончательно вынырнул из своих размышлений: до Лаппо-Данилевских ли тут, когда рядом — такая умная девушка! Гораздо умнее Ады. И… совершенно очаровательная! Ветви деревьев вдоль дороги были словно рамой для затянутой в кожаный корсаж стройной фигурки, тянущий от реки ветерок заставлял трепетать черные пряди, смугловатые щеки горели румянцем… Яркая, сильная… Как он мог предпочесть ей — Лидию? Ничего, никто не безупречен, главное, вовремя исправить ошибку. Он подался из седла к Зинаиде и… она качнулась к нему навстречу. Совсем чуть-чуть, едва-едва…

— Я ничего не терял, так что и возвращать нечего… — почти в самые ее губы прошептал он. — Если, конечно, вы…

— Что — я? — также шепотом откликнулась она.

— Если вы будете танцевать со мной на вашем балу…

— Но… вы же сказали Лидке… Лидии, что не придете на бал! — она даже отпрянула, вызвав мгновенное и резкое чувство досады.

— Я сказал Лидии, что не приду на ее бал. — поправил Митя.

— Еще тогда, в имении? — воскликнула Зинаида, кажется, наконец, избавляясь от страха, что она — всего лишь способ отомстить старшей сестрице.

Митя подался вперед — главное, не вывалиться из седла, а то даже желанием «пасть к ногам» не оправдаешься — у парокота лапы! Обхватил рукой тонкий девичий стан — кожа корсажа непривычно, странно и одновременно притягательно заскрипела под его ладонью. Зинаида не закрывала глаз, как Лидия — они были совсем рядом, широко распахнутые, растерянные… И не обвивала его шею руками, только схватилась за плечи, может, тоже боясь выпасть из седла.

«Только бы не опозориться!» — успел подумать Митя — Лидия целоваться умела, а здесь, кажется, первый поцелуй… и прижал Зинаиду к себе. Автоматоны звучно столкнулись бортами, заставив обоих вздрогнуть, но не разорвать поцелуй и…

Рев, так похожий на медвежий, налетел из-за поворота дороги, а следом, в скрежете колес и разлетающемся гравии выскочила… знакомая паротелега! И ринулась прямо на них!

Митя замешкался. Меньше, чем на удар сердца. Меньше, чем надо, чтоб моргнуть. Этого оказалось достаточно. Высокий облучок оказался совсем рядом, Митя успел разглядеть человека в длинном и глухом автоматонном плаще. Паротелега пошла вскользь. Край кузова ударил в бок Зиночкиного паро-кота. За мгновение до этого руки Мити сомкнулись на Зиночкиной талии… и он рванул девушку на себя.

Грохот удара и Зинаидин визг слились в чудовищную какофонию звуков. Зинаида почти взлетела над седлом. Пальцы разжать не успела — рычаг, за который она держалась, резко дернуло вниз… Лапы паро-кота подломились в суставах, он накренился в сторону — с заднего сидения посыпались уложенные там пакеты. Потом что-то с тугим хлопком лопнуло и во все стороны рванули струи горячего пара. Митя почти вскинул Зину на вытянутых руках и в одно мгновение перебросил ее на заднее сидение своего паро-коня.

— Что… Как… — только и успела пискнуть она, когда он ударил по рычагам и его автоматон, вытянувшись струной, выпрыгнул из плотного облака пара. Вслед взревел мотор паротелеги. Митя оглянулся. Облако пара все еще висело над дорогой, густое и плотное, так что разобрать, что происходит внутри, было невозможно. Но вот солнце блеснуло на металле…

Из белого марева вынырнула паротелега — на передке, будто белый вымпел, развевался зацепившийся моток кружев!

Взревев мотором, вражеская паротелега ринулась в погоню.

Глупость какая! Телеги тяжелее, но паро-кони значительно быстрее, так что если уж от внезапного удара удалось увернуться, их уже не догнать! Митя до упора выжал рычаг скорости.

Зинаида завизжала снова — автоматон растянулся в длинном прыжке, встречный ветер сорвал с нее шляпу, швырнув ее кучеру настигающей паротелеги в лицо! Тяжелая телега неслась за ними по пятам, не только не отставая, но… кажется, сокращая разрыв!

— Кто это? Что им надо? Что с моим паро-котиком? — вопила за спиной Зинаида. Митя рявкнул в ответ на все три вопроса разом:

— Понятия не имею! — и придавил рычаг скорости до упора. Даже с отцом наперегонки Митя не выжимал из своего вороненого такой скорости. Паро-конь стлался над дорогой, деревья с неистовой скоростью неслись мимо, с другой стороны мелькнула гладь реки — и пропала, дорога начала забирать вверх… Митя швырнул паро-коня в крутой подъем — вот тут-то они точно оторвутся, на колесах сюда враз не въедешь. Сзади заверещал гудок — резкий, пронзительный, словно ввинчивающийся в уши. Рука у Мити дрогнула, рычаг качнулся… ноги у паро-коня заплелись, и он стал заваливаться на сторону.

— Влево! — заорал Митя, повисая на рычаге, и перекидывая собственный вес на другую сторону. Зинаида завизжала снова… но тоже качнулась влево — ее свесившаяся коса едва не чиркнула по земле. Автоматон выровнялся и все-таки выскочил на горку. Не сбавляя скорости, Митя погнал паро-коня на спуск…

Сзади раздался истошный вой мотора…

Паротелега выдралась на гору… и тоже ринулась вниз, под собственной тяжестью стремительно наращивая скорость. Облучок на миг поравнялась с автоматоном — фигура азартно припавшего к рычагам человека в плаще словно выплыла у Мити из-за плеча… Автоматон наддал… телега отстала… нагнала снова… Митя опять глянул через плечо и… увидел нацеленное на него дуло!

— Бабах! Бабах! — звучно ахнул паро-беллум, пуля свистнула над головой, Митя всем телом повис на рычаге, отчаянно швыряя паро-коня вперед…

Сзади завизжала Зинаида и… дзанг! Телегу повело, она отчаянно вильнула, лишь чудом разминувшись с деревом.

— Что вы сделали? — завопил Митя.

— Швырнула в него гаечным ключом! У вас тут валялся… — прокричала в ответ Зинаида, цепляясь обеими руками за край седла.

— Зиночка, вы прелесть! — Митя ухватился за рычаг, удерживая разогнавшийся автоматон на дороге.

— Врррау… врррау… вррау… — сзади снова взревел мотор — теперь уже с перебоями, точно захлебываясь лютой яростью. Взмывая на выбоинах, так что колеса вхолостую крутились в воздухе, паротелега мчалась за беглецами и рычала, как взявший след громадный пес.

— Попробуйте кинуть это! — не оборачиваясь, Митя сунул Зиночке здоровенную отвертку и снова вцепился обеими руками в рычаг.

Сзади стукнуло, бамкнуло, звук мотора на краткий миг сбился — и заревел еще яростней… и ближе! Митя уже не рисковал оглядываться, не сводя глаз со стелющейся под кованные копыта дороги. На такой скорости одна выбоина, кротовина, холмик и… им конец.

Приближение паротелеги он не увидел — почувствовал! Сбоку упала густая тень, дохнуло влажным горячим паром и… внутри словно отчаянно толкнулось что-то! Не рассуждая, Митя бросил паро-коня в прыжок! Автоматон оттолкнулся задними ногами, короткое ощущение полета, свисающие над дорогой ветки деревьев мазнули по голове, сшибая шлем… Сзади снова скрежет металла и густая, черная, как деготь, ругань, знакомые слова мешались с незнакомыми… но все равно понятными. И рев, рев, рев, надсадный вой мотора. Казалось, не только человек за рулем, но и сама паротелега жаждет догнать, ударить, смять всей свой тяжестью, покатить по дороге ком из скомканного железа и… окровавленных, изломанных человеческих тел.

— Аррррау-ррр! — кабина паротелеги рывками выдвигалась из-за плеча, вползая в поле зрения Мити. Человек на облучке крутанул руль вбок. Железная кабина ринулась на них, а Митя снова заставил автоматон прыгнуть. Копыта мелькнули в воздухе, вынося автоматон из узкой щели меж паротелегой и стеной деревьев…

Внизу, под брюхом паро-коня, что-то звучно лопнуло, передние ноги автоматона провисли, а во все стороны ударил пар.

— Держи-и-ись!

Раз — обеими ногами педали до упора! Автоматон вскидывается, упираясь в землю только задними копытами. Два — верхние рычаги на себя, обвисшие передние копыта болтаются в воздухе. Долю мгновения автоматон балансирует в хрупком равновесии… И прежде, чем он начинает заваливаться на спину, вминая седоков в дорогу — три, рычаги влево! Поворот! Паро-конь разворачивается на задних копытах и… валится прямиком на передок отчаянно тормозящей паротелеги, проминая железо.

Возница паротелеги кубарем катится с облучка… Скрежета железа, визг, звон в ушах…

Бабах! Бах-тарарах! Под навалившимся на паротелегу автоматоном что-то взорвалось — пар вокруг, пар везде, Митя больше не видел врага — между ними стена пара, не видел Зинаиду за спиной — лишь слышал ее визг, не видел даже собственных рук. Только почувствовал, как провисшие было рычаги снова встретили сопротивление и вцепился в них с удвоенной силой. Рывок! Паро-конь с натугой, со скрежетом, снова встал на дыбы. Еще рывок… передние копыта ударили в дорогу, на миг ноги вороненого скакуна подогнулись, чуть не вытряхнув седоков, но тут же привычно спружинили и… припадая то на одно копыто, то на другое, паро-конь поковылял прочь от искалеченного врага, а сзади… сзади только шипение пара и тишина… Мотор паротелеги молчал… молчал… молчал… Стучали копыта искалеченного автоматона — дзанг-дзанг, дзанг… диги-дзанг…

Митя сорвал треснувшие гоглы. Оглянулся. Сплошное густое белое облако. В глубине его вспыхнул лепесток огня. И тут же опал. И снова — шипение и пар, пар и шипение…

— Надо… посмотреть… что с ним… — выдохнула сзади Зинаида, и только тогда Митя понял, что она больше не кричит.

Дзинг-дзанг… автоматон по инерции отъехал еще на пару шагов и встал. Митя извернулся в седле…

В облаке пара мелькнул темный силуэт…

— Вжжжиу-дзанг! — вылетевшая из парового облако пуля смялась об борт автоматона, заставляя Зиночку снова взвизгнуть.

Плащ взлетел крыльями нетопыря и из облака пара вылетел незнакомец… И впрямь незнакомец: смуглый, чернявый, немолодой…

Митя уставился на него, глупо приоткрыв рот — это кто еще такой? Он ведь был уверен, что за ними гонится Алешка! Все как в прошлый раз, когда младший Лаппо-Данилевский бежал из дома Бабайко: плащ, паротелега… Но этого человека он не знал!

Кривая улыбка словно расколола смуглое морщинистое лицо незнакомца и… он вскинул паро-беллум на вытянутых руках.

— Ложись! — гаркнул Митя, сам пригибаясь к рычагам. Визжащая Зиночка сложилась чуть не вдвое, норовя забиться под сидение.

Словно живой паро-конь прыгнул вперед, чуть не свалился, когда нога подогнулась, но устоял и вихляющейся рысью поскакал вперед.

— Бабах! Бабах! — рявкнуло сзади, с громким «дзанг» пуля отрекошетила от зада паро-коня. — Бабах! — следующая ударила в дорогу сразу за автоматоном, незнакомец заревел и размахивая паро-беллумом, побежал за ними!

— Убью! — орал он. — Пхагэл тут о дэл! Смерть тебе!

Автоматон окутался паром и стремительно рванул вперед.

Незнакомец стоял на дороге, потрясая ружьем над головой и пронзительно орал:

— Убью, убью! Тут за суш тут за чинава![1]

Дорога вильнула, и он пропал из виду, а автоматон скакал безжалостно встряхивая седоков, скрепя и качаясь, будто вот-вот развалится.

— По этой дороге… мы к городу… вернемся? — подпрыгивая на каждой выбоине, спросил Митя.

— Д-да! — прокричала в ответ Зина и вдруг спросила. — А к лоцманам… не поедем? На прогулку… На лодочках кататься… — и вдруг истерически захохотала, взвизгивая и разбрызгивая со щек слезы.

Митя покосился на нее через плечо… сбавил ход автоматона — совсем останавливать не рискнул, вдруг потом не заведется! — перегнулся в седле и… Сгреб Зинаиду в охапку и впился в мокрые губы поцелуем. Почувствовал привкус крови от ее искусанных губ. Соли от слез. Дорожной пыли… и прижал ее к себе еще крепче, вглядываясь в огромные, испуганные глаза… а потом в этих глазах вдруг мелькнуло осмысленное выражение… и Зинаида забилась, судорожно мыча и упираясь ему в грудь ладонями. И только тогда он отпустил ее, шумно выдохнул, и взялся за рычаги.

— Вы… очень отважная девушка, Зиночка. — наконец сказал он. — И находчивая. Как вы гаечный ключ швырнули! — он вдруг сам хихикнул и тут же подавил смешок, боясь сорваться в такую же дикую, с визгом, истерику. А ему уж как-то вовсе не к лицу… не comme il faut.

— Поэтому мне, такой замечательной, вы не пощечину отвесили, а… поцеловали? — раздался сзади то ли возмущенный, то ли… смущенный голосок Зиночки.

Митя только улыбнулся, по-прежнему не оборачиваясь.

— Не делайте так больше. — явно стараясь подражать Антонии Вильгельмовне, строго сказала она. — Это неприлично.

— Так — не буду. — немедленно согласился Митя.

— Ах, ну какой же вы… — досадливо начала она и замолчала. — Тот человек, он… — голос ее вдруг наполнился запоздалым ужасом. — Он ведь не хотел нас убить? Или… хотел? Но за что?

Митя оглянулся на пустую дорогу. Посмотрел вперед. Пошевелил рычагами — слушаются пока, но… что дальше? Как теперь чинить автоматон? Безумные мысли, точно пчелиный рой в грозу, всю погоню прятавшиеся в глубинах разума ожили, зажужжали, закружились, затмевая дорогу, настойчивый Зиночкин голосок, настырную боль в боку, в груди и в сведенных до судороги руках.

Паротелега рядом с домом Лаппо-Данилевских… Урусов, малокровный из Симарглычей, повелителей зверей, тоже в доме Лаппо-Данилевских… Анна Владимировна, спрашивающая, куда они собрались… И единственная дорога, ведущая из поместья Лаппо-Данилевских к этой… как ее… Лоцманке!

— Митя! — сквозь забытье пробился испуганный голосочек. — Вы меня слышите? Вы… что с вами?

— А скажите, Зиночка… — он посмотрел на девушку, но ей показалось — что сквозь нее: глаза его были неподвижные, темные и… такие страшные, что еще немного и Зиночка бы с воплем вылетела из седла и кинулась бежать обратно по дороге, прямиком к сумасшедшему на паротелеге — в тот момент он показался ей безопасней, чем спасший ее Митя! — Именины Анны Владимировны… вы на них были?

— Мы… нет. — зябко обхватывая себя руками за плечи и уговаривая не глупить — это же Митя, что в нем может быть страшного? — пролепетала она. — Мы же барышни… незамужние… а она — разведенная… Матушка специально с нами еще на несколько дней в имении осталась, чтоб не ходить. А батюшка, тот раньше уехал, он был, да… У них с Иван Яковлевичем дела, неловко отказать…

— А не рассказывал ли вам батюшка… Цыгане, которые народ увеселяли… у них медведь был? — и посмотрел на Зинаиду прямо и пристально, что та только сдавленно пискнула и… судорожно кивнула. А потом чуть не заорала в голос, глядя на жутковатую улыбку, расцветшую на Митиных губах. Словно из разверстой могилы восставший умрун ухмыльнулся ей, прежде чем впиться клыками в горло.

[1] Ты уснешь, я тебя зарежу! (цыг.)

Глава 27. Визит губернаторши

— Я хочу домой, я хочу к сестре… к сестрам, я… Почему мне нельзя домой?

— Потому что автоматон — только у меня. — отрезал Митя и тут же постарался примирительно улыбнуться. — Простите, Зинаида, мою грубость. Я… обеспокоен.

— А я — боюсь! — прошептала она. — У меня руки дрожат! — из-за спины высунулась маленькая ладошка с действительно подрагивающими пальцами… и длинной царапиной. Ладошку захотелось погладить, пожалеть, защитить и… зачем себе отказывать? Митя перехватил ее ладонь и поднес к губам, не столько целуя, сколько грея своим дыханием.

Позади — затихли. Кажется, даже дышать перестали, не то, что всхлипывать.

— Как… как вы можете? — наконец прогундосила у него за спиной Зинаида.

— Могу… что? — спросил Митя.

Дальше последовало короткое молчание и наконец…

— Так меня тянуть! Я вам почти что носом в… в спину уперлась!

Митя отпустил ее руку, будто обжегшись!

— П… простите…

Нашел время флиртовать! И место. И способ. А уж как они со стороны они должно быть смотрятся! На них и впрямь смотрели. Разгар дня, дорога на въезде в город запружена обычными телегами, конниками, прохожими, и все косятся на двух потрепанных седоков на едва живом автоматоне.

— Эй, барич! — окликнул их какой-то дедуган. — Може, коняшку вашего, тогось… перековать? Охромел, бедолажный! У нас и кузнец есть.

— Не сдюжит ваш кузнец. — проезжая мимо, мрачно буркнул Митя.

— И то! — согласно вздохнул дедуган. — Железная же… Такая копытом уж брыкнет — так брыкнет! Всей деревней держать придется, а кузня у нас маленькая — вся деревня не влезет.

— А моего паро-котика даже и не… перекуешь. — за спиной у Мити прошептала Зина. — и она тихо безнадежно заплакала. — Что мне дома-а ска-а-ажут! Он же очень… очень доро-о-огой! Его брату Петьке покупали, чтоб в гвардию… А я на нем ездила, потому что уме-ала-а! А Петька — не-ет! Я его люблю, я за ним ухажива-ала!

— За Петром Родионовичем? — устало уточнил Митя.

— За паро-котом! А теперь он полома-алася! Мы его бросили!

Некоторое время Митя молчал. Она ревет не потому что на них напал убийца… а потому что автоматон поломался и дома ждет скандал. И… укуси его Симаргл, он Зинаиду понимает!

— Поэтому мы и едем ко мне домой. Там мы приведем себя в порядок, найдем помощь и вернемся за вашим автоматоном. И может даже, его починят!

— Конечно! — океан страданий за спиной тут же сменился на океан безудержной радости. — У вас же Ингвар Штольц теперь живет! Он что угодно починить может!

— Может. — только и оставалось согласится Мите.

А еще Ингвар клялся, что для Мити не сделает ничего. Остается надеяться, что германец не оставит без помощи Зинаиду. Хотя бы чтоб та рассказала о его талантах Лидии.

— Если получится, можно ведь ничего не рассказывать маман и папá, и сестре… и сестрам, правда, Митя? — тут же вкрадчиво поинтересовалась Зинаида и… теперь уже сама положила ладошку Мите на сгиб локтя.

— Боюсь, нельзя. Все же на нас напал убийца.

Сзади горестно вздохнули:

— Мало, что этот убийца напал, так от него и дальше сплошное беспокойство! Вот зачем мы ему понадобились?

— Э-э-ммм… — протянул Митя. — Это довольно сложно объяснить…

— То есть, вы знаете. — заключила она. — Но не скажете.

Иногда умная девушка — не так уж и хорошо.

— Я знаю… не все. — неожиданно для себя честно сознался Митя.

Потому что теперь он точно знал, как совершилось преступление. Догадывался, кто его совершил, и был уверен в том, кто за этим стоит, но… зачем им это понадобилось, не понимал.

— Но хотя бы вашему батюшке вы расскажите, что знаете? Убийцы — дело полиции!

Митя прикусил губу. Еще вчера… да что там, еще пару часов назад он считал также, но… только не теперь! Хотя отцу он расскажет. И если тот поверит и поможет возмездие свершится быстро! А если нет… Митя сам пойдет по следу убийцы, и не отступится, даже если придется выполнять такую несветскую сыскарскую работу! Потому что оно того стоит!

Они въехали в город: полязгивая и покачиваясь, автоматон трусил по людному Екатерининскому проспекту, но впервые ему было все равно… ну почти все равно… как он выглядит и что о нем думают прохожие и проезжие.

— Сейчас приедем домой…

— Только у вас, кажется, гости. — отозвалась Зинаида.

У парадного подъезда ждала открытая коляска, изобилием позолоты напоминающая дешевый вазон. Гнедую пару украшали пышные султаны, а на облучке дремал кучер в ливрее яркой, как пожар в цирке.

— Купчиха какая-то…

Вот уж не ко времени!

— Леокадия Александровна… — опираясь Мите на плечи, Зинаида привстала в седле автоматона. — Все, теперь от маменьки не скроешься — она же первая на губернии… дама. — и почти на ухо шепнула. — А еще — сплетница! Губернаторша это наша, вот кто!

Митя тронул рычаг, автоматон обошел экипаж по дуге, и проковылял в ворота. Проснувшийся от лязга и скрежета кучер чуть не сверзился с передка коляски, и теперь Митя чувствовал устремленный им вслед шалый взгляд.

Автоматон уже качался как пьяный, когда Митя торопливо выпрыгнул из седла и протянул руки, чтобы помочь Зиночке… Дзанг! Вылетевшая пружина едва не воткнулась Мите в ногу, он успел только дернуться в сторону. Банг! Кусок обшивки с крупа паро-коня рухнул на утоптанный двор. Скраааапп! Автоматон повело в сторону и…

— Вяя! — взвизгнувшая Зиночка рухнула на него ворохом атласных шаровар, вышитого льна и рассыпавшейся косы.

— Скрааа! — у паро-коня подогнулись колени, он присел, будто рыцарский конь перед раненным хозяином, окутался паром, плюнул горячей водой, окропил землю брызгами масла и… замер. Тлеющий в его стеклянных глазах огонек… погас.

— Убью. — прижимая Зиночку к себе, сквозь зубы выдохнул Митя. — Найду мерзавцев, которые это сделали, и убью… Без колебаний!

— Скрааап! — с небес донесся торжествующий хриплый крик.

Митя не стал поднимать голову, и без того знал, что на фоне раскаленного августовского неба парит черный как ночь силуэт.

— Митя-я-я!

С Зиночкой на руках он медленно повернулся… с «черного» крыльца на него глядела тетушка. Безумным, яростным, требовательным взором.

Зиночка взбрыкнула ногами, пытаясь высвободиться. Митя только крепче прижал ее к себе. Да, ситуация двусмысленная. Он… с девушкой на руках… на заднем дворе… Если тетушка станет болтать глупости… Шабельские могут и отлучить его от дома. Но… если суетиться и смущаться, станет только хуже.

— Митя! — выдохнула тетушка. — Иди сюда!

Митя сделал шаг вперед и только тогда поставил Зиночку на землю. Та принялась нервно оправлять косу…

— Быссстрее! — процедила тетушка, отступая в дом.

Если она намерена учинить скандал, то… после всего случившегося он за себя не ручается.

Тонкие, но сильные пальцы ухватили за запястье, и тетушка почти бегом поволокла его по кухонному коридору, лихорадочно тараторя:

— Я увидела тебя в окно, и сказала, что тебя надо встретить… Спаси меня, Митя!

Митя даже остановился, не веря своим ушам.

— От чего?

Тетушка придвинулась близко-близко, и опасливо озираясь, шепнула:

— От… губернаторши!

Митя стоял. Митя смотрел на тетушку. На пятна горячечного румянца на щеках, на нервно подрагивающие сухие пальцы.

— Что ты так смотришь? — уголки тонких, обычно недовольно поджатых тетушкиных губ нервно дрогнули. — Я… Она… Это все так сложно! В Ярославле мне не приходилось принимать таких важных персон, я не знаю — как! Твой отец опять будет сердиться, а я даже не знаю, о чем с ней говорить, а еще она все время говорит сама, и от этого не легче! — голос тетушки на краткий миг поднялся чуть не до крика… и тут же упал до нервного шепота. — Она спрашивает про мужа. Отчего он умер.

— Ее муж жив! — озадачился Митя. — Отец к нему представляться поехал!

— Мой муж! — простонала тетушка. — Почему у меня только один ребенок. Почему у Аркадия только один… Про какое-то «дело великого князя»… Правда ли, что твоего отца за него наградили… Наказали… Сослали… Дали орден… Желает ли твой отец жениться, остаться тут, вернуться в Петербург, арестовать оборотней, упокоить прислугу и нанять оживших мертвецов… Господи, что я говорю! — снова взвизгнула она и… Митя едва успел зажать ей рот. И она… не обиделась. Постояла, сопя носом ему в пальцы, и глаза ее, испуганно-отчаянные, моргали над краем его ладони, как у разбуженной совы — хлоп-хлоп, хлоп-хлоп! Кивнула, давая понять, что успокоилась.

Митя медленно отнял руку.

— Я ничего не знаю про мертвецов, но я уже готова их нанять, только спаси, Митенька! — отчаянно прошептала она.

Он собирался отказать — жестко, надменно. Во-первых, он спешит — надо рассказать отцу, что выяснил, понял, догадался… Во-вторых, тетушка не заслужила его помощи, после всего, что она натворила! Хуже этого только… отказать в помощи женщине их семейства. Митя вздохнул. Убийца все равно уже сбежал. И прежде чем ехать к отцу он намеревался переодеться, может даже поесть…

Как мог он оправил рубаху, жилет. Пригладил волосы…

— Тетушка, вы помните барышню Шабельскую — она вчера была у нас, с сестрами… Мы попали в… автоматонное… происшествие… Помогите Зинаиде Родионовне привести себя в порядок… пока я представлюсь ее превосходительству…

— Да! — как потерпевшая кораблекрушение при виде близкого парусника, вскричала тетушка. — Пойдемте, милая, я вам помогу! — Она уже сорвалась с места, волоча Зиночку к комнатам, как вдруг остановилась, поглядела на Митю с некоторым сомнение и пробормотала. — Может, тебе тоже переодеться? Все же, губернаторша…

— Ее превосходительство не может сидеть в гостиной одна…

«А еще мне не во что переодеться…»

— Ох, конечно же, она не одна! Это было бы совсем неприлично… Я оставила там этого… молодого Штольца…

— Тетушшшка! — прошипел Митя, и ринулся к гостиной. Ингвар и губернаторша — это было хуже, чем бродящий в окрестностях убийца с паротелегой и паро-беллумом. С убийцей ему уже все ясно, а что может учудить Ингвар, тот сам наверняка не знает.

— Вашему брату не следовало давать своей бывшей супруге развод. — из-за двери донесся возбужденно-недовольный женский голос. — Я всем так и сказала: и господину Меркулову сегодня, и господину Лаппо-Данилевскому на днях, ну и мужу, конечно, с него я, собственно, начала! Дурень ваш братец, вот что я скажу… в следующий раз скажу: и господину Меркулову, и Лаппо-Данилевскому, и мужу… А вам следовало сразу со мной поделиться подробностями этой неприличной истории, а не отмалчиваться! Ишь ты, запираться вздумали…

Кажется, из гостиной донесся сдавленный хрип. Кажется, хрипел Ингвар. Душат его там, что ли?

— Теперь, когда в истории с разводом для меня все понятно, вернемся к господам Меркуловым! — в голосе губернаторши звучало предвкушение настолько хищное, точно она собиралась их с отцом съесть. — Объясните мне, юноша, что там у них в Петербурге с великими князьями вышло?

— Не знаю… — выдавил Ингвар.

— Неужто и не рассказывали ничего? Не делились? — недоверчиво прищурилась ее превосходительство. Ингвар отчаянно замотал головой, и та досадливо прищелкнула веером. — Пусть так… Но про мертвецов-то вы знать должны? Признавайтесь, это Меркуловы их пробудили? Потому что в слухи про лавочника ни один здравомыслящий человек не поверит! Еще не доставало, чтоб лавочники — богов призывали! — пренебрежительно фыркнула она, встряхнув отвисшими «хомячьими» щеками.

— Полагаете, богам не все равно, кто человек таков — лавочник или… — Ингвар вскинулся как боевой конь, заслышавший звук трубы.

— Господь Вседержитель и Чтимые Предки, простите его, ибо не ведает, что говорит! — губернаторша наскоро перекрестила украшенную пышными рюшами грудь и поглядела на Ингвара жалостливо. — Конечно же, нет! Уж мы-то, Кровные, знаем! — она горделиво откинула украшенную высоко закрученной «дулькой» голову.

— Счастлив приветствовать могучую Молодую Кровь в нашем доме. — мягко вмешался уже давно наблюдавший за ней из приоткрытых дверей Митя.

И ведь ни словом не солгал: Молодой Крови, потомкам Перуна, Стрибога, Даны и иных Древних, подаривших людям своих детей — Истинных Князей — ради избавления от монгольского ига, и впрямь исполнилось всего полтысячи лет. А значит, Молодая Кровь была намного сильнее полуторатысячелетней Старой, истощившейся и размытой. Просто в самой ее превосходительстве той Крови — едва ли капля, как есть малокровная во всей своей красе и… слабости. Митя торопливо замаскировал насмешливую улыбку под радостную:

— Имел честь быть представленным вашему брату, Леокадия Александровна, в бытность его московским вице-губернатором. Дозвольте отрекомендоваться — Дмитрий Меркулов…

Вообще-то Ингвар, уже знакомый с губернаторшей, должен был его представить, но ожидать от Штольца знания этикета — скорее второго пришествия Христа и Великих Предков дождешься!

— Так-так-так… — губернаторша отставила чашку, прицельно прищурилась, словно измеряя Митю от едва приглаженных волос до запыленных сапог, а заодно и на вес прикидывая. Поднялась, и принялась обходить его по кругу, как портновский манекен. — Так-так… — она бесцеремонно потерла между пальцами ткань рубахи. — Дановы чрты и рзы… Настоящие… — разглядывая вышивку на рукаве, протянула она. — У князя Белозерского, нынешнего главы рода, супружница, кажись, Дановна? Ну, и зачем вам эдакая одежа, юноша?

— Состою в команде Петербургского Речного клуба. — отрапортовал Митя.

— Ах, как я завидую таким простым людям как вы! Сами можете выбирать, чем заниматься, не то, что мы, Кровные! — приземистая пухлая фигурка ее горделиво выпрямилась.

Ингвар покосился на покрасневшего от ярости Митю — и сдавленно хихикнул, замаскировав смех под кашель. Митя только опустил глаза — даже стиснуть кулаки себе не позволил. Держаться. Сохранять спокойствие, он ведь светский человек…

— А что же от Моранычей знаков никаких? — строго, как гувернантка о домашнем задании, вопросила губернаторша, но тут же заметив скрепляющую шейный платок булавку в форме серпа, и хмуро кивнула — словно та же гувернантка в плохие дни, когда охота придраться, а не к чему. — Однако Кровная Родня не обделяет вас вниманием… — слегка разочарованно протянула она. Видно, сплетня о том, что знаменитые князья Белозерские бескровными родственниками пренебрегают, казалась ей привлекательней. — Надеюсь, вы это цените. Они ведь и не обязаны вовсе благоволить такому, как вы. — она величественно опустилась в кресло, и снова принялась за чай, совершенно по-простецки заедая его треклятыми сушками.

«Не ко времени тетушка урок усвоила — сейчас бы выдать ее превосходительству сушку… одну… лежалую… чтоб она зубы об нее обломала»! — чувствуя, как улыбка словно примерзает к губам, Митя прикрыл глаза. Спокойствие, главное, спокойствие… А то ведь опять убивать потянет, а убить губернаторшу, да еще в собственном доме, это очень, очень дурной тон…

— Так что же мертвецы? — сгрызя сушку крепкими белыми зубами и потянувшись за второй, губернаторша остро поглядела на Митю поверх ободка чашки. — Говорите, не вы подняли — а еще бы сказали, что вы! Не Кровные, чай, куда вам… А упокоили тогда как?

Митю передернуло — в страсти к сплетням губернаторша оказалась удивительно проницательна!

— Как известно вашему превосходительству, мой отец был раньше следователем по стервозным делам, а их учат. И Свенельд Карлович автоматонами помог, и урядник, и… Да тех мертвецов и было немного!

— Пара-тройка десятков, не больше! — встрял Ингвар, а Мите захотелось его убить, осознанно и с наслаждением.

Губернаторша подавилась сушкой:

— Пара? Тройка? Да с тремя десятками неупокоенных не каждый Мораныч сладит!

— Э-э… Ну, видите ли, ваше превосходительство…

«Да что ж вы сообразительная-то такая!»

— Дело в том, что… мертвецы… их, конечно, было не три десятка…

Скорее три сотни, а то и больше…

— И за ограду вылезла только малая часть…

От тех трех сотен… Митя пришпилил взглядом попытавшегося что-то сказать Ингвара…

— А главное! Не-почтенный господин Бабайко сумел поднятых не только к работе пристроить…

— Не такая и глупая мысль, даже удивительно, что лавочнику в голову пришла… — обсыпая платье крошками, губернаторша сгрызла следующую сушку. И с сожалением добавила. — Жаль, Моранычи не позволят… Вот и задумаешься — может, и верно говорят, что некоторые Кровные… не все, конечно… вовсе не думают о пользе державы!

— …но и сдерживал их как-то… — закончил Митя. Вот каждый раз как он сдерживается и не убивает, потом всенепременно жалеет! И он невзначай поинтересовался. — А кто говорит?

— Умные люди! — отрезала губернаторша и тоже поинтересовалась. — Как сдерживал?

— Ну-у… — мысли не было ни единой. — Оградой, наверное… Как на кладбище…

— Это какая ж такая ограда… — не унималась губернаторша, а Митя мысленно взмолился, чтоб случилось хоть что-нибудь — что угодно! — и она оставила его в покое. И тут же зарекся от подобных просьб раз и навсегда!

Глава 28. Новая жертва

В нос ударил знакомый, омерзительно-притягательный аромат мертвых. Дыхание перехватило, казалось, легкие забило душной, колючей шерстью, Митя попытался вздохнуть… и согнулся от дикой боли. Он… кажется, он бежал — сквозь зыбкое черное марево перед глазами мелькали стены домов, а сзади слышался топот тяжелых лап. Горячее дыхание обожгло затылок, мостовая ринулась в лицо и… Чудовищная, лютая боль полоснула спину, а в уши ударил торжествующий рев — и все померкло.

— Что с вами, юноша? — в лицо ему выплеснули что-то, и он очнулся, отчаянно хлопая глазами.

Кровавый туман медленно расползался — словно крохотное окошечко протирали в залитом красным стекле… Окошечко становилось больше, еще больше… И в него, тряся пухлыми щечками… заглянула губернаторша с пустой чашкой в руках.

— И давненько с вами эдакие приступы?

«С тех пор как в вашей треклятой губернии повадились людей средь бела дня на улицах убивать!»

Митя сморщился — в ушах звенело от пронзительного голоса губернаторши:

— Ничего… Для чахоточных наш климат много полезнее, не то что невская сырость…

— Сударыня… у чахоточных кровь горлом идет, а не носом! — резким диссонансом в ее воркование ворвался голос Ингвара и… Митя уцепился за этот неприятный голос, как за жесткую, обдирающую ладони, но спасительную веревку.

— Я, юноша, всю жизнь болею, так что получше любых целителей в хворобах разбираюсь! Жениться советнику Меркулову надобно срочно, вот что! А то так можно и вовсе без наследника остаться!

— Право же, это так трогательно… что вы беспокоитесь… кто будет наследовать моему отцу. — Митя торопливо зажал нос платком — на белом льне тут же проступили кровавые пятна. — Прошу прощения… Я… покину вас ненадолго!

Митя поднялся. Шаг… Аккуратно, контролируя каждое движение. Вот когда обрадуешься светской выучке — держаться, не обращая внимания на неудобство, жару, холод, боль… Он светский человек, он будет… держаться! Еще шаг, второй, третий… Ровно, как по струне, Митя шел к дверям, чувствуя спиной немигающий взгляд губернаторши:

— М-да, не жилец! Женить, срочно Аркадия Валерьяновича женить…

Митя почти вывалился за дверь и покачиваясь, как пьяный, ринулся к выходу.

— Митя… — воскликнул ему вслед испуганный девичий голос, но он не обернулся.

«Автоматон сломан!» — вспомнилось сквозь плывущую в голове муть — и вместо выхода во двор, к конюшням, кинулся к парадному подъезду.

— Барич, вы… Да что ж такое… — кажется, тетушкин Антипка попытался его остановить. Митя снес его с дороги одним взмахом руки — сторожа впечатало в стену, Митя лишь мазнул по нему равнодушным взглядом. Пусть радуется, что не убил! Дверь… Тяжелая дубовая створка с грохотом распахнулась. Митя вывалился на парадное крыльцо… и почувствовал, как губы его растягивает жуткая, ледяная улыбка.

— Что… Кто… — дремлющий на козлах губернаторской коляски кучер вскинул голову, прищурился, пытаясь разглядеть, кто вдруг схватил его за полу… Глаза его расширились и истошно вереща, он скатился с козел. — А-а! Смертушка-а моя! Господи, поможи! — и чуть ли не на четвереньках ринулся прочь. Митя вскочил на козлы, подхватывая вожжи…

— Что вы делаете? — коляска сзади дрогнула под тяжестью.

— Как всегда, лезете куда не приглашают, Ингвар? — Митя подобрал хлыст и… длинно, с оттяжкой полоснул губернаторских лошадей.

Наверное, гнедую пару еще никто и никогда так не оскорблял. Кучер обычно лишь поглаживал лоснящиеся раскормленные бока вожжами, позволяя гнедым величественно выступать, а губернаторше еще величественней поглядывать по сторонам, важно кивая на поклоны горожан. Эффект от первого в их лошадиной жизни удара хлыстом получился чрезвычайный. Сперва гнедые встали, будто на их пути вдруг выросла невидимая стена. А потом Митя шарахнул по ним хлыстом второй раз.

С диким ржанием, в котором слились возмущение, обида, негодование и ужас, гнедые вскинулись в оглоблях и… со всех восьми копыт помчались через площадь, волоча коляску за собой.

— А-а-а! — народ на площади с воплями кинулся в рассыпную.

Губернаторская коляска просвистела борт в борт с телегой — на мостовую посыпались золоченые финтифлюшки.

— А-а-а! — толпа на площади распалась надвое, будто вспоротое ножом полотно, пропуская несущихся во весь опор лошадей.

— А-а-а-а! — обезумевшая от страха баба слепо, не разбирая дороги, бежала прямиком по образовавшемуся проходу — из лотка у нее на шее под копыта гнедым сыпались пирожки. Митя стегнул кнутом… бабу отбросило в сторону, упряжка с грохотом промчались по разлетевшемуся в щепы лотку. Сзади осталось алое пятно размазанного по булыжникам варенья.

— Что вы дела… Зачем вы угнали коляску? — завопил Ингвар.

— Автоматон сломался. — Митя жестко подтянул вожжи.

— И-го-го! — губернаторская пара на полном скаку завернула за поворот. Коляску занесло, с размаху приложив об угол дома. Ингвар вцепился обеими руками в борта, болтаясь внутри как одинокая горошина в мешке. Коляска мчалась к проспекту, подлетая над ямами.

— Вы… что… не по-ни-ма-ет-е… чем ваша выходка обернется для Аркад… Аркад…

Коляска вырвалась на проспект и заскакала по булыжникам мостовой.

— Отцу скоро будет не до моей… выходки! — не оборачиваясь, проорал Митя.

Удар! Телега с огурцами, мимо которой они пронеслись, встала поперек проспекта, тощая лохматая кобылка истошно ржала и билась в постромках. Крепенькие огурчики брызнули во все стороны, заскакали под ногами и колесами. Еще удар! Гнедые снесли строительные леса — грохнувшийся сверху маляр успел уцепиться за столб.

— Во имя Одина, что вы творите! — оглядываясь на учиненные разгром, вопил Ингвар.

«Один тут совершенно не при чем!» — мелькнуло в голове у Мити. Уж он-то точно знал, кто из Великих Предков замешан.

Сверху донеслось судорожное трепыхание крыльев, коляска опять вздрогнула, а Ингвар заорал:

— Мара-а-а! Здесь мара! — и вцепился в хлястик Митиного жилета. — У вас был нож! Дайте, дайте!

— Не дам. — буркнул Митя, локтем отпихивая Ингвара и крепче вцепляясь в вожжи.

— Почему? — вякнул Ингвар.

— Потому что это моя мара.

— Ваша? Ваша?

— Налево сворачивай, маровладелец… — заворачиваясь в крылья, хрипло буркнула рыжая тварь. — Там твой труп…

— Пока еще не мой. — прошипел Митя, заворачивая вконец обезумевших гнедых в проулок.

— Граммар-наци. — непонятно проскрипела мара, но уточнять Митя не стал — мало ли какие там у них, в мире потустороннем, словечки в ходу.

— Какой еще труп? — заорал Ингвар.

Разогнавшаяся упряжка пронеслась впритирку к тумбе. Полуободранная афиша взвихрилась в воздухе, с размаху хлопнула по лицу, краем глаза Митя успел выхватить надпись «Цирк-шапито», и усмехнулся. Разгадка-то была так близка…

— Загрррызенный. — проскрипела мара и наверняка оскалилась — уж очень выразительно дернулся за спиной Ингвар. — Теперь направо…

Разнеся походя прилавок с яблоками, Митя завернул упряжку — яблочная мякоть в брызги разлеталась под копытами…

— Оборотни снова кого-то загрызли? — завопил Ингвар.

— Почему если загрызли — так сразу оборотни? — возмутился Митя.

— Потому что я его видел! Младшего Потапенко! Когда мы приехали! Вы со Свенельдом в дом зашли, я снаружи остался! Он мимо проехал, в коляске, с девушкой! Я думал это Лидия, а потом разглядел, что Фира из «Модного дома»!

— И не сказали?

— Чтоб полицмейстер наговорил мерзостей про бедную девушку? Хватит с нее оборотней!

Митя принялся выбирать вожжи, заставляя лошадей сбавить бег:

— С нее — хватит. Только теперь я точно знаю, что убийца — не оборотень. Уж он-то точно Фиру с Лидией бы не перепутал!

— Причем тут Лидия?

— Убить собирались барышню Шабельскую: швея — жертва слишком… незначительная.

— Приехали. — каркнула мара и взвилась прямиком из коляски, спиралью уходя вверх.

— Как вы можете? — выдохнул Ингвар.

— Да-да, я не должен называть убитую — незначительной. Но что поделать, если так и есть?

— Я про мару… — вдруг смутился Ингвар. — Как вы ее не боитесь?

— Мне? Ее? Бояться? — искренне удивился Митя. — Знали бы вы, как она мне надоела.

Сзади громко икнули.

Гнедые остановились, мелко дрожа и роняя хлопья пены. Митя поднялся на козлах… и замер, дыша тяжело и шумно, будто сам только что мчался под жалящими ударами хлыста. Он здесь был, вчера, ранним утром, он отлично запомнил и эту улочку, и этот дом с чайной лавкой на первом этаже и…

— Это что же, вчерашняя? Женщина-кошка? — шумно сглатывая слюну, выдавил Ингвар.

— Госпожа Сердюкова. — одними губами шепнул Митя, глядя на скорчившуюся на мостовой женщину — по белой пышной блузе расплывались ярко-алые пятна крови, похожие на большие безобразные цветы.

Вчера она была жива. Строила глазки Мите, признавалась в необоримой симпатии к мужчинам с хвостами, хватала за руки ревнивого супруга с его пара-беллумом…

— Ма-а-аруська-а-а-а-а! — хозяин чайной лавки, встрепанный, с перекошенным набок галстуком, стоял на коленях над телом жены. Рядом топтались оба приказчика. — Маруся, кошечка моя! — он подхватил тело на руки, прижал к себе — мотнулись рыжие волосы, еще недавно яркие, как огонь, а сейчас вдруг ставшие тусклыми и безжизненными, как у мары.

Обрывки блузы сползли с плеч женщины… и стал виден торчащий сквозь сорванную кожу и влажное, кровавое мясо, белый, будто сахарный излом перекушенного позвоночника. Сердюков пронзительно, по-волчьи, завыл, раскачиваясь и прижимая к себе мертвую жену.

— Как это случилось? — шепнул Митя, хватая приказчика за обсыпанный мелкой чайной крошкой рукав.

— Да кто ж его знает! — буркнул тот. — Хозяйка на рынок пошла, а потом глядь… а она уже под самой лавкой лежит… такая… — он судорожно сглотнул. — Будто з неба упала…

— Паротелега мимо проезжала? — быстро спросил Митя.

— Кто ж его знает! Мы с хозяином как раз брикеты с «копорским чаем» в заднем чулане… того, пересчитывали[1]…

Митя кивнул: ясно, к настоящему чаю подмешивал, чтоб продать побольше… Плевать!

Над лежащим телом будто черный вихрь закружился…

— И что, ни криков не было, ни шума? — сквозь звон в ушах донеся высокий голос Ингвара.

— Как ты его услышишь, татя на мягких лапах? — Лихорадочно блестящие глаза Сердюкова яростно метались с Ингвара на Митю и обратно. — Сколько еще баб перевертыши поганые загрызть должны, чтоб батька ваш полицейский их за глотку мохнатую взял? Или вовсе ему на нас, людей, плевать? — заорал он, вскакивая, так что голова его мертвой жены гулко ударилась об мостовую. — Тварей нелюдских покрываете, твари петербургские, а они баб наших жрут? — он попытался вцепиться Мите в горло.

— Оборотни тут совершенно не при чем! — в руку Мите стремительно скользнул нож.

Уже знакомый, тягучий темный жар обварил внутренности. Убить так просто. Вогнать нож лавочнику под ребро…

— А кто? — закричал лавочник, снова бросаясь к жене и тыча в клочья рваного мяса. — Кто?

— Медведь…

«Самый обыкновенный цыганский медведь, который в таборе разве что плясать мог. Зато по приказу Кровного Внука Симарглова, пусть даже и малокровного, жертву и выследит, и задерет. По приказу княжича Урусова, так мило гостившего в усадьбе Лаппо-Данилевских! Урусов, который нашел отпечаток медвежьей лапы рядом с трупом Эсфирь Фарбер! Я тогда решил, что отпечаток каким-то хитрым манером подделал Алешка, но Урусову это сделать было еще проще. А уж кто из них прятал трупы — Лаппо-Данилевские, Урусов, или тот незнакомый мужик, что за ним с Зиночкой на паротелеге гонялся, и орал по-цыгански… неважно. Важно понять, зачем Лаппо-Данилевским это все понадобилось.»

Голова его отчаянно кружилась, площадь словно плясала вокруг, хотелось бежать куда-то, быстрее, успеть…

— Медведь… — как завороженный повторил лавочник и вдруг лицо его вспыхнуло злобной радостью — будто внутри фонарь зажегся! — А я-то думал — вахмистр, волчина позорный, а оно вот чего! Сам Потапенко! То-то он мне давеча с волком разобраться не дал! Сам на мою кицу зуб свой поганый, медвежий нацелил! Вставайте, люди! Вставайте, пока всех ваших баб не пожрали! Вставайте против нелюдей! — и он заметался между домами, то молотя кулаками в закрытые ставни, то пронзительно вопя, так чтоб слышали и на верхних этажах. Соседи, чьи головы и без того торчали из каждого окна, начали переглядываться…

Дверь будки вдруг распахнулась и оттуда с молотком наперевес выскочил сапожник:

— Бей оборотней! — надтреснутым фальцетом заорал он.

— Бей! — взревел приказчик и ринулся по улице.

— К губернатору! К петербургскому начальнику! Пусть ответит, почто баб наших оборотням скармливает! Все пойдем! — в беспорядочный рев слились множество голосов — визгливые женские, протяжные и густые мужские, резкие, истеричные вскрики… из домов выскакивали люди.

Сердюков бился на мостовой, пытаясь подхватить на руки тело жены. Набежавший приказчик вскинул ее на руки единым махом — морковные волосы безжизненно мотылялись — и кинулся прочь из проулка. Сердюков побежал следом, а за ними уж валила рычащая и каждый миг все больше разрастающаяся толпа…

— Митя! — вдруг гаркнули над самым ухом, и он судорожно вздрогнул, отворачиваясь от катящей мимо человеческой волны.

— Надо предупредить Аркадия Валерьяновича. Надо… Да очнитесь вы! — в лицо ему проорал Ингвар.

— Надо. — Митя метнулся к губернаторским лошадям, торопливо кромсая постромки. — Вы поедете к отцу! — скручивая из обрезков что-то вроде узды, скомандовал он, подталкивая Ингвара к одной из лошадей. — Скажете ему… — Митя на миг задумался, пытаясь говорить быстро и четко. — Что это не оборотни! Это Лаппо-Данилевские… — и прежде, чем Ингвар успел открыть рот для возражение, добавил. — Вместе с княжичем Урусовым. Симарглычем! Они где-то… у цыган, наверное… нашли настоящего медведя, и Урусов заставлял его нападать на людей!

А еще отпечаток медвежьей лапы, которого не было рядом с телом Фиры Фарбер — а потом он появился! Митя был уверен, что это Алешкиных рук дело, но… Урусову было проще. Единственному человеку, который встретил его приветливо. Княжичу из Кровных… Сыскарю из Департамента… было проще всего подбросить улику на место преступления!

— Передайте отцу. Ну что вы встали, скачите, быстрее!

— Но… зачем все это? — уже вцепляясь в гриву гнедого, выдохнул Ингвар.

— Не зна… — начал Митя… и замолчал. Поглядел вслед толпе — издалека доносились ее грозный гул и выкрики — «Бей нелюдь мохнатую!».

— Я вижу только одну причину… — медленно произнес он.

Леська! Фабричная девчонка, сумевшая удрать от медведя. Свидетельница, которая этого медведя видела… и была свято уверена, что видела одно из Потапенко. Любого, неважно — отца или сына. Главное, что оборотня!

— …обвинить оборотней! Оборотней… которые… которые… — догадка была стремительной и болезненной, как удар молнии. — Оборотни — гарнизон прибрежных сторожевых башен! Скачите, Ингвар, скачите!

— Но… у меня же никаких доказательств, только слова — и даже не мои, а ваши! — завопил Ингвар.

— У меня тоже — только слова! Так что я — за доказательствами! — выпалил Митя, взлетая на спину второму коню. Гнедой истошно заржал… и рванулся вперед, словно надеялся выскочить из-под вцепившегося ему в гриву седока.

[1] Копорский чай — на самом деле не чай, а кипрей. У беднейших слоев населения заменял чай. А также использовался для подделки чая.

Глава 29. Собрание у губернатора

— Итак, господа, что же все-таки происходит в городе? Может, департамент полиции нам ответит?

— Ох, ваше превосходительство, как вы правы! — всплеснул пухлыми ручками господин Мелков, начальник железнодорожных жандармов, и его круглая физиономия аж замаслилась от удовольствия. — Аркадий Валерьянович человек в сыске сверхопытнейший, самим Всемилостивейшим Государем жалованный, не успел в свое имение въехать, как тут же банду преступных труповодов накрыл. И здесь в момент разберется!

Аркадий Валерьянович Меркулов, коллегии советник и множества орденов кавалер, стиснул пальцы на папке, стараясь ничем более не выдать своей ярости. Все, абсолютно все за длинным столом в губернаторской канцелярии обернулись к нему. Глядели по-разному: с равнодушным интересом — все же новый человек; искренним, а порой и жадным любопытством — как-то столичный выскочка будет выкручиваться; наконец, с отчетливым злорадством — явно надеясь, что не выкрутится. И восседающий во главе стола сам Иван Николаевич Дурного из рода Внуков Велесовых Молодой Крови, губернатор Екатеринославский, не отрывал взгляд, задумчиво оглаживая бороду, расчесанную надвое, точно седой ласточкин хвост. Один лишь жандармский ротмистр Богинский как всегда изучал собственные ногти — и что он в них эдакого примечательного находит?

— Аркадий Валерьянович только приехал в город. — единственный, возмутился княжич Урусов.

— Да-с, да-с! — Мелков аж подпрыгивал на своем стуле, как гуттаперчевый мячик. — Только приехал, и сразу трупы отыскались! Сразу же!

«Ладно, господин Мелков, я это запомню» — пытаясь справиться с лицом, подумал Аркадий Валерьянович. И даже мелькнула мысль, что в чем-то сын, возможно, прав, когда долдонит о пользе светской выучки. Сам Митька держит лицо всегда. Во всяком случае, при чужих.

— И впрямь, Аркадий Валерьянович… — вздохнул губернатор. — Придется вам, раз уж господин полицмейстер не соблаговолил почтить нас своим вниманием. — губернатор покосился на единственный пустующий стул и в голосе его прозвучало отчетливое неодобрение.

— Аркадий Валерьянович теперь начальник. Не дело Ждану Геннадьевичу поперед начальства лезть, тем паче петербургского. — с самым почтительным выражением лица объявил Мелков.

«Я уже всё запомнил, что ж ты еще-то нарываешься, вахлак!» — с ласковым бешенством подумал Аркадий Валерьянович, и посмотрел на Мелкова с искренней приязнью. Конечно, с приязнью, вот это вот состояние ледяной ярости он в себе очень любил, обожал просто, как барышня сладости. В этом самом состоянии он и на пули нарывался, и по карьерной лестнице через ступеньки прыгал. Очень полезное состояние. Хоть и опасное.

Господин Мелков приязни почему-то не оценил, вдруг запнувшись и как-то даже побледнев, чем порадовал Аркадия Валерьяновича еще больше.

— Безусловно, ваше превосходительство. — поднимаясь, легко обронил он. — Уже третий день как я несу полнейшую ответственность за все деяния каждого екатеринославского полицейского… — он мазнул взглядом по Урусову. — Жандарма… — второй взгляд пришелся на ротмистра и Мелкова, отчего Мелков еще больше побледнел, а Богинский оторвался, наконец, от изучения ногтей. — И стражника… — напоследок он перевел взгляд на Потапенко, но медведь на это лишь гордо выпятил грудь. А вот сидящий рядом его сын неожиданно нахмурился. Обижается, что над его отцом теперь начальник есть?

Равнодушные взгляды сменились заинтересованными, а то и настороженными.

— И что там с этими сожранными девками? — заинтересованно подался вперед городской голова.

— Наш Пожиратель не отбирает жертв по признакам пола.

— Прозвище найдено, считай, полдела сделано. — лениво процедил устроившийся на углу стола Лаппо-Данилевсикй. — Екатеринославский Пожиратель ничем не хуже альвионского Потрошителя.

Вдоль стола прокатился приглушенный смешок и даже губернатор дрогнул усами.

Аркадий Валерьянович одарил соседа по имению, оказавшегося еще и гласным земского собрания от дворян, недобрым взглядом, но тот оказался покрепче Мелкова — в ответ взглянул равнодушно и даже пренебрежительно.

«Может, и прав Митька, что за делом с поднятыми мертвяками Лаппо-Данилевский стоит. С него станется» — мелькнуло в голове, но улыбнуться он постарался со всей возможной любезностью.

— К счастью, лучше, Иван Яковлевич. Жертв меньше. На сегодня, кроме всем известной Эсфирь Фарбер, заедены два мужика — мазурики из района «Фабрика»: имя одного неизвестно, второй носил кличку Франт. И фабричная работница именем Марьяна.

А вот теперь шум стал громким и отчетливым.

— Однако! — протянул губернатор, взирая на начальника новехонького Департамента уже с интересом. — Как вы это выяснили, батенька?

— Простите, не могу вам прямо сейчас ответить, ваше превосходительство. — развел руками Меркулов.

— Вы отказываете губернатору! — аж подпрыгнул над своим стулом Мелков.

— Вы, господин Мелков, часто изволите публично… — Аркадий Валерьянович окинул взором заполненный людьми кабинет. — Разглашать следственные действия?

— Да я… Да никогда… Здесь все достойны доверия… — Мелков, поняв, что перестарался, прижал руки к груди.

— Попал ты, брат Фан Фаныч… — без всякого сочувствия хмыкнул губернатор. — Но сведения верные?

— Безусловно. — поклонился Меркулов-старший, испытывая в этот момент отчаянную благодарность к сыну.

— Княжич, вы научились по запаху и имена узнавать? — Лаппо-Данилевсикй вдруг вальяжно повернулся к Урусову.

«Надо, надо присмотреться к любезному соседу попристальней» — подумал господин Меркулов, а вслух отчеканил:

— Его светлость княжич Урусов — один из ценнейших сотрудников нашего департамента. — княжич неожиданно закраснелся как барышня. — Но кроме его, несомненно, выдающихся качеств… и немалого опыта… есть и другие средства сыска. — мягко закончил Аркадий Валерьянович.

— А говорили, все ваши иные средства разгромили, разом с багажом. — вырвалось у Лаппо-Данилевского, и он зло покосился на железнодорожного жандарма — Мелков в ответ растерянно улыбнулся.

«Точно надо присмотреться, и не только к нему!» — окончательно уверился Аркадий Валерьянович, а вслух лишь обронил:

— Не все. Остались кое-какие…

«А как же: сынок Митька называются».

— Так питерский сыскарь же! — искренне восхитился Потапенко.

— Ну, знаете вы, кого заели, и шо з того? — проворчал вдруг его сынок.

— Потапка, замовкни! — скомандовал старшина.

— Личность жертв много говорит о характере преступления. — невозмутимо ответил Аркадий Валерьянович. — Теперь я уверен, что версию господина полицмейстера об убийствах, как ритуальных, для получения некой Силы, можно считать несостоятельной. Для ритуальных убийств требуется нечто особенное: время, место или жертва. Здесь же мы имеем дело с явно случайными жертвами — где поймали, там сожрали.

— Полагаете, действует некий… безумец? — осторожно поинтересовался городской голова.

— Оборотень! — вдруг вскинулся младший Потапенко, оглядывая высокое собрание воспаленными злыми глазами. — Вы все думаете, шо то мы з батькой озверели вкрай и людишек жрем!

Аркадий Валерьянович пристально поглядел на него. А выглядит-то плохо: круги под глазами, будто молодой хорунжий не спал ночь, запавшие щеки, странные при общей медвежьей стати, обметанные, как в лихорадке, губы…

— Та закрой ты пасть, бовдур! — простонал старший Потапенко.

— В городе об этом говорят. — не отрываясь от пристального изучения собственных пальцев, обронил жандармский ротмистр. — Не в обиду, Михал Михалыч, но завидев патруль ваших стражников, обыватели сворачивают в сторону. Прислуга опасается ходить после темноты. Среди фабричных изрядное напряжение. По рынкам ходят чудовищные слухи.

— И как: задранных людей оборотни только для себя в котелках варят или еще пирожникам на начинку сдают? — деловито поинтересовался Меркулов. — Женский палец с кольцом в пирожке уже нашли?

— Ухо с сережкой. — ротмистр глянул на него с любопытством.

— Никакой фантазии. — осуждающе покачал головой Меркулов.

— А что бы вы предложили, Аркадий Валерьянович? — заинтересовался ротмистр.

— Шо вы таке кажете, панове! — жалобно прогудел Потапенко. — Я ж теперича жодного пирижечка зъисты не зможу!

— Больно нежный вы, старшина! — теребя «ласточкины хвосты» бороды, буркнул губернатор. И вдруг шарахнул кулаком по столу. — Прекратить! — он обвел собравшихся тяжелым взглядом, особенно остановившись на Меркулове. — Вы слышите меня, господа? Немедленно извольте прекратить безобразия во вверенной мне губернии!

— Какие безобразия ваше превосходительство имеет в виду… — после недолгого молчания поинтересовался Меркулов. — Убийства или порочащие казацкую стражу слухи?

- И те, и другие. — отрезал губернатор. — Нам не нужны волнения среди обывателей, так что извольте как можно скорее найти этого… медведя, оборотня, или кто он там, и успокоить город!

«Оборотня, несомненно…» — подумал Аркадий Валерьянович. Существование свидетельницы он хранил в абсолютной тайне — попросту не сказал никому, что Леська видела медведя.

— Оборотня, ваше превосходительство! — дверь с шумом распахнулась, и полицмейстер валился внутрь. — Более того, вот этого оборотня! — и грозно вытянутый перст уткнулся… в Потапенко-младшего.

Тот яростно глянул на полицмейстера, из груди его вырвалось негромкое раскатистое рычание.

Полицмейстер невольно шарахнулся, но тут же заорал:

— Видите? Слышите? Убийца!

— Что же навело вас на подобную мысль, Ждан Геннадьевич? — холодно спросил Меркулов. — Кроме, конечно, несдержанного поведения хорунжего Потапенко.

Казацкий старшина немедленно повис у сына на плече, почти прижимая того к стулу.

— Расследование, ваше высокоблагородие, то самое расследование, в небрежении которым вы нас попрекали. — с приторной вежливостью, более оскорбительной, чем любая грубость, ответствовал полицмейстер. — Я нашел свидетельницу! Девчонку одну…

Меркулов вздрогнул — полицмейстер добрался до Леськи?

— Где нашли? — быстро спросил он.

— Сама пришла. Можно сказать, прибежала. — важно объявил полицмейстер. — Доверяют мне люди, я ведь здесь давненько… — многозначительным тоном объявил он.

«Что-то эти самобеглые девчонки… зачастили. Прям как поезда рейсовые» — вспоминая дело Бабайко, подумал Меркулов-старший. Там ведь тоже все началось с прибежавшей девчонки.

— И рассказала… — полицмейстер многозначительно протянул паузу, пока нахмурившийся губернатор не бросил:

— Ты, Ждан Геннадьевич, или говори давай… или садись, да помалкивай.

— Как будет угодно вашему превосходительству! — с чопорной обидой скривился полицмейстер и отрапортовал. — Свидетельница заявила, что видела, как Фирка Фарбер отправилась на свидание с мужчиной!

— Какое нам дело… — нетерпеливо начал губернатор.

— И мужчиной тем был Потапенко! — снова ткнул пальцем полицмейстер, и тут же уточнил. — Потап который, младший! Не знаю, что у них там вышло, может, захотела слишком много девка непотребная…

— Не смейте ее так называть! — хорунжий вскочил с чудовищным ревом и ринулся через стол на полицмейстера, в прыжке преображаясь.

— Сынку, нет! — взревел старший, но клыкастая пасть уже распахивалась перед побелевшим полицмейстером…

Аркадий Валерьянович шагнул вперед… и опустил окованное серебром пресс-папье со стола губернатора на голову не до конца перекинувшегося оборотня.

Пресс-папье кракнуло — и малахит расчертила трещина. Тяжелое получеловечье, полумедвежье тело с грохотом рухнуло у ног полицмейстера.

В губернаторском кабинете повисла тишина.

— Э… благодарю вас, Аркадий Валерьянович! — промямлил полицмейстер. — Вот! Оборотень меня убить хотел! У кого-нибудь еще остались сомнения?

— У меня, и преизрядные. — немедленно объявил Меркулов. — Вы можете вообразить себе, господа… — он обвел долгим взглядом присутствующих. — …чтобы мужчина, за оскорбительное слово о возлюбленной лезущий в драку, стал бы ее… жрать?

Лежащий на полу Потапенко мучительно застонал, вновь принимая людской вид.

— И-и, ваше высокоблагородие! — с явным превосходством в голосе протянул полицмейстер. — Понимаю, обидно, когда мы, провинциалы, вас, почитай, князя питерского сыска, вдруг да обошли. Однако сами знаете, когда оборотень людского ума лишается, тут уж не до возлюбленных!

— Считаете нападение на вас, Ждан Геннадьевич, признаком оборотнического безумия? — обронил ротмистр Богинский.

— Считаю, что хорунжий Потапенко, медведь-оборотень, гулял с Фиркой Фарбер, швеей, чему имеются свидетели, видевшие их разом! После чего оную Фирку нашли загрызенной, и не кем-нибудь, а медведем, а тело спрятанным в дворовом нужнике.

Младший Потапенко судорожно вздрогнул.

— Что полагаю достаточным основанием для ареста вышеуказанного хорунжего. — продолжал полицмейстер.

— Довольно! — рыкнул Потапенко-старший и тяжело ступая, направился к сыну. Присел рядом на корточки, взял за плечо. — Сынку! Тебе шо ж, взаправду та Фирка глянулась? Як так? Она ж не такая была, шо погулеванил и бросил, а по-честному жениться, так она — иудейка, ты — православный оборотень, кто б вам дозволил?

— Придумали б щось. — не поднимая головы, прогудел сын.

— Придумали б… — повторил казацкий старшина, вдруг поднялся, и глядя в глаза Меркулову, отчеканил. — Ваше высокоблагородие господин начальник Департамента! То не сын, то… я! Я Фирку загрыз! И не с оборотнического безумия, а по расчету. Боялся, что сынок на ней жениться захочет и карьеру себе поломает. Берите меня, ваше высокоблагородие! — и он принялся дрожащими руками отстегивать казачью шашку с пояса.

— Батьку! — его сынок сел на полу, уставившись на отца в изумлении. — Ты шо… озверел?

— Кажу ж, не озверел, а наоборот, рассчитал все. — возясь с неподдающейся застежкой, пропыхтел старшина. — Сперва загрыз, потом тело спрятал…

— А просто пришибить, даже не оборачиваясь, не догадались. — негромко хмыкнул Меркулов. — Вы, старшина, девушку даже без оборота, кулаком прибить могли.

— Ну извиняйте, зверь я необразованный — думал-думал, не додумал! Да и разозлила она меня — попервоначалу я-то с ней поговорить хотел, шоб она от сынка по добру видчепылася, а она уперлась мов коза: нет и нет! Вот и того… взъярился!

— А фабричных предыдущей ночью вы за что? — переспросил Меркулов. — Или хотите сказать, что они тоже с вашим сыном встречались. Все трое?

Младший Потапенко сперва гневно рыкнул, но тут же все сообразил и только фыркнул. Старший же застыл с приоткрытым ртом:

— Арррр… Эмммм… А они того… Не подчинились! Приказу! Вот я и осерчал!

— И что же это, как не оборотническое безумие? — вдруг вмешался Лаппо-Данилевский. — Старший Потапенко не угодивших ему обывателей рвет, младший на высших городских чинов бросается. — и веско припечатал. — А ведь мы все знаем, что оборотническое безумие — заразно.

— Полагаете, в казацкой страже есть зараженные? — дрожащим голосом откликнулся Мелков.

— Да ты шо несешь, Фан Фаныч! Мои хлопцы все здоровые! — подался к Мелкову старшина.

С пронзительным, каким-то поросячьим визгом начальник железнодорожных жандармов метнулся в сторону, и забился в угол кабинета, выставив шашку:

— Не подходи, зверина! Меня не сожрешь!

— Если, конечно, оборотни и дальше обязуются пополнять свое… меню… исключительно представителями низших сословий, которых, простите, что грязи, я готов молчать! Учитывая особенную ценность казачьей стражи для города. — хмыкнул Лаппо-Данилевский. — Но кто даст гарантии?

Ошеломленный Потапенко открыл было рот… закрыл… открыл снова… но что он собирался сказать, так и осталось неизвестным.

За дверью раздался отчаянный топот и в кабинет ворвался губернаторский секретарь. Бледность его лица сливалась с белизной рубашки.

— Ваше превосходительство! Там… там… — и пронзительно взвизгнул. — Бунт!

Кабинет губернатора в который раз накрыла тишина.

— Идут… — вдруг проворчал прислушивающийся Потапенко.

— Идут… — подтвердил княжич Урусов — прикрыв глаза и слегка покачиваясь с носка на пятку, он словно весь превратился в слух.

— Кто? Куда? Да не молчите же вы! — взвился губернатор — «ласточкины хвосты» бороды подрагивали.

— Люди… — обронил Урусов. И после недолгого молчания неуверенно добавил. — Кажется… и впрямь бунт.

— Вы соображаете, княжич, что говорите? — голосом тяжелым, как гранитная плита, пророкотал губернатор. На что Урусов только развел руками.

Где-то далеко словно вздохнула приливная волна. Едва заметно дрогнули стекла особняка. А потом… как разогнавшаяся среди порогов днепровская вода вырвалась на площадь, закружилась, завертелась, загрохотала, захлестывая все вокруг!

Из переулков, из всех, сразу, будто там шлюзовые заслонки открыли, хлынула толпа! Люди бежали по улицам, люди шли — мужчины и женщины. Орали, потрясая кулаками и явно накручивая себя, и снова бежали, то и дело летели кубарем, вскакивали… Опираясь на плечи внуков, ковыляли старики, вездесущие мальчишки уже карабкались на деревья, обсев их как галчата.

— Не обезумели еще совсем. — не отрывая глаз от окна, вдруг резко сказал Меркулов.

— Что? — дернулся губернатор.

— Не обезумели, говорю, упавшим дают подняться — можно разговаривать. — хладнокровно бросил начальник Департамента полиции.

— Разговаривать? С бунтовщиками? — взвизгнул Мелков. К окну он не приблизился, так и засел в углу, зыркая на всех как настороженная сова.

— Сказать, что если они сейчас же не уберутся, мы вызовем казаков… — энергично подхватил полицмейстер, но под конец фразы сбился на невразумительное бормотание.

— Боюсь, это худшее, что мы им можем сейчас сказать. — Меркулов прислушался к доносящимся сквозь распахнутые окна крикам.

— Убийцы-ы-ы-ы! — выла толпа. — Звери в людской шкуре! Твари клыкастые! — и то и дело прорывающееся. — Губернатора! Хотим видеть губернатора!

— Надо выходить. — скомандовал Меркулов. — Сейчас, пока они еще требуют губернатора, а не смерть оборотням.

— Оборотней на живодерню! — тут же прорвался с площади визгливый крик.

— Выходим быстро! — скомандовал Меркулов. — Я… — он мазнул взглядом по трясущемуся Мелкову и вставшему столбом полицмейстеру, перевел взгляд на ротмистра. — Александр Иванович?

— Да, конечно. — кивнул тот.

Урусова и спрашивать не стал — спрашивать Кровного полезет ли он туда, где опасно, бессмысленно. Конечно, да! Если даже мирных Лельевичев можно найти на поле боя… с мольбертом, невозмутимо подбирающими краски для передачи всех оттенков развороченных людских потрохов.

— Потапенко, вы остаетесь! Без возражений! Не вздумайте дразнить толпу! Понадобитесь — позовем. И вам, Иван Николаевич, тоже лучше бы… — повернулся он к губернатору.

— Они требуют меня, а не вас. — оборвал его Дурново. И ворчливо добавил. — Хорошо хоть супруга в гости отъехала, а то было бы им тут… да и нам тоже… — приосанился и горстями причесав ласточкины хвосты бороды, направился прочь из кабинета.

Глава 30. Бунт на площади

Так они и вышли на ступеньки особняка. Первым, расправив плечи и гордо неся осанистое чрево, вышагивал губернатор. За ним, плечом к плечу, Меркулов, Урусов и ротмистр. Снова топот и к ним присоединился секретарь — трясся, но шел. Последним из дверей особняка высунулся полицмейстер, но на крыльцо выходить не стал, так и мыкался в дверях, то выглядывая, то снова прячась. Шум на площади начал утихать — точно ковер тишины раскатывался от ступенек, один за другим люди замолкали, даже обсевшие деревья мальчишки притихли. И в краткое мгновение полного молчания, вот-вот готового смениться новыми воплями, губернатор как-то задушевно и от того еще более страшно спросил:

— Бунтовать вздумали?

— Никак нет, рази ж можно, благодетель вы наш! Мы ни-ни! — наперебой забормотали ближайшие, стаскивая с голов картузы и потихоньку пятясь от устремленного на них губернаторского взора. И тут из глубины толпы вдруг кто-то пронзительно заорал. — А только мочи больше нет терпеть!

Аркадий Валерьянович зло дернул уголком рта — надежда заставить толпу разойтись, и без того слабая, пропала совсем.

— Да шо ж це робыться, отец и благодетель! — кликушески заорала какая-то баба, хватаясь за голову и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Что… Что-о-о! — повысив голос до громового рыка, рявкнул губернатор и уже тише закончил. — Что у вас случилось, люди?

— Бьют нас, бьют-убивают! Заживо едят! Сердюков, иди сюды! Пустить Сердюкова! — толпа начала медленно расступаться и по открывшемуся проходу медленно, пошатываясь, пошел расхрыстанный мужик с завернутым в окровавленную простыню телом на руках. И также медленно опустил свою страшную ношу на ступеньки особняка.

Толпа дружно вздохнула, будто подавившись длинным протяжным — а-ааах!

Губернатор содрогнулся.

— Что ж это такое делается, ваше превосходительство? — поднимаясь, с горечью пробормотал Сердюков. — Мало, что казачки-то ваши… мохнатые… безобразят хоть днем, хоть ночью… То лавку разобьют, то в трактире драку учинят, то жинку честную соблазнят…

— Это твоя-то кошка блудливая — честная? Ты ври да не завирайся! — вдруг гаркнули из толпы.

Толпа, только что кипевшая яростью, прыснула смешками — один, второй…

— Да! — прижимая к груди руки закричал Сердюков. — Може, и кошка, може, и блудливая… Да только жрать-то, жрать-то ее за что?

Смешки враз смолкли.

— Даже закричать не смогла, лада моя… — проводя широкой ладонью по волосам жены, простонал он и по лицу его покатились слезы. — По горлу ее враз полоснули… — он содрогнулся и тяжело, глухо, давясь слезами, зарыдал.

«Горло… Не могла вскрикнуть… Человек, конечно же, убийца — человек, не зверь… Сейчас бы обыскать как следует место убийства, да и дом погибшей заодно, может, у нее с убийцей была связь…» — Меркулов с искренней досадой поглядел на запрудившую площадь толпу.

— Ты разве ж ее одну? — проверещала какая-то баба.

— На палю[1] выворотней! Шкуру с них спустить! — толпа глухо и зло зарокотала.

— Молчать, я сказал! — в очередной раз рявкнул губернатор. — А то глядите, с ваших шкур и начну! Взяли моду бунтовать против государя-императора! На каторгу захотели?

— Да где ж мы против, пане? — вперед протолкалась толстая встрепанная баба, с закатанными до локтей рукавами. — Мы уси тут государю Даждьбожичу верные слуги. А только и слуг-то беречь надобно, слуги, они чтоб еду варить… — она демонстративно сунула губернатору под нос испачканные мукой руки. — А не чтоб самих жрать!

— Терпели мы, пане начальник! — мужичонка в драных портках и рубахе, и зажатом в кулаке зимнем меховом треухе, стукнул себя этим самым кулаком во впалую грудь. — Ажно… — он посчитал на пальцах. — Ажно цельных два дни! Мазуриков с «Фабрики» подрали — мы молчали. Жидовку вчерась заели — молчали. Але ж Сердюковскую бабу схарчить, пущай и трошки гулящую, та порядную… — он гневно взмахнул треухом. — Шо ж то таке робыться, когда людёв волкам да медведям в пасть кидают!

— Никто вас не кидал, люди! — рявкнул губернатор — рев у него был не хуже медвежьего, Предок Велес одарил Ивана Николаевича поистине драконьей глоткой. — Ведется следствие! Господин Меркулов, по поручению самого государя, специально прибыл из Петербурга… — губернатор начал поворачиваться к Меркулову…

Застрявший в дверях полицмейстер вдруг скакнул вперед, оказавшись впереди не только Меркулова, но и губернатора, и заорал, надсаживая горло:

— Провели уже! Расследование! Без всяких из Петербурга! И ежели б вы сюда не заявились… Бунтовщики! Мерзавцы! — выпяченной до предела грудью он толкал мужика в треухе, заставляя того пятиться. — То знали бы! Что! Хорунжий! Потапенко-младший! Уже арестован! За убийство!

Последние слова потонули в реве толпы.

— Что он несет! — не хуже оборотня взвыл Меркулов. — Кровь свежая, эту женщину, Сердюкову, убили только что! Это никак не мог быть хорунжий, он был тут, с нами!

— Но это вовсе не значит, что он не убивал швею. — ответили ему негромко и спокойно. Рядом стоял Лаппо-Данилевского. — А эту женщину мог убить кто-то другой. В городе полно оборотней.

— Выдай его нам, пане! Отдай убийцу, хвостом и головой отдай! — заорал Сердюков, потрясая кулаками.

— Инших выворотней теж не погано було б за хвосты подержать! — завизжали из толпы. — Все они одним мирром мазаны, все жрут в три горла!

— Да я вас сейчас… — взревел губернатор… но даже его рев не перекрыл вой толпы:

— Выдай! Выдай! Смерть медведю! Смерть оборотням! Рвать их в куски, люди, как они нас рвали!

Красные, яростные лица. Раззявленные криком рты. Взлетающие над головой сжатые кулаки, палки и… Меркулов увидел мелькнувшую лопату… Толпа подалась к ступеням… мгновение, другое и она как обезумевший зверь рванет вперед — рвать, терзать, убивать, не разбирая, кто тут оборотень, а кто губернатор. Мгновенно побледневший полицмейстер отпрянул назад. В толпе взвыли…

— Ваше превосходительство! — Лаппо-Данилевский сунулся к губернатору. — Умоляю! Угрозы сейчас не помогут! Мы должны немедленно арестовать обоих медведей, это успокоит людей…

— Невиновных арестовать? — прошипел Меркулов.

— Суд разберется! — отрезал Лаппо-Данилевский. — Остальных оборотней запереть в казармах, чтоб не учинили чего, а в сторожевые башни направить улан из военного лагеря.

— Я их уже вызвал. Птицу послал. — вдруг отрывисто бросил Урусов.

На лице губернатора промелькнуло изумление, облегчение, потом острое неудовольствие от самоуправства княжича…

Окно губернаторского кабинета распахнулась во всю ширь и на подоконник легко для такой огромной туши вскочил Потапенко-старший.

— Ну возьмить, коли сможете! Хто тут до медвежьей шкуры охоч, га? — из его пока еще человечьей глотки вырвался медвежий рев, на миг заставивший даже толпу замолкнуть.

— Что он творит! — застонал Меркулов. Это сейчас они смолкли, а через секунду…

В мгновенной хрупкой тишине вдруг донесся отчаянный грохот копыт по мостовой.

— Уланы… — с облегчением выдохнул губернатор, расплываясь в хищной, змеиной улыбке. — Молодец Урусов, только в следующий раз…

Из переулка вырвался взмыленный гнедой, а в седле…

— Ингвар! — растерянно охнул Аркадий Валерьянович.

— Сообщение! Срочное сообщение господину Меркулову! Аркадий Валерьянови-и-и-ич!

Разогнавшийся конь грудь врезался в толпу.

В толпе заорали. Кто-то упал, покатился, кто-то ринулся в стороны, налетая друг на друга и сбивая соседей, кто-то заметался, мальчишки на деревьях заорали и заулюлюкали, раздался пронзительный свист. Конь рванулся раз, другой, пробиваясь сквозь толпу как сквозь половодье, Ингвар не соскочил, а скорее свалился прямо под ноги губернатору.

— Аркадий… Валерьянович… вам… сообщение… от… Мити. Про убийства… — прошептал он, отчаянно цепляясь за узду в попытке подняться.

— Кто такой Митя? — рывком ставя Ингвара на ноги, рыкнул губернатор. — Откуда у вас конь из упряжки моей жены?

— Мой сын. — бросил Меркулов в ответ на первый вопрос. Его напряженный взгляд не отрывался от Ингвара.

— Митя сказал… что это… не оборотни! — пошатываясь от усталости, прохрипел тот. — Он… погнался… за ним…

— Митя? — взвился Меркулов. — За кем?

У Ингвара на мгновение стало озадаченное выражение лица:

— За убийцей… — неуверенно пробормотал он и поспешил выпалить. — Это настоящий медведь!

— Что за бред! — завизжал полицмейстер. — Какой еще…

— Которым командует княжич Урусов! — по-простецки ткнул пальцем Ингвар. — А Урусовым командует… — он перевел взгляд на Лаппо-Данилевского и…

Снова раздался грохот копыт и на площадь начали выезжать конные уланы. Толпа принялась стремительно рассасываться — как растворяется в кипятке головка сахара. Вот она меньше, меньше… люди исчезали в проулках.

— Симарглыч! — многозначительно протянул губернатор, не отрывая взгляд от Урусова.

Княжич свистнул. Передовой конь, на котором, радостно ухмыляясь, скакал Петр Шабельский, вскинулся на дыбы. Свечка, одна, вторая… цепляющийся за узду наездник заорал. Ему ответит второй крик — в середине конного строя выметнулась здоровенная рысь. Любимица Урусова заметалась между копытами, хватая лошадей за ноги. Ржание, топот, крики — строй смешался, отчаянно пытающиеся удержать коней уланы налетали друг на друга…

Урусов прыгнул в седло губернаторского гнедого и…

— Гайда!

Конь сорвался с места, готовый из шкуры выпрыгнуть, чтобы угодить седоку.

Из-под ног беснующихся лошадей выметнулась рысь, и запрыгнула лошади на круп. Вцепилась когтями в край седла… и яростный гнедой со странными всадниками канул в проулке. Только топот копыт еще доносился… а потом и он стих.

Меркулов огляделся — и взгляд его остановился на Лаппо-Данилевском. У глядящего вслед Урусову соседа на лице было написано глубокое, всепоглощающее… изумление.

[1] На кол

Глава 31. Снова треклятая паротелега

Гнедой начал засекаться. Митя гнал несчастного вперед, безжалостно, будто под ним был не живой конь, а автоматон. Его вел за собой темный флер смерти. Смерти страшной, смерти мучительной, смерти, полной страданий и отчаянной борьбы. Рыжая любвеобильная внучка бабушки-кошки ничего не могла противопоставить своему убийце, но и просто так она не сдалась. Отбивалась от нависшей над ней жаркой пасти, пытаясь вцепиться в нос, в глаза, цеплялась за жизнь жалкими каплями оборотнической Силы, угасающим разумом, немалой волей и желанием жить. Настолько страстным, что темный, алчущий мести дух, вылетел как пробка из бутылки, оставив растерзанное тело на руках Сердюкова, и даже не оглянувшись. И теперь несся впереди, неслышимый и невидимый ни для кого, кроме загоняющего коня Мити.

Фрррр! Дух пронесся по улице, то вдруг собираясь в пухлую женскую фигуру с грозно вьющимися по ветру волосами, то растекаясь в грязно-черное облако, пронизанное кровавыми сполохами. Свернул в проулок. Пролетел площадь, едва краем не зацепив новехонькую городскую синагогу… Стал бледнее… Еще дома, улицы, проулки… Мстительный дух просвистел впритирку к церковной ограде… и полетел дальше, с каждым мгновением теряя краски и очертания. Волочащийся за ним темный шлейф с каждым мгновением развеивался. Вот Митя видел его совершенно отчетливо… Слабее… Еще слабее… Темной дымкой…

Митя не слышал криков разбегающихся с его пути прохожих, не замечал, как конь пронесся мимо халуп на окраине. Вслед за слабеньким серым туманом он вырвался из города и помчал над Днепром, гоня коня над самой кромкой берега, и неотрывно вглядываясь в растворяющийся на фоне ярко-синего августовского неба женский силуэт.

Порыв пахнущего землей и кровью ветра, отчаянно-ледяного в жаре лета и скачки, хлестнул его по лицу, плачущий женский голос шепнул:

— Отомсти! — и последние клочья прозрачной-серой дымки растаяли в жарком мареве.

— Как? — натягивая поводья, заорал Митя. Загнанный конь под ним захрипел, забился и встал, тяжело поводя боками и роняя хлопья пены. — Как, если я не чую убийц, только убитых!

— Потому что ты сам не убийца. — проскрипело над ухом.

Митя стремительно повернулся в седле… Мара сидела на крупе коня как галка на заборе, цепляясь когтями и растопырив черные крылья для равновесия. Рыжие волосы сосульками свисали вдоль пергаментно-бледного лица, скалились острые, как шилья, клычки, а между ними мелькал тонкий черный язык.

— Где он? — процедил Митя.

— Кто? — насмешливо оскалилась мара.

— Медведь! Урусов… Тот, кто убил Сердюкову! Где… он? — нож из-под манжета скользнул в ладонь и посеребренное лезвие прижалось к тощей жилистой шее мары.

— Я вообще-то и так неживая. — мара скосила залитый сплошной чернотой глаз на сверкающий под солнцем клинок.

— Ты — не-мертвая. — зло оскалился Митя. — Но это можно исправить. — он плотнее прижал клинок, почти с удовольствием видя, как кожа мары начинает дымится от прикосновения серебра.

— Думаешь, я против? — мара подалась вперед так стремительно, что он едва успел отдернуть нож от ее шеи. И тут же расхохоталась ему в лицо, обдавая запахом гнили.

— Тогда… — Митя вдруг улыбнулся совершенно безумно и почти шепотом добавил. — Тогда мертвым стану я. — и повернул нож острием к себе.

— Эй, ты что придумал — самого себя в заложники брать? — заорала мара, вцепляясь в его локоть когтистыми пальцами. — Ты убить должен, а не умирать!

— Тогда найди — кого! — гаркнул Митя, сгребая мару в охапку и подбрасывая в воздух как охотничьего сокола.

— Ты мне еще «фас» скомандуй, ушлепок недоделанный! — заверещала мара, лихорадочно молотя крыльями в воздухе… и ринулась вперед.

Митя на миг замешкался, пытаясь представить — как это: недоделанный ушлепок? Недошлепнутый? Тряхнул головой, подхватил поводья… и погнал жалобно застонавшего коня вдогонку за марой.

Мара растворялась на фоне яркого солнца — ее крылатая тень неслась по дороге, то исчезая под копытами коня, то обгоняя Митю в его безумной скачке. Конь хрипел, напрочь отбитый зад даже не болел, полностью потеряв чувствительность, деревья вдоль вихляющей тропы слились в сплошные зеленые полосы…

В грохоте копыт Митя ворвался на широкую улицу. Пляшущий под копытами крылатый силуэт расплылся черным пятном, будто мара нырнула в воздухе, пройдясь над самой его головой — и исчез, как и не было! С гневным воплем Митя рванул поводья, заставляя несчастного коня встать на дыбы. Конь заржал, копыта ударили в мостовую… И Митя отчаянно закрутил головой, высматривая пропавшую мару.

- Эй, ты где? — заорал он, запрокидывая голову. Пылающее солнце заставило зажмуриться, вышибая слезы из глаз, Митя судорожно заморгал…

- Туточки я! — раздался молодой удивленный голос. — Чи то меня паныч кликал?

Сквозь плавающие перед глазами цветные пятна он с трудом различил конопатую девичью физиономию, глядящую на него поверх обсаженного пестрыми мальвами палисадника. Растерянно огляделся — тяжело поводя боками, конь стоял посреди улочки с ухоженными, чистыми хатами, с палисадниками по обеим сторонам. Чуть дальше даже проглядывали острые крыши небольшого особнячка. Мары нигде не было видно.

— Где-е? — почти заорал Митя. Куда проклятая тварь его завела! — Крылья повыдергиваю, тварь!

— Так… нема у меня крыл-то, панычу. — пробормотала глядящая на него поверх палисадника девушка, и начала пятиться, точно боясь повернуться к нему спиной.

Митя шумно выдохнул. Так… Мары нет, то ли испугалась, что увидят, то ли… довела его до места. Значит… Надо немедленно взять себя в руки и перестать пугать местных! Он провел ладонью, приглаживая волосы — на миг ему показалось, что вместо теплой кожи под пальцами была лишь гладкая кость… но тут же встряхнулся — что за глупости!

— Милая барышня… — перегнувшись из седла, он попытался улыбнуться девушке…

Та замерла сусликом, только глядела на него с ужасом, будто… на нее чудище оскалилось!

Да что он за светский человек, если не сумеет обаять деревенскую деваху!

— Простите великодушно… — мягко-мягко, осторожно-осторожно, будто с испуганной зверушкой, начал он. — Я спрашивал всего лишь, где это я? Нездешний, знаете ли, вот, заблудился. — и теперь улыбку, ту самую, мальчишески-беззаботную и слегка неловкую, а главное, совершенно безопасную… — Да еще конь понес — еле удержал!

Губернаторский гнедой под ним шумно выдохнул.

— Так… на Лоцманке ж, пане… — голос девчонки все еще дрожал, но хоть сбежать не пыталась.

— На Лоц… — начал он… На Лоцманке! Той самой, куда они ехали с Зинаидой, когда на них накинулась бешенная паротелега! И может быть, не только потому, что они видели Урусова у Лаппо-Данилевского вместе.

— Знаменитое место! — изо всех сил продолжая улыбаться, воскликнул Митя. — Это ведь тут двое Кровных Данычей проживают?

— Туточки! — девчонка, наконец, расслабилась. — Токмо панов-Данычей зараз нема, они до Днепра поихалы, воду пидниматы — купцовый корабель идёть!

Проклятье, Данычей он бы уговорил помочь, сослался бы на тетушку… Спокойнее, только спокойнее!

— Не повезло мне! — он отчаянно огляделся. Вдоль улицы тянулись высокие глухие заборы, то и дело перемежаясь изгородями — тоже высокими, обсаженными кустами, утопающими в зарослях подсолнечника… Даже с седла ничего не видать! — А скажите, милая барышня, не видели ли вы тут…

Чего не видела — медведя? Если он прав, если убивал не оборотень, а настоящий медведь, то… мчаться так быстро, что на коне не догонишь, на собственных лапах тот бы не смог. Значит, повозка, закрытая, чтоб медведя не увидели, да и командующий медведем Урусов наверняка не хотел быть замеченным…

— Фургон, или телегу… или даже паротелегу…

— Не-а, не бачила, паныч. — покачала головой девчонка.

Врет? Или вправду…

— Чтоб такие прелестные глазки — и ничего не заметили! — попытался польстить он. Она должна знать, должна, потому что иначе… несправедливо! Он почти обо всем догадался, все бросил, помчался по следу — и что, проедется рысцой по деревне и вернется обратно?

Лесть как-то не удалась — теряет он хватку в здешней провинции!

— Кажу ж, не бачила! — девчонка снова глядела с опаской и пятилась…

Сердце бухнуло в груди — тяжело и гулко. Кровь яростно ударила в виски, перед глазами поплыл темный морок… А ведь если… Если сейчас просто полоснуть эту девку по горлу ножом — столб крови, глухой хрип и… он почует! Наверняка почует убийцу, догонит, скрутит и сколько еще останутся живы и…

Он почувствовал рукоять ножа, покорно скользнувшую в мокрую от пота ладонь и полоснул. По пальцам. Себя. Отрезвляя болью от кровавого тумана.

Девка глухо ахнула… и метнулась в дом. С грохотом захлопнулась тяжелая дверь, лязгнул засов, изнутри что-то загрохотало — не иначе как баррикадировалась от сумасшедшего на загнанном коне…

Позади звучно откашлялись. Митя повернулся в седле, зажимая платком порезанные пальцы… Рядом с конем стояла старая бабка — по виду, типичная татарка: чернявая, жилистая, скуластая…

— Хэерле кон, херметле ханым![1] — невольно пробормотал Митя — отец когда-то научил.

— Не розумию, що ты там болбочешь! — прошамкала карга. — Не росский, мабуть? Басурманин?

— Из Петербурга. — растерянно ответил он.

— Басурманин. — немедленно заключила бабка. — Понаихалы тут… Слышь, басурманин! У мэнэ ось глазюки аж нияк не «прэлэстные», а зовсим косые та подслеповатые… — она ткнула сухим пальцем в морщинистое веко. — Та басурманскую таратайку я бачила!

— Где? — подался вперед Митя, на что бабка только молча выставила руку ладонью вверх.

Он некоторое время непонимающе смотрел на эту ладонь, потом тяжко вздохнул… Лениво шевельнулась мысль, что вот бабку-то можно бы и убить, но пальцы болели, ярость не вскипала, а пилить ее тощую жилистую шею ножом… Митя передернул плечами… бабка шустро цапнула протянуты ей рубль. Этот город обходится ему дороже Петербурга!

Бабка приглашающе кивнула и заковыляла по улице. Митя вылез из седла и повел коня в поводу. Губернаторский гнедой облегченно поводил откормленными боками. Они прошли всю улицу. Митя убедился, что обитатели лоцманской слободы достатком не обижены, и хотят его сохранить — заборы были высоки, а засовы тяжеловесны. Наконец, улочка закончилась, и бабка бодрой рысцой рванула к стоящему на отшибе дому. То есть, Митя предполагал, что дом там есть, потому что снаружи можно было только забор осмотреть, и был этот забор самым внушительным из всех.

— Ось! Сюды поихала! — бабка ткнула узловатым пальцем в накрепко запертые ворота, и попыталась уковылять.

— Стоять! — Митя успел поймать ее за край наброшенного на плечи платка. — Коня подержишь! — и не давая хитро прищурившейся бабке начать торговаться, твердо объявил. — Входит в стоимость, а то вдруг соврала.

— Старая я брехать. — проворчала бабка, но за повод взялась.

Митя снова залез в седло — губернаторский гнедой под ним издал настоящий стон, и второй — когда Митя встал в седле во весь рост, держась за плотно подогнанные доски забора. Ухватился за верхний край… В ладони впилось разбросанное поверху стекло, но… это разве боль, вот когда ему на приеме у Оболенских новый ботинок натер — вот это была боль, и то терпел! Рывок… подтянуться… Голова поднялась над забором, он бросил быстрый взгляд во двор… в ладонь будто зубы вгрызлись, локти подломились и Митя мешком свалился обратно в седло… да так и застыл, потому что…

Она! Стояла! Там! Хорошо знакомая ему паротелега! Та самая, на которой ездили Штольцы, прежде чем Лаппо-Данилевский забрал у Свенельда жену, поместье и… паротелегу! Та самая, которая пыталась таранить их с Зиночкой на дороге сюда! В Лоцманку! Митя отнял бабайковские, и у Лаппо-Данилевских осталось всего одна — на всё! И Митю давить, и медведя возить! И когда им понадобилось увезти медведя… и приказывающего ему Урусова… с места убийства Сердюковой — пришлось рискнуть! И теперь Лаппо-Данилевскому не отвертеться, потому что если на дороге Митя еще мог обознаться, а вернее, Лаппо-Данилевский мог утверждать, что Митя обознался… То теперь уж не отвертится! Потому что вот, во дворе, его паротелега! А в доме — его медведь! Осталось только этого медведя найти.

«Так спешили подставить оборотней, что пошли на риск? Зачем? Куда торопятся?» — мелькнула мысль, но сходу ничего в голову не пришло, а ждать он не собирался. Митя выдернул из шейного платка булавку с навершием в виде серпа…

«Опять мне приходится вспоминать совершенно не светские навыки!» — тяжко вздохнул он и принялся ковыряться булавкой в замке.

— Та ты ж варнак! Грабижнык! — с некоторым даже удовольствием заключила бабка. — Отакие вы уси, басурмане!

— Так… чего… стоим? — пропыхтел Митя, ворочая булавкой в замке. — Полицию… надо… звать!

Это ж надо, такой замок навесить на деревенские ворота! Понятно — есть, что скрывать, но ему-то надо — открыть!

— А може, не треба полицию? — протянула бабка. — Може, давай я мужиков покличу? Тэбэ хиба не все равно, хто тэбэ видгамселит, та в речку кинет, га?

— Интересное… конечно… предложение…

Замок не сдавался. Ладно, сейчас «язычок» краем булавки отожмем… и… откроем…

— Но я все же настаиваю на полиции! — выдохнул он, чуть не выворачивая руку в суставе… Да открывайся, же ты!

Внутри что-то щелкнуло. Мите прямиком на ботинки потекла струйка ржавой пыли и… створка с тоненьким скрипом приоткрылась.

— Хотя можно и так… — Митя посмотрел на булавку — та мрачно блеснула черным, будто обожженным в пламени острием.

— Так кликать мужиков? — возрадовалась бабка.

Митя вернул булавку в платок и толкнул створку.

— А знаешь, бабуся… Зови. — сказал Митя.

Он стоял в открывшихся воротах… и глядел на замершего посреди двора человека. Немолодого, широкоплечего, чернявого… Того самого, что пытался задавить их с Зиночкой. Он глядел прямиком на Митю… и глаза его распахивались все шире и шире…

[1] Добрый день, уважаемая госпожа! (татар.)

Глава 32. Цыган и медведь

— Зови мужиков, бабка! — заорал Митя, врываясь во двор.

Наверное, будь у него хоть чуть-чуть времени, он бы, конечно, не испугался — благородный человек не боится! — но хоть задумался… Но чернявый противник сорвался с места и… кинулся бежать вокруг дома, а Митя помчался за ним.

— Стой! Стой, кому говорю!

Чернявый даже не оглянулся. И зачем отцовы городовые всегда это кричат? Или просто удирающие каждый раз думают, что не им?

Чернявый свернул за угол… Ринувшийся за ним Митя успел шарахнуться в сторону — иначе вылетевшая из-за угла лопата шарахнула бы его по физиономии. Чернявый прыгнул на него, занося лопату над головой…

Пинок! Ногой, в живот, всем весом. Чернявый отлетел назад, шарахнулся спиной об стену, лопата вылетела у него из рук.

«Дерись, не останавливайся!» — обычно орали дядюшки, гонявшие его каждое лето в имении, и еще отвешивали пинка, а пинки Митя терпеть не мог. Потому прыгнул на чернявого раньше, чем успел сообразить, что поединок-то вовсе не учебный. С разгона и локтем в горло! Промазал — чернявый извернулся ужом, уходя от удара, локоть врезался в стену, Митя взвыл от боли, крутанулся… Перед ним возникло красное от натуги лицо чернявого, выпученные глаза — и сильные пальцы, вцепившиеся в шею, перекрыли доступ воздуху…

«Да ладно… — задыхаясь, успел подумать Митя. — Вот так, спереди?»

И врезал врагу ладонями по ушам.

— А-а-а! — заорал чернявый, отпуская Митино горло и хватаясь за свои уши.

Теперь еще неблагородный удар ногой по…

Неблагородного удара чернявый почему-то ожидал. Нырнул в сторону, упал, перекатился по земле… и ринулся прочь, проорав:

— Пхагэл тут дэвэл! Откуды ты взялся такой!

И впрямь цыган. Отлично, все сходится! Митя ринулся в погоню.

Круг! Они оббежали дом, цыган подхватил вилы и метнул их в Митю. Тот нырнул на бегу, внутренности обожгло ледяным холодом, когда остро заточенные зубцы просвистели над головой. Холод тут же сменился жаром азарта.

— Не уйдешь! — на бегу прохрипел Митя. «Хотя зачем я его предупреждаю?»

— Хек! — цыган толкнул на Митю тачку.

Прыгнуть в сторону, отпихнуть ее прочь…

Этого мгновения цыгану хватило, чтобы исчезнуть в дверном проеме. Лязгнул засов.

Митя с разгону ударился в дверь, взвыл от боли, схватился за плечо…

— Да я ж тебя сейчас… да я ж…

Воткнутый в колоду топор будто сам прыгнул в глаза. Митя с ревом вырвал его, метнулся к дверям, всаживая в замок…

«А если он за ружьем…» — мелькнуло в голове и даже не успев додумать, Митя рухнул плашмя. Сквозь дверь грянул выстрел — дырки от картечи изрешетили дверное полотно, створка с грохотом распахнулась, цыган с обрезом в руке выскочил на крыльцо…

Вылетевший из-под крыльца топор обухом подбил ему ноги. Цыган рухнул навзничь, выстрелил в потолок, кувыркнулся обратно в дом. Митя перелетел через перила крыльца и ринулся следом.

Глаза перестроились под полумрак мгновенно — хоть какая-то польза от его трижды проклятого наследия! Митя сходу проскочил захламленный коридорчик, с грохотом обрушив «рогатую» вешалку с вонючим тряпьем. И влетел в прохладную глухую комнату. Совершенно пустую. Если не считать медведя, цепью прикованного к стене. И вооруженного хлыстом цыгана рядом. Свободная его рука лежала на холке зверя.

— Не подходи, медведя спущу!

Митя многозначительно покачал топором:

— Не дури, баро! Расскажи мне про Урусова и Лаппо-Данилевского — и тебя не повесят.

— Знать не знаю никаких Лапов!

— А Урусова знаешь? — быстро переспросил Митя.

— Отвяжись!

От вопля цыгана медведь недовольно заворчал, но не пошевелился, только смотрел исподлобья и маленькие глазки его медленно заволакивала пелена ярости.

В присутствии медведя-людоеда было… неуютно. Митя встряхнулся: медведь на цепи и цыган его не спустит, чтоб самого не задрали — Урусова нет, медведем управлять некому. Ну а топор всяко посерьезней хлыста будет.

— Сдавайся, а? — почти просительно сказал Митя. Драться совершенно не хотелось, вон, костюм для гребли уже весь измаранный… — На оборотней свалить не выйдет — я твоего медведя нашел, и отцу успел передать.

На самом деле он не очень верил, что Ингвар доберется до отца вовремя, и уж тем более ничего не перепутает, но не делиться же сомнениями с цыганом?

— Думаешь, подельники знатные тебя выгораживать будут? Да они все на тебя свалят, а сами отвертятся. Тебя повесят, а они шампанское пить пойдут. У тебя один шанс — сотрудничать с полицией, тогда и полиция тебя не забудет, самый маленький срок получишь.

— Ты, что ли, полиция? — процедил цыган.

— Не я. — пожал плечами Митя и испытал вдруг смутное сожаление. Нет-нет, последнее, чего бы он хотел в жизни — это служить в полиции, но… насмешливое выражение на физиономии цыгана его разозлило. — Отец мой, но он меня послушает…

Наверное. Скорее всего. Слушал же в последнее время!

— И на каторге люди живут, а на виселице… — он выразительно повел топором. — Сам понимаешь…

— Незачем мне на каторгу идти! — белозубо ухмыльнулся цыган. — Да и батька твой… навряд долго проживет. — и замок медвежьего ошейника звучно щелкнул под его пальцами. Цепь с грохотом упала.

— Жри! — вдруг пронзительно заорал цыган. Хлыст в его руке изогнулся, змеей метнулся через всю комнату и самым кончиком мазнул Митю по руке. Словно огненный язык облизал. Митя заорал… топор выпал из его руки, а медведь ринулся к нему.

«Почему он послушался? Он же сытый, Сердюкову сожрал…»

Дяди могли им гордиться — мельтешение мыслей не мешало действовать. Он рванул назад, вывалился из комнаты, в один прыжок преодолел коридор… Опрокинутую вешалку с тряпьем увидел, но перескочить не успел. Носок сапога зацепился и… он открыл дверь головой, кубарем скатившись по ступенькам. Мчавшийся за ним медведь с ревом вылетел следом… Яркий солнечный свет после сумрака дома, кажется, ослепил зверя — он заревел, заскреб лапами, мотая башкой…

Митя успел вскочить и кинутся к воротам. И даже пробежать пару шагов…

Тень накрыла его сзади, в спину дохнула неистовым жаром и лютой вонью и… Он обернулся. В последней, отчаянной готовности драться! Посеребренный нож, такой грозный против мертвяков и такой хрупкий и бессмысленный против несущейся на него лохматой туши, скользнул в руку.

«В глаз… попасть в глаз…»

Его смело с ног тяжестью и вонью, шарахнуло спиной об землю, начисто вышибая дух. Грязная шерсть забила рот и нос, темный, полный ярости и голода, круглый глаз медведя оказался близко-близко… Под навалившейся на него чудовищной тушей руки было не поднять, он слабо трепыхался, пытаясь бить медведя ножом в бок и только скользя лезвием по длинной жесткой шерсти. Митя захрипел, чувствуя как плющатся ребра, вдавливая легкие в спину… Последнее, что он увидит и почувствует в жизни — зубы, тяжесть, вонь.

Время будто остановилось — желтые медвежьи клыки уже смыкались на его лице…

Медведь замер. Замер, держа Митину голову в пасти. Замер неподвижно.

Вокруг царила оглушительная тишина. Ни рева — медвежьего, ни крика — орать должен был сам Митя. Ничего. Только рваное хриплое дыхание, так что Митя не мог понять, кто же из них дышит — он или медведь.

Медведь разжал пасть медленно, аккуратно. И также медленно и аккуратно сполз с Мити.

Из груди вырвался протяжный вибрирующий стон — чудовищная тяжесть исчезла, и единственное, что Митя мог — это дышать. Захлебываясь, неприлично хватая воздух открытым ртом, он судорожно дышал, чувствуя как распрямляются сдавленные легкие, как болит в груди — и радовался этой боли.

— Ну довольно, вставайте уж! — раздался резкий злой голос. — Извольте объясниться, какого дохлого лешего вам вздумалось свалить на меня эти ваши убийства? Драки между Моранычами и Симарглычами захотели?

Митя заворочался в пыли. Покряхтывая и постанывая как старый дед, сел, привалившись к забору. Некоторое время тупо глядел на грязь, густым слоем покрывающую брюки, новехонький жилет, рукава рубахи…

Наконец медленно, с трудом поднял голову — в шее что-то хрустнуло. Напротив, зло щурясь и похлопывая по холке сидящего у его ног медведя-людоеда, стоял княжич Урусов.

Глава 33. Просто звери

— Вы! — только и смог выдохнуть Митя. Ребра болели. Отчаянно хотелось пить. И душа… душа просто разрывалась, при взгляде на то, во что превратился костюм для гребли.

— А кого вы ожидали увидеть? — язвительно процедил Урусов.

— Да, собственно, вас и ожидал, княжич. — Митя опасливо покосился на медведя. Справляться с толпой мертвяков у него вышло много легче, чем с одним, вполне живым зверем. Вот был бы этот медведь уже мертвым, тогда да, а так… Симарглыча, для которого этот медведь — все равно что оружие, ему не переиграть.

— Я так понимаю, вы опять намекаете на мою причастность к убийствам! — взвился Урусов и медведь у его ног глухо заревел, яростно глядя на Митю. Тут же получил шлепок по морде… и покорно улегся, прикрывая нос лапами и косясь на Урусова со страхом и обожанием. — Да где там намекаете, ваш клеврет на губернаторской лошади бросил мне это в лицо, при всех!

Клеврет на лошади? Это что же… Ингвар добрался? И даже рассказал! Митя расплылся в блаженной улыбке.

— Вам смешно? — не хуже медведя рявкнул Урусов. — Я честно не лез в ваши дела, признавая право Моранычей решать, кому жить, а кому умирать…

— Я не Мораныч! — в очередной раз завопил Митя. В ответ с небес донесся знакомый скрипучий вопль. Мара явилась. Ну, и где она была, пока его чуть не съели?

— Да-да… — со злой иронией отмахнулся Урусов. — Именно поэтому ваша мара перехватила меня на въезде в слободу и чуть не за шкирку приволокла сюда.

«Ясно, где была». — вздохнул Митя.

— А в саму слободу вы как попали? — подозрительно спросил он. — И зачем?

— Вы полагали, я позволю свалить на меня эти чудовищные убийства? — повысил голос Урусов. — Или надеялись, что толпа растерзает?

— Какая еще… — начал Митя, потом вспомнил обезумевшего Сердюкова и смолк. Это отец сейчас… против толпы?

— Обыкновенная толпа, людская, которая хуже волчьей стаи! Хорошо, что прорваться удалось, а уж на месте преступления я ваш след сра-а-азу нашел! Думаете, если я малокровный, так не справлюсь? Нет уж, сударь мой Мораныч, со своими трупами извольте разбираться сами!

— Вы обвиняете в убийствах… меня? — Митя застыл с открытым ртом. — Вы думаете, я могу кого-то… загрызть? Медведем?

— Пока вы не попытались обвинить меня — нет, не думал! Но когда увидел вас у Лаппо-Данилевского — задумался.

— Это я, когда увидел вас у Лаппо-Данилевского — задумался! — вскричал Митя. — Вот что бы вам, сударь, там делать? — он насмешливо прищурился.

— Медведя искать! — рявкнул Урусов. — У него все поместье медведем провоняло, а наши Потапенко к нему ни ногой, ни лапой. Он же оборотней за животных держит, и не скрывает того, с младшим даже на дуэли драться отказался, еще и насмехался: дескать, диких зверей стреляют, а не с ними стреляются.

Ого! И после такого его продолжают принимать в обществе? Впрочем, наивным Митя не был, если влияние Лаппо-Данилевского в губернии и впрямь так велико, как рассказывают, то… он многое может себе позволить.

— У него на день ангела жены цыгане медведя водили! Там он его и взял! Лаппо-Данилевский… медведя… — перешел в атаку Митя. — Они его вывезли из имения, стоило нам с Зиночкой… стоило мне туда приехать! А потом на нас наехали… паротелегой!

— Стоило вам… или стоило мне туда приехать? — прищурился Урусов. — Так вот почему я не нашел…

— А может, все проще? — Митя обиделся. Мало, что он снизошел до расследования… Так теперь еще его роль пытаются принизить! — Вы — сообщник! Вы этого медведя натравили на жертв, потому как — кто еще? Вы ж Симарглыч!

— Да-да, особенно на последнюю, которая погибла, когда я был на совещании у губернатора! — ехидно фыркнул Урусов.

— И свидетели есть? — не менее ехидно процедил Митя… и тут же отчаянно смутился. — Ох, ну конечно… Губернатор…

— А также ваш батюшка, ротмистр Богинский… и еще множество людей. — отмахнулся Урусов. — А управлять зверем, которого никогда в глаза не видел… — он демонстративно повернул к себе морду медведя и посмотрел тому в глаза, медведь только жалобно порыкивал. — …разве что первый, Истинный князь Сим, сын Симаргла, мог. А нынче даже глава нашего рода не сможет! Зато вы, сударь не-Мораныч с собственной марой…

Наверху снова заорали — возмущенно. Ага, не нравится, рыжая!

— Наверняка могли бы! Медведь ведь не обязательно должен быть живой!

— Но медведь-то — живой! — ехидностью тона Митя перещеголял Урусова. — И вы только что меня от него спасли! — это звучало вовсе не благодарностью. — Или думаете, я прикидывался, что меня жрут, обманывал вас, не щадя живота своего? А также ребер и… Чтимые Предки, да у меня так вообще одежды не останется, буду ходить в травяной юбке, как папуас!

— Боюсь, дамы будут возражать… — растерянно пробормотал Урусов. — Во всяком случае, губернаторша, она у нас ревнительница нравственности. Но кто тогда… про себя я точно знаю, что не я… Но если не я… Кто приказывал медведю?

Они с Митей уставились друг на друга, и гримаса тягостного недоумения на лице Урусова один в один отражала разброд, что царил в Митиных мыслях.

— Цыган… — наконец неуверенно выдохнул Митя.

— Сперва вы пытаетесь обвинить меня, теперь оскорбить весь наш род? — нахмурился Урусов. — Какой-то цыган сделал то, на что не всякий Кровный Симарглыч способен?

— А может, он Симарглыч и есть! Может, его украли в детстве! Цыгане! — крикнул Митя.

Взгляд княжича стал совершенно… зверским. Можно даже сказать, звериным, как у медведя.

— Где он, кстати? — немедленно преисполнился деловитости Митя. Огляделся… Цыгана нигде не было! — Сбежал! — ахнул он.

— Да что ж вы меня, совсем за бескровного держите! — возмутился Урусов, повернулся и зашагал за угол дома. Прижимая локтем ободранный бок, Митя захромал за ним… и встал как вкопанный перед открывшимся за углом зрелищем.

Цыган сидел на земле и… осторожно и аккуратно, робко даже… почесывал за ухом урусовскую рысь. Та довольно жмурилась.

— Раиса! — возмущенно вскричал Урусов.

Рысь открыла глаза, заполошно рыкнула, поджала хвост и… ухватила цыгана зубами за запястье, всем видом изображая строго и неподкупного стража. Цыган зашипел от боли:

— Ай, чтоб вам еще немножко о своем поговорить, паны Кровные, паны ясные, а цыгана не трогать! Глядишь, мы б с этой пушистой гожо чайо[1] и договорились бы!

— Как? — вскричал Урусов. — В тебе же нет нашей Крови? Или… — он дико посмотрел на чернявого, кудрявого, носатого цыгана, и встряхнул головой. — Нет! Говори быстро, как ты сумел подчинить медведя! И… — он поглядел на рысь, как на изменщицу-жену, а та виновато прижала уши и крепче стиснула челюсти.

— А-а-ай! А может, я ронго, колдун? — выдавил кривую улыбку цыган.

— Ту хохавэса, мэ джином! [2] — скрывая неуверенность, бросил Митя. Если уж девчонка-ведьма нашлась, почему бы не оказаться и цыгану-колдуну?

— О ром вай о гажё?[3] — настороженно покосился на него цыган. — Рубаху носишь, жилетку, ромские слова знаешь…

Митя насупился: сложно требовать от дикаря, чтоб тот опознал жилет из лучшей мастерской Петербурга… а тут еще как назло, все словечки, каких он нахватался, когда днями просиживал в отцовском участке, будто сами собой полезли — вот стоило только ввязаться в расследование!

— Ты рассказывай! — прикрикнул Урусов. — Если не хочешь сам в желудке своего медведя оказаться. Ему уже все равно… — и поглядел на медведя с явным сожалением.

— Не станет он меня есть! — простонал цыган — Раиска, чувствуя недовольство хозяина, в очередной раз стиснула клыки. — Он меня поболе, чем вас боится, со всей вашей Кровной Силой. — на смуглом лице мелькнуло самое настоящее презрение, заставившее Урусова уставиться на цыгана в изумлении. — Эх вы, Кровные господа! Лезете к зверям в нутро: глазами их смотрите, носами их нюхаете… А зачем? Звери — они простые: на раскаленный лист поставишь — плясать научится, хлыстом дашь — прыгать, а ежели не кормить, так и вовсе чего угодно добиться можно.

Урусов некоторое время стоял, хлопая глазами… а потом взревел! Лицо его жутко, чудовищно исказилось: черты лица остались человеческими, но изнутри словно пробивался неведомый зверь, неистово жаждущий крови. И этот кровавый зверь с ревом ринулся на заверещавшего цыгана!

— Нет! — Митя с воплем повис на плечах Урусова.

— Ты не понимаешь, мальчишка! Он морил его голодом! Морил, чтоб потом натравить на людей! — ревел Кровный Внук Симаргла, подбираясь к горлу цыгана. — Вы что, не понимаете, теперь медведя придется убить!

Цыган орал и вырывался, сам обдирая руку об клыки Раиски, медведь лежал, будто был уже мертв, а рысь рычала и дергала хвостом, не в силах решить: держать пленника или просто откусить ему руку и кинуться к любимому хозяину…

— Прррекратить! — копируя отцовский начальственный рык, заорал Митя. Голос в конце сорвался на сдавленный писк, но… Урусов замер на миг и… навалившийся Митя обхватил его обеими руками и быстро и горячо заговорил:

— Он наш единственный свидетель! Ты! — не отпуская Урусова, он обернулся к цыгану. — Говори быстро: что обещал Лаппо-Данилевский? Зачем это все ему?

— Ничи мэ тутэр на пхэн, кало рай![4] — прохрипел цыган, мрачно, исподлобья глядя на него.

— В петле сдохнешь. — равнодушно напомнил Митя.

— Что так, что эдак… — неопределенно хмыкнул тот. — А глядишь, еще и обойдется.

— Обойдется… — повторил Митя. — Обойдется… Ты чего-то ждешь, верно? — прищурился он, разглядывая цыгана так пристально, словно рассчитывал увидеть сквозь кости черепа, что у того на уме. — Ты говорил, мой отец недолго проживет… — его речь становилась все медленнее, все невнятнее, он уже бормотал. — И все эти убийства… Фабричные, Фира Фарбер… и если и впрямь убить хотели Лидию… так она тоже никому не мешает! И Сердюкова… Почему обязательно медведь? — он вскинул голову, и Урусов как завороженный уставился ему в лицо. — Все убийства с самого начала затевались только чтобы обвинить оборотней!

— Зачем? — спросил Урусов.

— Не знаю! — бросил Митя. — Но нам нужно быстрее в город, там вот-вот что-то произойдет.

Он огляделся… и бросился к паротелеге.

— Вы такое уже водили? — вскричал Урусов, растерянно глядя на него.

— Один раз! — Митя запрыгнул на облучок. — Тогда вокруг тоже были сплошные… неприятности.

«Если можно так назвать целый котлован мертвецов»

Он аккуратно потянул рычаг, паротелега запыхтела, подпрыгивая на месте, как кипящий чайник на печке. За спиной что-то глухо ухнуло: раз, другой — Урусов закинул под полуободранный полог скрученного ремнем цыгана. Медведь залез сам. Урусов вскарабкался к Мите на облучок, а рысь Раиса деловито протиснулась между ними, распихав людей по краям кучерской скамьи. Митя мягко двинул рычаг вниз… паротелега завалилась на задние колеса, присела на передние и наконец выправившись, мелким скоком двинулась к распахнутым воротам.

— Он-ны-на дол-жи-жна ты-ак пры-гать? — цепляясь за что попало, включая Раискин хвост, простучал зубами Урусов.

— Ко-ле-са, что-вы-хо-ти-те! Паротелеги гораздо хуже автоматонов! — проорал в ответ Митя, яростно перехватывая рычаги. А что у Ингвара треклятая телега шла ровно, так у этого германцы все не как у порядочных людей!

Шараханувшись бортом об стойку — цыган в кузове заорал! — паротелега лихим кузнечиком выскочила за ворота… Митя всей тяжестью повис на тормозном рычаге.

Посреди дороги, намотав узду губернаторского скакуна на клюку, топталась давешняя бабка. Вихляющаяся, как сани на льду, паротелега едва не снесла ее бортом — передок остановился в шаге от выставившей клюку старухи. Бабку окутало паром.

— Ну и какого Переплута ты тут застряла, старая? — рявкнул Митя. — Ты ж за мужиками побежала.

— Стара я бегать, паныч! — прошамкала старуха, приподнимаясь на цыпочках, чтоб заглянуть в кузов паротелеги — глаза ее любопытно блестели. — Да и бечь далече, на порогах мои мужики, разом с панами-Данычами купца варяжского проводят. А у вас тут хто повязанный лежит — теж басурманин? Да еще и животное? — бабка уже уцепилась обеими руками за борт. Раиска рыкнула. — А ты молчи, кошатина! — бесстрашно прикрикнула старуха и принялась бодро подпрыгивать, норовя заглянуть внутрь кузова.

Митя сидел, оцепенело сомкнув руки на рычаге и невидяще глядя перед собой.

— Дмитрий Аркадьевич… Митя… — Урусов дотронулся до его плеча. — Вы… что?

Митя рывками, как автоматон, повернул к нему голову.

— Купец… то есть, торговый корабль… проходит пороги. На него отправляют лоцманов, чтоб провести его между скалами, так? А местные Данычи успокаивают воду, верно? Корабль хоть и торговый, но правила есть правила, все орудия башен будут направлены на него. Даже если это окажется не простой варяжский «купец», а боевой паро-драккар виталийского братства, не беда, порубежники справятся, правильно? Но вот если оборотней по какой-то причине… например, чтоб не взбунтовались, после ареста их командира Потапенко… уберут из сторожевых башен? Пусть даже заменят солдатами…

— Много ли уланы в паровых пушках понимают! — подхватил Урусов, еще мгновение подумал — и едва слышным шепотом выдохнул. — На складах железо брянского завода, ждет отправки в Петербург. Чугунку должны были еще в начале лета достроить, а не успели, вот и накопилось!

— А виталийцам железо нужнее всего! — подхватил Митя. И мысленно добавил: «И старший Лаппо-Данилевский крутился возле складов Брянского завода, хотя сам имеет долю у бельгийцев. А может, именно поэтому? Потери «брянцев» — новые заказы для заводов «Шадуар»!»

— Но как? — почти взвыл Урусов. — Они одним торговым кораблем напасть планируют?

— Не знаю — как. Но боюсь, скоро мы все это узнаем. — отрывисто бросил Митя. Хотя они-то с Урусовым могут и отсидеться. А вот отец неминуемо окажется в самом пекле, ему по должности отсиживаться не положено. И тетушка, и вредная кузина, и даже Ингвар… а ведь их семья клялась защищать!

— Бабка! — Он резко повернулся к старухе, что приоткрыв рот, слушала их разговор. — Есть в вашей слободке лоцманы, которые до Данычей быстро доплыть смогут? Нужно передать, чтоб не усмиряли воду!

— Так нету зараз лоцманов, окромя сынков моих! — почти взвизгнула бабка. — Все на заработки подались: хто плоты гонять, хто куды… И то, з чугункой вашей проклятой работы на реке скоро совсем немашечки станет. Только мои сынки вроде как на карауле остались, бо они ж прошлого разу на порогах всех обогнали. — бабка горделиво приосанилась.

Митя еще мгновение подумал… и спрыгнул с облучка паротелеги:

— Рычаг вправо, рычаг влево, рычаг прямо. — вертя рычаг, отрывисто командовал он. — Пока держите вот так — она едет! — он повернул рычаг еще раз, заставляя паротелегу снова затрястись и окутаться паром. — Везите их в город, расскажите все отцу… Надеюсь, он мне не поверил… что вы замешаны… — он виновато покосился на Урусова. А ведь еще недавно практически ненавидел отца за то, что тот ему не верит!

— Я Симарглыч, а не Сварожич! Я не умею это погонять! — Урусов отчаянно вцепился в мелко вибрирующий рычаг.

— А что поделать — научитесь. — развел руками Митя, и требовательно спросил. — Бабка, лодка есть?

— Есть, касатик, тут недалече! — старуха ткнула клюкой в сторону реки.

— Бегом! — он подхватил тощую старушонку подмышку… и ринулся туда.

— Митя, что вы делаете? Вы с ума сошли, тут и опытные лоцманы тонут! — заорал ему вслед Урусов.

— Я не утону! — прокричал он, помахав другой рукой.

«Надеюсь, Урусов поймет, что это я ему расшитую теткой-Дановной рубашку показываю?» — подумал Митя, проламываясь сквозь кусты. А впрочем, даже если не поймет…

— Разве есть другие варианты? — прошептал он, чуть не кубарем скатываясь по ступенькам к ухоженному деревянному причалу.

— Туды, паныч! — завопила из подмышки бабка, тыча клюкой в аккуратный двухвесельный ялик.

— Весла где?

— А в сараюшке!

Митя выхватил у бабки клюку — и метнулся туда. Дзанг! Сорванный замок с грохотом ударил в деревянный настил. Митя отшвырнул клюку и кинулся внутрь.

— Шо ж ты робишь, басурманин! — истошно завопила бабка — удар клюкой Митя успел парировать веслом.

— Дура старая! — рявкнул он. — Твоих же сыновей первыми варяги порубят! — и ринулся мимо бабки к лодке. — Ущерб, если что, возместит Департамент полиции.

«Потому что я возмещать не буду! — он сунул весла в уключины. — Так от бабушкиного подарка вовсе ничего не останется!».

Ялик дрогнул, качнулся на левый борт… Митя шарахнулся в сторону, надеясь увернуться от неминуемого удара клюкой…

— Ты заздря-то не дергайси, паныч, дерганным пороги не пройтить! — деловито скомандовала бабка, и принялась умащиваться на кормовой скамье.

— Какого… — вскинулся Митя.

— Отакого! Що ты там про моих сынков казал?

— Да я… — начал Митя, уже пожалев об опрометчивых словах.

— Ты греби, давай, коль умеешь! Или думаешь, басурманин, у нас тут сам-то, без лоцмана, пройдешь? И нечего на меня глядеть! Сынки мои самолучшие лоцманы на порогах — а вчил их хто? Я и вчила, бо батько их, мужик мой, ще молодый помер.

— Утонул? — мрачно буркнул Митя.

— Та упаси Дана, що ты таке кажешь, паныч! — бабка обиделась. — Спьяну в сугробе замерз.

Все одно вода, только замерзшая… Митя с сомнением поглядел на старуху — надо бы выкинуть ее из лодки, но… он ведь и впрямь ничего не знает о здешних водах!

— Чего расселся! Якщо из-за тебя з моими сынками щось станется, я об тебя ось цю клюку обломаю!

Митя еще мгновение подумал… и оттолкнулся веслом от причала.

— Ось так! — бабка оперлась на клюку острым подбородком и пристально уставилась на Митю. Молчала долго. Они уже выгребали на стремнину, когда она вдруг хмыкнула. — А ничё так… басурманин, звычайно, а грести умеешь. Що, там, в вашей басурманской стороне, теж речки есть? — и сама себе ответила. — Та не такие, як наш Днипро, таких бильше и не бува!

— А больше и не надо! — налегая на весла, процедил Митя.

[1] красавица (цыг.)

[2] — Ты врешь, я знаю!

[3] — Ты, что ли, цыган — или нет?

[4] Ничего я тебе не скажу, черный господин! (цыг.)

Глава 34. Безумная регата

Сперва-то все шло нормально — пару гребков и тело включилось в привычный ритм, сгибаясь и разгибаясь, будто под счет загребного: «Ать… два-а… ать…» Лодка развернулись носом по течению. Вода под веслами ощущалась иначе: не как в Финском заливе, и не как в Неве, но в общем-то, ничего особенного, Митя быстро приспособился и мерно задышал, подстраиваясь…

Потом лодку будто подхватило — и швырнуло вперед. Она неслась, так что и веслами приходилось не грести, а лишь слегка пошевеливать, чтобы держаться в потоке, и на пару мгновений Митя даже обрадовался — может, они еще успеют…

— Эх, давненько я на речку-от не выходила! — выпалила бабка.

— Так давно, что уже все позабыла? — буркнул Митя… и в него снова ткнули клюкой.

— Ты греби, а не размовляй! Левым работай, левым!

Митя пошевелил веслом… Ялик резко завалился на борт, черпая воду.

— Аррр! — из груди вырвался то ли вопль, то ли рычание, Митя чуть не вылетел прямиком в пенящуюся у борта воду — только за весла и удержался!

— Теперь правым! Швидко давай, якщо житы хочешь! — прохрипела старуха. Она выпрямилась, как струна, пристально уставившись поверх Митиного плеча. — Прямо держи…

Легко сказать — держи! Весла начали рваться из рук, как живые, выворачивались, норовя застрять поперек потока.

— Держи-и-и! — взвыла старуха. — А зараз влево! Влево, бо я тебя клюкой! — она замахнулась, Митя качнулся в сторону от взметнувшейся клюки… и каким-то чудом лодка и впрямь проломилась сквозь течение, отворачивая влево.

Раздался истошный скрежет, лодку тряхнуло — у Мити клацнули зубы. Справа мелькнула скала.

— А-а-а! — Митя попытался оглянуться…

— Я те оглянусь! — клюка метнулась прямиком в лицо, замерла в четверти дюйма от носа.

— Тебя як зваты, панычу? — перекрикивая грохот воды, завопила старуха.

— Дмитрий… — растерянно выдохнул Митя. — Аркадьевич…

— А я — Джамиля! — оскалила она беззубые десны.

— А говорила, не татарка! — буркнул Митя, но бабка услышала и насупилась:

— Тутешняя я! Ты ось що, Митюша, дывысь лише на меня, та слухай, що кажу! — клюка завораживающе покачивалась у самого лица — как готовая к атаке кобра. Бабка пронзительно выкрикнула. — Правой табань!

Митя провернул весла в разные стороны. Лодка развернулась, на миг встав поперек потока. Ревущий пенный вал подхватил ее… и понес бортом прямиком на торчащую из воды скалу!

— Держи, хлопче, держи-держи-держи-и-и! — протяжно верещала старуха и Митя держал, хотя больше всего хотелось отбросить весла и сигануть за борт, сгребая сумасшедшую бабку в охапку… — Левой табань помалу!

Лодка снова крутанулась в воде… неистовое кипение пены окутало ее от носа до кормы, вода хлынула со всех сторон — слева, справа, сверху… надвинулось темное, грозное, страшное, дохнуло ледяным холодом… почти вертикально завалившись на борт, проскрежетала днищем по отполированному водой боку скалы.

— Проскочили! — размахивая палкой, заверещала бабка. — Як Бог свят, як Дана мокра, проскочили! Ай, молодец, хлопче, а я вже думала — потонем!

— Да чтоб тебя… чтоб… — только и смог выдавить Митя.

— И меня, и тебя… — согласилась старуха. — Весла поднять!

Митя стремительно вздернул весла и вцепился в них до боли в пальцах: не упустить… не заорать… А то ведь перед бабкой неловко… Он даже не мог сказать, что ему страшно: благородному человеку страшно не бывает! Просто внутри как вымерзло все, наверное, от леденящего холода воды. Лодчонка неслась между двумя водными стенами. Одна была белоснежной — вода с ревом взмывала по торчащему посреди реки утесу, точно мечтала забраться на самую вершину, и с ревом обрушивалась вниз водопадом белой пены. Другая казалась почти черной — стиснутый меж скалами поток скользил мимо гладкой черной лентой, обманчиво спокойной и вроде бы даже неподвижной, если бы не проносящиеся мимо редкие щепки, которые исчезали из виду раньше, чем Митя успевал их толком заметить. Ялик летел между белой и черной бездной, балансируя, как канатоходец.

— Греби! — снова заорала бабка и их выплюнуло из прохода меж скалами.

Лодка самым натуральным образом взлетела в воздух, зависла на миг, растопырив весла как крылья, и рухнула на воду. От удара закачалась, черпая бортами, бабку швырнуло в одну сторону, в другую, будто тюк тряпья. Митя только и успел вытянуть весло вдоль борта, ловя уже летящую за борт старуху. Она с размаху стукнулась об весла грудью и рухнула на дно лодки. Скорчилась там, выстанывая:

— Держи весла, держи!

Митя греб — слепо, отчаянно, сам не понимая куда, каждое мгновение ожидая, что сейчас ялик подхватит бешенная волна и как рукой великана, швырнет об скалу.

Неестественное дрожание воды он почувствовал не сразу. Просто заклубилась легкая прозрачная дымка, раздался нежный, хрустальный перезвон, будто сотни крохотных льдинок ударялись друг об друга — дзонг-дили-данг-дзонг! Кажется, кто-то запел — протяжно, без слов, да и слышал Митя эту песнь не ушами, а… чем-то! Кожей. Костями. Душой.

Песня была мягкой, успокаивающей… сонной. Отпускал стискивающий внутренности ужас, расслаблялись сведенные судорогой мышцы… Весло стукнуло об борт, Митя вздрогнул и очнулся.

— Началось! — прошептал он, приподнимаясь на гребной скамье.

Место он узнал сразу же — одинокая скала, увенчанная орудийной башней, на которую он в компании со старшиной Потапенко, недавно глядел с берега. А с воды и не поймешь, где заканчивается скала и начинается башня. Разве что у подножья сейчас суетились человеческие фигурки. Что они делают, было не видно, но Митя и так знал.

Вода больше не ярилась, с ревом атакуя скалы и швыряясь яликом, как детской игрушкой. Только волны продолжали вздыматься вверх-вниз, как на море, то вознося утлую лодчонку под слепящее августовское солнце, то погружая глубоко в тень между водными валами. Холод-жара-холод… Тише-ниже-спокойнее… Вода успокаивалась, как котенок под ласковыми поглаживаниями. Пенные буруны, только что с чудовищным ревом перекатывающиеся через пороги, смирялись, вода, с грохотом прорывающаяся меж скал, превращалась в мерный, даже ленивый поток. Митя почувствовал, как их ялик снова поднимается, быстро, но плавно. Вода стремительно прибывала, пряча под собой хищные гребни подводных скал.

Беззвучная песнь взвилась выше, пронзительнее, так что у Мити остро засвербело в ушах, а тело, казалось, пронзили бесчисленные вибрирующие нити. Сквозь ставшую вдруг тяжелой и плотной, как кисель, и темной, как ночь, гладь реки на краткий миг проступило… лицо. Громадное лицо, несомненно женское, с мягкими, округлыми чертами. Лицо приподнялось над водой — лоб проступил водным валом, резкая рябь прочертила разлет бровей, длинные пряди растеклись струями…

Их ялик оказался как раз в уголке рта, точно кокетливая мушка у красавицы минувшего века. Губы-волны дрогнули в едва заметной улыбке, глаза приоткрылись двумя воронками-омутами, и Митя почувствовал… взгляд. Будто душу его потянуло туда, во тьму, в беспредельную глубину… И тут же отпустило! Вода плеснула, лицо исчезло, враз канув в бездну, а Днепр… замер. Застыло стремительное течение, став густым, как масло…

Митя услышал пыхтение мотора, шлепающий звук лопастей и… Сперва показался острый железный нос, а потом, мерно стуча высокими ступенчатыми колесами, меж скал по утихшей воде выкатился пароход. Обычный, тупоносый торговый пароход.

— Вот он, варяг-то! — цепляясь за скамью, старуха приподняла голову над бортом ялика.

— Ту-туууу! — пуская пар из трубы, пароход радостно поприветствовал людей на скале, и принялся заворачивать к берегу.

Поворот, поворот, еще поворот… Он точно вычерчивал узор на тускло мерцающей маслянистой воде, обходя спрятавшиеся, но по-прежнему коварные скалы. На носу и на корме застыли отчетливо видимые фигуры лоцманов.

— Сынки мои! — гордо сказала бабка.

«Купеческий корабль. — почти в панике подумал Митя. — Обычный варяжский купец, ничем не примечательный. Даже если там есть воины — их не хватит, чтобы взять город. Неужели я… ошибся?»

Митя даже застонал сквозь зубы: позорище… насмешки… смущение и скрытое раздражение на лице отца… возмущенная физиономия Ингвара…

Чух-чух… — округлый нос резал воду. Шлеп-шлеп… — стучало колесо. Митя поежился — вокруг потемнело и стало прохладно, будто тень упала. Только откуда взяться тени, солнце жарит и пусто. Лишь варяжский «купец» по широкой, очень широкой, странно широкой дуге заворачивает к берегу. Волны расходились за его кормой раздвоенным ласточкиным хвостом.

Двумя… Тремя ласточкиными хвостами!

Митя выхватил клюку у бабки из рук. Размахнулся. И копьем метнул ее в пустоту.

Клюка пронзила воздух и…

БАНГ!

С грохотом ударилась обо что-то невидимое.

Воздух задрожал, как вибрирует стекло. Пустота над рекой пошла слоями — словно легчайшие вуали теней принялись осыпаться одна за другой.

По реке, аккуратно повторяя каждый маневр безобидного купеческого пароходика, скользили хищные стремительные силуэты. Покрытые рунами стальные борта зияли открытыми орудийными портами, а на носу красовались выкованные из стали головы драконов на длинных чешуйчатых шеях. Гребень третьего «дракона» успел уже высунуться между скал — еще один боевой паро-драккар вольного виталийского братства почти миновал пороги!

Глава 35. Дана-Вода

— Прыгайте, сынки, прыгайте! — вопль бабки был такой пронзительный и неожиданный, что Митя сам едва не свалился за борт. Он прокатился над рекой, будто хлыстом стегнул по застывшим фигурам лоцманов. Оба дернулись и… Не озираясь. Не колеблясь. Ринулись к борту. И спрыгнули прямиком в воду.

— К берегу, дети! — заверещала бабка, а очнувшийся Митя нашарил на шнурке рядом с крестиком подаренный оборотнями свисток. И дунул в него изо всех сил.

Звука не было. Просто бабка вдруг вскрикнула и схватилась за голову, а нарезающая круги чайка суматошно забила крыльями и плюхнулась на воду. Митя дунул снова — на его глазах третий паро-драккар проскользнул меж порогами, а следом показался четвертый. Почему ничего не происходит? Почему медлят Данычи?

— Годи дудеть, ишь, раздуделся! — держась обеими руками за голову, простонала бабка. — А ну греби давай! Греби так, шоб душа выскочила, коли жить хочешь!

Митя уронил свисток — и впрямь, что уж толку. Но за весла хвататься не спешил — он перевесился через борт и окунул в воду украшенные скупым неброским шитьем рукава.

— Ты шо робышь! Думаешь, як клюку мою выкинув, так можно не слухатысь? — старуха попыталась лягнуть его ногой.

— Замолкни, старая! — отбивая удар, рыкнул Митя. Ему нужна, нужна помощь!

«Пожалуйста, Дана-Вода! Внучка твоя просит за меня и тех, кто со мной! Помоги добраться до берега»

Вода под кормой вскипела. Митя едва успел хлопнуться обратно на скамью и задрать вверх весла, как ялик словно приподняло над рекой — так ребенок взмахивает сложенным из бумаги «голубком» — и… ялик полетел! Едва касаясь воды, оставляя за собой пенный след, поперек застывшего течения, он несся прямиком… в борт коварному варяжскому «купцу».

На пароходе заорали, засвистела боцманская дудка, гулко ударило пароходное колесо и… ахнуло ружье. Митя столкнул бабку на дно лодки и сам рухнул следом. Пуля звонко цокнула прямиком в скамью, где он только что сидел, отлетела щепка. Несущаяся стрелой лодка мгновенно выскочила из прицела, но там, на борту, не сдавались. Снова засвистела дудка… И с борта загрохотали выстрелы — один, второй, третий… У Мити заледенела спина — сейчас пуля вонзится между лопатками, будет горячо и больно… Гром выстрелов утонул в оглушительном грохоте — перед носом ялика возникло пароходное колесо. Его лопасти молотили по воде, захлестывая ялик брызгами, поднятая волна толкнула в борт. Дзанг! С треском сломалось весло. Хрррр! Ялик прошелся впритирку к пароходному борту, и оставляя за собой полосу содранной краски, проскочил под самым носом, и вырвался на открытую воду.

— Ууууу! — донесся протяжный гудок — из-за кормы парохода выдвинулся паро-драккар. Стальная голова дракона с металлическим скрежетом шевельнулась на длинной шее, в круглых стеклах глаз полыхнул огонь… Носовой дракон окутался дымом и из его распахнутой пасти вылетел снаряд.

Митя сгреб бабку в охапку и перевалился через борт.

— За шею держись!

— Та я тутешняя! Сама доплыву. — отплевываясь водой, фыркнула бабка.

Снаряд с грохотом врезалось в ялик, размолачивая его в щепы. Волны взметнулись, вода залила лицо, глаза, нос, хлынула в глотку, едва не вырвала бабку у него из рук…

— Мамо! — прогудели сочным басом, и рядом всплыл мужик средних лет — с бороды его текла вода.

— Маманя! — откликнулись с другой — и второй, лет тридцати пяти, вынырнул с другого боку.

— Ну нарешьти! — ворчливо отозвалась старуха. — От як дитьмы булы копушами, так и зараз вас лише за смертью посылать.

— Бабка! Заткнись и плыви! — рыкнул Митя. — Вперед! Вперед! — и поплыл к берегу — оба лоцмана, волоча на себе старуху, рванули за ним…

Вода вскипела…

«Очухались, наконец-то!» — злобно подумал он и успел только проорать.

— Держитесь за меня! Все — за меня!

«Начнут спорить — потонут. Ну, значит, и Дана с ними, не уговаривать же…» — мелькнуло в голове, разом с острым уколом сожаления — бабка увязалась сама, но была ему нужна, значит… он за нее отвечает! А она хотела спасти сыновей… Он извернулся в воде и одной рукой успел ухватить старуху, а второй кого-то из ее сыновей… Когда Данычи на скале отпустили реку.

Волна рухнула сверху с силой каменной плиты. Вода была вокруг, вода была сверху, вода раскрывалась под ним голодной жадной бездной. Его закрутило чудовищным водоворотом. Митя уже не пытался удержать остальных, а сам судорожно цеплялся за них, как цеплялся бы за кусок дерева. На руки, чуть не вырывая их из суставов, навалилась чудовищная тяжесть.

По закрученной спирали они понеслись вниз-вниз-вниз… мимо мелькали ошалевшие рыбины, обломки лодки, вертящийся снаряд… Водная спираль вдруг изогнулась, закачалась, как гигантский цветок, и принялась сжиматься. Вода накрыла с головой, в груди нестерпимо жгло, мыслей в голове не осталось, а потом не осталось чувств, боли, страха, сознание заволокло черной пеленой, и… он вдохнул.

Воздух. Воздух хлынул в грудь, яростное солнце обожгло лицо, Митя истошно заорал… Вертя, как щепку, его несло вместе с волной и снова шарахнуло об воду с такой силой, что бабку вырвало у него из рук. Она забарахталась рядом, молотя руками по… снова неподвижной воде.

— Сын… сынки… Сынки! — плюясь водой, хрипела старуха.

— К берегу, старая! Я сказал, к берегу! — в два гребка Митя догнал ее и бесцеремонно пихнул в облепленный платьем зад.

А берег… Берег был близко. Гребок, еще один, еще… Митя даже не сразу сообразил, что вдруг ударило его по ногам, задергался… и встал на пологое песчаное дно. Волоком протащил захлебывающуюся старуху за собой… колени подогнулись, и он рухнул под ее тяжестью, будто пытался поднять каменную плиту, окунулся с головой…

Четыре сильные мужские руки подхватили его, и выдернули из воды как морковку из грядки.

— Ой, дякую тебе, паныч, врятував, по гроб жизни не забудем! — налетевшие с двух сторон сыновья старухи выволокли его на поверхность. Разбрызгивая воду, бегом помчались к берегу. Старуха сидела у старшего на плече, как ворона на заборе. Младший тащил под руку спотыкающегося Митю. С разбегу они выскочили на узкую травянистую полоску берега, и не сбавляя скорости… полезли вверх по обрыву. Бабка карабкалась впереди всех, цепляясь скрюченными пальцами за выступы, и переползая с одного валуна на другой шустро, как ящерица.

— Я подсаджу, панычу, тут не высоко! Мы тут змалычку лазаем! — младший принялся с энтузиазмом пихать Митю под зад.

— Сам! — рявкнул тот, цепляясь кончиками пальцев за скальный выступ.

Сам он, конечно же, не долезет, это невозможно, но лучше упасть и разбиться, чем чтоб какой-то мужик подсаживал его как толстую купчиху в коляску!

Мышцы тряслись как кисель, пальцы ныли, щеку он рассадил в кровь, пальцы ног, которыми то и дело приходилось упираться в скальные уступы, как в кипяток окунули… когда сверху опять протянулись четыре сильные руки — и сыновья старухи снова вытащили его, теперь уже на край скалистого берега.

Подняться Митя не смог, он лежал на поросших колючей травой камнях и хрипло, надсадно дышал.

— Ну ось, сдаеться, выбрались! — простонал старший бабкин сын, с трудом поднимаясь на ноги. — Спасибо тебе, паныч!

Митя поглядел на мокрые рукава рубашки… вышивки на них больше не было! Ни единой нитки! Будто та растворилась в воде, как сахар в чае!

Митя невольно кивнул — вышитая тетушкой рубашка могла спасти его не меньше четырех раз — раз уж вытащила четырех человек.

«Главное, никому и никогда не рассказывать! А то ведь глупость какая — потратить настоящую Данову рубаху на… старуху-татарку! И ее сынков! На троицу ничтожных простолюдинов! Меня же не поймут! Тот же младший князь Волконский… Да кто угодно — никто не поймет!»

Мите было отчаянно неловко за собственную глупость.

— И вам спасибо, Днепро-батько та Дана-матинька! — ничтожные простолюдины крестились и кланялись реке. — Що кормите, поите, та живцем видпуска… — сыновья старухи поклонились еще раз… да так и замерли, изогнувшись как два крючка. С мокрых бород капало.

Митя со стоном приподнялся на локтях — и застыл. С идиотски открытым ртом. И никакие навыки светской жизни не помогли!

Глава 36. Виталийцы атакуют

Река бесновалась. Река… рвалась на части. Огромное, широченное, полотно ее выглядело… чудовищно. Оно словно превратилось в лоскутное одеяло, сшитое сумасшедшей великаншей! От берега к центру реки катились волны, упирались в невидимую границу — и бросались обратно, с каждым разом разгоняясь все сильнее, ревя все яростнее, поднимаясь все выше — брызги пены полетели Мите в лицо. Но деваться им было некуда — они точно упирались в прозрачную стену, за которой начинался лед, черный. Край черной ледяной корки, точно обрубленный гигантским мечом, граничил с яростно кипящей водой — в воздух то и дело выстреливали фонтаны белой пены. Вокруг зеленых островков на реке носились смерчи воды и песка. На глазах у Мити такой смерч выдрал из земли деревце — ему даже показалось, что он слышит треск. Деревце взлетело, жалко трепеща веточками, и смерч завертел его.

Поперек реки, кратчайшим путем от перекатов порогов к берегу, будто вычерченная по линейке, тянулась полоса спокойной воды. И по этой полосе, гуськом, как утята за уткой, шли грозные паро-драккары!

Четыре! Четыре длинных, вертких паро-драккаров, наверняка забитых вооруженными виталийцами как бочки — треской! А в коридоре между скалами — тихом, ровном и совершенно спокойном — показался пятый!

— Авызыгызга текерп сиим[1]! — выдохнула бабка. — Це що ж таке робыться?

— Внуки Ньёрда. — выдохнул Митя, не отрывая глаз от человеческих фигурок, застывших по бортам драккара. С высоты они казались крохотными, но он знал, что за Сила кипит в них.

— Навроде наших Данычей? — сообразила старуха.

— Ньёрдссоны на море сильны, а здесь река… Чужая река. Но их много, а Данычей всего двое!

Река взвыла. Яростные волны колотились в невидимую преграду, пытаясь взломать, прорваться, ударить драккарам в борта, накинуться сверху, пнуть снизу, перевернуть, хлынуть в трюмы, выволакивая отчаянно кричащих, захлебывающихся воинов, вся отвага которых вмиг станет бессмысленной перед бешенством стихии…

Ничего не менялось. Волны ярились — драккары шли, только зыбким, будто раскаленным маревом дрожал воздух над ними и отчаянно пыхтели двигатели, выбрасывая в трубы густые султаны белого пара. А потом строй кораблей едва заметно дрогнул… и разделился. Один драккар так и пер вперед — прямиком к торчащей посреди реки скале со сторожевой башней, у подножья которой застыли сражающиеся своей Силой Данычи. А четыре начали аккуратно смещаться, разворачиваясь бортами к берегу…

Впереди всех вырвался колесный пароходик. С нахальным бесстрашием рванул прямиком к берегу. С высоты днепровской кручи Митя видел парня, улепетывающего с причала, волоча за собой подружку… Только ее кружевной зонт взмыл в воздух, закружился, хлопнулся в воду, поплыл… На него надвинулось пароходное колесо и вмиг перемололо — белые обрывки кружева мелькнули и пропали. Выскочивший на причал городовой выхватил пара-беллум… и принялся палить.

Щиты, закрывающие борта паро-драккаров, плавно разошлись в стороны… открывая орудийные порты. Корабли ощетинились жерлами малых корабельных драконов и… беззвучно в грохоте волн, окутались дымом.

— У-ухх! — только ахнул воздух, когда десятки снарядов рванули у самого берега. — Иииииуууу-дыдыщ! — снаряд, выпущенный по застрявшим посреди реки Данычам, впился в основание скалы.

Башня на реке молчала. Атакующий ее драккар снова двинулся вперед — стрелять в упор. Разнести в кровавые ошметки отчаянно противостоящих им Внуков Дановых, а уж потом спокойно двигаться на беззащитный город. Потому что башни на берегу молчали тоже! Глухо. Каменно. Ни единого шевеления жизни. Стволы паро-пушек торчали из бойниц, но ни одна из них не шелохнулась.

Колесный пароходик лихо подкатил к причалу. С борта, перемахивая зияющую внизу полосу воды, ринулись вооруженные секирами воины.

— Дзанг! — городовой выпалил в упор по бегущему впереди всех рыжему бородачу. Пуля чиркнула по испещренному рунами стальному нагруднику и… отлетела в сторону. Сверкнула секира… белый летний мундир перечеркнула алая полоса, и городовой рухнул на светлые доски причала. Бесполезный пара-беллум откатился в сторону.

— Да что же это! — Митя вскочил. Огляделся. Сторожевые башни были и тут — слева, на самом берегу, справа, прячущаяся меж ветвей яблоневого сада. Грозные, неприступные… молчаливые. Точно мертвые.

«Почему? Где казаки?» — мысли мчались быстрее, чем сам Митя бежал к ближайшей башне.

Теперь он был совершенно уверен, что история с медведем затевалась лишь для того, чтоб вот в этот самый момент у башенных орудий не осталось стражников, но… Он же догадался! Предупредил! Ингвар успел! И… ему не поверили? Оборотней все-таки убрали от орудий, и отец ничего не смог сделать? Но тогда хоть бы уланов поставили, не могли же башни и вовсе остаться пустыми? Что делать? Что?

Митя с разбега всем телом врезался в плотно закрытые двери сторожевой башни.

На причале кто-то закричал так страшно и пронзительно, что казалось, даже грохот волн затих.

Митя навалился на дверь плечом — удар, еще удар, удар… Он не знал, что будет делать, когда ворвется внутрь — но хоть что-то! Дверь не шелохнулась. Подоспевшие лоцманы навалились рядом…

Борта драккаров снова окутались дымом. Снаряд врезался в берег, земля под ногами зашлась дрожью, Митя пошатнулся, упираясь ладонями в неприступную дверь. Сверху посыпались комья вывороченной взрывом земли.

Дверь дрогнула. А потом задрожала сама сторожевая башня. На миг показалось, что она даже присела, напружинилась и… ее орудия окутались паром!

— Та-да-да-да! — башня изрыгнула снаряды из всех стволов разом.

Грохот оглушал, грохот выворачивал душу. Как во сне Митя видел облако пара, окутавшее башню на реке… и пылающие «хвосты» снарядов, точно огненными нитями прошивающие пространство между башней и драккаром. Пылающим вихрем снаряды обрушились на драккар, все разом… Столб воды, металла и пламени взметнулся к небесам.

— Да-а-а-а! — надсаживая горло заорал Митя. — Да! Да! Да!

Смотровое окошко над дверью распахнулось.

— Шо вы тут робыте, Дмитрий Аркадьевич, га? — заорал высунувшийся из него Вовчанский. — Посвистели и добре, а зараз геть звидси!

— Вы тут? — глупо спросил Митя. Вовчанский не ответил, только с грохотом захлопнул окошко, но Митя не нуждался в ответе. Только стоял и блаженно улыбался.

— Пишлы звыдси, паныч! — прямо в ухо ему проорал старший лоцман. — Нема з нас тут ниякого толку — ще прибьють ни за що! — они подхватили бабку с двух сторон под руки и побежали к домам и скрывающимися за ними проулками. За ними, пригибаясь, помчался Митя.

Блаженная улыбка не сходила у него с губ. У него получилось! Получилось! Кажется, он спас этот паршивый городишко… Но! Самое главное! Теперь Лаппо-Данилевские не отвертятся! Доказательств достаточно: есть медведь и есть цыган. Цыган знал про готовящееся нападение, иначе бы не хорохорился… но теперь-то он все расскажет! А может, и медведь тоже — если за него Урусов возьмется. Митя усмехнулся про себя. А ведь есть еще паротелега Лаппо-Данилевских, бывшая паротелега Штольцев. Та самая, в которой медведя возили. Все, Алешке с папашей конец! Они за все ответят! За убитых и поднятых Гришку с отцом, за других мертвецов, что отца едва не загрызли, а сам Митя, столько лет успешно уворачивающийся от своей так называемой судьбы и предназначения, вынужден был тех мертвецов упокоить… А еще за каждую пуговицу на уничтоженных сюртуках и жилетах, за них — в особенности! Повешенье! Только повешенье, на меньшее он не согласен!

За спиной взрывалось и грохотало, перелетевший через башню снаряд врезался в землю позади него, но Митя был счастлив! Еще бы убедиться, что с отцом все в порядке… Волна воздуха от взрыва сбила Митю с ног, он прокатился по земле…

— Стережиться, паныч! — заячьим скоком рванув в сторону, заорали лоцманы…

Митя едва успел вскочить на ноги… из проулка сыпанули конники. Идущие походной рысью уланы сомкнутыми рядами скакали к башням — стучали копыта по мостовой, хрипели лошади, звенела сбруя, протяжно пел рожок.

Митя вжался в стену дома, пропуская конный строй. И тут же кинулся вперед, вцепившись крайнему улану в стремя:

— Петр! Шабельский! Вы знаете, где мой отец?

— Митя! Вы что здесь делаете? — перегнувшись с седла, чуть не в самое ухо ему прокричал Петр Шабельский. — Все в порядке с вашим отцом! На вокзал умчался, вместе с Лаппо-Данилевским, уговаривать тамошних подрядчиков големов своих пригнать! Глупая затея — не дадут наверняка. Убытков побоятся — вдруг варяги их глиняных человечков топорами порубят. — он презрительно поморщился. — Этому подлому племени… — пожевал губами, проглатывая явно непристойный эпитет. — Только бы деньги грести.

— Вместе… с Лаппо-Данилевским? — растерянно переспросил Митя.

Дрогнула земля и над крышами низеньких домишек проплыли громадные головы глиняных големов. Големы шагали к реке.

— Надо же — согласились! — недовольно проворчал Шабельский. — Можно подумать, без них бы не справились.

— Поручик! Что вы там застряли! — заорал проезжающий мимо уланский ротмистр. — Быстро в строй! А вы, юноша… — он скользнул по Мите взглядом. — …убирайтесь! Гражданским здесь не место.

— И правда, сидели бы вы дома, Митенька! Пока мы спасаем город. — Шабельский тронул коня шпорой и поскакал догонять строй.

— Между прочим, это я спас ваш город. — пробурчал Митя вслед. — Но кажется… я не против остаться неизвестным героем.

Он огляделся. Лоцманы с мамашей давно пропали из виду, конный полк тоже прошел… и Митя просто зашагал по улицам. За спиной гремел бой, рядом кто-то орал, мельтешили люди, проносились конные курьеры, с грохотом захлопывались ставни — Митя был уверен, что изнутри их закладывают подушками. А он просто шел домой. Свое дело он сделал… и даже убивать никого не пришлось. Он шкодливо ухмыльнулся — он снова проскочил, и снова надул и мару, и ее хозяйку!

Путь от реки до дома был не так уж и далек — все-таки маленький городишко, не Петербург, нет, никак не Петербург. А столько событий! Столько, что можно бы и поменьше… Он свернул на пустую Тюремную площадь. Ни городовых, ни торговцев, ни случайных прохожих… Их дом стоял тихий, настороженный, с запечатанными ставнями окнами.

«Надеюсь, внутрь меня все же пустят — в ванную охота!» — Митя брезгливо принюхался к пахнущему речной тиной рукаву… И спать! А завтра все это закончиться. Леська принесет завтрак… Он слегка покраснел, вспоминая бойкую девчонку…

И пошатнулся, когда в него с разбегу врезалась девчонка. Не та девчонка. Мышиная косица, рубашка с вышивкой, юбка, заткнутая за пояс, чтоб бежать быстрее… и плещущий в глазах ужасах.

— Даринка? — он отстранил ее на вытянутую руку, поглядел удивленно, потом кое-что вспомнил и пакостно ухмыльнулся. — На-адо же! Я сказал тебе явиться к нам домой — а ты и в самом деле явилась? Удивлен… Хотя время ты подобрала не самое удачное…

Митя продолжал болтать, но холодок дурного предчувствия уже змеей обвивал внутренности: лицо девчонки было белее ее сорочки… и не только потому, что сорочка оказалась изрядно замаранной пылью, потом и кажется… кровью.

— Там, там… — мелко стуча зубами, выдохнула ведьмочка. — Там… варяги!

— Виталийцы. — наставительно поправил Митя. — Ну да, они, но боятся нечего — башни стреляют, уланы выдвинулись, даже големов к реке погнали…

— А они не у реки! Они уже в городе! С другой стороны зашли! И там — никого! — провизжала она, ухватила его за рукав, и поволокла в противоположную от реки сторону.

[1] Все очень, очень плохо (не дословный перевод с татарск.)

Глава 37 Ярость медведя

— Я… Возвращалась… Мимо башни… Которая на выезде… А они… Рядом прямо появились — вот дорога пустая, а вот они — с топорами! — на бегу частила девчонка. — Варяги… Прямо посреди дороги!

— Виталийцы. — снова машинально поправил Митя. И тут же возмутился. — Откуда они там взялись?

— Не знаю! Один в меня топором кинул, я увернулась, и мороком прикрылась…

Морок! Он отчетливо помнил, как девчонка шастала по бывшему подворью Штольцев и никто, кроме него, ее не замечал. Если прав Свенельд Карлович и у варягов сохранились эти их ведьмы… вельвы… То учитывая, что здесь в них попросту не верят… это страшное оружие!

— А стражники… башенные… их… в топоры… волк… который оборотень… на них прыгнул… его пополам… пополам разрубили! — она с присвистом втянула воздух, побелела еще сильнее, хотя казалось — куда уж… и продолжила, все так же отрывисто. — Остальные в башню заскочить успели… в одну, вторая пустая стоит… Стрелять начали, но долго не продержатся.

С одной — точно не продержаться, варяги, если это и правда они, просто обойдут…

Гулкий грохот, будто где-то неподалеку обронили стальной лист, хлестнул по ушам. Земля ощутимо содрогнулась и… над крышами поднялось облако черного дыма. Над тем самым местом, где еще три дня назад они с отцом въезжали в город!

— Не обошли. — останавливаясь, хрипло выдохнул Митя.

— Да бежим же! — чуть не плача, девчонка снова дернула его за руку…

И только тут Митя сообразил, что все это время мчался рядом с ней — как замороченный!

— Куда — бежим? — он перехватил ее, заставив судорожно дернуться, будто впряженную в неподъемную телегу лошадь. — Под топоры? Надо предупредить, чтоб солдат прислали…

— Я уже предупредила! — зашлась истерикой девчонка. — Только в Лагерях едва пара десятков человек осталось, да и те… старые и больные! А остальные все на пристани! — и она уперлась башмаками в мостовую, пытаясь сдвинуть Митю с места. — Ну бежим же… Я запутала им дорогу, но это же варяги, с ними скальд, они пройдут! Их надо остановить!

— Ты что, хочешь, чтоб я остановил варягов… виталийцев? В одиночку? — Митя раздраженно попытался вырвать руку.

— Да! — завопила девчонка, так что эхо прошлось по опустевшей улице, а на верхнем этаже доходного дома кто-то любопытный торопливо захлопнул окно. А Даринка тихо-тихо прошептала. — Как тогда… у Бабайко…

Митя смотрел на склоненный затылок, заплетенную колоском косицу, тощую шейку, торчащую из ворота рубахи… и меланхолично думал, что третьего дня на крыше повел себя неправильно. Надо было не пугаться, когда эта мышь наглая чуть дышать не перестала, а… сбросить ее вниз и никаких больше хлопот!

Сверху донесся знакомый скрипучий вопль, но Митя только досадливо передернул плечами и холодно обронил:

— Те были мертвыми. А драться с живой варяжской дружиной должна другая… дружина. — он хмыкнул… и отцепил ее пальцы от своего рукава. — Я тебе не полк солдат.

Она замерла, так и держа протянутую руку на весу — точно какую-то чужую, ненужную и непонятную вещь. Попятилась… Шагнула назад, раз, второй…

— Простите… что побеспокоила… — она подняла на него полные стылого отчаяния глаза. — Я… не знала… Надеялась, может быть… Простите… — повернулась — и со всех ног помчалась дальше, навстречу опасности.

— Стой! Да куда ты…

Умнее всего было оставить ее — пусть бежит, если такая дура, не иначе как своими тощими ручонками всех варягов разогнать хочет. Но Митя сам не зная почему прыгнул вперед, привычно ловя девчонку за такую удобную для хватания косицу.

— Знов ты меня за волосся таскаешь, панычу! — трепыхаясь, как пойманная бабочка, завопила она.

— Я тебя и ремнем снова выдеру, дурищу! — пригрозил Митя. — Куда тебя несет? Надо к пристани бежать, предупредить…

Если удастся найти отца, или Потапенко, или хоть Петра Шабельского…

— Некогда до пристани! — завизжала Даринка, змеей выкручиваясь из его хватки. — У них женская гимназия прямиком на дороге! — и рванула бегом по улице.

Хрипло дыша, Митя нагнал ее и почти выплюнул на бегу:

— Там… никого…

Занятия же еще не начались!

— Там… много… — так же хрипло отозвалась она. — Представление… гимназисток… директрисе…

— Велесов хвост! — только и смог взвыть Митя, припуская быстрее. Конечно же, они зря бегут. Кандидатки в гимназию с сопровождающими матушками-боннами-горничными разбежались по домам при первых же выстрелах — не дуры же они! Но проверить надо.

Девчонка свернула, Митя за ней… они выскочили из проулка прямиком на площадь перед плотно закрытыми воротами гимназии ведомства учреждений императрицы Марии-Догмары. Митя замер, запрокинув голову, завороженно глядя на барышень в кокетливых, еще совсем не гимназических шляпках, выглядывающих из каждого окна верхнего, третьего этажа. Никогда еще эти личики… и шляпки… не вызывали у него такой ужас! Наверняка те, кто решил не выпускать девочек на забитые солдатами улицы, хотели им только добра. Вдали от штурмующих причалы виталийцев было безопаснее всего. Вот только те оказались близко.

Совсем близко.

Кряжистые мужики в рунных кольчугах хлынули из проулка — будто на площадь выплеснулась стальная река. Сотня, может, даже две варягов в рогатых шлемах и знаменитых «вотановых латах». Один из них замер на миг… с приоткрытым ртом уставившись на женские лица в окнах… короткая борода его задралась к небесам…

— Stelpur! — радостно завопил он.

— Konur![1] — слаженным ревом откликнулись остальные и… поток словно сломался.

Кажется, что-то орали десятники… но вооруженные секирами мужики уже с улюлюканьем мчались к воротам гимназии.

Краткий, как удар сердца миг барышни в окнах глядели на них… а потом площадь заполнилась диким женским визгом. Лица из окон исчезли мгновенно, враз, сами окна принялись с грохотом захлопываться… как будто это могло остановить нападающих!

В самом верхнем окне мелькнула дама, бледная, как воротничок на ее строгом платье.

Рыжий виталиец что-то проорал… и взмахнул секирой, целясь в стык ворот. Сверху бабахнуло — в окне гимназии суетился старик с дробовиком, наверное, сторож. Дробь со свистом пронеслась над воротами и… мелкие дробинки безобидно простучали по рогатым шлемам. Знаменитая варяжская сталь, созданная Кровными Внуками Вотана, держала не то что дробь, даже пулю в упор. Бородачи дружно захохотали… и сразу три секиры врубились в ворота.

Раздался хриплый рев… и во фланг столпившимся у ворот виталийцам врезался… медведь. Первым же ударом лапы спустив кожу с лица рыжего бородача. Разом с бородой.

— Берсерк! Берсерк! — заорали варяги, разворачиваясь к новой угрозе. — Бьёрн Бьёрнсон![2]

— Михал Михалыч! — радостно завопила Даринка, подпрыгивая на месте.

— Нет… — только и мог шепнуть Митя. Он никогда не видел старшего Потапенко в медвежьей форме, но точно знал — даже медведем, у казацкого старшины хватило бы ума не грызть руки, прикрытые непробиваемым «вотановым доспехом» и не лезть прямиком под секиры.

Но его появление сулило надежду. Может, еще повезет? Может, обойдется?

Медведь метался и ревел в круге, мгновенно очерченном варягами. Куда бы он не шарахнулся — натыкался на лезвие. Удар под зад, удар поперек морды, удар в бок… Медведь заревел: отчаянно, жалобно, призывно… и над варягами закружились черные птицы. Сперва Мите показалось, что их целая стая — так стремительно они мелькали в воздухе, проносясь над рогатыми шлемами виталийцев, и с хриплым карканьем пикируя вниз. Банг! — кто-то из виталийцев задрал голову, и тут же последовал удар клювом. Виталиец заорал, его товарищ попытался ударить ворону секирой… вторая ворона немедленно ринулась ему в лицо, молотя клювом и когтями. Три. Всего три вороны метались над головами — и боевая команда драккара превратилась в беспорядочную толпу, орущую, прыгающую и бестолково отмахивающуюся. Медведь снова взревел и ринулся в бой.

А дальше волшебство закончилось. Сильный мужской голос пропел рваную ритмичную строфу… и виталийцы словно очнулись. Мгновение — и они сдвинулись спина к спине, ощетинившись сталью во все стороны. Ворон стало две — одну рассекли влет, клювастая башка и скрюченные лапки полетели в разные стороны. Потом осталась одна, и вот уже ни одной. Еще одна секира врезалась медведю в лоб, вторая опустилась на спину.

Княжич Урусов не шагнул — вывалился на площадь. Его шатало, лицо было залито кровью, словно все обрушившиеся на птиц удары попадали по нему. Но отступать он не собирался — княжич вскинул руку. Воздух дрогнул и на раскрытую ладонь из пустоты легла массивная рукоять того, что обычно называют Кровным Оружием. Родовым оружием Урусовых, доступным только членам рода, но каждому и где угодно, оказался… хлыст. Длинный гибкий хлыст, сплетенный из стальных полос. Сверкающая тонкая лента развернулась в воздухе… на лету отхватив вскинутую над головой медведя секиру вместе с рукой.

Варяжский отряд быстро и слаженно разделился надвое и рванул к Урусову, зажимая княжича в «клещи». Их было много, слишком много для одного малокровного. Бегущий впереди воин подпрыгнул, пропуская бьющий по ногам хлыст, и ринулся в ближний бой…

Митя смирился. Иногда ты стараешься, борешься, рвешься из кожи, надеясь справиться… и проигрываешь. Иногда обстоятельства оказываются сильнее тебя. Например, такие вот рыжие, бородатые, с секирами… обстоятельства.

— Я ничего, просто больше ничего не могу поделать. — с усталым вздохом сказал Митя.

— Бросишь их? Сбежишь? Бросишь, да? — сдавленно всхлипнула Даринка, и стукнула его хлипким кулачком по спине.

Митя только передернул плечами, будто сгоняя муху… и шагнул на площадь.

[1] Девки! Бабы!

[2] Медведь, сын Медведя

Глава 38. В гостях у Мары

Рывок вперед — быстро, выжимая из мышц каждую каплю скорости. Проскочить за спиной Урусова раньше, чем варяги заметят. Проскочить не удалось, заметили его сразу, но… кто-то презрительно свистнул вслед, не считая достойной целью улепетывающего мальчишку в мокром рваном тряпье, другой просто швырнул нож — Митя вильнул на бегу. Массивный нож с тяжелой рукоятью просвистел над плечом, лезвие с хрустом воткнулось в пожарный ящик у входа в гимназию. Отличный ящик — выкрашенный в ярко-алый цвет, с золотистым песком в открытом коробе и здоровенным замком на дверце. Митя с хрустом вырвал нож и всадил лезвие под скобу замка. Дзанг! Разлетелись оба — клинок вывернуло из рукояти, а скобу — из дерева. Внутри оказалось новехонькое ведро… и пожарный топор. Их Митя и схватил — дядя всегда говорил, что топор под его руку и размах плеч подходит лучше всего, а Митя возмущался, считая топор оружием плебейским и недостойным. А ведь и впрямь — удобно!

Нырком ушел к ящику, зачерпнул ведром песка… и с размаху сыпанул в лицо бегущему за ним виталийцу. Песок засыпал глаза и раззявленный в крике рот. Виталиец споткнулся, крутанулся на месте, отчаянно отплевываясь… Мчащиеся за ним товарищи захохотали, огибая его с двух сторон. Так они бежали прямиком на Митю — и хохотали!

И все его планы ударить виталийцам в тыл, прийти на помощь Урусову мгновенно оказались… у медведя под хвостом. Митя повернулся к преследователям — топор в одной руке, ведро в другой. Махнул ведром — струйка золотистого песка взметнулась навстречу врагам, но второй раз фокус не удался. Преследователи уклонились и песок осыпался на мостовую.

Митя прыгнул от просвистевшей рядом секиры, вжался спиной в ворота: качнулись створки, лязгнул заложенный изнутри засов. Виталийцы двинулись на него, аккуратно зажимая глупого мальчишку в «клещи»: один отчаянно ругающийся и трущий глаза, и двое ухмыляющихся. С ним не собирались сражаться. Он был добычей, такой же, как перепуганные девчонки за воротами — юноши-рабы на османских рынках ценились не меньше девушек.

Из-за спины все еще хихикающего виталийца взметнулся хлыст Урусова. Обкрутился вокруг шеи — короткий, влажный хлюп… И срезанная голова с примерзшим к уже мертвому лицу оскалом отправилась в полет. Отдельно от тела. Варяги яростно заорали и ринулись в атаку — вокруг княжича завертелся бешенный круговорот, стальной хлыст запел, очерчивая смертоносный круг… и тут же песнь стали… споткнулась. Возобновилась снова, но в ней уже слышалось отчаяние!

Двое оставшихся виталийцев ринулись к Мите. Теперь они не смеялись.

Опытные воины не собирались возиться с мальчишкой. Один замахнулся секирой — обухом, не острием, его все еще не собирались убивать. Митя извернулся угрем. Обух ударил в ворота. Лезвие пожарного топора сверкнуло на солнце… и краем мазнуло виталийца по лицу, отхватывая кончик носа!

Виталиец заорал… и ударил снова. Уже всерьез. Секира метнулась к Мите без замаха — просто прянула вперед, как атакующая змея. Лезвие целилось в живот, ледяной холод сковал внутренности. В голове крутился сумбур нелепых мыслей:

«Я так боялся убить… Сейчас убьют меня».

Это было так больно, так обидно, так глупо, что Митя суматошно дернулся — без цели, смысла и толка… отмахнувшись от секиры ведром. Лезвие качнулось в сторону, и Митя ринулся вперед, впритирку скользнув вдоль древка. Ухмыляющаяся физиономия оказалась прямо перед ним. Митя взмахнул пожарным топором… Топорище в мокрой, до крови ободранной веслами руке провернулось и… удар обухом обрушился варягу точно в лоб. В лоб! Обухом! Удар! От которого у виталийца разве что шлем загудит!

Варяг замер. Он стоял, вытянувшись и покачиваясь на невидимом ветру, а топор… топор так и прижимался к его лицу, точно приклеенный. Митя дернул рукоять… Торчащий на обухе острый пожарный багор с влажным хрустом вышел из глазницы. Варяг пошатнулся… и рухнул. Судорожно дернул ногами. Захрипел. Умер.

— Аррррргх! — площадь словно вздохнула.

— Арррр! Арррр! — с раскаленных небес донесся дикий, восторженный вопль мары — Митя уже слышал такой.

Из багровой дыры, зияющей вместо глаза убитого, тонкой струйкой начала подниматься кровь. Ударила тугим фонтаном, взметнулась, как алая змея, качающаяся на собственном хвосте, засветилась багровым сиянием. Алые струи переплелись с черными, тело убитого растаяло, будто растворившись, и из мостовой ударил кровавый фонтан. Красная струя по-змеиному изогнулась… и накрыла Митю, будто проглотив одним махом.

Боль. Кровь кипела в его жилах, кровь кипела вокруг, весь мир был — кровь. Его вертело в багряном водовороте, а внутри полыхал чудовищный жар. По венам текло бурлящее варево, прожигая насквозь. Кипящая кровь хлынула в сердце, и он истошно закричал, задыхаясь от желания вырвать его из груди. Кровь поднялась выше, захлестнула разум… и вырвалась наружу, сочась из глаз и ушей, потекла из носа, изо рта, из-под ногтей, проступила сквозь поры кожи. Митя захлебывался болью, кровью и тьмой, сияющей так, как даже самый ослепительный свет сиять не может. Тьма и кровь подхватили его, закружили, перевернули, кровавое пламя вспыхнуло яростным костром… и сожгло дотла, а налетевший черный вихрь поднял пепел, развеивая на все стороны света.

Он вдруг увидел мир сверху — странный мир, совсем не похожий на привычный. В это мире не было ни воды, ни зелени, ничего, кроме нестерпимого света и полнейшей тьмы — и тонкой алой полосы, отделяющей одно от другого. На эту… дорожку? Нет, ручеек, ручеек крови, Митя рухнул с чудовищной высоты. И деловито зашагал меж высоких, антрацитово-черных берегов. Он точно знал, что надо спешить, но уже не помнил — почему, а ногу ставить на красное и только на красное — и упаси Предки сойти с путеводной алой черты! Так и шел, не глядя ни вправо, ни влево на возникающие из мрака размытые странные фигуры, и медленно забывая куда идет, и зачем. Под ногами звучно хлюпало.

Где-то что-то… или кто-то… чавкал. Кем-то. Этот второй орал, но как-то без души и словно по обязанности. Постепенно звуки начали угасать, растворяться в наваливающемся со всех сторон безмолвии, исчезло ощущение вязкой тяжести, ушла боль, тело вроде как тоже… Было? Не было?

— Арррр, арррр! — скрипучий вопль донесся с непроницаемо-темных небес, и хлестнув по голове кончиками крыльев, над ним пронесся крылатый силуэт.

Митя с хрипом и хлюпаньем кинулся бегом за ним сквозь этот мир света и тьмы, и снова полетел кубарем, точно споткнувшись об порожек.

Он лежал, уткнувшись носом в ковер, слегка вытертый черный ковер с рисунком маков и асфоделей, на котором он играл в детстве. Мягкие шаги прозвучали над головой и рядом остановились изящные бальные туфельки, черные с серебром. Он вспомнил эти туфельки! Точно такие же были на матушке, точнее, на ее портрете! Выглядывали из-под бело-черной пены кружев по длинному подолу, и ему казалось, на них сияют звезды.

— Мара не будет подталкивать тебя… к последнему шагу. — прошелестел над ним свистящий, вымораживающий голос. Совсем не тот голос, которого он ждал. — Ты сам удивительно вовремя находишь и место, и время. — и тихий ледяной смешок.

— Ничего я не нахожу. — выдохнул он. — Я этого не хочу! И не буду! Ты… ты не имела права… ради этого всего… отнимать у меня… маму! Я думал — только у меня, а теперь знаю, что еще и у отца! И еще пытаешься ею прикидываться! — он резко вскинул голову, собираясь посмотреть в лицо этой… этой… Кто бы она ни была!

— Тшшшш… — рука… Та самая, единственная оставшаяся в памяти, тонкая, чересчур тонкая рука закрыла ему глаза. И пахло от нее также — ладаном и сухой пылью! — Еще рано, мальчик, тебе смотреть на меня. Да и сдается мне, ты что-то себе глупое выдумал… Поговори с дядей… Да и с отцом не помешает. Но с дядей — обязательно. А теперь иди! Тебя ждут… там. Передай… что я жду их… тут. Настоятельно передай! — его легко, почти неощутимо толкнули…

Швырнуло с такой силой, будто в него с разгона врезался паровоз! Подхватило, завертело… Он снова взлетел, как на гигантских качелях, и понесся вниз, вниз, вниз… С глаз точно сдернули черную повязку, в уши ударили крики и лязг, а в глаза — слепящий отблеск на занесенной над его головой секире…

Глава 39. Берут ли в Вальхаллу убитых ведром?

Бой замер. Виталийцы смотрели. Вечные странники морей, они много раз видели такое, когда налетевший вихрь ввинчивался в море, закручивая воду в чудовищную воронку. Только сейчас такая воронка, похожая на вставшую на хвосте кобру, танцевала посреди мощеной булыжником площади, и была она пронзительно-алой! Она поднималась все выше, выше, приседая, а потом будто выстреливая вверх. За ней исчезли ворота, и прячущийся за ним дом, полный напуганной добычи, и двое их товарищей, погнавшихся за нелепым мальчишкой, вздумавшем отбиваться от варяжских секир своим жалким топориком… Лучше б ему бежать… Лучше. Бежать.

Кровавый смерч еще раз качнулся и… с грохотом приливной волны обрушился на площадь.

Удачливый ярл, придумавший хитрый план, сумевший найти в городишке союзника, и наконец приведший дружинников к добыче, невольно дернулся, шарахаясь от вскипевшей у самых его ног алой пены, и стер со щеки мокрые, соленые брызги. Красные брызги.

Смерч распался… оставив посреди площади мальчишку. Тот стоял, запрокинув голову к небесам и широко раскинув руки: одна — с топором, вторая — с ведром. И выглядел бы нелепо, если бы от его коренастой фигуры не тянуло леденящей, запредельной жутью. Жутью настолько цепенящей, что застыли все. Воины точно окаменели с поднятыми секирами, впустую щелкнул по мостовой хлыст княжича Урусова.

И только отправившийся с ними в свой последний поход старик, тот самый, чей топор перерубил хребет медведю, сумел шевельнуться. Лохматая туша так и осталась разрубленной тушей, а не превратилась в убитого берсерка… и старик понял, что его обманули! Оскорбили. Подсунули животное вместо настоящего врага, отняли последнюю победу и путь в Вальхаллу! Он яростно дернулся, пробиваясь сквозь воздух, вдруг ставший плотным и густым, и побежал, как бежал бы сквозь прибой — прямиком к тому странному и страшному мальчишке, с ног до головы залитому кровью. Заорал, выплескивая весь свой гнев в крике:

— Ооооооотец Оооодин!

Тонкая черная струйка потекла у мальчишки из угла рта, веки его поднялись… кроваво-алые зрачки уставились на воина из угольно-черных провалов… скалящегося черепа. А потом мальчишка ударил.

— Хельссон[1]… - выдохнул последнее слово воин.

Последней его мыслью было: «Берут ли в Вальхаллу убитых ведром?»

— Хельссон! — прорычал очнувшийся ярл, и ринулся вперед. Его план! Отличный план! Он продумал все. Драккары других ярлов, отправившихся в поход за железом, ударят как всегда, с воды. Ударят всерьез, стягивая к причалам отважных, но глупых защитников города. А сам он с дружиной высадится выше порогов, и медленно и осторожно просочится к городу с другой стороны, чтобы напасть, откуда не ждут. Ворваться в открытый и брошенный город, и хохотать, глядя как его дружинники тащат на драккары железо, и золото, и отчаянно верещащих женщин. У него был союзник — зачем тому губить свой город, ярл не знал, да и не интересовался. Союзник обещал лишить сторожевые башни опытных бойцов, союзник прислал проводника, позволившего подобраться к городу незамеченным, союзник дал сведения — ярл знал в этом городе каждую улицу и каждого человека! Знал, что четверо, всего четверо Кровных на весь этот город! Двое Внуков Воды на реке, один драконий — в губернаторском дворце, и слабенький Псёныш, которого его воины убивали сейчас. Откуда? Взялся? Этот? Хелев сын?

— Убирайся к своей матери! — ярл бросился на врага.

Митя улыбнулся несущемуся ему навстречу рыжему и бородатому комку ярости!

«Иди ко мне! Я заждался — аж в пальцах зудит!»

Виталийские секиры тяжелее и длиннее — плевать! Из «вотановой стали» — начхать! Врагов больше — да это же… великолепно! Как там: «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю…» О да, еееесть! И как он раньше без этого жил?

Застонав почти сладострастно… Митя прыгнул прямо под удар ярловой секиры.

Нырок… Секира свистит над головой. Всей тяжестью — толчок. С разгона он врезался плечом ярлу в грудь. От удара об «вотанову сталь» плечо вспыхнуло болью, а ярл шатнулся, как пьяный. Короткий удар, почти выпад… пожарный топор врезался в незащищенное лицо виталийца. Митя успел поймать вспышку изумления в широко распахнутых серых глазах, а потом они потускнел и… удачливый, хитроумный ярл умер, подарив Мите мгновение острого, пьяного наслаждения. Убит.

Прыжок вперед, отмахнуться ведром — банг! Чужой меч рубанул по дужке ведра… та лишь спружинила, будто была не из жести, а тоже — из лучшей «вотановой стали». Разворот на каблуке, чья-то рука — удар! Кисть отлетает в сторону, дикий вой, Митя врезается в строй сгрудившихся виталийцев, размахивая топором направо и налево. В лицо брызжет кровь, заставляя с наслаждением облизнуться.

— Еще! Я хочу еще! — проорал он, бросаясь на выставленные секиры… Перед глазами искаженное яростью лицо под шлемом, удар и снова вспышка блаженства — убит! Сомкнутый строй виталийцев распадается перед ним, как вспоротое ножом полотно. Скорчившееся на земле тело — добить? Нет, нельзя, этого почему-то нельзя, зато вот этого — можно! И этого… И…

Оставшийся у Мити за спиной Урусов, шатаясь, поднялся, с ужасом глядя как младший Меркулов — юнец, мальчишка! — с рычанием ломится в толпу виталийцев прямиком под удары секир.

Митя не оглядывался. Поворот на каблуке, скользящим шагом, виляя и пригибаясь, как учил дядюшка Белозерский… влево-вправо-назад-вперед, каждый раз оказываясь там, где тебя не ждут. Вкус крови, запах крови, острый, пьянящий аромат, которого хотелось еще и еще, Митя гнался за ним, задыхаясь от желания окунуться в блаженство. Вспышка — убит! Вспышка — убит! Вспышка… вспышка…

Чужие смерти вызывали острое упоение, в груди становилось тепло, а голова пьяно кружилась, пробивая на дикий, захлебывающийся хохот.

— Берсерк! Это — берсерк! — орали со всех сторон.

Митя пьяно ухмыльнулся — какой же он медведь? Он — хуже! И ударил снова… Вспышка… вспышка…

Торжествующий рев, захлестнувший площадь, был едва слышен сквозь рев крови в ушах. Противник вдруг исчез, а крови и смерти хотелось еще, и еще, и еще… Он ринулся за пятящимися варягами, споткнулся о разрубленную медвежью тушу… Зверь его не заинтересовал, он же не Симарглыч… Симарглыч! Тут должен быть Симарглыч! Он знал этого Симарглыча, он… хотел ему помочь!

Кровавый дурман не развеялся, но на миг словно поредел — только поэтому вцепившись в Митю Урусов не получил топором в лоб.

— Отходим! — прохрипел тот, наваливаясь на Митю всей тяжестью. — Надо отступать к гимназии, может, нам успеют открыть ворота…

— Я от них только отошел, что ж теперь, обратно тащиться!? — шевеля языком с трудом, как пьяный, выдавил Митя, и попытался стряхнуть пальцы Урусова с рукава…

Заорали снова — на площадь сплошным потоком хлынули закованные в «вотанову броню» воины.

— У них подкрепление, бегите же, ну! — Урусов толкнул Митю в грудь, и повернулся к нападающим…

— Подкрепле-е-ение-е-е? — покачиваясь с носка на пятку, протянул Митя. — А почему только у них?

Стало обидно — вот всегда он терпеть не мог, когда у других есть, а у него — нет! Пусть у него тоже будет подкрепление! Он снова потянул носом воздух — и острый запах крови сменился сладковатым ароматом смерти. Они чудесно оттеняют друг друга, и в разнообразии есть своя прелесть… Странно, что раньше ему не нравилось.

Из проулков на площадь вливались воины засадного драккара.

— Бегите, Митя! Бегитееее! — надрывался где-то Урусов.

Ярл был мертв. Братья по мечу — мертвы. И всех их убил один, один мальчишка! Но сейчас они отправят его догонять ярла по дороге в Вальхаллу! Кто бы он ни был — а если и правда Хельссон, тем лучше, пусть отправляется к своей мамаше в ледяные чертоги! Нет такой Силы, чтоб один человек устоял перед дружинами двух драккаров!

— Бееееей! — с торжествующим ревом виталийцы ринулись на Митю.

Митя шагнул назад, к оставленным за спиной трупам.

И в яростном вопле сотен глоток потонул тихий-тихий шепот:

— Все, кого я убил, на моей стороне…

Заклубился легкий, полупрозрачный дымок, разлетелся над площадью и отразился от стен домов громовым ревом:

— ВСЕ, КОГО Я УБИЛ, НА МОЕЙ СТОРОНЕ!

Враз пожухшие листья осыпались с деревьев, засыпая площадь. А мертвые тела зашевелились… и начали вставать. Один… Второй… третий… десятый… Рыжебородый с дырой вместо глаза… Старик с разможжённой головой… Оскалившийся в предсмертной ярости ярл… Варяг с отрубленной рукой потянулся за секирой… ткнулся культей в рукоять… и как был, безоружный, ринулся на недавних товарищей. В распахнутой пасти его вырастали кривые желтые клыки, и он с разгону впился ими в лицо первому же виталийцу. Следом, разевая рты в беззвучных криках, хлынули остальные мертвецы. Площадь вскипела новой битвой, битвой, где противников было не различить — одинаковые шлемы, одинаковые кольчуги. Вот только часть из них были мертвы… и убивали тех, кто жив.

Схлынуло все — пьяный угар битвы, наслаждение от пролитой крови, теплые вспышки чужих смертей. Запах смерти больше не кружил голову — она и без того кружилась! Мити было… много! Десятки — нет, сотни рук! Десятки — нет, сотни глаз! Мир кружился, сплошной полосой мелькали нацеленные на него секиры, перекошенные лица, разрубленные, отгрызенные, разнесенные вдребезги головы, вырванные кадыки… В лицо то и дело брызгало кровью — раз… второй… двадцатый… Ноги оскальзывались на вывороченных на мостовую кишках… неудобно-то как, сюда бы дворника, да, дворника… Толпа мертвецов идет убивать, а впереди — дворник с метлой…

Что-то заскрипело, заскрежетало, булыжники мостовой вспучились… из-под них вылез скелет в дворницком фартуке и тоже кинулся на виталийцев. Мертвецы шли. Их рубили — они вставали. Отсекали руки — они грызли зубами. Рубили головы — безголовые тела таранили врагов.

Передний строй живых варягов пал. И поднялся. Четко, по-солдатски, повернулся через левое плечо. И ринулся на еще живых товарищей.

У Мити стала еще больше глаз, рук, ног… Мышцы мучительно дрожали, колени подгибались…

Кто-то из живых дико взвыл, всадил топор меж рогами шлема, прущего на него чудища с перекошенной рожей… и понял… тот, кого он рубит — жив! Был жив. Стал мертв. И кинулся на своего убийцу, глядя в упор пустыми, остановившимися глазами.

Виталийцы не выдержали. Кто-то заорал — и были в этом крике не ярость, а ужас. Кто-то побежал с поля боя, лишаясь чести и надежды на Вальхаллу. Следом ринулись остальные. Прочь, прочь, прочь, теряя по дороге раненных и мертвых, которых теперь они боялись больше, чем живых!

Мертвецы хищно и беззвучно кинулись следом. Двое налетели на убегающего — чудовищные когти срывали пластины «вотананова доспеха», как обдирают панцирь с краба. Миг… и новый мертвец рухнул на мостовую, а его убийцы беззвучными прыжками ринулись вдогонку за живыми…

А этот, новый мертвец, зашевелился, сел… и заворчал, озираясь в поисках добычи…

— Митя, хватит! Остановись, Мораныч! — Урусов с размаху залепил пощечину.

Митя дернулся… мотнул болтающейся, как у тряпичной куклы головой… Чернота медленно вытекала из его глаз, возвращая обычный, карий цвет. Топор вывалился из разжавшейся руки, и… канул, беззвучно, будто провалился в воду. Из второй руки также беззвучно выпало ведро…

— Уй-юй-юй! — Митя взвыл, хватаясь за вспыхнувшую лютой болью голову. Впору подумать, что кто-то из виталийцев подкрался, да всадил ему в затылок топор… но виталийцев нет, а голова продолжает раскалываться! — Я… не Мораныч! — прохрипел он, сдавливая лоб ладонями.

— Оно и видно. — проворчал Урусов, отбрасывая стальной хлыст, и подпирая оседающего на мостовую Митю плечом. Хлыст исчез, будто провалившись в никуда.

Помутневшим взглядом Митя смотрел как плывущий над булыжниками черный легкий дымок вытягивается с площади вслед за ушедшими мертвецами.

Раздался рев и… на площадь выскочил медведь. Митя нахмурился: вот ведь незадача, как же он животное-то прихватил? И сходу попытался несчастного зверя «отпустить». Однако медведь и не думал падать замертво, возвращаясь к положенной порядочному трупу неподвижности, а плюхнулся на лохматый зад и совершенно по-человечески принялся скрести лапой в затылке. Митя понял, что так просто упокоить поднявшегося людоеда не удастся, и не сводя с чудовища глаз, принялся нашаривать топор…

— Тихо, тихо! — повисая у него на руке, прохрипел Урусов. — Что вы, Дмитрий, это ж Потапенко!

Только сейчас Митя понял, что этот медведь вдвое, если не втрое больше пойманного ими людоеда. Ощущение топорища под пальцами само собой исчезло.

— Тю! А що тут таке було? — медленно «переплавляясь» в старшину Потапенко, спросил медведь.

[1] Сын Хель. Хель — повелительница царства мертвых в скандинавских мифах

Глава 40. После драки

— Що, звычайнисенький себе медведь, ниякий не оборотень? — Потапенко изумленно уставился на разрубленную чуть не пополам лохматую тушу. — Ну, княжич… — старшина совсем по-медвежьи облапил Урусова за плечи. — По гроб не забуду, и сын не забудет, и своему сыну помнить накажет, колы той будет…

«Ого! — подумал Митя. — Клятва благодарности на три поколения!»

— И другим перевертышам передадим! То ты не тильки нас с сынком, то ты всех нас спас! Бо якщо б нас в тех смертях обвиноватили, так и всех бы перевертнев за людоедов держали! — Потапенко снова притиснул Урусова к груди. — А ты нашееел…

— Не я… один… — прохрипел тот, судорожно хватая ртом воздух. И попытался кивнуть на Митю, желая по справедливости разделить благодарность оборотня… вместе с медвежьими объятьями. И судорожно хекнул, когда Митя предостерегающе пнул его в лодыжку. Ему не нужна была слава. Особено сейчас — и такая.

— Не один, говоришь… — маленькие, совершенно медвежьи, темные глазки Потапенко проницательно уставились на Митю из-под кустистых бровей. — Ну, я сказав — вы оба слышали… — он протянул руку, но обниматься не стал, только тряхнул Митю за плечо и скомандовал солдатам. — Медведя в полицейский участок отнесете, до пана Меркулова, уж той знает, що з ним робыты.

Митя вздрогнул, оборотень добродушно покивал в ответ:

— Живой твой батько, та здоровый, хиба поцарапанный чуток, уж шибко до драки злой. Казалы ему — не лезьте, ваше высокоблагородие, без вас разберемся, так нет же… Прикатил з вокзального строительства прямиком у цей, куклы глиняной, голема, на плече, и сверху з ружья — бац! Бац! Варягов бил, чисто белок — в глаз! Ниякий «вотанов доспех» им не помог!

Митя едва заметно перевел дух. Не то, чтобы он за отца волновался… Не было у него времени на волнения, ни единой свободного мгновения! Но сейчас все же почувствовал себя спокойнее.

— Цикаво… — прогудел Потапенко, разглядывая немногочисленные оставшиеся на площади трупы. — Ось цього медведь поел… Цього… я так розумею, ты, княжич, достал? Я твой хлыст добре знаю… — он остановился над рассеченным пополам и еще раз пополам телом. — А ось туточки що? — удивленно спросил старшина, разглядывая еще одно, иссеченное в куски.

— Митя пожарный топорик нашел. — усмехнулся Урусов и ловко уклонился от очередной попытки его пнуть.

— Отак прям топором? — искренне восхитился старшина и… в поисках Митиного оружия оглядел площадь. — А в семье у вас, хлопче, наших, случаем, не водилось? Бо прям берсерк! — Потапенко упер руки в бока и уставился на виталийца с рассеченной головой.

— Нет… — выдавил Митя. Ком тошноты подкатил к горлу, разом с отчетливым пониманием: «А ведь… их… убил… я! Задыхаясь от наслаждения! И не только этих! Тех, которые ушли — тоже! Убил и… поднял — я!»

— А може ты… того… просто не знаешь, хлопче? — продолжал допытываться Потапенко. И тут же смущенно набычился и забормотал. — Не, я ж не про щось погане, ты не думай… Я мамку твою, княжну, поважаю, и батька поважаю, просто дюже схоже…

— Замолчите, Потапенко! — выпалил Урусов… когда Митю согнуло пополам и вывернуло прямиком им на сапоги.

— Не понимаете, что ли — у юноши это первый! — Урусов успел отпрыгнуть. — Первые… — и уже совсем тихо добавил. — Много первых… — и снова возвысил голос. — Себя вспомните!

— От же ж я бовдур! — с сожаление поглядывая на изгаженные сапоги, вздохнул Потапенко. — Поделом мне! Сам-то я на свой первый раз постарше був… И то сутки потом блевал… Давай, княжич, веди хлопца звыдси, ему очухаться треба, переночевать з цим… Дома есть хто? Скажить, шоб чаю сделали, да погорячее, з медом… Идить, идить! — Потапенко замахал на них ручищами, будто воробьев с подоконника сгонял. — А я до гимназии: нехай госпожа директриса барышень ще внутри подержит, пока мы трупы з площади приберем. Не треба им на це дывыться.

Урусов ухватил Митю за плечи и поволок с площади прочь:

— Да не брыкайтесь вы, юноша! Или хотите отвечать на вопросы, как вы умудрились уложить столько варягов за раз… и почему некоторые из них явно передрались между собой?

Митя остановился… задумался на мгновение. Побледнел.

— Добычу не поделили? — неуверенно предложил он.

Урусов только усмехнулся: варяги дрались за добычу… но только после, а не во время набега. Хорошо хоть, большая часть убитых Митей убрались с площади… своим ходом.

— Пока Потапенко успокоит директрису, трупы начнут убирать… а дальше все перемешается и… глядишь, не поймут… — с некоторым сомнением в голосе пробормотал Урусов. Посмотрел на белого, как стена, Митю и очень серьезно добавил. — Не знаю, зачем Белозерским скрывать, что вы Мораныч… но я готов поддерживать вашу тайну, если, конечно, она не во вред государю-императору и роду Урусовых. — подумал и добавил. — И хотя Потапенко ошибается в вашем происхождении… — Урусов усмехнулся. — Я, как и он, готов поклясться — мое уважения к господину Меркулову ничуть не уменьшилось.

Митя потряс головой — кружащая вокруг него черно-кровавя пелена, на фоне которой то и дело мелькали вывороченные внутренности… отрубленные руки… раскроенные головы… Даже она на миг отступила перед вялым любопытством: «Это он о чем? Причем тут… уважение к отцу?» И вдруг понял! Потапенко считает, что его отец… оборотень. А Урусов — что Кровный.

Митя мрачно уставился на княжича исподлобья:

— Я — сын Аркадия Меркулова.

— Конечно! Я тоже считаю — кто вырастил, тот и отец! — прочувственно согласился Урусов. — Но в нашем несправедливом мире, сами понимаете, Митенька, Кровное Родство… так много значит! Ну, пойдемте же, пойдемте!

Митя смотрел на него беспомощно. Ну да, а что еще тот мог подумать, когда сын бескровного и пусть и Кровной, но слабосильной княжны, вдруг поднял мертвецов? Только что брак матушки с отцом всего лишь прикрывал ее связь с кем-то из Кровных, связь, которая не могла увенчаться браком? И что, вот что Митя мог ему объяснить? Что реальность гораздо… страшнее, и опаснее, и… невероятней?

— Я не Мораныч! — только и мог в очередной раз упрямо повторить он, зная, что ему снова не поверят. Он уже и сам себе не верил. — И… Я не могу сейчас идти домой! Нам нужно забрать паротелегу и цыгана — где вы там его спрятали? Он должен свидетельствовать!

Урусов поколебался, окинул Митю внимательным взглядом… потом резко кивнул и зашагал в другую сторону:

— Я эту вашу паротелегу…

— Не мою. — вяло возразил Митя. — Штольцев… То есть, теперь-то Лаппо-Данилевских…

— Я ее во двор загнал, цыгана привязал, Раиса их стережет. — Урусов кивнул, то ли соглашаясь, что паротелега — вовсе не Митина, то ли отмахиваясь от жужжащей у самого лица мухи. Улица, по которой они шли, была совершенно пуста. Царила тишина — ни грохота орудий со стороны реки, ни криков и лязга оружия за спиной. Все было кончено, но об этом еще не знал никто, кроме дравшихся на улицах города — победивших и побежденных — а потому напуганные обыватели дрожали по домам, не смея высунуться наружу.

Урусов толкнул створку железных ворот в арочном проеме, те легко распахнулись. Митя покачал головой: надо отцу устроить разнос дворникам — что стоило ворота запереть? Какое-никакое, а препятствие захватчикам. Тряхнул головой — да он с ума сошел, дворниками командовать вздумал! Живыми! Они вбежали во дворик на задах доходного дома. Посреди торчала паротелега — к ее облучку был крепко-накрепко привязан цыган. И кажется, спал, свесив голову на грудь. Крепко так спал…

— Раиса! — Урусов бросился к распростертой в ярко-зеленой траве рыси. — Я чувствовал боль во время драки, я… Я думал, что задели меня! — он рухнул перед рысью.

Лесная кошка протяжно, почти по-человечески застонала, и подняла располосованную ударом клинка усатую морду. Шершавый язык теркой прошелся по руке Урусова, словно рысь просила извинения, что не справилась, хвост слабо дернулся. Урусов сгреб ее в охапку… и ринулся вон со двора, даже не оглянувшись на Митю.

Митя только вздохнул ему вслед — Симарглыч, что с него возьмешь. Неторопливо подошел к цыгану — спешить тут уже было некуда. Внутри болезненно дернулось, а во рту появилась горечь, так что пришлось мысленно на себя прикрикнуть — уж после сегодняшнего мертвецы ему должны быть… как родные! Губы скривила неприятная усмешка… и он потянул голову цыгана назад… открывая перерезанное от уха до уха горло.

— Сомневаюсь, что это был удар варяжского топора… — все с той же кривой улыбкой прошептал Митя.

Нож против нежити легко срезал веревку. Митя с усилием перевалил тело в кузов паротелеги, и уже без всяких колебаний уселся на залитое кровью сидение. На нем самом крови было ничуть не меньше.

Глава 41. Беглец от славы

Митя потянул рычаг… паротелега нервно заквохтала… и наконец тронулась с места. Он выехал со двора и медленно покатил по улицам. Поворот, поворот, еще поворот… На перекрестке пришлось притормозить — целая вереница пустых телег тянулась в сторону пристани. Дождался, пока проедут, и покатил к дому. В городе ему больше делать нечего, а любопытство… любопытство его не мучало. Он и без того знал, что проиграл.

Цыган, их единственный свидетель, мертв, и теперь медведь — это просто медведь, хищник, невесть каким образом забравшийся в город, и задравший случайно подвернувшихся прохожих. Несчастный случай. Не убийство. Можно, конечно, узнать, кому принадлежит дом в лоцманской слободе, но Митя был уверен, что к Лаппо-Данилевским эта дорожка не приведет. Не глупцы же они!

А еще он все-таки убил. Держался, держался… и убил. Уж убил, так убил.

Наверху распахнулось окно и наружу выглянул… убийца.

Митя отчетливо почувствовал резкий, словно металлический вкус крови на языке и легкую черную дымку, сочащуюся меж ставней. Он резко рванул рычаг паротелеги… В окне на миг показался молодой улан в форме, небрежно скользнул взглядом по Мите… и отступил вглубь комнаты. Митя услышал доносящийся оттуда звонкий, почти мальчишеский голос:

— Я только на минутку забежал, матушка, вас успокоить! Ничего не бойтесь — мы этим селедочникам уж так всыпали, век не забудут!

Банг-банг-банг! — звонко стуча каблуками по брусчатке, мимо прошагал наскоро сбитый патруль — стражники-казаки и городовой… темная дымка клубилась над двумя из них. Привкус крови во рту стал отчетливей.

Митя обвис на рычагах паротелеги и захохотал. Он не хотел убивать, но все-таки убил, теперь он сам — убийца и… способен не только через полгорода чуять трупы, но и определять убийц… скажем так, на глаз и на вкус! Всех убийц, любых убийц, какие только есть и кого бы они не убили — враги в схватке тоже считаются! И даже если при встрече с Лаппо-Данилевскими он увидит, что оба они — убийцы… это ничего не докажет даже самому Мите.

— Чудесное, просто чудесное подспорье в розыске! — содрогаясь от хохота, больше похожего на истерику, выдавил он, вытирая проступившие в уголках глаз слезы. — Хорошо… что я не собираюсь становиться сыскарем!

Так, нервно хихикая, и подскакивая на облучке, он и подкатил к воротам их особняка — накрепко запертым, что, в общем-то, было разумно, но… у него просто не было сил. Стучать, ждать, убеждать, что это именно он… И паротелега с разгона ударила в ворота. Замок с треском лопнул, створки распахнулись, Митя вкатил во двор.

— Стой, варнак, стрелять буду! — из задней двери с криком вылетел вооруженный берданкой Антипка.

— Мы это уже проходили… — едва шевеля языком, отозвался Митя. Вяло мелькнула мысль, что мог ведь с перепугу и выстрелить… и пропала. Ну, выстрелил бы и выстрелил. Было бы о чем волноваться. Чему быть, того не миновать. Он заглушил мотор и так и замер, не в силах шевельнуться.

— Митя! — спотыкаясь о собственный подол, тетушка выскочила вслед за сторожем. — Где ты был? Что происходит в городе? Как ты… как ты мог увести коляску губернаторши? Она… она так кричала! Что отправит тебя в Сибирь, что нас всех… И что это за паротелега, у нас такой не было, ты что… Ты ее… тоже… увел? У кого? — голос тетушки сорвался от ужаса.

— Мамочка, вы же сами говорили, что он плохой мальчишка! — из распахнутой двери высунулось торжествующее личико кузины Ниночки. — Митька — вор! Митька — вор!

Митя даже не разозлился, слишком устал, да и невыносимая тяга убить кого-нибудь благополучно отступила. Знал бы, что настолько легче станет, сразу бы кого-нибудь… А ведь знал. Знал.

— Это… правда? — дрожащим голос сказала тетушка. — Ты… украл, Митя? Ты… какой позор! Бедный твой отец!

— Ну, что вы, тетушка, как вы могли подумать, что бы я — и вдруг украл? — он с трудом сполз с облучка паротелеги. — Так только… кой кого убил, и все! — и побрел в дом.

— Митя! Что ты несешь? Митя! Вернись немедленно… — гневные выкрики тетушки сменились вдруг странным булькающим звуком и пронзительном, вибрирующим воплем. — Здесь труп! Труп!

Митя даже остановился на мгновение… какой еще труп… потом вспомнил: а, цыган…

— Вы только его не выбрасывайте, тетушка, пусть полежит. Еще пригодится. — выдавил он и не обращая внимания на вопли и беготню за спиной, ввалился в сумрачный холл, и цепляясь за перила, поковылял к себе, наверх.

— Митя! — прошелестели юбки, пахнуло знакомо… мылом и смазкой для автоматонов. — Что происходит… что с вами?

Он с трудом поднял голову:

— Зинаида? — еле ворочая языком, выдавил он. — Откуда вы здесь? А, вспомнил… Кажется, я… я вас дома забыл, да?

В коридоре воцарилось долгое, зловещее молчание, а потом сухо и коротко Зинаида обронила:

— Я, знаете ли, не зонтик, господин Меркулов! Прощайте. — и оттолкнув Митю с дороги, гордо прошуршала юбками мимо.

— Зинаи… — попытался окликнуть он, но в полумраке лестницы мелькнул стройный силуэт, сноп света из распахнувшейся двери прорезал темноту парадной прихожей… дверь захлопнулась. — Куда вы… там же… Антипка, проводи барышню! — он хотел крикнуть, но из горла вырвалось только сипение, как из пробитого шланга автоматона.

— Куда ты, я ж тяжелый! — отбрыкиваясь от ее помощи, он вцепился в перила. — Вели лучше пусть Антипка догонит барышню Шабельскую… проводит…

— Не потеряется ваша барышня, чай, не барыня! — независимо фыркнула Леська. — А на вас, паныч, лица нема!

— Как — нету?

Раньше, вроде, только жуткая рожа появлялась, а теперь лица и вовсе нет? Он принялся торопливо ощупывать щеки…

— А так: осунулися весь, сбледнули, одежа замурзанная! И де ж ото вы вешталися, и шо робылы, и…

— Замолчиии! — простонал Митя. — И отправь Антипку, я сказал! На улицах неспокойно! Бегом!

Он махнул на Леську рукой, будто ворону прогонял. Девка отскочила, тряхнув косой с вплетенной в нее лентой:

— Який же вы, паныч… Нетямущий! От не зря на вас барышни обижаются! И дамочки теж! — и бегом кинулась вниз по лестнице. Кажется, до него донесся всхлип.

Это он-то… как его… нетямущий? На него обижаются барышни и дамы? Когда он успел их… обидеть? Митя покачал головой, чуть не сверзился с лестницы, и снова занялся сверх-важным делом — дотащить себя до комнаты. Дотащил. Ввалился внутрь, цепляясь за створку и на ходу срывая задубевший от крови жилет. Пошатнулся, не удержался на ногах и… практически рухнул на пол, на вытертый ковер. И замер, блаженно прижавшись к нему щекой, как к самой мягкой из подушек. Дверная створка стукнула его по каблукам сапог, да так и не закрылась. Ничего, вот он сейчас полежит минуточку… всего минуточку… а потом встанет, захлопнет дверь и переоденется… может даже до ванной доползет. Взвоет газовая горелка, вода хлынет в белую купель. Дождаться, пока та наполнится, у него не хватит терпения, и он сразу полезет внутрь — сперва будет зябко до дрожи, но вода станет подниматься все выше, выше, закроет плечи, от нее повалит пар, кожа покраснеет, как у вареного рака… И угнездившийся внутрь лед начнет таять, медленно, болезненно, но начнет… Может быть…

Сквозь приоткрытую дверь комнаты донесся шум, грохот входной двери…

— Аркадий! — истерически закричала тетушка. — Наконец-то! Где ты был? Что… что происходит?

— Ничего особенного. — донесся отрывистый голос отца. — Нападение виталийцев на город. Все уже закончилось, набег отбили.

— Ничего особенного? И это ты называешь — ничего особенного? Виталийцы! Набег! Боже мой, Ниночка! Ты хоть понимаешь, что могло статься с моим ребенком?

— Людмила, успокойся! Вот ты, вот Нина — с вами ничего не случилось. Меня волнует Митька! Ты знаешь, где он? Его видели в городе…

— Не удивляюсь — твой сын совершенно невозможен! Явился домой…

— Ну слава Богу!

— Явился и сбежал, когда мне так нужна была помощь! Мы остались с Ниной одни! Во время набега!

— Людмила, вы даже не знали о нем, пока я не сказал. Да и чем бы вам помог Митя? Вместе бояться веселей? Погоди, что-то я соображаю туго — так Митька все-таки в городе?

— МИТЯ! УГНАЛ! КОЛЯСКУ! ГУБЕРНАТОРШИ! Ты меня слышишь, Аркадий? Она сказала, что так этого не оставит! А потом явился снова — на чужой паротелеге!

— Так он дома?

— В этой паротелеге — труп! — завизжала тетушка. — Он убил какого-то цыгана! Сам сказал, что убил! Митя — вор и убийца! Мальчишка обезумел, ему место уже не в юнкерском училище, а в сумасшедшем доме! Сделай же что-нибудь, Аркадий!

— Я сделаю, если ты меня отпустишь! — по ступенькам загрохотали шаги, потом остановились и раздраженный голос отца сказал. — Нет, Людмила, идти вместе со мной не нужно. Ступай к Нине, ей так будет спокойнее.

— Но Аркадий, ты ничего не понимаешь в воспитании детей, совершенно распустил мальчишку…

Лежащий на ковре Митя только печально вздохнул — а ему показалось, что у них с тетушкой начало… налаживаться. Но губернаторской коляски и цыганского трупа едва наметившееся хрупкое согласие не выдержало.

По спине прошлось сквозняком — дверь снова распахнулось, толкнула его ноги, над головой чертыхнулся отец:

— Митя, ты… что? Ты что тут лежишь?

— Да так… Устал немножко…

«Скакал на лошади. Дрался с медведем. Греб. Убивал.».

Рядом появились отцовские ботинки, а стоило чуть повернуть голову — и колени. Отец присел перед ним на корточки, протянул руку…

— Да ты весь мокрый! Ты что, в воду упал?

— Вроде того…

«Скорее прыгнул. Потом плыл, потом лез» — Митя заскреб ногами и приподнялся… ну не валяться же и правда у отца в ногах. Его подхватили подмышки, дернули…

— Ты весь в крови!

— Ну ведь не труп же еще! — мрачно буркнул Митя, и уселся, привалившись спиной к ножке стола — на большее его не хватило. Костюм для гребли теперь только выбросить. Еще один! Он тяжко вздохнул, поднял голову, увидел стылый ужас на лице отца и наконец сообразил успокоить. — Это не моя кровь

— А… чья? — как-то не очень успокоился отец. — Цыгана? Что за цыган? И зачем ты его… убил? — осторожно, точно ступая на тонкий лед, спросил отец.

— Кто сказал, что именно я его убил? — удивился Митя.

— Тетуш… — отец осекся. — Спрошу по-другому — где ты был и что случилось? — он подумал мгновение… и тоже уселся на пол, привалившись к другой ножке стола.

Митя повернулся к нему… и тут же торопливо отвел взгляд. Это было неприятно… знать, как много убивал отец. Глупо, конечно, думать, что если отец начинал следователем по стервозным делам, то… никто живой ему не… попадался… Но… Митя предпочел бы не знать таких… подробностей.

— Ингвар сказал тебе, что убивали не оборотни? Что это был настоящий медведь? И… ты поверил? — хотел добавить — «мне» — но не стал. — Раз их не убрали из башен.

— Конечно, поверил… — дернул плечом отец. — Когда Урусов кинулся в бега…

— Э-э-э… — Митя слегка растерялся. — Ну-у… Урусов тоже никого не… — вспомнил Урусова, орудующего фамильным хлыстом, исправился. — Урусов медведем не убивал… — вспомнил натравленного на виталийцев медведя и наконец выдавил окончательное. — Урусов убивал кого надо! А не обывателей на темных улицах! А этих убивали специально, чтобы опорочить оборотней, чтоб тех убрали из башней, чтоб заменили уланами, чтоб те не смогли толком стрелять, когда подойдут виталийцы!

Отец подался вперед:

— Где медведь?

— Мы с Урусовым привезли его в город… А тут его зарубили виталийцы. За Потапенко приняли.

— А что за цыган?

— Хозяин медведя. Натравливал его на жертв.

— Простой человек? — удивился отец.

Митя поглядел на него иронически: «Вы, батюшка, тоже не Кровный Мораныч, а нежить упокоиваете!» Отец понял, хмыкнул в ответ:

— Но цыгана тоже убили… Он мог бы рассказать, кто его нанял — не думаю, что такую сложную интригу затеял таборный ром.

— Лаппо-Данилевские! — не выдержав, прошипел Митя. Да, цыган мог бы рассказать и рассказал бы обязательно, но… Митя не сумел его довезти до полицейского департамента и… проиграл! Снова проиграл Алешке и его папеньке!

— И зачем это Ивану Яковлевичу? — скептически вскинул бровь отец.

Митя пару мгновений глядел на него недоуменно: для него было просто и очевидно, любая мерзость и подлость нужны и приятны Алешке и его папеньке. Но было смутное подозрение, что это объяснение отца не удовлетворит. Наконец, мысли зашевелились — Мите даже показалось, что он чувствует, как они возятся внутри… и он с облегчением рассмеялся:

— Железо!

Отец снова дрогнул бровями — уже вопросительно.

— В первый день — мы встретили Лаппо-Данилевского у складов Брянского завода. Эти склады как раз на пути тех виталийцев, что с тыла зашли… Они вывозят железо, но нужда питерских фабрикантов в железе и чугуне никуда не девается — и хочешь-не хочешь, они сделают новый заказ тем, у кого железо есть.

— Бельгийцам?

— А у Лаппо-Данилевского доля в бельгийских заводах. — торжествующе заключил Митя.

Отец некоторое время подумал и с сомнением спросил:

— И все это… нападение на город, жертвы… которых могло быть во много раз больше… ради заказа на железо?

— Ради денег. — педантично уточнил Митя. — Каковые произойдут от очень большого заказа на железо. — он покосился на отца иронично — сколько лет в полиции, а все остается идеалистом! И проворчал. — Ежели вспомнить, мертвецов господа Лаппо-Данилевские тоже поднимали не ради великой цели, навроде торжества над всеми Кровными в империи, а всего лишь ради кирпичей и безакцизной водки…

И вдруг осекся, подумав, что одно другого вовсе не исключает.

— Да… — кивнул отец. — Складно выходит. А ведь это Лаппо-Данилевский первым предложил убрать стражников из башен. И к владельцам големов со мной навязался, хотя его и не звали. Разговаривал с ними таким тоном, что я думал, погонят нас прочь, несмотря на опасность для города.

Митя зло улыбнулся. Надо же… Поторопился Иван Яковлевич. Занервничал. Или был уверен, что никто ничего не поймет?

— Но доказательств против него опять нет. — вздохнул отец.

— Паротелега! — напомнил Митя. — Их паротелега, бывшая Штольцев, была в том самом доме, где прятали медведя, и цыган…

Отец шумно вздохнул и… сунул руку за борт сюртука. Только сейчас Митя заметил, что и отцовская одежда вовсе не в порядке — не в лохмотьях, как у Мити, но в пороховых подпалинах, грязи, а рукав так и вовсе разрезан.

Отец вытащил измятую бумагу и… сунул ее Митя.

— Что это?

— Заявление. От господина Лаппо-Данилевского. О покраже паротелеги. Вручил мне перед самым заседанием у губернатора. Возмущался весьма. Дескать, паротелегу свели у него со двора, как цыгане сводят лошадь.

— Так и сказал… про цыган? — переспросил Митя, тупо глядя на бумагу.

— Так и сказал. — подтвердил отец.

Митя яростным движением скомкал бумагу в кулаке, чувствуя, как она начинает расползаться у него под пальцами, обращаясь в прах.

— Виталийцы! — процедил он. — Лаппо-Данилевский должен был связываться с кем-то из ярлов, если их как следует допросить…

— Допрошу. — кивнул отец и уныло добавил. — Тех, кто уцелел.

Митя шумно выдохнул — одного ярла убил он сам. Конечно, была надежда, что это не тот самый ярл, что устроил поход за железом, но… Будь он сам на месте Ивана Яковлевича уж нашел бы способ сноситься с виталийцами так, чтоб они ни лица, ни имени его не знали!

— Выкрутилисссь! — прошипел он. — Но ничего, это только в этот раз, я их с Алешкой достану, я…

— Ты-ы! — вдруг заорал отец. — Ты полез к медведю, а потом в город, прямо во время сражения… из-за своей вражды с Алешкой? Да я… Я тебя просто убью, Митька! — отец схватил его за печи и принялся яростно трясти.

— Кажется, ты сам хотел, чтобы я… занялся серьезным делом? — щелкая зубами в такт каждому встряхиванию, выдавил Митя. — Не… понимаю… чем… ты… теперь… недоволен…

— Тебя могли убить! — заорал отец. — Виталийцы… сумасшедшие берсерки… и мой сын…

— Ты тоже там был! — Митя выкрутился из рук отца, стукнувшись затылком об угол стола. Он сам не понимая, что чувствует сейчас: радость от отцовской тревоги или… раздражение.

— Я — не ты! Я — взрослый человек с боевым опытом, а ты мальчишка… посреди боя… Предки, да я подумать боюсь, что могло случиться! Надеюсь, тебе хватило ума спрятаться? Отсидеться?

— Э-э-э… Мне скорее повезло… — пробормотал Митя. Рассказать? «Я не прятался от варягов… я их убивал… а потом поднял… и… О, Предки, нет!»

— Мииитька! — почти простонал отец и притиснул его к груди.

И… хорошо так стало… Как в детстве… Когда еще мама была, и…

Отец уже легко встряхнул его за плечи, растрепал волосы:

— Представляю, какого тебе было видеть этот ужас… всего-то в пятнадцать лет…

Митя отвел глаза: да, смотреть было неприятно. А убивать… убивать ему понравилось. Тогда. От чего сейчас было еще неприятнее.

— Сам говорил, в моем возрасте дед уже был околоточным надзирателем.

— Стражником… — поправил отец. — И времена тогда другие были! И… Что касаемо Лаппо-Данилевского… Лучше уж я тебе сам скажу… Виталийцы успели опустошить склады брянского завода. У них специальная команда работала, и мы пока не нашли, куда и как они железо увезли — эта их манера исчезать и появляться…

— То есть, у него все получилось? — мерзлым, как мостовая в январе, голосом спросил Митя.

— Мы еще поищем. — тоном, выдающим глубокие сомнения, заверил отец.

— Да… — кивнул Митя. Убивать хотелось снова, но в этот раз не кого-нибудь, а двух, совершенно определенных людей. — Я тоже… поищу.

«И непременно найду! Раньше, позже… Но вы ошибетесь, господа Лаппо-Данилевские. А я буду рядом».

— Не нужно! — выпалил отец. И тихо добавил. — Прости меня, Митя… Я… ошибался. Я не должен был тащить тебя сюда. Сперва мертвецы Бабайко, теперь нападение виталийцев… Здесь действительно слишком опасно. Я думаю, тебе лучше вернуться в Петербург. Ты этого так хотел… Ты рад? — как-то тоскливо сказал отец.

Митя глядел на него, снова чувствуя, как у него простонародно приоткрывается рот… и даже не заботясь его закрыть. Наконец крупно сглотнул и пробормотал:

— Безумно… Просто даже вот не знаю… как тебя благодарить…

— Сейчас мне… надо идти… сам понимаешь, после такого могут начаться грабежи и… а как вернусь… Напишу Белозерским… — Отец вымученно усмехнулся, кивнул и вышел.

Митя еще посидел на полу, глядя прямо перед собой и не видя абсолютно ничего. Вот когда он все бы отдал, чтоб вернуться в Петербург, отец не пускал, а теперь, когда… когда — что? Что изменилось?

От стены комнаты словно отслоилась тень и тихий злой голос прошептал:

— Видъезжаешь, значит… До Петербурху… А в нашей провинции нехай твои мертвяки по улицам вештаются? Меня так за такое ремнем драл, а сам…

Митя обернулся и без всякого удивления поглядел на Даринку:

— А сам я в своем праве. Они пришли в мой дом, не я к ним вломился. У меня перед ними долгов нет, только у них передо мной — вот я с них долг и взыскал.

— Це у вас, у Моранычей, правила такие? — озадачилась Даринка.

— На все есть правила. — согласился Митя. — Не являться в чужой дом без приглашения, например, не только на виталийцев распространяется.

— А ты меня звал — хиба забул? Так и сказал — придешь к нам в дом… — напомнила Даринка разговор в бараке.

Митя тяжко вздохнул: он вредничал, а она взяла и явилась! Вот же… неугомонная девка.

— Ты куда во время боя делась?

— А должна была участвовать? Без мэнэ — аж нияк? — Даринка поглядела на него удивленно. — Знамо, сбегла. Заодно уж подывылась, куды варяги дернули.

— И куда? — равнодушно поинтересовался Митя.

— Живые — почитай, никуда, мертвяки их загрызли. А мертвяки сюды идуть.

— Как… сюды… то есть, сюда? — вскинулся Митя.

— Медленно. Но верно. Може, по тебе соскучились?

Митя вскочил и ринулся к дверям.

* * *

Аркадий Валерьянович сбежал вниз по лестнице и нырнул в проход к кухне. Возившаяся у плиты Леська только глянула на него… и тут же протянула сверток. От уже замаслившейся бумаги духовито тянуло печеным мясом. Аркадий Валерьянович только благодарно кивнул — в свидетельницы девчонка больше не нужна, раз Митька медведя нашел, а вот прислуга выйдет вполне приличная. Сообразительная. Подхватил из плетенки пирожок, и неприлично, на ходу, грызя подчерствевшее тесто, заторопился к выходу. В городе его ждала бездна дел и проблем. Если Митька прав, и Лаппо-Данилевские и впрямь замешаны, искать доказательства надо сейчас, потом и вовсе следов не останется. А где искать, кого допрашивать?

— Аркадий! — заполошный возглас заставил его остановится. Надо же, чуть в сестру не врезался… И зачем она тут прячется?

— Он сознался? — нервно сжимая пальцы, спросила Людмила. Из-за ее спины выглядывала Ниночка.

— Да сознается он, как же… — отмахнулся Меркулов. Ожидать от господина Лаппо-Данилевского признания глупо. Надо исследовать труп цыгана…

— Неужели посмел отпираться? Ах негодный мальчишка!

Да, этот его манерный сын, Алексей… возможно, удастся надавить на него…

— Мы еще не разговаривали. — отмахнулся Меркулов от сестры.

— Как… не разговаривали? Мы слышали, как ты на него кричал!

— На кого? — Аркадий Валерьянович удивленно воззрился на сестру. — А, на Митю… Да, отправь к нему горничную, пусть сделают ванну и чаю с медом… — уже направляясь к двери, распорядился он, и удивился вспыхнувшему на лице сестры изумлению.

— Ось-ось, видно понимающего человека, я теж так сказал — чаю! По первому разу-то самое оно! — старшина Потапенко торопливо взбегал навстречу по ступенькам парадного крыльца. — Постарше был бы, я б ему водки плеснул, а то ж молодый совсем хлопец — и надо же, столько тех чертей рогатых уколошкал! Кабы не он да Урусов, добрались бы до гимназисточек, да на драккары уволокли. Верно вам говорю, извиняюсь, конечно, перед дамами за такие неподходящие для нежных ушек разговоры. — зачастил старшина, заметив стоящую в глубине темной прихожей Людмилу и прижавшуюся к ней Ниночку. — А я к вам чего приехал-то, пане Аркадию! Мертвяки у нас. Повставали ти кляти варяги, мало нам с ними, живыми, хлопот было, теперь ще мертвые. Вы ж знаете, як их того… Бо Моранчей в губернии нема, а стервецов тих клятых багато!

— Погодите… — слегка ошеломленный потоком слов, помотал головой Меркулов. — Что вы говорили… Кто кого… уколошкал? Как?

— Так сынок ваш, варягов, топором. — обстоятельно пояснил старшина. — Знов-таки извиняюсь перед дамами… Голов пять точно… — старшина засомневался: пять для мальчишки — это подвиг, но зарубленных топором на площади было больше… столько даже обезумевший берсерк не перебьет, не то, что хлопец молодой! И он неуверенно добавил. — Може, и больше. Ну, так-то сынок ваш сам знает… ежели вспомнит, звычайно, бо первый раз он завсегда такой… туманный… вот как поутру над Днепром… — неожиданно впал в поэтичность старшина.

— Что значит, первый раз? — страшным шепотом повторил Меркулов.

Старшина посмотрел на него настороженно:

— Ну дык… известное дело… убить в первый раз, оно тяжело…

— Митя… полез в драку… с варягами… и… убил?

— Та положил как лесоруб — дровишки! Молодец! Казак! — одобрительно закивал старшина.

— Митька! — взревел отец, и ринулся вверх по лестнице, обратно, в комнату сына. Створка с грохотом отлетела в сторону… Комната была пуста.

Зато внизу, у парадного хода, отчаянно заорали.

— Мертвые! Мертвые! Аркадий! На помощь! Ниночка, беги в дом! Прячься!

Прыгая через ступеньку, Меркулов ринулся обратно, выскочил на крыльцо… По улице, прямиком к их дому, маршировали убитые варяги — сверкали на солнце разрубленные шлемы, залитые кровью лица, казалось, закрывали багровые платки.

У самого их забора мертвецы остановились — рыжебородый виталиец неподвижным взором уставился на сгрудившихся на крыльце людей. И сквозь разрубленное горло с сипом просочилось:

— Sssssleptu!

— Sssssleptu. Sssssleptu. Sssssleptu[1]. — подхватили остальные и принялись раскачиваться. Плотная, плечом к плечу толпа, колыхалась волной — туда-сюда, туда-сюда…

Ворота распахнулись, и со двора, вихляясь и громыхая, выскочила разболтанная паротелега. И ринулась прямиков на мертвецов. Сходу проломила строй и помчалась дальше, подпрыгивая на падающих телах.

— Митька! — заорал Аркадий Валерьянович, мгновенно узнав фигуру на облучке. Девчонку в ободранном кузове он тоже где-то видел.

Мертвецы дружно развернулись… и потрусили за паротелегой вдогонку.

[1] Отпусти (исл.)

Глава 42. Мертвецы на борту

По дороге бежали мертвецы. Строем по двое, плечом к плечу, мерно печатая шаг, не сбиваясь с шага, и конечно же, не уставая, мчались со скоростью хорошего рысака. Бежали и сипели:

— Slep… tu… Slep… tu…

Перед ними, подпрыгивая на каждой кочке и грохоча разболтанными деталями, скакала паротелега. Юноша на облучке то и дело оглядывался, будто боясь погони, и время от времени орал:

— Быстрее, еще быстрее!

— Хочь воны и враги, и мертви, а мне их все одно жалко — гонишь, мов скотину! — судорожно цепляясь за скамейку, пролязгала зубами Даринка.

— Если отец нас догонит, жалко будет нас! — Митя оглянулся через плечо.

Как получилось, что мертвецы не упокоились? Ведь он же их… отпустил? Или нет? Признаться, он тогда думал совершенно о другом: о цыгане, Лаппо-Данилевских, о том, что будет с ним самим, после того как два зарока из трех оказались выполнены… Мог и не отпустить. Дядюшка Белозерский за такое бы шкуру спустил, но что уж теперь… только убрать неупокоенных из города. Потому что если они вдруг попадают мертвыми, то есть, совсем мертвыми, прямо на улицах, слишком у многих возникнет вопрос — кто и как их упокоил? Вопросы возникнут в любом случае, но… как говаривали питерские сыскари: «нет тела — нет дела!» Поэтому сейчас тела в плотном строю убирались из города прочь.

— Давайте, давайте, шагайте откуда пришли! — подбодрил их Митя и… мертвецы вдруг дружно свернули с дороги и сквозь густые заросли кустарника ломанулись к реке.

— Куда это они? — изо всех сил цепляясь за поручень, проверещала Даринка.

— Полагаю… на драккар. — хмыкнул Митя. Телега бешенным зайцем проскакала по бездорожью… Как Мите хотелось вернуть своего паро-коня! Даже если ради этого придется подружиться с Ингваром… нет, на такие жертвы он все-таки не готов… Если Ингвар очень-очень захочет подружиться с ним, то… Митя, пожалуй, не станет его отваживать. Потому что без автоматона невозможно! Очередная дорожная кочка долбанула под днище, паротелега выпустила фонтан пара, внутри нее что-то задребезжало… и она намертво встала, завязнув «носом» в кустах.

— Мда, это уже упокоилось — не поднимешь… — нахально фыркнула Даринка.

— Слезай! — буркнул Митя, глуша паровой котел. Утешало одно — это паротелега Лаппо-Данилевских. Нет, не утешало — прямо-таки радовало! Он спрыгнул с облучка, и не оглядываясь на Даринку, двинулся вслед за мертвецами по проложенной ими просеке. Кусты разошлись, и Митя с высоты обрывистого берега увидел укромную бухточку… совершенно пустую, пока первый из мертвяков, оскальзывая на глинистой земле, не скатился вниз, к воде. Воздух странно мигнул, поплыл, будто слоясь и… над водой возник высокий серый борт паро-драккара со щитами, закрывающими пушечные проемы. Из-за борта высунулась радостно улыбающаяся бородатая рожа:

— Хе-хей! — приветственно заорал он, завидев сбегающих по береговому склону мертвяков… и тут же осекся, будто подавившись. Разглядел.

Митя вздохнул, заранее сжимая голову ладонями в ожидании лютой боли и… подтолкнул «своих» мертвяков вперед. Молча и сосредоточенно те полезли на борт собственного драккара. Из-за борта послышался яростный лязг оружия… дикие крики… и все стихло.

— Может, тут пока посидишь? — предложил Митя Даринке, но та только покачала головой. — Как хочешь… Не жалуйся потом.

Она и не пожаловалась. Только побледнела страшно, увидев выстроившихся вдоль бортов молчаливые шеренги мертвых… и красную от крови палубу. Но Митя не обращал на девчонку внимания. Он завороженно смотрел на составленные в штабели металлические чушки. Если это то, что не влезло в трюм…

— Мы нашли вывезенное со складов железо… — счастливо выдохнул он. — Это очень, очень большие деньги!

При слове «деньги» на бледных скулах Даринки вспыхнул легкий румянец:

— И… Мы сможем взять их… себе?

Митя снова окинул взглядом штабеля и строго сказал:

— Нет, конечно! Это было бы воровство. — и негромко добавил. — Железо — это тебе не лука пучок, попробуем продать… и попадемся обязательно.

Даринка горестно вздохнула.

— Мы вернем его хозяевам…

«И планы Лаппо-Данилевского полетят в Пекло!»

— За вознаграждение. — закончил он, и совсем поникшая было Даринка немедленно воспрянула.

— Только спрятать бы его… пока договоримся… а то ведь так заберут… — покусывая губу, промычал Митя.

— Я… — Даринка замялась. — Знаю один бабайковский схрон… большой… вниз по реке… — наконец выдавила она.

— И что там было? — неприятным голосом спросил Митя.

— Чего было, того уже нету! — дерзко фыркнула она. — Ты, паныч, цеха забрал, мне тоже щось з добычи полагалось, бо я ж теж дралась!

— Мало я тебя порол… — возведя глаза к небесам, выдохнул Митя.

— Sssssleptu! — жалобно провыл мертвый ярл.

Митя вздохнул. И решился.

— Отпущу. И даже дам вам то, чего давать не собирался — погребение в огне, и путь в Вальхаллу. Если доведете корабль, куда укажу и разгрузите железо, где велю.

Ярл еще некоторое время пялился на него неподвижными мертвыми глазами… а потом шаркая и переваливаясь, побрел к рубке. Остальные мертвяки принялись расползаться по местам. Где-то в недрах корабля словно глубоко вздохнула ожившая паровая машина.

— А ты… — он строго уставился на Даринку. — Сможешь снова сделать корабль невидимым? Во дворе у Штольцев, тогда, в июне, тебя никто не мог увидеть.

— Могли. Просто не обращали внимания. — рассеяно отозвалась она. Она огляделась, что-то прикинула и наконец кивнула. — Да, смогу…

В его руках железо, варяжский драккар, и… секрет того, как они умудряются незамеченными оказываться у любых берегов. Она, эта девчонка с жидкой косицей знает, как! И умеет. И будучи верным подданным государя он обязан сунуть ее в мешок и отправить в столицу. И может быть, когда-нибудь, так и сделает. Не сейчас. Сейчас она ему самому нужна!

— Накладывай свою невидимость!

— Варенье накладывают! В вазочку! А морок — накидывают. — буркнула она.

— Изрядное различие, изрядное… — покивал он и прежде, чем она разразилась очередной речью, деловито предложил. — Пойдем, рубку и кубрики обыщем. Наверняка виталийцы и кроме железа немало награбили, а золото или ассигнации мы хозяевам возвращать не обязаны — мы же не знаем, чьи они!

* * *

Привалившись спиной к холодному железу, Митя сидел на носу драккара. У ног его лежал мешок, набитый золотыми украшениями, монетами и тугими скатками ассигнаций. Даринка спала, умостив голову у него на коленях. Сквозь запах крови и пота, пропитавшие ее вышитую сорочку, пробивался тонкий аромат дорогого мыла. И волосы у нее были гладкие, пушистые такие… как шерстка у котенка. Митя устало улыбнулся — скоро ее придется будить. Жаль, конечно, но… надо спешить, чем раньше они вернутся в город… тем проще будет врать. Во всяком случае, ему. Скандала, конечно, не избежать… а, как-нибудь обойдется!

Мимо проплывали зеленые берега. Всюду кипела жизнь… если, конечно, не оглядываться на рубку, где мертвый рулевой держал штурвал начавшими уже разбухать руками.

Глава 43. Бал сюрпризов

Цок-цок-цок-цок… Коляску отец взял в департаменте, и было в ней что-то неуловимо напоминающее тюремную карету. Зато вместительная, что позволяло разросшемуся семейству коллежского советника Меркулова рассесться на самое дальнее расстояние друг от друга.

Отец отвернулся к окну, неотрывно глядя на мелькающие улицы. В тот день, почти неделю назад, отсутствовавший всю ночь Митя твердил о страшном потрясении от первого боя, после которого он просто не мог оставаться дома, об обиде от тетушкиных обвинений, после которых он опять-таки не мог оставаться дома, наконец, о страхе за ушедшую без охраны Зиночку, которую надо было непременно догнать и защитить, и он никак не мог остаться дома! Отец не поверил — ни в тонкость Митиных чувств, ни в Зиночку, хотя та-то уж точно была. Поклялся немедленно отправить его в Петербург, после чего перестал разговаривать. Они не разговаривали все дни, что отец разгребал последствия варяжского набега, сперва пресекая попытки грабежей в припортовых лабазах, а после допрашивая немногочисленных варяжских пленников, и многочисленных и исполненных энтузиазма свидетелй. Вечером молча встретились за обедом, утром — за завтраком, и в коляске теперь молчали.

Тетушка тоже злилась. Митино возвращение она встретила гневным: «Где ты снова шатался, негодный мальчишка? В бродяги решил податься, отца позоришь!» вернувшийся Митя холодно обронил, что участие в защите города навряд может считаться бродяжничеством. На что тетушка разрыдалась, вдруг выдавив сквозь всхлипы, что они с Ниночкой Меркуловым в тягость. Отец с сыном недоуменно переглянулись… вспомнили, что в ссоре, отвернулись друг от друга и… извинились перед тетушкой. Оба. После чего та разрыдалась еще пуще.

Обижалась кузина Ниночка, правда сегодня она разом с обидой осталась дома — на бал ее не взяли по малолетству, но обвинила она Митю. Разбираться с детскими истериками у него не было сил — мало ему мертвецов, так еще и костюм! Из магазина готового платья! Потому что к портному он всяко не успевал. И теперь они с Ингваром страдали вдвоем: Ингвар — из-за слишком тугого воротничка, а Митя — потому что приличные люди готового платья не носят. Но что же поделаешь, если бал у Шабельских грянул как варяжский набег — вдруг и без предупреждения!

Губернатор говорил, конечно, что после эдакого потрясения не худо бы отвлечься, но никто не ожидал, что Шабельские откликнутся столь рьяно, открыв светский сезон раньше всех привычных сроков.

В кармане у Мити шуршали записочки. От одной пахло цветочными духами: «Я все еще держу свободной первую кадриль. Для Вас. Или для Алексея» Подпись благоразумно отсутствовала, но догадаться, от кого послание, было не сложно. Лидия больше не «охотилась на медведя» и вернулась к привычной… дичи. Чувствовать себя этой самой «дичью» было неприятно… и в то же время лестно.

От второй записке слегка тянуло машинным маслом, в ней были извинения, даже раскаяние и… просьба о разговоре: «если угодно, во время первой кадрили». Здесь подпись была — «Зинаида Шабельская», веденная округлым решительным почерком.

Самым большим сюрпризом оказалась записка от Ады, лаконичная до почти полной неприличности. Ада тоже просила о разговоре: «я не любительница светских развлечений, потому буду благодарна, если Вы уделите мне время первой кадрили, чтоб я могла как можно скорее удалиться в свою комнату».

Митя пошуршал записками в кармане и хмыкнул: Лидия? Зинаида? Ада? Лидия его больше не интересовала, Зинаида наверняка станет спрашивать поможет ли Ингавар с ремонтом ее паро-кота, а Ада… что нужно Аде, он не имел ни маейшего понятия, но не был уверен, что это достаточный повод принять именно ее приглашение.

— Тпррру! — шумно заорал ехавший за кучера Антипка, и натянул вожжи столь резко, что тетушку чуть не снесло с сидения. Проторчать в карете им предстояло еще не менее получасу — столько экипажей собралось у парадного подъезда особняка Шабельских. Наконец дошел черед и до них, отец подал руку тетушке, Ингвар и Митя пристроились следом, и семейство Меркуловых чинно проследовало вверх по парадной лестнице к поджидающей их чете Шабельских.

— Аркадий Валерьянович, дорогой сосед!

— Родион Игнатьевич! Полина Марковна, вы все хорошеете! Разрешите представить вам мою сестру. Людмила Валерьяновна Фомина, вдова титулярного советника…

— Рады, душевно рады… Митя!

Сломав весь привычный строй приветствий, Полина Марковна прижала Митю к груди.

— Спасибо! Спасибо, мальчик мой! Вы так рисковали, чтоб спасти моих дочерей!

— К-каких… дочерей? — прохрипел полузадушенный Митя.

— Аду, Капочку, Липочку и Алевтину! — принялась деловито перечислять Полина Марковна. — Они с фройляйн Антонией и мисс Джексон как раз были в гимназии, когда… — она судорожно всхлипнула. — Когда случился этот ужас!

«Учитывая, что Зинаиду я спас еще раньше… неспасенной осталась одна лишь Лидия!» — мелькнуло в голове у Мити.

— Ах, они видели из окна, как отважно вы кинулись им на помощь!

— Видели? — глухо повторил Митя. Если сестрички Шабельские его видели, то… о, Предки! Ада собирается говорить об этом? Что именно она видела? — Неужели им достало сил смотреть… — принужденно улыбаясь, начал он.

— Ох, вы же знаете моих бандиток — этим бы достало! — вмешался Родион Игнатьевич. — К счастью, директрисе хватило разума загнать девчонок в подвал. Но как вы за топор схватились, они видели! Говорят, если бы вы с Урусовым не задержали виталийцев до прихода казаков, все могло кончиться очень, очень плохо!

Фух! — Мите потребовалось все светское воспитание, чтоб с шумом не выдохнуть Шабельскому в лицо.

— …и теперь девочки жаждут, просто жаждут танцевать со своим спасителем! — ласково улыбающийся Шабельский подтолкнул Митю в пеструю толпу бальной залы.

Это верно, все три — жаждут. А первая кадриль — одна.

Он замер на мгновение, глубоко, всей грудь вдыхая запах свечей, канифоли, духов, пудры, шелка… Запах светской жизни. Лучший запах на свете!

— Спасииитель… снова… — протянул над ухом ехидный голос.

— Снова? А когда еще? О чем вы, Алексей? — не менее ехидно поинтересовался Митя.

Не только симпатия, ненависть тоже бывает полезна. Ненавидящий невнимателен. Вот и Алешка, сдается, подзабыл, что драку Мити с восставшими мертвецами мог видеть лишь тот, кто был тогда в бабайковском доме-крепости. Митя даже искренне надеялся, что Алешка видел не все — не торчал же он у окна все мертвецкое побоище!

Митя неторопливо обернулся…

Алешка вовсе не выглядел смущенным, наоборот, он улыбался, тонко и многозначительно. Не оговорился, выходит, специально дразнит.

— Снова ваш гардероб страдает. — подхватил Алешка, небрежно стряхивая пылинку с лацкана фрака. Самого обычного… в бытность в Петербурге Митя бы на такой и не глянул — разве посмеяться… обычный пристойный бальный фрак… с белым жилетом… с сорочкой… От портного! А не то безобразие, что на самом Мите!

В горле встал ком. Все же забрать первую кадриль Лидии? Желательно под самым носом у Алешки, чтоб не улыбался с таким превосходством!

— Нелегко, наверное, когда глядят на героя… и видят… вот эдакое… Что ж… Держитесь! Я всем объясню, что у вас просто не было возможности приобрести нечто приличное. — он торжествующе оскалился… и удалился.

Единственное, что Митя смог — удержаться на месте, не броситься ему вслед, устроив безобразную драку прямиком в бальной зале.

— У вас ведь действительно не было возможности. — рассудительно сказал вдруг вынырнувший из толпы Ингвар. — А если бы вы не придавали такого значения одежде, он бы не мог над вами насмехаться. Будьте выше этого!

— Ингвар… — тяжко вздохнул Митя. — Быть выше пристойной фрачной пары можно только если ты из нее вырос! А, что вам объяснять… — он махнул рукой. Бал для него был безнадежно испорчен.

— Зачем юноше из простых понимать, как следует правильно одеваться? — губернаторша выступила из фланирующей по залу толпы как подсвеченное рассветными лучами облако из утреннего сумрака. Большая… Пышная… Кончиком сложенного веера взбила жесткие от крахмала кружева вокруг обширного декольте — став еще пышнее. — Достаточно, чтоб он был чист и опрятен, когда предстает перед высшими. — губернаторша махнула веером на Ингвара, будто сметая крошку со стола.

Бледный от унижения Ингвар деревянно поклонился, не забыв метнуть на Митю злой взгляд.

«Сейчас-то я в чем виноват?» — растерянно подумал тот.

— Мальчик мой! — цепкие пальчики губернаторши до боли вцепились ему в локоть.

— Леокадия Александровна! Это кружево так вам идет! Вы прекрасны… и роскошны…

«…как торт. Алевтины на вас нет!»

Что поистине удивительно — выглядела губернаторша в этом непомерном великолепии величественно… и гармонично. Йоэль, — вспомнил Митя. — Сын Цецилии Альшванг и неизвестного альва, или как говорил полицмейстер — иноверки и нелюдя — делал платье для Леокадии Александровны. Что ж, кем бы он ни был, а вкус у него был… альвийский.

— …платье великолепно, особенно тем, что лишь подчеркивает ваше величие и красоту!

И ведь почти правду говорит!

— Юный льстец… — губернаторша улыбнулась — не столько польщенно, сколько с сомнением. — Мы, как хозяева города, должны способствовать развитию местных ремесел… Похуже, конечно, чем иные мои платья — да хоть то, в котором я была, когда вы, юноша, мою карету угнали. То из Москвы выписано, а я в нем — шутка сказать! — на наемном извозчике ехала, подол замарала…

Митя вспомнил купеческое великолепие того платья, и торопливо поклонился, чтоб спрятать лицо:

— Позвольте мне воспользоваться случаем и принести извинения…

— Если вы о коляске, то ни слова более! — губернаторша властно взмахнула веером. — Ваш батюшка мне всё объяснил: вам срочно понадобилось передать ему послание! Я не поняла, почему вы не могли передать раньше… и почему нельзя было хотя бы предупредить, что вы берете лошадей… Но так и быть, я вас прощу, если… — губернаторша крепче перехватила его локоть и бесцеремонно зашептала прямо в ухо. — Если вы мне расскажете, почему мертвяки брели по городу… сто человек по дороге загрызли, верно вам говорю… а возле вашего дома — раз! И встали! Ну, юноша? — она нацелилась веером ему прямо в нос. — Что же их остановило?

— Так… Э-э-э… Забор, ваше превосходительство! — выпалил Митя. Проклятая сплетница как всегда слишком близко подобралась к правде.

— Изволите шутить? — выпрямилась губернаторша.

— Как можно, ваше превосходительство! — лихорадочно пробормотал Митя. — Дело ведь в том… какой это забор! Вы же слыхали, что… что нам достались цеха этого негодяя Бабайко. Который осмелился покуситься на святое — покой мертвых. Ну вы же понимаете… — Митя интимно понизил голос. — …что какой-то лавочник не мог держать их в узде? Он же не Мораныч! — Митя огляделся, будто боясь, что их подслушают, и выдохнул. — Все дело в кирпиче! В цехах он не простой, а… мертвецкий! Если построить из него забор — ни один мертвяк не пройдет! Вот мы сразу как приехали и… укрепились.

Оставался, правда, вопрос, как Бабайко научился производить такой кирпич, но Митя искренне надеялся, что губернаторша этим вопросом не задастся. Или хотя бы задастся не сразу.

— А говоряяят… — губернаторша по-прежнему смотрела подозрительно. — Что вас среди тех мертвецов видели. Да что там среди — впереди! Верхом на этой вашей… паротелеге скакали! А некоторые даже говорят, это вы их на город натравили. — и она уставилась на Митю пронзительными, как буравчики, глазами.

— Никак невозможно, ваше превосходительство! — Мите потребовалась вся светская выучка, чтобы не дрогнуть лицом и не отвести глаз. — Упокоить при наличии соответствующей выучки, и посеребренного оружия могут и специальные полицейские чины, а поднять — тут уж только Кровные Моранычи. А я-то не Мораныч! — он развел руками, улыбаясь с обворожительной мальчишеской искренностью. — И не паро-телега у меня вовсе, а автоматон…

«Поломанный»

— Верно… — губернаторша продолжала поигрывать веером, разглядывая Митю будто никогда не видела раньше. — Тут уж не поспоришь… Не Мораныч — не поднимет, а коли поднимет… — она по-лошадиному помотала головой, отгоняя бредовую мысль как муху.

Митя ждал, затаив дыхание, в надежде, что мысль не прилетит обратно.

Губернаторша резко захлопнула веер и командным тоном распорядилась:

— Поглядим, что там за кирпич такой, мертвецкий, раз уж Моранычей у нас в губернии не случилось. Пусть ваш управляющий напишет нашему, и больше пока никому ни слова. Я первая хочу купить!

— Буду нем, как моги… как рыба, ваше превосходительство. — почтительно поклонился Митя. «Вы и сами всем разболтаете.» Оставалось надеяться, что Штольц уже нашел работников — мертвецкого кирпича после шествующих по улицам мертвяков понадобится много. Надо бы еще клеймо какое-нибудь эдакое придумать… с намеком… Хотя что тут придумывать — Митя невольно коснулся навершия булавки в галстуке. Моранин серп вполне подойдет.

— Да что мы все о делах! Вы кого из барышень Шабельских приглашать намерены? Слыхали, слыхали… — она погрозила пухлым пальчиком. — Меж Лидией и Зинаидой мечетесь… Кто же из них нынче ваша Дульсинея, а, юный ловелас? — губернаторша зашлась кудахчущим смехом.

«Дульсинея, право же… — мысленно повторил Митя. — В какой дыре надо было провести последние пятьдесят лет, чтобы назвать современную барышню — Дульсинеей? Вот бы Леокадия Александровна там и осталась!»

— Я надеюсь, старшие барышни Шабельские окажу мне честь…

— Уже и на Аду нацелились! Шалун! — веер хлопнул его по плечу. — Шабельским вовсе не следовало ее вывозить, она еще слишком юна.

«Дульсинея и шалун…» — уныло подумал Митя.

Хотелось отряхнуть плечо, по которому фамильярно прошелся веер Леокадии Александровны. Саму губернаторшу хотелось убить, но… умеренно. Митя подозревал, что такое желание обуревало бы любого на его месте. Страстная, до сумасшествия, до алой пелены перед глазами, потребность убивать больше его не тревожила.

— Но бал же у самих Шабельсикх, так что все вполне прилично. — возражал Митя из чистого упрямства — надоела.

— Да уж расстарались! И откуда только деньги взялись! Хотя, понятно откуда, у них же проклятье подросло — вот и действует! — с легкой завистью добавила она. — Иначе б новых платьев у Альшвангов не заказывали!

— Ваше превосходительство! — вскинулся мгновенно насторожившийся Митя. — Просветите, наконец, что за проклятье такое у господ Шабельских, от которого богатеют?

— Ах, ну конечно же! Вы не местный! Наши-то все знают… — снисходительно обронила губернаторша. Она огляделась по сторонам, будто боялась, что вот те самые, которые знают, ее услышат, прикрылась веером и выдохнула прямо в ухо Митие. — Казачьего полковника Шабельского, первого из Шабельских, который дворянство еще при Екатерине Великой получил… Ведьма прокляла! Да-да! — губернатораш увидела Митин потрясенный взгляд и покивала, полностью довольная его реакцией. — Чтоб завсегда быть в их семье ведьме, злющей и хитрой, как сам дьявол. А коли помрет, так рожать им одних только дочерей, пока снова ведьма не народится. Ведьма-то всегда — седьмая дочь!

— Странное проклятье!

— Да проклятье-то было нормальным: ведьма эта, которая народится, должна была братьев своих и сестер люто ненавидеть, и рано или поздно весь род Шабельских под корень извести — не в одном поколении, так в следующем. Это сам полковник оказался… со странностями… Поступил совершенно непорядочно и не по-дворянски — взял, да и женился! На ком, на ком… На ней! Ой, ну какой вы… все петербуржцы такие непонятливые? Полковник тот давно с ведьмой… хороводился. — шепот губернаторши обжигал Мите ухо. — Молода была, да хороша, говорят, ну и ведьмовство свое тоже на пользу полюбовнику оборачивала. Надеюсь, батюшка ваш простит, что я об эдаких неприличностях с вами… — она нервно огляделась, покусала губу, но слова сами рвались изнутри, и удержаться, чтоб не просветить наивного петербуржца губернаторша просто не могла. Да и кто еще такую старую байку слушать станет! — Полковник жениться на ней обещался. Но то ладно, обещался и обещался, все вы обещаться-то горазды, дурочек ищете, которые вашим обещаниям поверят! Вот и полковник наобещал, а сам за дворянством уехал. Матушка-государыня Екатерина тогда казачьим сотникам да полковникам дворянство давала. — в голосе промелькнуло легкое неодобрение. — Только не просто так же, в Петребург надобно было ехать, полковничьи грамоты везти, выписки из книг церковных… Поклонится нужным людям подарком хорошим, не без того… Вот он и уехал, а ведьме своей поклялся, коли наврожит она, чтоб дело сладилось, так вернется — и женится! Ясно ж, что наврал — дворянином станет, с чего б ему на простой бабе жениться, хоть бы она и ведьма? Ведьмовство, оно к дворянству не приравнено! — и довольно кивнула — такое положение дел губернаторша одобряла. — Нашлись, конечно, добрые люди, которые ведьме все как есть объяснили. Я б тоже объяснила, для ее же добра — оно всегда лучше знать, как на самом деле дела обстоят и напрасными надеждами себя не тешить. Она, дурочка, говорят, сперва не верила, а потом ей верно передали, что в Петербурге ее полковнику уж и невесту приискали — порядочную барышню и с приданным, тоже порядочным. Ведьма-то обозлилась и прокляла: дескать, женишься, а ведьму свою не забудешь, завсегда ведьма рядом будет! — она отодвинулась, довольно глядя на Митю. — Ужас-то какой, верно? Совсем места своего баба не понимала.

— А дальше что, ваше превосходительство?

— Дальше… — губернаторша недовольно скривилась. — А дальше ж, говорю, со странностями оказался полковник! Вместо того, чтоб правильную жену домой привезти, да и жить с ней поживать сколько проклятье позволит, он возьми — и один вернись! Подарков привез, грамоту дврянскую и… сватов заслал! К ведьме! Все же у некоторых никакого понимания дворяского достоинства. Да и откуда бы взяться? Даже ведьма ничего такого уже не ждала, а он! Ох уж она крутилась, говорят, чтоб собственное проклятье отменить! Совсем снять не вышло, от души, видать, проклинала, а условие ввести смогла — чтоб та новая ведьма Шабельским служила, да оберегала. Вот и служат с тех пор до самой смерти — одна ведьма за другой. Даже замуж не идут, не положено им.

— Но погодите… А как же Петр Шабельский? Он же старший сын, девочки родились после…

— Так это потому, что в нынешнем поколении ведьмы и не было б, кабы старую барышню Шабельскую, тетку Родиона Игнатьевича, во время бунта не подстрелили. Была б старуха жива, новую ведьму будущая супружница Петра Шабельского народила б, старуха б ее всему выучила, тогда б уж и в ад отправилась. — деловито пояснила Леокадия Александровна. — А так-то что ж, Полине Марковне отдуваться пришлось, вот уж не ждала она, не гадала, когда замуж шла. Да еще пока до седьмой-то дочки дело дошло, Шабельские разорились едва не в конец! В их семействе, кроме как у ведьмы, с соображением не густо, не привыкли они сами дела-то вести. Да и ведьма их, по малолетству…

— Ведьму Даринкой зовут? — гухо переспросил Митя.

— Как и всех ведьм Шабельских до нее. — подтвердила губернторша.

Нет, он давно уже догадывался, что никакая она не крестьянка! Слишком часто она оговаривалась и выдавала себя, но… семейство, отправившее юную ведьмочку будить древних богов для деревенского лавочника Бабайко! Семейство… Шабельских?

— Господа, господа! — орекстр смолк и голос Родиона Игнатьевича покрыл шум толпы в бальной зале. — Позвольте представить моих дочерей!

Гуськом, как воспитанницы пансиона на прогулке, барышни Шабельские двинулись на середину зала.

— Наши старшие, Лидия, Зинаида и Ариадна…

Три барышни шагнули вперед. И по толпе прокатился вздох, а Митю… будто молния пронзила! Вонзилась в глаз, прошла тело насквозь, выжигая внутренности… Он задохнулся и так и застыл, не отрывая взгляд от трех девушек в бальных платьях.

Глубокое декольте Лидии…

Квадратный вырез Зинаиды…

Скромный треугольник у Ады…

У всех. Троих. Платья. Были оторочены… узкими полосками альвийского шелка!

Настоящего. Альвийского. Шелка. Бросающего на кожу нежнейшие сполохи. Заставляющего ее светиться и сиять, а рассыпавшиеся по плечам локоны превращая… у Лидии — в чистое золото, у Зинаиды — в темную ночь, а у Ады — в горький шоколад, так что даже вкус на языке появился…

— Альвийский шелк! — единым вздохом охнула зала.

— Этого не может быть! — как в помрачении прошептал Митя. Неужели тот еврейский альв-портной, как его, Йоэль… говорил правду? И он, Митя, не пошел тогда смотреть… самый настоящий альвийский шелк? Променяв его на… труп?

— Точно, подросло проклятье-то! — хмыкнула Леокадия Александровна. — Хотя на вид все такая же тощая.

Она стояла позади старших сестер, рядом с улыбающимися Капочкой и Липочкой и подпрыгивающей от возбуждения толстушкой Алевтиной. Тоненькая девочка в по-детски коротком платьице с оборками и единственным цветком в блеклых, серо-мышиных волосах. Ручки-веточки выглядели откровенно тощими и болезненными в пышных рукавах-фонариках. Девочка подняла голову… увидела его, глаза ее вспыхнули и стали точно такими же, как на четырех женских портретах в доме Шабельских. Прозрачными, как стекло, ввинчивающимися, как буравчики… и откровенно жуткими.

Митя зло оскалился в ответ на ее взгляд. Альвийский шелк. На трех старших Шабельских. Был куплен. Почти за его деньги! Знал бы — не стал с ней делиться добычей!

Он стиснул кулаки… и шагнул к изящному «строю» сестер. Даринка отступила. Он сделал еще шаг… Она повернулась на каблуках, и так быстро, как позволяли приличия, кинулась прочь.

— Даша! — попыталась окликнуть ее Полина Марковна.

Но девчонка даже не оглянулась, мгновенно ввинтившись в праздничную толпу… а старшие сестры Шабельские сияюще улыбнулись ему, на миг став непривычно похожими:

— Митя! — почти хором выдохнули Лидия, Зинаида и Ада. — Первая кадриль ва… — и смолкли, зло уставишись друг на друга.

— Моя. — прозвучал у него за спиной знакомый хриплый голос. — На первую кадриль Дмитрий Аркадьевич пригласил меня. Не так ли, Митя?

Пахнуло разрытой землей и орхидеями, сквозь которые пробивался аромат гнили, а на сгиб его локтя скользнула затянутая в узкую черную перчатку рука. Даже сквозь сюртук он чувствовал, какая она ледяная.

— Прошу прощения, барышни. — облаченная в угольно-черное бальное платье мара улыбнулась, не разжимая губ, но все три барышни все ровно отпрянули.

К боку Мити прижалось нечто тонкое… насквозь прошило сюртук и жилет… и пощекотало кожу ледяным острием. Митя почувствовал как теплая струйка крови потекла по ребрам и покорно пошел в круг танцующих.

— Видишь, как просто! — мара уставилась на него глазищами, сплошь залитыми мраком. — Один удар под ребра и… у меня длинные когти, дойдут до самого сердца. Сперва будет холодно-холодно, а потом… — она обняла его в танце и шепнула в ухо, обдавая ледяным дыханием и запахом разрытой земли. — Моя работа закончится.

«Сорочка пропала… — мелькнуло в голове. — Сюртук и жилет — тоже. Хорошо, что они мне не нравились».

— Я не буду этого делать. — мара равнодушно качнула головой, так что над ушами затацевали завитые рыжие локоны. — ОНА запретила. Сказала, что ты сам отлично подбираешь момент. С наибольшей пользой и честью для НЕЕ. — в голосе мары прозвучало сомнение. — Мне кажется, тебе просто везет, но не буду же я спорить с НЕЙ! Так что можешь не волноваться: сама я тебя не убью. Но ты все равно не отвертишься. Два условия выполнены: ты упокоил мертвого и убил живого. Упокоил много мертвых и убил множество живых. — она усмехнулась, обнажив наконец острые, как шилья, клычки. — Осталось выполнить последнее, третье… — она прижалась к нему крепко-крепко, попирая всякие приличия, и вызвав возмущенное «ах!» у глядящей на них в лорнет губернаторши. А тело Мити пронзил острый, как клинок, холод. В душной, несмотря на распахнутые окна, зале, шепот посланницы Мораны осыпал волосы колким инеем. — Пора умирать, Митенька. — клубком мороза выдохнула мара. — Пора тебе умирать!

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
На стороне мертвецов

Пролог. День рабочий на исходе, раздается зов гудка

Глава 1. Двое в лодочке и зонтик

Глава 2. Жизнь по средствам

Глава 3. Суета вокруг «мертвецкой водки»

Глава 4. Сюртуки и репутация

Глава 5. В город на паро-коне

Глава 6. Знакомство в мертвецкой

Глава 7. Губернский департамент

Глава 8. Снова дом, немилый дом

Глава 8 НЕМИЛЫЙ ДОМ-2

Глава 9. Утро без штанов

Глава 10. Семейные дела

Глава 11. Адюльтер с хвостом

Глава 12. Казацкая стража

Глава 13. Беседы за тортиком

Глава 14. «Домъ модъ для дамъ и господъ»

Глава 15. В погоне за смертью

Глава 16 Ведьма на крыше

Глава 17. Лечение для бедных

Глава 18. Недоеденный свидетель

Глава 19. Нежданные гости

Глава 20. Беспорядок в доме

Глава 21. Переполох в спальне

Глава 22. Незначительные люди

Глава 23. Сюрприз и еще один сюрприз

Глава 24. К барышням Шабельским

Глава 25. Парочка на автоматонах

Глава 26. Зловещая паротелега

Глава 27. Визит губернаторши

Глава 28. Новая жертва

Глава 29. Собрание у губернатора

Глава 30. Бунт на площади

Глава 31. Снова треклятая паротелега

Глава 32. Цыган и медведь

Глава 33. Просто звери

Глава 34. Безумная регата

Глава 35. Дана-Вода

Глава 36. Виталийцы атакуют

Глава 37 Ярость медведя

Глава 38. В гостях у Мары

Глава 39. Берут ли в Вальхаллу убитых ведром?

Глава 40. После драки

Глава 41. Беглец от славы

Глава 42. Мертвецы на борту

Глава 43. Бал сюрпризов